Kitobni o'qish: «Рассказы о Петре Первом»

© Нартов А. К., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Рассказы Нартова о Петре Великом
Л.Н.Майков

Приложение к LXVII тому

Записок Импер. Академии Наук № 6

Санкт-Петербург, 1891

Напечатано по распоряжению Императоской Академии Наук C. – Петербургъ, Октябрь 1891 года.

Непременный Секретарь, Академик Л. Штраухъ

типография императорской академии наук.

Любопытный исторический памятник, здесь издаваемый, известен только по одной рукописи, хранящейся ныне в Московском публичном музее под № 2747. К сожалению, это не подлинник автора в даже не список с подлинника, сделанный в пролом столетии, а копия, снятая не раньше первой четверти текущего века; она составляет тетрадь листового формата, в 116 листов. Тетрадь эта поступила в музей из бумаг М. П. Погодина, а ему была доставлена А. Ф. Бычковым, который приобрел ее в Петербурге.

До сих пор «Достопамятные повествования и pечи Петра Великого» не были изданы вполне, хотя большая их часть и существует в печати. Впервые появилось из нашего памятника извлечение в журнале «Сын Отечества» 1819 года (части 54–58), при чем из 162 рассказов напечатано только 72; какою рукописью пользовался составитель этого извлечения – не известно, но текст выбранных им рассказов представляет лишь очень немногие и незначительные отличия от музейной рукописи. Затем в 1842 году в «Москвитянине (№№ 4, 6, 7, 8 и 11) была сделана попытка издать полный текст «Повествований», но она не увенчалась уcпехом, так как рассказы 3‑й, 5‑й, 19‑й, 24‑й, 87‑й, 137‑й, 139‑й, 145‑й, 146‑й, 154‑й, 157‑й и конец 10-го были исключены цензурой. Это издание печаталось по той же рукописи Московского музея, которою пользовались мы, и воспроизводит ее очень точно; во всяком случае нельзя признать справедливым отзыв покойного П. П. Пекарского, сказавшего, что изданиe «Повествований» в «Москвитянине» сделано «крайне небрежно»¹. В нашем издании не допущено никаких отступлений от рукописи, но мы сочли себя вправе привести в порядок ее правописание. Kpoме того, мы внесли в рукописный текст (в прямых скобках) те немногие дополнения, которые нашли в тексте «Сына Отечества», а текст русского перевода письма аббата Биньона, включенный в рассказ 91‑й, проверили и и исправили по изданию того же перевода в сочинении Пекарского: «Наука и литература в царствование Петра Великого» (т. I, стр. 530–532).

Интерес «Повествований» давно обратил на себя внимание наших историков; все они признают, что эти записки живо изображают личность великого преобразователя². Устрялов, Соловьев, Пекарский пользуются «Повествованиями» в своих трудах, посвященных времени Петра Великого. Но критическая оценка этого исторического памятника еще не сделана, если не принимать за нее кратких замечаний Устрялова об общем характере «Повествований», о свойстве и происхождении некоторых заключающихся в них известий {История Петра Великого, т. I, стр. LV–LVII; т. IV, ч. I, стр. 208, 209.}. При новом полном издании «Повествований» уместно представить соображения по крайней мере по важнейшим вопросам исторической критики этого памятника {Критическая оценка отдельных рассказов отнесена нами в примечания, задачею которых поставлено: 1) указать на источники «Повествований», 2) дать по возможности хронологическое приурочение рассказываемым происшествиям, и 3) сличить известия «Повествования с другими однородными русскими источниками.}.

«Повествования» снабжены предисловием, которое подписано «Андреем Нартовым, действительным статским советником, Петра Великого механиком и токарного искусства учителем» и проч.; в нем говорится от имени автора, что он состоял при государе «более двадцати лет», и что он «собирал повествования о Петре Великом и речи сего славного монарха, слыша оные либо устно от самого государя, или от достоверных особ, в то время живших», – написал же свои рассказы по смерти Петра и кончил «в 1727 году». Показания эти так положительны, что в достоверности их нельзя бы, кажется, и усумниться. Однако, еще Устрялов обратил внимание на их неточность: во-первых, из документов, относящихся до службы токаря Нартова, обнаруживается, что он был взят в токарню Петра не раннее 1712 года, следовательно, состоял при государе, был «самовидцем упражнений и бесед его» не двадцать лет, как сказано в предисловии, а только двенадцать; во-вторых, некоторые рассказы нашего памятника основаны не на личных воспоминаниях составителя или других современников Петра, а на книжном источнике, по предположению Устрялова – на дневнике Корба, который мог быть известен А. К. Нартову в русском рукописном переводе, сделанном около 1702 года, после того, как латинский подлинник этого сочинения был выслан князем П. А. Голицыным из Bены в Москву³. Со своей стороны заметим еще одну неточность в предисловии: А. К. Нартов называется в нем действительным статским советником, тогда как он умер в 1756 году в чине только статского советника⁴.. Наконец, нельзя не обратить внимания на слог «Повествований»: он мало походить на слог, каким писали в двадцатых годах прошлого века. Из всего этого следует, что показания предисловия не заслуживают доверия и не могут быть принимаемы в расчет при оценки самого памятника; поэтому мы предпочитаем оставить их в стороне и рассматривать «Повествования» независимо от предпосланного им предисловия.

«Повествования» хотя и изложены в форме отдельных рассказов без хронологической последовательности, однако касаются различных моментов жизни Петра с самой его юности, когда токарь Нартов еще не находился при царе. Отсюда ясно, что составитель «Повествований» не мог руководствоваться только своими личными воспоминаниями и должен был искать пособия в других источниках. Один из них и указан им: это – предания, слышанные им от современников Петра касательно таких событий, очевидцем которых быть не мог сам составитель. На другой же его источник обратил внимание только Устрялов: это – известия, почерпнутые из книг. Разумеется, тот отдeл «Повествований», где мы находим личные воспоминания А. К. Нартова, наиболее важен и любопытен, и только этот отдел может быть назван «первоисточником» для истории Петра (как выразился Пекарский); к нему-то и относятся слова Устрялова: «Нельзя думать, чтобы Нартов бессовестно лгал, когда он говорит: я видел своими глазами». Но именно для того, чтобы выставить эту существеннейшую часть «Повествований» в ее настоящем значении, необходимо по возможности отделить от нее те рассказы нашего памятника, которые не могут быть названы рассказами очевидца. Притом, наблюдая приемы, употребленные составителем при пользовании устными преданиями и в особенности книжными источниками, мы получим возможность сделать заключение о том, насколько он вообще умел сохранять историческую точность. Итак, состав «Повествований» необходимо рассматривать сообразно трем вышеуказанным отделам.

Из 162 рассказов нашего памятника для 35 нам удалось определить печатные источники более или менее точно. Из сличений, сделанных в примечаниях к издаваемому тексту, обнаруживается, что под руками составителя «Повествования» несомненно находились следующие печатные книги:

1) Memoires du regne de Pиerre le Grand, изданный в Гаге в 1725–1726 годах Жаном Руссе под псевдонимом барона NestesuranoИ.

2) Histoire de Charles XII Вольтера, первое издание которой относится к 1731 году.

3) Historie de Pиerre, surnomme le Grand, Элеазара Moвильона, дважды изданная в 1742 году в Амстердаме и Лейпциге {Ссылки на это сочинение в наших примечаниях относятся к трехтомному изданию в 12-ю долю листа.}.

4) Histoire de L’empire de Russie sous Pierre le Grand Вольтера, которая появiлась в свете впервые в 1761–1763 годах.

5) Журнал или поденная записка блаженные и вечнодостойные памяти Государя Императора Петра Великого с 1698 года даже до заключения Нейштадтского мира. Собрал князь М. Щербатов. С.-Пб. 1770–1772.

Кроме названных сочинений, можно предполагать, что составителю «Повествования» служили пособием еще другие печатные книги, упомянутые в примечаниях к рассказам 96-му, 124-му, 126-му и 142-му. Зато дневника Корба, в котором Устрялов искал источника для некоторых рассказов Нартова, мы не включаем в наш перечень, потому что все сходное в «Повествованиях» с известиями Корба сообщено и Мовильоном, пользовавшимся редкою книгой австрийского дипломата; трудно согласиться с предложением Устрялова, чтобы составителю «Повествований» был известен русский рукописный перевод Корба, без сомнения, хранившийся под секретом, особенно если принять во внимание, что в нашем памятнике не видно никаких следов заимствования из русских рукописных источников, гораздо более доступных еще в первой половине XVIII века, каковы записки Крекшина, Матвеева и проч. Во всяком случае, приведенный нами список печатных источников, употребленных при cocтaвлении «Повествований», несомненно доказывает, что этот сборник рассказов о Петре Великом не был окончен в 1727 году (как уверяет предисловие), и редакцию его, до нас дошедшую, следует приурочивать не ранее, как к семидесятым годам прошлого века.

Приемы, употребляемые составителем «Повествований» при пользовании книжными источниками, не особенно сложны. Два рассказа (17‑й и 20‑й) составляют почти выписку из «Журнала» Петра Великого, лишь слегка сокращенную против подлинника и несколько подновленную в языке. В двух других рассказах (25-м и 111-м) составитель берет из того же «Журнала» кое-какие частности, но именно такого рода, который не могли быть ему известны без пособия названного источника. Наконец, еще в одном рассказе (47-м) сообщение «Журнала» воспроизводится с собственными добавлениями составителя «Повествований». В пользовании французскими книгами замечается несколько большее разнообразие приемов: некоторые рассказы (например, 1‑й, 2‑й и мн. др.) представляют почти прямой перевод из Руссе или Мовильона; иные (например, 7‑й, 123‑й и проч.) передают французский подлинник в сокращении и с изменениями; затем, есть такие рассказы, где из французских книг заимствуются только сущность фактов, даты и отдельные подробности, и все это излагается собственными словами составителя и сопровождается его прибавками; таковы в особенности рассказы касательно пребывания Петра во Франции и Австрийских Нидерландах (125‑й, 127‑й, 133‑й, 135‑й и проч.). Сочинение Мовильона, очень богатое анекдотическими подробностями за первую половину Петрова царствования, было особенно пригодно для извлечений, и составитель нашего памятника пользуется этою книгой особенно охотно. Разумеется, ответственность за достоверность известий, почерпнутых из чужих книг, падает на авторов последних, а не на составителя «Повествований»; но для его характеристики любопытно отметить его обычай присоединять свои дополнения ко взятой из чужой книги основе фактической или хронологической: дополнение обыкновенно состоит в том, что приводится изречение Петра, будто бы сказанное им но тому или другому случаю; но речам этим придается всегда особый нравоучительный смысл, отзывающийся сочинительством и потому подозрительный. Что составитель «Повествований» вообще не чужд сочинительства, об этом можно судить, на пример, по рассказу 18-му, где он не затруднился вложить в уста самого Петра рассуждения, высказанные французским писателем от своего лица. А как мало критического такта обнаруживал составитель при пользовании иностранными источниками, это всего лучше доказывает рассказ 142‑й: сообщаемый здесь речи, будто бы сказанные Петром при посещении Парижской обсерватории, очевидно вымышленные; оне извлечены из французской книги, содержащей в себе вовсе не историческое повествование о пребывании Русского царя в Париж, а сатиру на нравы Французского общества. Другой отдел в «Повествованиях» составляют те рассказы, которые взяты из устного предания. Отличить их от тех, которые могут быть признаны за собственный воспоминания А. К. Нартова, не всегда возможно, и потому мы не решаемся выставить точную цифру первых. Заметим только, что количество рассказов не книжного происхождения, относящихся ко времени до 1712 года (когда токарь Нартов был взять на службу к царю), или место действия которых само указывает, что любимый мастер Петра не мог быть очевидцем описываемых происшествий, простирается до 40. Составитель «Повествований» не считал нужным объяснять, каким путем дошло до него то или другое предание, м только в немногих случаях упоминает о лицах, рассказывавших ему об известном происшествии; так, говоря о пребывании Петра Великого в Англии, он ссылается на графа А. А. Матвеева и А. П. Веселовского (рассказы 4‑й и 12‑й), говоря о Персидском походе – на В. И. Соймонова и В. Я. Левашова (рассказы 94‑й—96‑й), а приводя суждение Петра о царевне Софье (рассказ 150‑й) – на князя И. Ю. Трубецкого; однако, проверка этих ссылок убеждает в том, что они не вполнe точны: из семи рассказов о поездке Петра в Англию два (4‑й и 12‑й) оказываются книжного происхождения, и их приходится исключить из числа основанных на устном предании. То же должно сказать и о рассказах 96-м и 150-м.

Подобные неточности в редакции нашего памятника служат, конечно, доказательством тому, что на него легли различные литературные наслоения; однако это еще не дает права совершенно отвергать историческое значение внесенных в него преданий. Если, с одной стороны, еще Устрялов указал, что некоторые из сих последних не заслуживают доверия (см. примечания к рассказам 27-му, 44-му и 48-му), то с другой – в нашем памятнике есть и такие основанные на устном предании рассказы, которые успешно выдерживают проверку по подлинным документам; таков, например, рассказ 129‑й, подробности которого почти дословно подтверждаются недавно обнародованным свидетельством французских архивов. Гениальная и вместе с тем в высшей степени своеобразная личность Петра должна была глубоко запечатлеться в памяти современников; рассказов о нем ходило очень много в русском обществе, и мудрено было не черпать из этого обильного источника: что делал составитель «Повествований», то же делали и собиратели анекдотов о Петре – Штелин и Голиков⁵; не удивительно поэтому, что у последних находится довольно много рассказов, занесенных и в «Повествования» (см. примечания к рассказам 13-му, 31-му, 33-му, 45-му, 50-му, 56-му, 76-му, 81-му и др.). Таким образом, эти три сборника служат к взаимной проверке друг друга и все три дают нам понятие о том, какое представление сохранили о Петре люди, лично видевшие и знавшие его. Как всегда бывает в подобных случаях, предание отчасти идеализировало действительное историческое лицо: воcсоздаваемый воспоминанием, Петр, согласно понятиям и вкусам XVIII века, явился в образе классического героя и мудреца. Таков он и в рассказах нашего памятника, основанных на устном предании: в них по преимуществу он изображается примером высокой царской доблести, и в уста его влагаются многозначительные нравственные и политические афоризмы (см. например, рассказы 6‑й, 28‑й, 78‑й, 99‑й, 145‑й и др.).

Гораздо проще и естественнее рисуется Петр в той части «Повествований», которая содержит в себе непосредственные воспоминания А. К. Нартова. Рассказы этого рода составляют около половины нашего памятника. Мы уже знаем, что они могут касаться событий не ранее 1712 года, а затем они идут до самой кончины государя. Но из этого периода в двенадцать с небольшим лет следует еще вычесть, во-первых, довольно продолжительные отлучки царя из Петербурга (где проживал постоянно его любимый токарь) в разное время, и во-вторых, около двух лет с половины 1718 года по 1720, когда А. К. Нартов находился за границей. Таким образом рассказы, содержащие в себе личные воспоминания А. К. Нартова, относятся главным образом к последним пяти-шести годам жизни великого государя; таких рассказов можно насчитать в «Повествованиях» не менее 35. В некоторых из них Нартов сам является действующим лицом; в других он упоминается только как очевидец и молчаливый слушатель; в третьих его присутствие при описываемом только подразумевается, но с полным вероятием, ибо действие рассказа происходить в токарной, нередко заменявшей Петру кабинет; наконец, есть и такие рассказы, в которых присутствиe Нартова при описываемом не засвидетельствовано никаким осязательным признаком, но достоверность которых может быть подтверждена либо посторонними показаниями (например, рассказы 105‑й, 157‑й и 159‑й), либо соображениями внутреннего свойства; так, Соловьев не затруднился воспользоваться известиями «Повествований» относящимися ко времени суда над царевичем Алексеем (рассказы 154‑й—156‑й и 158‑й), потому что видел в них вернoe изображение душевного состояния Петра в эти тягостные минуты. Рассказы нашего памятника, содержащие в себе личные воспоминания А. К. Нартова, внушают к себе тем большее доверие, что в них пестро перемешано важное с неважным, шутки Петра с его серьезными речами: видно, что вспоминавший о царе верный слуга его любил государя как человека и, высоко ценя его достоинства, умел прощать ему его слабости. Самые речи Петра, приводимые в этом отделе «Повествований», отличаются простотой, свойственною здравомыслию, и совершенно не похожи на тe высокопарные изречения, которые приписало великому государю предание, и которые встречаются в других отделах нашего памятника.

Но, отдавая полную справедливость этой важнейшей части «Повествований», нельзя не сделать одного замечания касательно самой личности того Петрова любимца, с именем которого дошло до нас это сочинение. Некоторые рассказы, касающиеся до самого токаря Нартова, оказываются не вполне точными (см. примечания к рассказам 64-му и 113-му); в них можно подметить желание как бы преувеличить значение Нартова при царе: слабость довольно невинная и очень часто встречающаяся у авторов мемуаров; в данном же случае это стремление стоить, по видимому, в связи с вопросом о составлении «Повествований», а потому мы к нему и обратимся.

Из рассмотрения того отдела нашего памятника, который содержит в себе заимствовала из печатных книг, мы уже сделали заключение, что «Повествования» дошли до нас в редакции, относящейся к семидесятым годам прошлого века. А так как Андрей Костантинович Нартов умер еще в 1756 году, то очевидно, редакция эта принадлежит не ему. Нельзя предположить и того, чтоб А. К. Нартов занимался обработкой «Повествований». например, в сороковых годах, то есть, вскоре по выходе сочинения Мовильона: такое предположение не возможно потому, что токарь Нартов хоть и был в это время советником Академии Наук, однако не обладал хорошим знанием иностранных языков; но крайней мере неблагоприятель его, известный Шумахер, даль о нем в 1742 году такой отзыв: «Он, Нартов, в знати чужестранных языков необыкновенен, а писать и читать не умеет и в пристойных ко оной Академии учениях не бывал», ибо кроме токарного художества не знает»⁶. Как бы мы ни смягчали резкость этого отзыва, недостаточность образования А. К. Нартова должна остаться вне сомнения: почтенный токарь Петра Великого мог проявить себя в академических делах добрым патриотом, мог быть прав в своих обличениях на Шумахера и его клевретов, но очевидно, не был образованным человеком, не был в состоянии пользоваться французскими книгами, да может быть, и по-русски-то писал плохо, во всяком случае нелитературно: прошение, поданное им Петру в 1723 году, писано не им самим, а другим лицом по его просьбе; бумаги и письма по академическим делам, сохранившиеся за его подписью, также, вероятно, составлены не им лично. Из всего этого следует, что участие А. К. Нартова в сочинении «Повествований» может быть допущено лишь в очень ограниченных размерах, и что настоящего составителя и редактора этого сборника рассказов о Петре Великом следует искать в другом лице: это мог быть только человек, живший уже во второй, а не в первой половине прошлого века, знавший иностранные языки (по крайней мере французский), образованный литературно (об этом свидетельствует слог «Повествований») и, наконец, находившийся в близких отношениях к А. К. Нартову на столько, что мог слышать его рассказы о Петре или же получить от него письменное изложение его воспоминаний о Петровском времени.

Кажется, что самая вероятная догадка в этом отношении должна обратить наше внимание на младшего сына Андрея Константиновича – Андрея Андреевича Нартова. Он родился в 1737 году, учился сперва при Академии, а потом в Сухопутном Шляхетном корпусе, с 1755 года служил в военной службе, затем по горному ведомству и кончил жизнь в 1813 году в звании президента Российской академии. В течете своей долгой жизни А. А. Нартов постоянно и деятельно занимался литературой, написал стихи и посвящал себя переводам; многое из них было напечатано, но кое-что осталось в рукописи⁷. С 1772 по 1774 год А. А. Нартов, вместе с князем М. М. Щербатовым и М. М. Херасковым, состоял членом учрежденных по воле императрицы Екатерины II комитетов «для составления медалической со времен государя императора Петра Великого истории», сочинял проекты исторических медалей и составлял объяснения к ним⁸. Для этой работы А. А. Нартову приходилось изучать историю Петра Великого, и весьма естественно, что при недостатке русских сочинений по этому предмету в тогдашнее время он принужден был обращаться к пособиям иностранным: таким образом мог он познакомиться между прочим с сочинением Мовильона, которое тем болee было интересно для него, что оба издания этой книги украшены изображениями медалей, выбитых еще в царствованиe самого Петра. К поре тех же работ А. А. Нартова относится, вероятно, и составлении «Повествований», труда, в числе материалов которого являются, с одной стороны, печатные пособия – книги Мовильона, Руссе и только что изданный в 1770–1772 годах «Журнал» Петра Великого, а с другой – рукописный воспоминания о славном государе, оставленный его любимым токарем. Выше мы видели, какие литературные приемы употреблял составитель «Повествований» при пользовании печатными источниками: между прочим он исправлял слог «Журнала» Петра Великого; без сомнения, также поступал он и при обработке записок токаря Нартова. Итак, в том памятнике, который дошел до нас и здесь издается, нельзя видеть подлинника этих записок; но не подлежит сомнению, что этот подлинник лег в основу многих и притом любопытнейших статей в издаваемых «Повествованиях». Возможно и то, что этот подлинник был действительно окончен Нартовым старшим в 1727 году, как уверяет предисловие; но позднейший составитель «Повествований» – Нартов младший – погрешил пред истиной, выдав свои «Повествования» исключительно за сочинение своего отца. Заметим еще, что, обработывая отцовские записки, А. А. Нартов не ограничился, по видимому, переделкой одного их слога, но коснулся отчасти их содержания: только таким образом можно объяснить себе те неточности в сведениях о токаре Нартове, которые поражают в рассказах 64-м н 113-м и в предисловии; но проявленное здесь составителем желаниe возвысить значение своего отца при царе встретило себе разоблачение в архивных документах за подписью самого токарного мастера.

После всего сказанного очевидно, что на «Повествования» нельзя смотреть как на исторический памятник, принадлежащий непосредственно Петровскому времени: это – произведение болеe позднее, и притом сложного состава, в котором нужно отделять несколько литературных наслоений в зависимости от его различных источников. Некоторые части «Повествований» не имеют никакого исторического значения, будучи повторением чужих печатных известий; другие, воспроизводящие предания о Петре, приравниваются к позднейшим анекдотическим сборникам, и только за теми статьями нашего памятника должна быть признана несомненная ценность, в которых мы слышим голос очевидца, к сожалению, звучащий не всегда с желаемою отчетливостью.

Приложения

I. Челобитная А. К. Нартова императору Петру I, 1723 года⁹.

Всепресветлейший, державнейший император и самодержец всеросийский Петр Великий, отец отечествия, государь всемилостивейший! Вашему императорскому величеству работал я, нижайший раб, с прошлого 17[0]9-го года в Москве, на Сухоревой башне; послe умершего такарного мастера Егана Блеера отдано мне было под охранение такарные машины; а в 712-м году взять я в Санктпитербурх в такарню вашего величества и обретаюсь доднесь при всякой такарной работе; а в 716-м {Так в подлиннике, но это показание ошибочно: посылка Нартова за границу состоялась в июне 1718 года.} году послан я был, нижайший, по вашему императорскому величества указу во окрестные государства для такарных машине и протчих в тому принадлежащих дел, и провезены оные дела в Санктпетербурх, а вашего императорского величества жалования определено мне толко по триста рублев на год против корабельных подмастерьев; а ныне я, нижайший, отправляю дела после такарного мастера Юрья Курносова, а жалования ему давалося в год по четыреста по пятьдесят рублев, також ему была пища и с напитками толикое же число, итого в год девять сот рублев; а в нынешнем 1723-м году марта 5-го дня но имянному вашему императорскому величества указу повелено после умершего мастера Зингера делa ево ведать п отправлять мне, нижайшему, а вашего императорского величества жалования получал он Зингер в год по тысяче рублев, да кормовых денег на месяц по сор[ок]у по четыре рубли; да мне ж приказано, чтоб зделать машину, что свинец тянуть; а оные вышеозначенные дела подщуся отправлять с великим прилежанием и со усердием без замедления: и вышеписанным жалованием доволствоватца мне ни по которой мере не возможно, понеже я, нижайший, имею себе немалую нужду, что ныне живу в чюжей квартире, а за квартиру ис кабинета вашего императорского величества денег не выдают другой год; такожде к своему двору к строению и на протчие домашние нужды заимывал денег и имею на себе долгу с семсот рублев, а заплатить мне оного долгу ныне нечем, понеже оные должники хотят меня заарествовать. Всемилостивейший государь, прошу вашего императорского величества да повелит державство ваше мне нижайшему учинить вашего императорского величества жалования против машинного мастера Aнисима Малерова, понеже он получает вашего императорского величества жалования в год по штисот рублев; також и вышеозначенные долговые заемные денги должником моим и за квартиру, в которой я ныне живу, дабы повелено было заплатить ис кабинета вашего императорского величества. Вашего императорского величества нижайший раб, механик такарных и резных дел мастер Андрей Нартов, марта в день 1723 году. Челобитную писал по прошению оного мастера Андрея Нартова главной артиллериской концелярии копеист Федор Шестаков. Андрей Нартов.

II. Доношение А. К. Нартова в Канцелярию Академии Наук, 1754 года¹⁰.

В канцелярию академии наук доношение.

В присланном ко мне сего 1754-го года февраля 22 дня указе, по которому, в силe имянного Ее Императорского Величества указа, велено подать мне в реченную канцелярию академии наук, к сочинению генеральной ведомости о службе моей к подаче в герольд-мейстерскую контору и всех обретающихся при делах Ее Императорского Величества гражданских чинах, состоящих в генералитетских, штаб- и обер-офицерских чинах и рангах по имянно, со определенным жалованьем, и по каким указам, и в которых местах, и сколько кому от роду лет, и у кого сколько имеет быть мужеска полу детей, и в каковы лета, и где на смотрах явлены и ныне в службах или в учениях находятся, и сколько за кем мужеска полу душ людей и крестьян и в которых уездех.

Того ради канцелярии академии наук при сем моем предписанном доношении во избежание нижеописанными пунктами предлагаю.

1.

При благополучном царствовании блаженные и вечнодостойные памяти государя императора Петра Великого взят я был, по именному Его Величества указу, в 714 году из ведомства адмиралтейской московской канцелярии в Санкт-Питербурх ко двору Его Величества и определен в лабораторию к механическому искусству механиком, которой чин состоит в paнге по табели прапорщичьем, и со определенным жалованьем по триста рублев на год, и был по 718-год.

2.

В том же 718-м году послан я был, по имянному ж блаженныя и вечно достоиные памяти государя императора Петра Великого указу, в ыностранные европеиские государства был по 720‑й год, а в том же году возвратясь по силе имянного указу в Санкт-Питербурх и будучи при дворе Его Величества по прежнему при своей механической должности безотлучно, за что соизволил усмотреть прозорливыми отчами блаженные и вечно достойные памяти государь император Петр Великий и указал имянным своим указом наградить меня прибавкою жалованья по шестисот рублев на год.

3.

В 726 году, во дни благополучного царствования блаженные и вечнодостойные памяти Ее Императорского Величества, государыни императрицы Екатерины Алексеевны, имянным указом послан был я в Москву с генералом Волковым на монетные дворы для переделу монеты двух миллионов и к произведению мною к наилутчему механическим искусством в действо произведены к монетному делу многие машины.

4.

В 729-м году, в царствование блаженные и вечнодостойные памяти государя императора Петра Второго, по присланному ко мне из государственной военной коллегии указу, отправлен был по должности моего механического искусства на Сестрорецкие заводы для переделу в монету двадцати тысящей пудов красной меди.

5.

А в 733 году, при жизни блаженные и вечно достойные памяти государыни императрицы Анны Иоавновны, имянным указом за подписанием собственные руки, пожалован я из механиков ассесором и определен в присутствие на монетные дворы в Москву, во учрежденную вторую экспедицию, с прежним моим окладом по шестисот рублев на год, и сверх означенной должности велено быть мне при литье большого Успенского колокола.

6.

В 735-м году, по изоустному указу блаженные и вечно достойные памяти государыни императрицы Анны Иоанновны, взяты токарные куриозные махины со инструментами от двора их величества под охранение в ведомство академии наук с находившимися при том учениками н мастеровыми людьми; потом и я из Москвы взять с монетных дворов из второй экспедиции, по имянному ж указу, в том же 735-м году и определен по должности моего искусства в лабораторию к механическим токарным махинам н инструментам, притом и данные мне под команду ваходившиеся тогда ученики и мастеровые люди, и был при академии наук с окладом моим при учрежденной экснедиции ассесором и жалованья получал из положенной академической суммы по шестисот рублев на год и брал по 746 год.

7.

В 746-м году, за изобретенные мною касающияся до артеллерийского военного снаряда разных инвенциев, чего в Poccии еще не бывало, из приращениев Ее Имиераторского Величества интересу, за что и пожалован я, имянным Ее Императорского Величества за подписанием собственные руки указом, коллежским советником с прибавкою годового денежного жалованья по тысяче по двести рублев на год, получая из штатс-конторы, и по ныне и при положенных на меня, в силу имянного Ее Императорского Величества указу, трудах с неусып-ным моим рачением и по присяжной моей должности нахожусь всегда безотлучно при академии наук, при главной артиллерии и фортофикации, при адмиралтейской коллегии и в протчих по насланным указом местах, что по искусству моему касаться может, исправляю и но ныне.

8.

В 747-м году, по указу правительствующего сената, будучи я при присутствии господ сенаторов, при его превосходительстве, генерале и ковалере Александре Борисовиче Бутурлине и при его сиятельстве, тайном советнике и кавалере князь Иване Васильевиче Одуевском и при протчих членах и мастерах, при Кранштатском канале у рассмотрения лесов и камней, и между оным усмотрено мною: к пусканию в большой канал воды надлежить к слюзным воротам сделать пятники к подпятники по учиненным от меня прожектам, и были представлены к лутчему рассмотрению в правительствующий сенат, которые paссмотрев, повелено было, по присланному ко мне изь пра-вительствующего сената указу, велено где надлежит, за присмотром моим и по показанным от меня моделям, делать, которые и сделаны и утверждены ныне к тем слюзным воротам.

9.

А от роду я, Андрей Костентинов сын Нартов, имею cебе шездесять первой год. И детей у себя имею двух сынов, а имянно: Стефан Андреев сын Нартов, в службе Ее Императорского Величества в aртиллерийском корпусе при осадной poте подпорутчиком, а от роду ему тридесятой год; Андрей Апдреев сын Нартов в кадетском корпусе в студентском клаccе, а на смотре был в правительствующем сенате; от роду ему седьмой на десять год.

10.

Сверх вышеписанного имею у себя крестьян, пожалованных мне по имянному Ее Императорского Величества за подписанием собственные руки указу в746-м году в вечное владение в Новгородцком уезде, в разных пятинах, в усадищах Крючкове сто пятьдесят три души, а людей имею при себе набранных из вишепоказанного числа крестьян из подушного оклада одиннадцать человек, за которых по тамошней переписи, и в числе душ крестьян подушный оклад за них платится.

Андрей Нартов
Достопамятные повествования и речи Петра Великого

Я собирал повествования о Петре Великом и pечи сего [славного] монарха, слыша оные либо устно от самого государя, или от достоверных особ, в то время живших; и находясь при его императорском величестве более двадцати лет и нося милость его, бывал я самовидцем упражнений и бесед его; следовательно, о вероятии сих сказаний никто да не усумнится.

Андрей Нартов.

действительный статский советник,

Петра Великого механик и токарного искусства

учитель. Императорской Академии Наук

и канцелярии главной apтиллерии

и фортификации член.

Писано мною сие по кончине его величества и кончено в 1727 году.

1.

Первое путешествие государя Петра Первого в чужия государства.

Слыхал ли кто, или читал ли кто в каких-либо преданиях. чтоб какой самодержец при вступлении своем на престол, оставя корону, скипетр и поруча правление царства ближним вельможам, предпринимал отдаленное странствование по чужим государствам единственно только ради того, чтоб просветить, во-первых, себя науками и художествами, иметь свидание самоличное с прочими государями, устно с ними о взаимных пользах говорить, утвердить дружбу и cогласие, познать правительства их, обозреть города, жилища, изведать положение мест и климатов, примечать нравы, обычаи н жизнь европейских народов, полезное от сего перенять, потом подобное водворить в отечество свое, преобразовать подданных и соделать себя достойным владетелем пространной монархии? Пример неслыханный, но в России самым делом исполненный!

Усердие о благе и чрезвычайная любовь к отечеству воспламенили в великой душе двадцатипятилетняго царя Петра Алексеевича такое похвальное желание. Сего ради, учредя он великое посольство к европейским державам и сокрыв величество сана своего, дабы его не познали, поместил себя при том частною особою в лице простаго дворянина и в путь при послах Лефорте, Головине и Возницыне 1697 года марта 9-го дня из Москвы отправился. Путешествие оного было чрез Лифляндию и город Ригу, чрез курляндскую Митаву, оттуда в прусскую столицу Кенигсберг, где курфирст Фридерик III, потом король Прусский, оказал отличные посольству почести, и государь с курфирстом восстановил искреннюю приязнь; тут же, во-первых, его величество делал потребные примечания к наставлению своему, ходил смотреть видения достойное, посещал ремесленников, осматривал работу и рукоделие их, познакомился в университете с учеными людьми, требовал мнения их о заведении наук в Poccии, и потом с удовольствием отправился в посольстве чрез Бранденбургские и Люнебургские области и чрез Вестфалию к Амстердаму. Но, приближаясь к голландским границам, оставил он посольство свое и сам поехал наперед в Амстердам, который желал с нетерпеливостию видеть. Прибыл он туда за пятнадцать дней прежде посольства, имея с собою несколько молодых дворян, в числе коих находился царевич Сибирский да Меншиков, где осмотрев зрения заслуживающее, удалился немедленно в Сардам в нанятом судне, которым в одежде матросской управлял сам, и, пристав к берегу, выскочил первый на землю, чтобы веревкою привязать свое судно, дабы тем менее могли его узнать. С бывшими при нем вошел он в первый вольный дом; а как сии одеты были по-русски, то скоро вольный дом наполнился любопытствующими зрителями. Его величество, убегая толпы народной, пошел в особую комнату, приказав переводчику между черни проведать, что про него говорят. Сказано ему было, что ведают уже о том, что Poccийский государь находится в свите великого посольства; а он, имея от государя повеление, уверил при сем народ, что они не в числе том, а особо посланные сюда учиться корабельному строению. На другой день его величество нарядился с бывшими при нем так, как одеваются ватерлантские жители, в короткой бострок красного боя и широкие брюки (штаны) белого холста; а как он прежде путешествия своего довольно уже голландский язык разумел, то сие и помогло ему удовлетворять любопытство свое в тех вещах, о которых он спрашивал или которые видел и знать желал. Здесь обучался он корабельному строению, здесь работал, яко простой плотник, и с товарищами пил и ел вмecте; здесь имел знакомство с лучшими рукодельщиками и в часы отдохновения учился токарному искусству, а в Амстердаме, с лучшими художниками, с мореходцами и с знатными купцами обходясь, получал от них разные сведения. Получа он в знании корабельного строения изрядные успехи и купя себе одно судно, называемое буер, сделал сам складную мачту, на две части разбирающуюся, каковой до сего не бывало и никто оные не выдумывал. Сия новоизобртенная мачта почтена была таким искусством в мастерстве, которое обрелo ему право принятым быть в обществе корабельных строителей, в котором записан был под именем Петра Михайлова; но ему гораздо приятнее было, когда друзья его называли сардамским корабельщиком или мастером Питером. На сем-то буере разъезжал он в Амстердам и по другим местам, правя оным сам, и молодые дворяне его по неволе принуждены были иногда претерпевать страх, ибо отважный и небоязливый государь в самый сильный штурм хладнокровно по воде странствовал. Между прочими особливого благополучия в знакомстве удостоены были бургомистр Витсен в мореплаватель Мус.

Петр I в Голландии. Художник Даниел Маклиз

Сколько его величество ни скрывал о себе в Сардаме, однако тайность сия открылась чрез одного голландца, получившего письма из России. Монарх тотчас приметил по принужденному обхождению товарищей своих и по их почтению, чего несколько месяцев не было, и которое ему оказывать начали, что особа его была уже им известна; досадовал он на сие несказанно, видя, что они с тех пор обращались с ним не столь уже откровенно; сего ради просил их, чтоб они на царское достоинство его не смотрели и почитали бы его так, как прежде, говоря им прямо по голландски сие: «Если хотите быть моими друзьями, так обходитесь со мною не как с царем, а как с своим товарищем, – инако лишите меня удовольствия быть вашим учеником, ради чего я нарочно сюда приехал. Я ищу не почестей, но полезных знаний. Оставьте все цкремонии; мне свобода тысячу раз милee, нежели несносное принуждение, которое Сардамцам не сродно». Таким-то образом царь Петр Алексеевич продолжал после свободные труды свои и в Голландии получил знания во многих науках, а особливо в математике, архитектуре и инженерстве, поселя о себе удивление во всем свете¹¹.

2.

Царь Петр Алексеевич по приезде своем с посольством в город Ригу, желая видеть городские здания и крепость, яко первые предметы чужестранные, любопытства достойные, ходил с Меншиковым и с прочими молодыми дворянами кругом по валу и осматривал местоположение и укрепления оной. Губернатор граф Далберг, который от подчиненных Шведов был о сем уведомлен, тотчас возымел подозрение, приносил Лефорту, первому Российского двора послу, за сие жалобу, яко бы они крепостные строения карандашом срисовали, требуя от него с угрозами, чтоб он российским путешественникам сие делать запретил; сам же он приказал шведским офицерам и стражам за ними строго присматривать и близ городского вала не пускать. Лефорт, учтивым образом извиняясь пред ним, что посольство о сем ничего не ведает, велел градоначальнику сказать: буде в свете посольства находящиеся знатные дворяне кругом вала ходили, то происходило оное не с умысла ухищренного, а ради единой прогулки и позволительного, как кажется, любопытства путешествующим в чужие края видеть славную крепость, которой Россияне никогда не видывали, и если, как примечает посол теперь, сие не угодно господину губернатору, то уверяет, что сего впредь не воспоследует. Лефорт не приминул того же вечера донести о том неосновательном неудовольствии его величеству. Государь, услышав такое странное требование, весьма дивился неучтивому поступку Далберга, почел явным себе притеснением и обидою и с досадою Лефорту отвечал: «Так мнe теперь запрещают смотреть Рижскую крепость? Хорошо! Пойдем же отсюда скоpеe вон; видно, Швед нас не любить, но я со временем увижу ее ближе и, может быть, откажу в том королю Шведскому, в чем ныне отказывает дерзновенно мне Далберг». Такой суровый поступок губернатора Далберга, чиненные Россиянам угрозы и разного рода притеснения и, наконец, воспящение свободного им входа в город были явным оскорблением не только посольства, но и лица царского, от чего после воспоследовал разрыв соседственные дружбы и восстала ужасная война между обоих государств, которая кончилась к великому вреду Швеции и к бессмертной cлaве Poccии¹².

Портрет Александра Даниловича Меншикова. 1716–1720 гг.

Неизвестный художник

3.

Его величество хаживал в Сардам после работы с товарищами в один винный погреб завтракать сельди, сыр, масло, пить виноградное вино и пиво, где у хозяина находилась в прислугах одна молодая, рослая и пригожая девка. А как государь был охотник до женщин, то и была она предметом его забавы. Чрез частое свидание познакомилась она с ним, и когда государь там ни бывал, встречала и провожала его приятнo.

Жанровая сцена.

Художник Хореманс, Ян Йозеф Старший

В воскресный день по утру случилось ему зайти туда одному; хозяин и прочие были тогда в церкви; он не хотел пропустить удобного времени, которого было довольно, для того что предики и служба продолжалась часа три; сел, завел с нею полюбовной разговор, приказал налить cебе покал вина, который принимая одною рукою, а другою обняв ее, говорил: «Здравствуй, красавица, я тебя люблю!» Выпив, поцеловал ее, потом поподчивал тем же вином ее, вынул из кармана кошелек, полный червонцов, отсчитал десять червонцов и подарил девке на ленты. Девка, приняв подарок, смотрела на него пристально и продолжала к нему речь свою так: «Я вижу, ты, Питер, богат, а не простой человек!» «Я прислан сюда от Московского царя учиться корабельному мастерству», отвечал он. «Неправда! Я слышала, здесь говорят, что ты царь». «Нет, милая девушка, царя не плотничают и так не работают, как я; я от утра до вечера все на работе». «Это не мешает; сказывают, что ты учишься для того, чтоб после учить свой народ». «Ложь, душа, не верь!» Между тем прижимал он ее к себе крепче, а она продолжала любопытствовать и убеждала, чтоб он сказал ей истину. Государь, желая скopеe беседу кончить, говорил: «Любовь не разбирает чинов, так ведай, я – московский дворянин». «Тем хуже и неприличнеe для меня», отвечала она: «вольного народа свободная девка не может любить дворянина; я сердца своего ему не отдам». При сем слове хотел было он ее поцеловать, но она, не допустив, пошла от него прочь. Государь, видя, что иначе разделаться с нею не можно, как сказать яснее, удержал и спросил ее: «А сардамского корабельщика и Русского царя полюбила ли бы ты?» На сиe улыбнувшись, весело вдруг сказала: «Это, Питер, дело другое. Ему сердца не откажу и любить буду». «Так люби же во мнe и того, и другого, только не сказывай никому, буде впредь видеться со мною хочешь» – что она ему и обещала. Потом он дал ей пятьдесят червонцов и пошел с удовольствием домой. После сего, во все пребывание свое в Сардаме, когда надобно было, имел ее в своей квартире и при отезде на приданое пожаловал ей триста талеров. Картина сего любовного приключения нарисована была масляными красками в Голландии, на которой представлен его величество с тою девкою весьма похожим. Сию картину привез государь с собою и в память поставил оную в Петергофском дворце, которую и поныне там видеть можно¹³.

4.

Царь Петр Алексеевич, по получении довольного практического знания в Голландии морских производств, в начале 1698 года восприял намерениe отправиться в Англию, дабы корабельному строению и флотским обращениям обучиться там основательнее. Король Английский Вильгельм III прислал адмирала Миттеля с эскадрою в Голландию для отвезения его величества с посольством в Лондон. Государь прибыл благополучно в Гарвич, а оттуда в Лондон, где приготовлен быль для него и для посольства его великолепный дом близ pеки в Эрк-Бильдинге, который он оставил посольству, а сам, с малым числом любимых людей, переехал жить в Депфорд, в квартиру Эвелина, по близости корабельной верфи, для того, чтобы удобнее видеть ему cтроениe кораблей, иметь обхождение с мастерами и научиться у них конструкции военных и купеческих судов, при чем часто сам монарх руками своими трудился. Маркиз Кармартен и Деан, первый— командующий на морe, а другой – искусный корабельный мастер, были те особы, с которыми младый государь имел всегдашнее обхождение, и от которых он получал удовлетворительные к знанию сведения. Между тем монарх часто видался и говаривал дружески с королем, осматривал в Лондоне зрения достойное, примечал нравы жителей, правление, беседовал с художниками и учеными людьми; в корабельщицком платье захаживал в кофейные домы и к ремесленникам, а чтоб не признавали его, нашивал шляпу распущенную и низко на брови сдвинутую. Но ничто не произвело в нем толикого утешения и удовольства, как то, что король приказал адмиралу Митшелю еxaть с царем в Портсмут и, в присутствии его величества, находивщийся флот в Спитеаде показать на море и учинить примернoe корабельному сражение и прочия эволюции. Возвратясь из Портсмута, ездил в Оксфордскии университет, собирал модели для отечества своего, бывал в церквах во время службы и церемониальных обрядов и после посещал apxиeпиcкопa Кантербургскаго. Король подарил Петру Алексеевичу прекрасную яхту новую, о двадцатичетырех пушках вооруженную, на которой государь отправил в город Архангельской принятых в службу свою морских англинских офицеров, художников, мастеровых и корабельщиков, между коими находился и славный математик господин Фергусон, которого у нас в России неправильно называли Фрафорсоном, и который первый учредил математическую, навигационную и астрономическую школу. Наконец, царь Петр простясь с королем, великолепно с посольством угощен был у герцога Леедса {Герцог Леедс – один из тех, с которыми царь Петр имел обхождение.} в доме его в Вимблетоне на Темзе и после на трех яхтах, присланных от короля, под прикрытием нескольких военных кораблей, адмиралом Митшелем паки в Голландии с принадлежащими почестями препровожден. Прощаясь с сим адмиралом, подарил его величество ему портрет свой, богато алмазами украшенный, сказав: «Я вручаю вам, господин адмирал, свой портрет с тем, чтобы вы, помня меня, яко друга, оный носили; а ваш портрет повезу я теперь с собою в Poccию в благодарном моем сердце; я прошу вас, господин адмирал, прислать малеванный портрет ваш, который вы мне обещали, в Москву, с тем при том изображением, как вы флотом, показывая его мне, командовали». По-том, прижав рукою адмирала к груди своей, поцеловал его в лоб и, имея на глазах слезы, с сожалением от себя отпустил.

Сиe происшествие и прочие слышал я от графа Матвеева, который в Лондоне послом находился, то-есть, то, что только с государем случилось в Англии¹⁴.

5.

Царь Петр Алексеевич во младых летах, в 1698 году, будучи в Лондоне, познакомился через Меншикова, который неотлучно при нем в путешествии находился и в роскоши и сладострастии утопал, с одною комедианткою, по прозванию Кросс, которую во время пребывания своего в Англии иногда для любовный забавы имел, но никогда однакож сердца своего никакой женщине в оковы не предавал, для того чтоб чрез то не повредить успехам, которых монарх ожидал от упражнений, в пользу отечества своего восприятых. Любовь его не была нежная и сильная страсть, но единственное только побуждение натуры. А как при отъезде своем с Меншиковым послал к сей комедиантке пятьсот гиней, то Кросс, будучи сим подарком недовольна, на скупость Российского царя жаловалась и просила его, чтоб он государю о сем пересказал. Меншиков просьбу ее исполнил, донес его величеству, но в ответ получил следующую резолюцию: «Ты, Меншиков, думаешь, что и я такой же мот, как ты! За пятьсот гиней у меня служат старики с усердием и умом, а эта худо служила своим передом». На сие Меншиков отвечал: «Какова работа, такова и плата»¹⁵.

Граф Андрей Артамонович Матвеев.

Мастерская Риго, 1706 год

Открытый лист, с которым Пётр I путешествовал за границей

под именем Петра Михайлова. 1697.

6.

Апреля 12-го скрытно был государь в парламенте; там видел он короля на троне и всех вельмож королевства, сидевших купно на скамьях. Прослушав некоторыхь судей произносимые pечи, которых содержание государю переводили, его величество к бывшим с ним Россиянам сказал: «Весело слышать то, когда сыны отечества королю говорят явно правду, сему-то у Англичан учиться должно»¹⁶.

7.

Король Английский Вильгельм, приметя беспримерную охоту царя Петра Алексеевича к морским подвигам, приказал в удовольствие его представить флоту примерную морскую баталию. Из многочисленных кораблей составленный флот в присутствии его чипил разные эволюции и довел сим государя до такого восхищения, что будто бы он от радости, не постыдясь, после сего командовавшему адмиралу при прочих флотских офицерах сказал, что он на сей случай звание английского адмирала предпочитает званию царя Российского. Толико влюблен был царь Петр в морскую службу!

Но я знаю достоверное, понеже я слышал из уст монарших, что он сказал так: «Если бы я не был царем, то желал бы быть адмиралом великобританским»¹⁷.

8.

В 1698 году, в мае месяце, Петр Первый, прибыв из Англии паки в Голландию, пред отъездом своим оттуда вздумал еще раз повеселиться на мopе; сего ради, имея при себе Меншикова, отправился на судне в город Гардервик, лежащий на берегу моря. На возвратном пути к ночи восстала такая ужасная буря, что корабельщики потеряли надежду ко спасeнию и в страхе ожидали бедственного поглощения. Но государь, мужеством огражденный, ободряя их, показывал вид бесстрашия и смеючись им говорил: «Слыхали ль вы когда-нибудь, чтоб какой царь утонул в море? Не бойтесь, кормило в моей руке». Наконец, по претерпении штурма, благополучно приехал в прежнее пристанище и, возвратясь в жилище, обняв Лефорта, который в посольстве главным находился, с радостию сказал: «Благодарю Бога, что еще вижу тебя, друга моего; Провидение хранит меня для отечества везде.

Посольство состояло из следующих особ: первый был генерал-адмирал Лефорт, вторый – боярин Федор Алексеевич Головин, генерал кригс-коммиссар и наместник Сибирский, и третий – Прокофий Богданович Возницын, думный дьяк или статский секретарь, бывший прежде во многих посольствах. В свите посольской находился сам царь Петр Алексеевич, молодой князь Слбирский, происходящий от древних царей Сибирских, несколько молодых дворян, которых его величество с собою взял из знатных фамилей яко аманатами верности их отцов, да около семидесяти солдат гвардиии. Начальником сих дворян был князь Черкасский, бывший потом канцлером; при чем находился и Меншиков, которого государь любил отлично. Посольство сие отправилось из Москвы в 1697 году через Ригу, где его величество с Меншиковым и с прочими свиты своей осматривал укрепления Kpепости, что подало шведскому губернатору графу Далбергу подозрение, почему и приказано было их туда не пущать; присматривали за ними и делали им разные препятствия и неучтивости, а сие самое и было после причиною воспоследовавшей войны с Карлом XII¹⁸.

9.

Во время пребывания Петра Великого в Лондоне случилось ему видеть на площади Фоксала английских бойцов, сражающихся друг с другом лбами, из которых один побивал всех. Возвратясь к себе в дом, рассказывал о таком сражении прочим россиянам и спрашивал: нет ли охотников из гвардейских гренадеров, при свите находившихся, побиться с силачом лондонским? Вызвался один гренадер мочной, плотной, бывалый в Москве часто на боях кулачных и на себя надеявшийся; он просил государя, чтоб приказано было сперва посмотреть ему такой битвы, что было позволено. Гренадер, преметя все ухватки их, уверял государя, что он первого и славного бойца сразит разом так, что с Русскими впредь биться не пожелает. Его величество улыбнувшись говорил ему: «Полно, так ли? Я намерен держать заклад, не постыди нас». «Изволь, государь, смело держать, надейся, я не только этого удальца, да и всех с ним товарищей вместе одним кулаком размечу; ведь я, царь государь, за Сухаревою башнею против кулашной стены хаживал. Я зубы с челюстьми и ребры Англичанину высажу». Спустя несколько дней, его величество, oбедав у герцога Леедса, завел разговор о бойцах, которых он видел, и сказывал ему, что гренадер его первого их витязя победит. Прочие лорды, уверенные о силе и мастерстве пoбедитeля своего, против которого никто стоять не мог, осмелились предложить: не угодно ли государю подержать заклад, что Англичанин верх одержит? «А сколько?» спросил государь. «Пятьсот гиней!» «Пятьсот гиней? Добро! Но ведайте, господа, что мой боец лбом не бьется, а кулаком обороняется». К сражению назначен быль сам Кармартена, сына Леедсова. Его величество, бывшие при нем Россияне, Кармартен и Деан (сей последний был искусный корабельный мастер, которых обоих государь любил, и они всегда при нем находились) и прочие лорды прибыли туда. Явились два бойца; Англичанин богатырским своим видом, при первом на соперника своего взгляде уверял уже почти каждого зрителя, что сия есть для него малая жертва. Все думали, что гренадер не устоит. Тот вызывал соперника своего, но гренадер, поджав руки, стоял прямо, не спускал с ратоборца глаз и ожидал его к себе. Зрители смотрели со вниманием. Англичанин, по обыкновению, нагнув шею, устремил твердый лоб свой против груди гренадерской, шел его сразить, лишь только чаяли произведенная лбом удара, как вдруг увидели, что гренадер, не допустив его до себя, в миг кулаком своим треснул Англичанина по нагбенной шeе в становную жилу столь метко и проворно, что шотландский гигант пал на землю и растянулся. Зрители вскричали: «гусе, гусе!» ударили в ладоши, поклонились государю и заклад заплатили. При сем его величество, оборотясь к своим, весело сказал: «Русской кулак стоить английского лба; я думаю он без шеи». Тотчас сраженному бойцу пущена была кровь; думали, что он умрет, но он очнулся. Побоище тем кончилось, и слава бойца сего сим случаем погибла. Его величество весьма старался, чтоб английского бойца вылечили; сего ради, подозвав к себе лекаря и наказывая о излечении, дал врачу двадцать гиней; из выигранного заклада пожаловал победившему гренадеру двадцать гиней, Англичанину бойцу – двадцать гиней, бывшим с ним гренадерам – тридцать гиней, черни бросил пятьдесят гиней, а достальные деньги отослал в инвалидный дом. Потом государь приказал тут же всем своим гренадерам прежде бороться, а после между собою сделать кулашной бой, чтоб показать лордам проворство, силу и ухватки русских богатырей, чему все собрате весьма удивлялось, ибо все находившиеся при Петре Великом в путешествии гренадеры выбраны были люди видные, рослые и сильные и прямо похожи были на древних богатырей¹⁹.

10.

В 1698 году, когда царь Петр Алексеевич находился в Bенe у Римского цесаря Леопольда и намерен был оттуда отъехать в Италию, получил его величество из Москвы с нарочно присланным гонцом от правителей ведомость о ужасном бунте десяти тысяч последних стрельцов, с литовских границ отшедших самовольно, куда они нарочно для безопасности от столицы удалены были под видом наблюдения польских поступков при избрании нового короля, которые умыслили, по наущению царевны Софии, которая по прежним мятежам находилась тогда уже под стражею в Девичьем монастыре, освободив ее, взвести ее на царство, а царя Петра Алексеевича, не допустив из чужих стран в отечество, засевши на пути, убить, равномерно предати смерти некоторых бояр и всех чужестранцев, в Немецкой слободе живших и в военной службе находившихся; сего ради, оставя государь дальнейшее странствование, ради пользы государства своего восприятое, спешил немедленно в престольной свой град, чтоб утушить возгоревший пламень изменников, восстановить тишину и оградить все безопасностию. Итак, оставя в Вене Прокофья Богдановича Возницына полномочным, поехал его величество с Лефортом, Головиным и Меншиковым к Москве и под провождением из Польши взятаго от короля Августа генерала Карловича в Преображенское село свое в тайне благополучно прибыл. Неожидаемое прибытие царя ободрило верноподданных в произвело страх и ужас в ненавистниках особы и царствования его. Он обрел уже опаснейший бунт сей чрез военачальника Шеина и генерала Гордона помощию царедворцов и солдат разрушенным и бунтовщиков под стражею содержанных. На другой день представлены были ему заговорщики мятежа, от которых выслушав достоверную исповедь злого умысла, пред всеми вельможами и при многочисленном народе, и видя, что прежде, при многократных бун-тах, стрельцам оказанные милосердия и прощения не помогают, беззакония же такие угрожают впредь вящшею погибелью, предприял до крайности ожесточенный монарх, по единогласному верных сынов отечества убеждению и по суду, искоренить до конца главных злодеев, извергов государства, а достальных разослать в отдаленнейшия места Сибири, Астрахани и Азова и ненавистное звание стрельцов уничтожить на вечные времена. А как такое по закону смертное наказание начальникам и прочим виновникам сего бунта продолжалось несколько дней сряду виселицами, усечением глав и колесованием и еще не преставало, то патриарх вздумал идти на место сего страшного позорища в процессии к государю, чтоб просить о пощаде оставшихся еще стрельцов, ибо с три тысячи оных уже казнены были. В намерении умилостивления нес его святейшество образ Богоматери, воображая, что царь казнь сию оставить. Но государь, увидев его тако к себе шествующим, удивился, во-первых воздал иконе достодолжное поклонение и потом патриарху с гневом говорил: «Всуе употребляешь святыню Сию; зачем пришел сюда? Возвратись и отнеси образ святый туда, где он стоял. Знай, что я разумею страх Божий и почитаю Святую Деву столько же, как и ты. Но ведай при том и то, что долг велит мне спасать подданных и по правосудию наказывать злодеев. Требует закон, требует и народ». Таким изречением показал царь Петр Алексеевич самодержавную власть правосудия и предел сана духовного, дабы впредь в гражданские и государственные дела его святейшество не мешался, – не тако, яко бывало сие при прежних царях, когда патриархи участвовали во всем, и без совета их ничто не исполнялось, подобно Римским папам почти, которые императорами и коронами некогда повелевали. Царь Алексей Михайлович, мудрый государь и законодатель, первый явил пример над патриархом Никоном, лишив его чина чрез вселенских патриархов за разные беспокойствия, которые чинил сей архипастырь сему монарху, а Петр Великий, прозрев такожде великие в том сане неудобствы, после достоинство патриаршеское в России совсем отставил²⁰.

«Царь Петр Алексеевич во время стрелецкого бунта в Московском Кремле 15 мая 1682 года», 1839 год.

Художник Октавиан Россиньоне

11.

Царь Петр Алексеевич взял с собою в Архангельск принятого им в службу знающего сардамского мореплавателя, прозванием Муса, где построив с ним военный корабль по голландскому образцу, пожаловал сего Сардамца капитаном корабля, на котором его величество восприял желание проходить все чины флотские от нижнего до высшего.

Некогда случившись государь на сем корабле спрашивал у Муса: с какого чина начинають служить на корабле; а как капитан доносил: с матроса, то на сиe ему государь сказал: «Хорошо, так я послужу теперь у тебя матросом». Мус, думая, что государь шутить, приказал ему развязать в верху веревку мачты, а он, кинувшись туда немедленно, исполнял должность сию с такою проворностию, как бы делал то настоящий и знающий матрос. Между тем Мус, смотря на государя, от ужаса и страха трепеща, кричал ему в верх: «Довольно, хорошо, царь Питер, полезай вниз!»

Ибо тогда был сильный ветр, и легко мог бы он оттуда слететь.

Государь спустился назад благополучно и, увидя капитана совсем в лице изменившегося, спросил его: «Чего ты испугался? Не того, чтоб я погиб, а того, чтоб море не проглотило русского сокровища! Не бойся, капитан: когда бояться зверя, так и в лес не ходить».

После сего Мус, мало по малу опомнясь, стал веселее, приказывал государю раскурить себе трубку табаку, налить пунш и, словом сказать, отправлять и прочие должности простого корабельщика. Монарх исполнял все его повеления скоропостижно, подавая сим пример прочим находившимся на корабле подчиненным и подданным своим, каким образом надлежит повиноваться командиру и отправлять должность²¹.

12.

При отъезде государевом из Англии некоторые лондонскиe купцы приходили к его величеству с предложением, дабы позволено было учредить им табашный в России торг, который прежде был запрещаем, и употребляли оный одни только тамо чужестранцы, обещевая за такое позволение в казну взнесть двадцать тысяч Фунтов стерлингов и, сверх того, платить таможенную по договору пошлину, если бы только патриарх не учинил им в том запрещением своим какого подрыва. Его величество, усматривая немалый государству доход, согласился на сие и одному из сих купцов, Гильберту Гаткоту, в рассуждении преткновения такой решительный ответ сказал: «Не опасайтесь; возвратясь в Москву, дам я о сем указ и постараюсь, чтобы патриарх в табашные дела не мешался. Он при мне, блюститель только веры, а не таможенный надзиратель». Сие слышал я от российского в Лондоне резидента Веселовского²².

13.

Его величество, отменяя старинные обряды, изъявляющие униженности человечества, в 1701 году, декабря 30-го дня, запретил, чтоб не писать и не называть уменьшительными именами вместо полного имени Дмитрия Митькою или Ивашкою, чтоб не падать пред ним на колени, и чтоб зимою, когда морозно, не снимать шляп и шапок с головы, проходя мимо того дворца, где обитает государь, говоря о сих обычаях так великодушно: «Какое различие между Бога и царя, когда воздавать будут равное обоим почтение? Коленопреклонное моление принадлежит Единому Творцу за те благости, какими Он нас наградил. [К чему] уничижать звание, безобразить достоинство человеческое, а в жестокие морозы почесть делать дому моему бесплодную с обнаженною главою, вредить здоровье свое, которое милее и надобнее мне в каждом подданном паче всяких бесполезных поклонов? Mенee низкости, более усердия к службе и верности ко мне и государству – сиято почесть свойственна царю»²³.

14.

Его величество, пиршествуя у Лефорта, где находились все генералы и чужестранные министры, между разговорами о путешествии своем польскому резиденту говорил, что он, проезжая чрез Польшу, чуть было на пути с голоду не умер, такую-то бедность нашел он там, – на что резндент отвечал: «Удивляюсь сему, всемилостивейший государь! Я там рожден и воспитан, однакож со всем тем, слава Богу, жив, здоров и толст». «Хорошо», сказал ему государь; – «ты думаешь, что разжирел в Польши; а я думаю так в Москве, пируя часто с нашими». Резидент позадумался, прочие смеялись, а государь, приметя, что он не весел стал, с улыбкою речь свою к нему продолжал так: «Не гневайся, господин резидент; я – Польше приятель и шутил. Знают все, что она изобильна и богата; только теперь богатее она еще тем, что Август у вас король». Потом приказал поднесть ему бокал венгерского вина, сказав: «Выпьем за здравие Августа; за сей напиток благодарим мы вам; у нас в Москве доморощенной квас, мед да пиво, а со временем из Астрахани и с Дона иметь будем и вино; тогда господ министров попотчую я своим, а не чужим»²⁴.

15.

Никогда у Лефорта на пиру был государь с (текст не читается, А.Б.) проминистрами; а как за столом довольно пили, и (текст не читается, А.Б.) было развеселились, как нечаянно зашел разговор такой, который всю забаву обратил на печаль и наполнил всех страхом и ужасом. Завели речь о войсках и военном порядке или дисциплине, – при которой один из собеседников сказывал: «Чтоб иметь исправных и добрых офицеров, то надобно для того наблюдать службу и старшинство». Вслушавшись в сиe, Петр Великий отвечал ему: «Ты говоришь правду. Это есть самое то правило, которое желал я установить, и для примера был барабанщиком в poте у Лефорта». Но при сем, взглянув тотчас грозным видом на генерала Шеина, против него сидевшего, продолжал далеe: «Я знаю; нарушая мои намерения и указы, некоторые господа генералы продают упалые местa в своих полках и торгуют такою драгоценностию, которую надлежало бы давать за достоинство». Шеин спрашивал государя: кто б такие были? A сиe самое и воспламеняло вдруг монарха, с сердцем отвечающего: «Ты первый, ты хоть самый!» Причем, выхвати из ножен шпагу, начал ею рубить по столу так, что все присутствующее гости затрепетали: «В миг истреблю тебя и полк твой! Я имею список проданных тобою мест и усмирю сею шпагою плутовство твое!» При сих словах хотели было прочие генералы извинить генерала Шеина, однако государь, не внимая ничего, кроме праведного гневa, в такую пришел запальчивость, что начал махать шпагою на все стороны без разбору. Слегка досталось оною князю Ромодановскому и Зотову, а между тем добирался он до самаго Шеина, чтоб его поранить, но любимцем своим Лефортом, который в таких случаях один имел смелость удерживать царя, был схвачен. Государь, воспаленный сердцем, выступивший из самого себя, оттолкнул Лефорта и его ранил. Лефорт, оставя страх и ведая нрав, сколь младый монарх скороотходчив и мягкосерд, пренебрег без смятения нанесенный себе удар, остановил его, просил, чтоб он пре(текст не читается, А.Б.) ться, вспомнил бы, что он есть исправитель, и что великодушие сопряжено со славою и честию героя и законодателя. Таким образом смягчил он государя так, что его величество, опомнясь, простил Шеина, а принятых им офицеров уничтожил; потом, признавшись пред всеми в слабости своей, тотчас с раскаянием и сожалением, обнявши Лефорта, говорил: «Прости, любезный друг, я виноват; я исправляю подданных своих и не могу исправить еще самого себя: проклятая привычка, несчастное воспитание, которого по сию пору преодолеть не могу, хотя всячески стараюсь и помышляю о том!»

Таким-то образом кончилось страшное сиe происшествие, которое после сделало государя воздержнee, ибо сею незапностию чуть не лишился было друга своего Лефорта, которого рана без дальнейших следствий, скоро и благополучно исцелена была. Mногиe обвиняют государя посему безмерною лютостию; но представьте себе, какой бы монарх снес такое пренебрежение, когда, не взирая на все попечение и усильные труды для пользы отечества, вводимый порядок расторгают, и вместо блага чинятся злоупотребления?²⁵

Портрет Франца Яковлевича Лефорта конца XVII века

16.

По смерти любимца Лефорта государь учинил ему со всеми почестями, достоинству в заслугам его принадлежащими, славное погребение, при котором шел монарх за гробом до самой реформатской церкви, где при сказывании предики пастором Стумфиусом, когда вычислял он сего мужа заслуги, оказанные им государю и России, его величество обливался слезами и, по окончании оныя, повелев снять крышку с гроба, подошел к покойному генералу-адмиралу, обнял его и прощался с ним в последний раз с таким сокрушением, что Bсе бывшие при сем чужестранные министры с чрезвычайным удивлением на сие плачевное зрелище смотрели. Потом провожающие знатные особы званы были в дом покойного адмирала, где приготовлен был, по обычаю тогдашнему, поминочный ужин. Между тем как уряжали стол, и государь тогда на короткое время отлучился, то некоторые бояре потихоньку убрались домой, но его величество по возвращении своем, встретя их сходящих с крыльца, воротил назад за собою, вошел в залу и, с негодованием смотря на них, говорил: «Я вижу, вы спешите для того, чтоб дома веселиться смертию адмирала. Вы боитесь быть при сем печальном пире для того, чтоб ложно принимаемый вид печали скоро не изчез, и радость ваша предо мною не обнаружилась. Боже мой, какие ненавистники! Вы торжествуете теперь, как будто получили великую победу смертию такого мужа, которого я искренно любил, и который служил мне столь верно. Я научу вас почитать достойных людей! Верность Франца Яковлевича пребудет в сердце моем, доколе я жив, и по смерти понесу ее с собою во гроб!»²⁶

17.

В 1703 году, когда Канецкая крепость, или Канцы, взята была, то получена ведомость о приходе на взморье шведских кораблей, и что они у устья Невы реки сделали в город лозунг двумя выстрелами из пушки. Фельдмаршал Шереметев приказал отвечать им в своем обозе также двумя выстрелами, чтоб тем скрыть от кораблей взятое сего городка и чтоб их обмануть. По сему лозунгу прислан был на берег с адмиральского корабля бот для лоцманов poссийских войск; караул, скрывшийся в лесу, поймал одного из шведских матросов (прочие же ушли), от которого сведали, что тою эскадрою командует вице-адмирал Нумерс; потом пришла два шведские военные судна и стали пред устьем Невы реки. Уведомленный о сем, царь Петр Алексеевич, яко капитан бомбардирской роты, и поручик Меншиков, в тридцати лодках, с гренадерами и солдатами Преображенского и Семеновского полка, отправился туда и, в вечеру прибыв на устье, скрылся за островом против деревни Калинкиной к морю. На рассвете государь с половиною лодок поплыл греблею подле Васильевского острова под прикрытием леса и обехал сии суда от моря, а другой половине велел пуститься на них сверху. Heпpиятeль, увидевши сие, вступил в бой и на парусах пробивался к эскадре. Однако его величество, догнав сии суда и не взирая на жестокую стрельбу из пушек, одною ружейною стрельбою и гранатами оба судна взял и привел в лагерь к Фельдмаршалу. На одном было десять пушек, а на другом – четырнадцать. Государь, возблагодаря за сию первую морскую победу Богу при троекратной стрельбе из пушек, после молебна Фельдмаршалу и прочим генералам говорил: «Я рекомендую ваш», господин Фельдмаршал, бывших со мною офицеров и солдат; сия победа храбростию их получена. Благодаря Вышнего, не бывалое сбылось: мы лодками начинаем уже брать неприятельские корабли». За сии виктории бомбардирской капитан и поручик Меншиков сделаны кавалерами ордена святого Андрея, также и господин постельничий Головкин, который в той же партии находился. Кавалерии наложены были на них чрез адмирала графа Головина, яко первого кавалера сего ордена, а офицерам даны золотые медали с цепьми, солдатам же – медали без цепей²⁷.

18.

Петр Великий, желая Россию поставить на степень европейских народов, нравственных как просвещением наук и художеств, так обращением и одеждою, выдал указ брить бороды и носить платье короткое немецкое, говоря при том придворным боярам. «Я желаю преобразить светских козлов, то есть, граждан, и духовенство, то есть, монахов и попов, первых – чтоб они без бород походили в добре на европейцев, а других – чтоб они, хотя с бородами, в церквах учили бы прихожан христианским добродетелям так, как видал и слыхал я учащих в Германии пасторов». При чем рассмеявшись примолвил к сему еще и то: «Ведь наши старики по невежеству думают, что без бороды не внидут в царство небесное, хотя у Бога отверзто оно для всех честных людей, какого бы закона верующие в Него ни были, с бородами ли они, или без бород, с париками ли они, или плешивые, в длинном ли сарафане, или в коротком кафтане»²⁸.