Kitobni o'qish: «Про Максима и Гелю, или Счастлив по принуждению»

Глава

I

Внезапно вспыхнувшее чувство, Ничто не в силах потушить.

Её стремление к искусству, Он вряд ли сможет пережить.

Во-первых. Хочу сказать, что все персонажи или события, описываемые в этой книге, абсолютно вымышленные. И любое сходство с реальными людьми, или событиями – просто случайное совпадение. Что бы я хотел сказать своей книгой? Наверное, то, что в любой, даже самой безнадежной ситуации, есть свои плюсы. Надо всегда позитивно смотреть на вещи, происходящие с нами. Ибо, если когда-то кому-то зажало бубенчики дверным полотном массивной входной двери, надо думать о том, что открывается шикарная перспектива стать оперным певцом. Но, не будем откладывать в долгий ящик. Итак, поехали.

Это началось внезапно. Как гром среди ясного неба, как песчаная буря в пустыне или как удар электрическим током. Точно, как удар электрическим током. Именно он стал причиной столь масштабных, драматических, далекоидущих событий. Во всем виноват Александр Вольт, который в 1800 году изобрел первый источник тока, надеясь облегчить своим изобретением жизнь всех людей на земле. Ох уж эти иностранцы, вечно они хотят кого-то осчастливить против их воли. Вольт, на свою беду, не знал того, что надо знать любому русскому человеку. Если в одном месте убыло, то в другом обязательно

прибудет. К тем же выводам, независимо от нашего ученого Михайло Ломоносова, пришли и китайские ученые, сформулировав великую догму – «Инь и Янь». То, что делает одного человека счастливым, обязательно делает другого несчастным. Так и произошло в 4-ом классе среднеобразовательной школы №……г………, где учился Максим. Когда для того, чтобы сорвать урок русского языка и литературы, к которому был не готов Яша Завадский, он подбил Максима засунуть в электрическую розетку общего коридора шпильку для волос. Шпильку, Яша опрометчиво позаимствовал без спроса у своей одноклассницы Гели. Но об этом чуть позже.

Максим был мальчиком осторожным, и к тому же увальнем, который с нерешительностью воспринял предложение своего сомнительного друга проделать этот физический эксперимент с риском для жизни. Но, обезоруженный словами Яши: «Не ссы, я так сто раз делал», – лишенный чувства самосохранения, и одержимый желанием не быть ссыкуном в глазах одноклассников, – все это взяло верх над нашим героем. Засучив рукава, он смело сунул заколку в электрическую розетку, сам того не подозревая, опровергнув описанный знаменитым ученым Павловым инстинкт самосохранения, присущий всем живым организмам, и даже не думая о грозящих ему катастрофических последствиях.

Взорвавшаяся люминесцентная лампа плафона дневного света привела всех собравшихся детей в неописуемый восторг и одновременный ужас. Повинуясь магическому желанию чудо – мальчика, свет погас во всем крыле.

«Ну, все! – потирая руки, сказал Яша. – Теперь пока свет восстановят, пройдет не менее пятнадцати минут урока и Руссичка отменит диктант». Весь класс восторженно выдохнул, и стал обсуждать события последних

десяти минут, понимая о том, что смелый, хотя и безрассудный поступок Максима, давал шанс всему классу подготовиться к диктанту в следующий раз. Геля, чью заколку похитил для проведения физического опыта Яша, стояла, как вкопанная. В одной своей руке она сжимала горло Яши, который сипел что-то неразборчивое, а в другой, у нее был неизменный атрибут еще с пеленок – бутерброд с колбасой. Геля стояла с широко раскрытыми, как блюдца, глазами и повисшим куском колбасы, торчащим из приоткрытого рта. Она как зачарованная смотрела на Максима, на его обугленные пальцы, сжимающие остатки её заколки. Кучерявые от природы волосы Максима распрямились, создавая вокруг его головы неповторимую картину созревшего одуванчика. Одинокие, электрические искорки пробегали то тут, то там, по его торчащим во все стороны волосам. В своём воспаленном мозгу, который мог стать предметом изучения не одного десятка психотерапевтов, Геля придала этому зрелищу божественное происхождение, создающее вокруг головы этого ангела, с засохшей соплей под носом, что-то наподобие нимба. Участь Максима в этот момент была предрешена.

Геля решила, что этот мальчик неотвратимо и бесповоротно должен стать ее мужем. И произойти это должно, если не прямо сейчас, то, по крайней мере, по достижению 18-летнего возраста обоими влюбленными. И если сейчас Максим не знал, что любит Гелю, то уже в следующее мгновение для него все прояснится. А уж если Геля что-то решила, то со своего пути она никогда не свернет. Но даже если и свернет, то только шею Максима по причине его нежелания жениться на ней, и стать счастливым вопреки здравого смысла. И то, после тяжелых пыток и непрекращающихся истязаний. Мне кажется, что во время Нюрнбергского процесса, когда все осуждали пытки фашистов в концлагерях, они просто не знали, что может сделать влюбленная четвероклашка по имени Геля, если не дай Бог, кто-то встанет на пути ее счастья. И уж тем более, если бы в тот момент Максим знал, чем грозит ему эта невинная шалость, этот незатейливый физический эксперимент, он бы тогда не стал вытаскивать шпильку из розетки, предпочтя умереть молодым, и еще счастливым без причины человеком с очаровательной улыбкой на своем юном и невинном лице.

После уроков Геля уверенно шагнула в сторону Максима, расталкивая одноклассников и одноклассниц, обсуждающих смелый и безрассудный поступок товарища, своим могучим телом.

Подойдя к Максиму вплотную, и ткнув героя пальцем в грудь, Геля громко сказала: «Ты. Пойдешь сегодня меня провожать до дома!»

Детские голоса тут же стихли. В звенящей тишине все взоры одноклассников обратились на Максима. В этих взглядах было столько сочувствия, сострадания, безысходности, что Максиму только оставалось молча стоять с открытым от удивления ртом. В этой гробовой тишине Коля Есин громко засмеялся, показывая одноклассникам всю комичность сложившейся ситуации. К сожалению Коли, это был последний миг, когда одноклассники могли запомнить его со всеми 32-мя зубами.

Это уже потом, на педагогическом совете Коля с синяком под глазом рассказывал всем учителям, и присутствующей на собрании Геле, о том, что он сам, без посторонней помощи споткнулся и упал лицом на пень в школьном саду. Говорил он это заикаясь и искоса поглядывая на Гелю, стоявшую в углу. Геля стояла молча, с лицом Джека Потрошителя, мило улыбаясь всем присутствующим, и наводя на них своей улыбкой животный страх. Хотя учителя не поверили ни единому слову, сказанному Колей, они предпочли не связываться с девочкой, учащейся в 4-ом классе, а выглядевшей как завхоз тетя Зоя, которая бессменно работала в учебном заведении вот уже двадцать лет.

С тех самых пор над Максимом и Гелей никто больше не смеялся, по крайней мере, в лицо. А у Гели появился постоянный, личный провожатый-носильщик. Максим, конечно, читал в приключенческих романах, которые он брал в библиотеке, о том, что когда-то можно было держать рабов. Но из курса школьной истории он также знал о том, что в России рабство отменили 1861 году по указу Царя Александра II. Говорить об этом Геле, он, конечно же, не стал, предпочитая представлять себя её другом. Это было лучше, чем гордо ходить со сломанной рукой, висящей на груди в маминой косынке. И по окончании уроков каждый день, невзирая на погоду и настроение, «ДОБРОВОЛЬНО» отправлялся провожать Гелю домой.

Родители Максима были интеллигентные люди и много работали. Поэтому до поры до времени не замечали, что их сын стал позже обычного приходить домой. Сам Максим предпочитал хранить молчание и не афишировать свои отношения с «убийцей бутербродов», как её называли за глаза в школе все учителя. Максим уже стал надеяться, что тайну удастся скрыть от родителей навечно. Но все тайное, как и положено, становится явным. И случается это, как обычно, в самый неподходящий момент.

Утро в семье Максима начиналось неизменно одинаково. Мама готовила на всю семью завтрак, а интеллигентнейший отец – инженер, брился в ванной, приводя себя в порядок перед работой. Максим еще нежился в постели и пытался досмотреть свой утренний сон, в котором он был отважным космонавтом, выполняющим секретное задание парии и правительства на борту орбитальной станции «МИР». Все было так, ровно до того момента, пока в одно октябрьское утро в жизнь семьи Максима уверенно и бесповоротно не постучалась своей могучей рукой Геля. Стук в дверь невероятной силы заставил вздрогнуть всю семью. И даже Максим, во сне ощутил удар астероида о борт своего космического корабля, и начал экстренную проверку всех систем. Сырники аппетитно шкворчали на сковородке, и придавали повисшей тишине ощущение утренней безмятежности выходного дня.

Прошло секунды три, пока папа Максима весь в пене для бритья не выбежал из ванны, и с недоумением посмотрел на маму, пожимая плечами, как будто говоря немым взглядом: «В чем дело?»

В этот момент стук в дверь повторился.

С косяков входной двери мелкой пылью ремонта шестилетней давности посыпалась штукатурка и тараканы, жившие за плинтусом. Почуяв неладное, они стали разбегаться в разные стороны, неся за спинами свой нехитрый скарб. Папа смекнул про себя, что тараканы явно почуяли что-то неладное, и, доверяя их интуиции, предположил, что теперь в этой квартире находиться небезопасно.

Осторожно подойдя к двери и шепотом, как будто он в библиотеке интересуется нужной ему книгой, спросил: «Кто там?»

После секундного молчания из-за двери донеслось громогласное: «Я», – и снова раздались удары в дверь.

Исторический страх, засевший во всех Советских людях после репрессий 20–30-х годов, заставил папу, не понимая, что он в тот момент делает, и, не подчиняясь здравому смыслу и инстинкту самосохранения, открыть входную дверь и обмереть от ужаса. В двери стояла девочка, телом и лицом своим похожая на располневшего римского воина перед олимпийскими соревнованиями. В одной руке у нее был ранец, а в другой – две гантели весом по 12 килограммов каждая.

«Одевайся!!!» – крикнула с порога Геля, бросая на пол тяжелые гантели, и глядя на Максима влюбленными глазами.

Стоя в коридоре в одних трусах, у заспанного и растерянного Максима от удивления округлились глаза. Сон исчез, как сгущенка в только что открытой банке, стремительно и безвозвратно. Папа уронил на пол бритву, а пена для бритья медленно стала стекать по его щекам и подбородку, попадая в открытый от увиденного, рот. Мама, застывшая от такого внезапного и совершенно неуместного, как понос на банкете в ЦК КПСС, появления в их квартире неизвестного создания, потеряв равновесие и дар речи, обожглась рукой о горячую сковородку. И, опомнившись, стала орать во все своё материнское горло. Папа, посмотрев на маму, предположил, что она знает больше, чем известно ему об этой ситуации и стал орать вместе с мамой. Чайник, стоявший на плите, понимая, что если он не поддержит маму, то в этой семье долго не проживет, и окажется на помойке с другими ненужными вещами, издал протяжный свист, закипая всем телом. И, в довершение вышеизложенной картины, Максим решил не отставать от коллектива и присоединился к этому импровизированному домашнему хору. Истошный и продолжительный, как ремонт в эпоху всеобщего дефицита крик всей семьи, спугнул с деревьев птиц, готовившихся к долгому перелету в теплые страны. Взлетая, они посчитали необходимым облегчиться всем коллективом прямо на припаркованные в большом количестве, перед подъездом, индивидуальные автомобили тружеников нашего города. Этот крик продолжался примерно минуты две, пока у всей семьи не закончился воздух в лёгких.

В наступившей гробовой тишине вся семья услышала громогласный голос Гели:

«Я вижу, мне здесь все рады!»

И, не разводя лишнюю демагогию, прошла на кухню и уселась за видавший виды семейный обеденный стол.

Глядя на румяные сырники в маминой сковородке Геля непонятно кого спросила:

«На завтрак у нас что?»

Не дождавшись ответа, она приступила к трапезе, обильно накладывая в тарелку сырники и сметану, стоявшую здесь же на столе, с большой ложкой внутри.

Так Геля вошла в жизнь семьи Максима с тем, чтобы уже никогда из нее не выйти. По крайней мере, в рамках уголовного кодекса СССР. С этого самого дня утренняя повинность в виде Гели легла на плечи каждого члена семьи непомерной ношей. Мама готовила для Гели бутерброды, чтобы, пока Максим будет заниматься физкультурой под ее присмотром, она не голодала и могла плотно позавтракать. Папа относил брошенные ею в коридоре гантели на балкон, которые она каждый день таскала к ним домой в своем ранце. На балконе и происходило физическое надругательство над молодым и еще не окрепшим телом мальчика, который упорно не хотел становиться лучше и сильнее, как считала Геля. По ее мнению, Максим должен был становиться сильным мужчиной, способным, как минимум, носить ее на руках, а не «соплей в платочке», как она считала. А считала она громко и не совсем четко. Усевшись на две табуретки, заранее приготовленные на балконе папой, и держа в одной руке огромную кружку с чаем, доставшуюся от дедушки Максима, а в другой руке – бутерброды с колбасой и сыром, которые она брала с тарелки, любезно принесенной из кухни мамой; Геля качала головой и считала чавкающим голосом приседания Максима с гантелями, отжимания, сгибание рук в локте, с утяжелением и т.д. и т.п. Но до совершенства, как считала Геля, Максиму явно было еще далеко. Родители предпочитали не вмешиваться в процесс становления сына, так как однажды, как бы между прочим, Геля пригрозила, зачерпывая половником остатки борща из пятилитровой кастрюли, что в скором времени она и за них возьмётся. Эти слова прозвучали как угроза. И именно по этой причине, родители Максима старались как можно реже попадаться Геле на глаза.

После ежедневной каторги на балконе Максим должен был ополоснуться непременно холодной водой. А в октябре, я бы сказал, это сомнительное удовольствие, не говоря уже про январь. Обязательно съесть кашу, с любовью приготовленную его мамой и выпить стакан молока. Геля так считала, и обсуждать тут было нечего. А также взять с собой пачку бутербродов, завернутых в пергаментную бумагу, которыми он должен был кормить Гелю по пути в школу, с тем, чтобы та не нервничала из-за ситуации в Чили, о которой она постоянно слышала из телевизора. И по неосторожности, или от переполнявшего её волнения, не сделала бы ему больно. Например, сломала бы ему руку, сильно сжав её в своих объятиях.

Родители Гели были довольно большими, я бы даже сказал – крупными людьми, но дома с ней никто не пытался спорить. Они, откровенно говоря, немного побаивались Гелю. Особенно после того случая, когда она прокусила папе ногу. Это случилось еще в младенчестве, когда он попытался забрать у нее куриную ножку. Геля с удовольствием обгладывала ее, сидя на полу. Врач неотложной помощи осторожно вынул из плоти папиной ноги четыре молочных зуба Гели, и наложил на папину ногу семь швов. С тех пор, никто и никогда не пытался, и даже в мыслях не мог подумать, чтобы забрать у Гели какую-нибудь еду. Даже попросить у нее попробовать маленький кусочек того, что она поглощала в данный, конкретный момент времени, могло стать весомой предпосылкой ощутить себя как минимум Кутузовым. Нет, не генерал-фельдмаршалом, предводителем русского войска. Сходство с великим полководцем для вас бы ограничилось тем, что всю оставшуюся жизнь вам пришлось бы ходить с повязкой на глазу. Отбирать у Гели еду было равносильно тому, что дразнить тигра, запертого с вами в клетке. Хотя с тигром еще остается хоть маленький, но шанс на спасение. С Гелей же, у вас такого шанса не могло бы быть.

Очевидные преимущества от общения с Гелей всё же были в жизни Максима. В школе он стал чувствовать себя безопасно. И я думаю, его безопасность не была следствием его участившихся занятий физкультурой. Но, к сожалению, количество его друзей уменьшалось пропорционально его возрастающему чувству безопасности.

В столовой на обеде он всегда оказывался первым у раздачи. По причине того, что очередь покорно расступалась перед ним, ощущая на себе пристальный взгляд его покровительницы. Повариха тетя Маша с улыбкой, и взглядом полного понимания и сочувствия, накладывала ему еду в тарелки с горкой. Но даже с избытком предоставленной пищи, ему все равно не хватало, как и до знакомства с Гелей. Казавшийся на первый взгляд необъяснимым парадокс происходящего, объяснялся довольно легко. Просто раньше еду забирали одноклассники, с нетерпением поджидавшие Максима в школьной столовой. А теперь её забирала его ненаглядная, по причине того, что к моменту прихода Максима с тарелками за стол, Гелины уже оказывались пустыми. Она думала о еде круглые сутки с перерывами на обед.

Однажды с ней приключился забавный случай. На уроке литературы учительница читала классу сказку «Три поросенка».

Подойдя к моменту, когда поросёнок попросил у проходящего мимо него крестьянина немного сена для строительства своего домика, она обратилась к классу:

«Дети, как вы думаете, что ответил поросенку крестьянин?» – и пристально посмотрела на класс, обведя его строгим, но любящим детей взглядом.

Взгляд учительницы остановился на жующей Геле, с наполовину обглоданным бутербродом в руке.

«Геля, – обратилась она к девочке, – как ты думаешь, что ответил поросенку крестьянин?»

Геля на секунду задумалась, подняв свои глаза к потолку, как будто копаясь в сокровищнице наиценнейших фактов литературы и науки, запрятанных в глубинах её сознания, находя для себя что-то нужное, или вообще ничего не находя; с Гелей этого никогда не разберешь.

Ответ учительнице и классу был таков: «Только если ты одолжишь мне немного своего бекона».

Класс разразился диким, я бы даже сказал, гомерическим хохотом. Даже учительница, которой были на тот момент присущи сдержанность и интеллигентность, ржала как лошадь перед яслями с бражкой, сложившись в две погибели. Мне кажется, что Геля до сих пор, спустя уже столько лет, не понимает всей глубины и комичности произнесенного ею тогда ответа.

Желаниям Максима, оставить пока еще не очень порочную его связь с прототипом Шрека женского пола в тайне, не суждено было сбыться. Этот факт не мог не остаться незамеченным учителем литературы, которая как раз, на беду Максима, занималась подбором мальчиков на роли в ее новом спектакле. Она должна была поставить его к Новому году. Иначе, директор школы оторвал бы ей голову за срыв ежегодного празднования. Так было заведено. Директор школы приглашал какую-нибудь важную шишку из Комитета образования. В этом году решено было ставить «Иван Царевич». И учитель литературы пригласила Максима на роль этого самого Ивана. Ну, как пригласила? Приказала – и точка. Максим, если честно, и не собирался отпираться от предложенного, полагая, что частые репетиции позволят ему хоть какое-то время находиться без Гели. Но та решила по-своему. Узнав о том, что Максим будет играть в спектакле, она потребовала, чтобы ее тоже включили в труппу. И ни куда-нибудь, а в основной состав! Учитель не стала перечить девочке и предложила ей роль лягушки.

«Точно-точно! – со своего места в зрительном зале прокричал Вовка Маренников. – Она отлично сыграет лягушку!»

Геля не стала спускаться в зал, так как до этого еле поднялась на сцену. Она только угрожающе посмотрела на Вову и сказала ему: «После репетиции не уходи».

Вова вжался в кресло так, что до конца репетиции не было понятно – это он в зале, или это его тень?

А Геля, подойдя к учителю литературы сказала: «Мне всё равно, кого я буду играть, – главное, чтобы я играла с Максимом».

«Вот это подход, вот это самопожертвование!» – воодушевленно закричала учительница, предполагая, что в результате все обойдется хорошо, и даже не будет жертв.

Но, не тут-то было. Когда на третий день репетиции по сценарию дошли до того места, где лягушка превращается в прекрасную принцессу, которую в свою очередь должна была играть Оля Овчинникова, никакие увещевания учителя о том, что один и тот же человек, тем более Геля, не могут играть и лягушку, и принцессу, – не возымели действия. Геля была непреклонна. Она жаждала сломать построенный трудовиком замок, ну или на худой конец кому-то руку.

«Это безнадежная ситуация, – объясняла учитель литературы директору школы в его кабинете. – Она наотрез отказывается играть кого-то другого, и желает, чтобы Максим играл с ней. Я не знаю, что с ними делать, наверное, придётся отменять спектакль».

«Как отменять?! – ревел, как белый медведь, директор. – Не позволю!!!! На кону такие ставки. К нам должен прийти сам Начальник городского отдела образования! Разберитесь с этим вопросом или пишите заявление!» – кричал директор.

Уж очень он боялся сесть в лужу перед таким начальством. Любовь Дмитриевна, это учитель русского языка и литературы, долго думала и пришла к выводу, что надо менять спектакль на новый. Надо выбрать такой, чтобы Геля могла играть вместе с Максимом, и тогда все будет как по маслу. А кого может играть Геля? Надо было подобрать ей такую роль, чтобы она была ей под стать. Перелопатив всю Советскую историю русского народного творчества, она всё-таки нашла такое произведение. И им оказалась сказка «Летучий корабль». Там были почти все народные персонажи – и Баба – Яга, и Водяной, и Царь с Царевной. А самое главное – Царевне не надо было ни в кого превращаться. Замок, построенный трудовиком, и так ему понравившийся, решено было не разбирать. Он пригодился в качестве декораций и в новом спектакле. Но ему было дано поручение смастерить летучий корабль, как в сказке. Да чтобы он мог подниматься вверх, как будто парить. И чтобы на нем могли поместиться двое, Иван и Царевна. Всем участникам раздали роли и текст, чтобы они могли прочесть его. А в дальнейшем, выучить наизусть. Геля каждый день приходила к Максиму домой. Вернее, не приходила. Она сама брала Максима за руку и вела его домой с тем, чтобы сытно пообедать, и немного отдохнуть на диване в большой комнате. А после того, как Максим сделает уроки за обоих, начать с ним репетировать свои роли. И в особенности ту сцену, где они целуются.

«Так надо! Так по сценарию написано», – говорила она Максиму, когда тот артачился и не хотел целовать жирные от чебуреков губы Гели.

Мама не могла нарадоваться, что ее Максим будет играть в спектакле, и заранее договорилась на работе, чтобы ее отпустили к сыну в школу. До Нового года оставался месяц, и когда все декорации были изготовлены и все тексты сто тысяч раз отрепетированы, Любовь Дмитриевна с нескрываемым воодушевлением отрапортовала директору о том, что спектакль готов, и неплохо было бы ему поприсутствовать на финальном прогоне.

«Отлично, – сказал директор школы Казимир Владленович. – Тогда давайте в пятницу, скажем, часов этак в 19:00. Школа будет пуста, все уже разойдутся по домам и нам никто не помешает».

«А что самое главное, – радостно обратилась Руссичка к директору, – так это то, что спектакль никто не сможет увидеть, и на Новом году для всех будет большим сюрпризом!»

От радости она даже захлопала в ладоши, что совершенно было на нее не похоже.

«Только уж вы, Казимир Владленович, прикажите трудовику и физруку быть тоже на прогоне. От них очень много чего зависит. Там декорации очень сложные», – попросила учительница директора.

«Хорошо, – буркнул директор, беря свой портфель и закрывая кабинет на ключ. – Я обязательно им прикажу, Людмила Дмитриевна, прикажу. А вы уж постарайтесь меня удивить».

Еще в четверг, зная об алкогольных пристрастиях трудовика и физрука, Людмила Дмитриевна подошла к обоим и сообщила им о том, что на завтра назначен генеральный прогон сказки.

«А нам то что?» – ответил ей по-хамски физрук.

«А вам, – ответила Руссичка, – ничего не будет, если придёте. А вот если не придёте! – сказала она, и многозначительно задрав голову, провела пальцем левой руки себе по шее. – Надеюсь, не надо объяснять, что значит этот жест. И на подарки к Новому году можете не рассчитывать!»

А на них – то, как раз и рассчитывали оба наших доблестных мужчины. Потому как, Первый секретарь обкома партии, присылал на Новый год горячительные подарки для директора и избранных учителей. А поскольку директор пил только коньяк, а водку на дух не переносил, а женщинам этого вообще не надо было, (чтобы их мужья портили им праздник своими пьяными мордами); то, по устоявшейся традиции весь алкоголь переходил в собственность «братьев Карамазовых», как в шутку называл их Казимир Владленович.

В пятницу, после уроков, вся труппа собралась в актовом зале за кулисами. Чуть теплые от принятого на душу населения алкоголя, и уже веселые от обещанных им новогодних подарков, в зале также присутствовали «братья Карамазовы». Что интересно, все дети были в великолепно пошитых костюмах. Расшитые цветными нитками, вышивкой, буклированные разноцветными тканями, они производили впечатление, достойное Большого театра. А все благодаря маме Андрея Перервина. Она была первоклассной портнихой (как сказала про нее мама Вовки Пенькова). Весь родительский комитет во главе с Тамарой Сергеевной Комнаткиной, его бессменным руководителем, битый час уговаривали ее помочь детям и школе с пошивом костюмов. Но та наотрез отказывалась, узнав о том, что надо будет шить костюм для Гели.

«Да на нее ткани пойдет больше, чем на занавес в нашем городском Драматическом театре! – возмущалась она. – Да одних примерок с ней надо будет делать столько, что я к сроку с остальными костюмами не поспею! Я уже не говорю, что одна я ее не обмеряю, у меня просто рук не хватит. Да и где мне взять такой метр, хотя, что там метр? Я думаю здесь уместнее говорить про три метра».

И все так бы и продолжалось, если бы в дело не вмешался папа Максима Чернышова. Его мальчик недавно учился в нашем классе, и никто из родителей толком не знал, где он работает. Но когда он что-то шепнул маме Андрея на ушко, отведя ее в сторону от посторонних ушей, та мгновенно повеселела, согласилась, и даже помощника себе не попросила.

«А что вы ей пообещали?» – кокетливо стали выспрашивать мамаши родительского комитета у этого импозантного, и очень даже симпатичного мужчины.

Но тот только улыбался и сохранял молчание под их пристальными взглядами. Этот случай, стал надолго обсуждаем между мамочками школы, так как мама Андрея сохранила в тайне разговор с папой Максима Чернышова, и тем самым обеспечила всех сплетниц пищей для досужих разговоров.

«Итак! – крикнула Людмила Дмитриевна, и, три раза хлопнув в ладоши, продолжила. – Тишина по сцене!»

В зале и на сцене воцарилась тишина. Свет погас. И на сцене начался спектакль. В первом ряду сидели учитель русского языка, директор школы, и забывший о своих обязанностях физрук. Все шло хорошо. Дети не ошибались в своих репликах. Декорации менялись как по расписанию. Песня Водяного произвела на директора школы просто неизгладимое впечатление, и он попросил Людмилу Дмитриевну на ухо, чтобы та записала ему потом текст этой песни. А когда на сцену выскочил отряд Бабок – Ёжек и начал завывать:

Растяни меха, гармошка, Эээх, играй-наяривай! Спой частушки, Бабка – Ежка, Пооой, не разговаривай!

Все, ну просто все, включая самого директора, стали пританцовывать ногами и потихоньку подпевать очаровательным Колдуньям. Любовь Дмитриевна уже праздновала победу и предвкушала лавры и почести, которыми ее осыпят после спектакля. И вот, наконец, настал кульминационный момент, когда Иван со своей возлюбленной, которую играла Геля, должны были сесть на воздушный корабль и отправиться за «Тридевять земель», распевая свою песню влюблённых. Все в зале встали, и, утирая слезы, кто платком, кто просто кулаком, стали махать улетающему кораблю вслед. Любовь Дмитриевна обратила внимание на плачущего рядом физрука, которого она до сих пор не замечала.

«А что вы тут делаете, Максим Анатольевич?» – обратилась она к нему.

«А где же мне еще быть, в этот трогательный момент?» – отвечал он ей, высмаркиваясь в платок, и утирая слезы умиления.

«Я полагаю, рядом с Тимуром Артуровичем, помогая ему с декорациями», – сказала она.

И только она это произнесла, как корабль, на котором были Максим и Геля, под тяжестью веса стал совершать головокружительный полет по всей сцене, сметая все декорации и артистов на своем пути. Все присутствующие, поддавшись панике стали орать как сумасшедшие, и бегать по залу и сцене взад и вперед.

Опомнившийся физрук стал орать Максиму, который вцепился обеими руками в Гелю: «Максим, бросай балласт за борт. Надо облегчить корабль!»

Но Максим, державшийся в этот момент за свою возлюбленную, думал только об одном – как бы она сама не выбросила его за борт. В конечном итоге корабль, повисев в воздухе некоторое время, и совершив последний проход над сценой, рухнул вместе с Максимом и Гелей, проломив сцену, и увлекая за собой всех и вся, что находилось в этот момент поблизости от эпицентра падения.

Когда пыль немного улеглась, из-под стульев вылез директор школы и учительница русского языка и литературы, грязные и напуганные они с недоумением смотрели друг на друга.

«Мдаааааааа, – произнес на весь зал откуда-то появившийся физрук, и стал отряхивать директора от пыли своей шапкой – петушок. – Ну и заварили, Вы, конечно, кашу», – сказал он даже не глядя на Любовь Дмитриевну.

У учительницы русского языка от такой наглости даже дыхание перехватило. Но когда она взяла себя в руки, она закричала на физрука так, что тяжелое фанерное солнце, которое еще висело под потолком сцены, внезапно рухнуло. Озаглавив тем самым конец ее тирады. Через полчаса, сидя в кабинете директора, все присутствующие: Любовь Дмитриевна, протрезвевший физрук, и еще не совсем трудовик, получали каждый свою порцию экскрементов летающей собаки от разъяренного директора школы. Каждый из них, выйдя из кабинета, был обеспечен так сказать, запасом мумия на целую жизнь. Резюме руководителя школы было таковым – все трое лишаются годовой премии. А «братья Карамазовы» еще и подарков на Новый год. «Братьям» был поставлен срок в две недели, за которые они должны были за свой счет отремонтировать сцену. А Любовь Дмитриевна должна была через те же две недели представить на обозрение директора новую сказку. Как он выразился, чтобы «с менее драматическим концом».

Времени было мало, и на кону стояла честь школы, репутация учителя русского языка и увольнение с работы «братьев Карамазовых». Так что вопросов о мотивации ни у кого не было. «Братья» договорились с такими же алкашами с деревообрабатывающего комбината, находившегося в городе. И за ящик водки получили первоклассные доски для восстановления сцены. Не поставив в известность руководство, они на протяжении двух недель снимали учеников с уроков труда на работы по восстановлению сцены.

«Ну а что, – рассуждали они, – и так, и так – увольнение. А в данном случае еще могут и не узнать. Так что, шанс есть», – весело подбадривали они друг друга и наливали по стакану, контролируя работы оболтусов из 7 «Б» класса.

«Кулебяков! – кричал трудовик, обращаясь к ученику. – Вот я теперь понимаю, почему у тебя нет бабы до сих пор».

«Почему?» – хлюпая носом, спрашивал у него в ответ Кулебяков.

«Как ты доску кладешь? Да если ты так же бабу свою класть будешь, как эту доску, то ты никогда болтом в отверстие не попадешь! – А женщины, они брат, не любят, когда болты по другим отверстиям распихивают».

И все старшеклассники, понимая иносказательность трудовика, начинали ржать, как стадо бабуинов во время брачного периода. Не ржал только один Кулебяков, он молча смотрел на доску, отверстие, и болт в своих руках. Так и не понимая, над чем смеются остальные.

А в это время, Любовь Дмитриевна, собрав всю труппу в своем кабинете после уроков, обратилась к ним с одним единственным вопросом: «Дети, у нас мало времени, а времени на переделку костюмов еще меньше. Надо выбрать сказку, чтобы было поменьше текста и декораций. Но есть одна проблема. Надо подобрать такую сказку, чтобы Геля могла играть с Максимом. Как вы думаете, какую сказку мы можем поставить?»

Дети наперебой стали обсуждать различные варианты сказок. Геля предложила «Руслан и Людмила», представляя в своем мозгу те сцены, где ей надо опять целоваться с Максимом.

«Гелечка, – ласково отвечала ей учительница, – рыбка моя, там же опять столько декораций, мы не успеем».

Вовка Маренников предложил «Гуси лебеди».

«Вова! – уже повелительно отвечала ему Любовь Дмитриевна, – какие «Гуси Лебеди»? – Хватит! Уже налетались. Или ты смерти моей хочешь? Еще одно такое космическое путешествие, и директор меня лично в ракету посадит и на Луну отправит».

«Будете первой женщиной космонавтом СССР, побывавшей на Луне», – сказал Вадим Назаров и громко засмеялся.

Смех его прервался так же внезапно, как и начался. Геля запихала ему в рот бутерброд с колбасой и сказала: «Если ты не заткнёшься, это будет твой последний бутерброд в жизни. Здесь, можно сказать, моя судьба решается».

И повернув голову, нежно посмотрела на Максима, который и так-то был не весел. А тут, от услышанного приуныл еще больше.

«Молодец Геля, – подумала про себя Любовь Дмитриевна, – ставлю тебе пятерку по русскому языку. А если возьмёшь на себя контроль за дисциплиной в нашей труппе, то и в четверти обещаю тебе пятерку».

«А какого черта?» – продолжала думать про себя Любовь Дмитриевна, которая до этого момента никогда не позволяла себе ничего подобного.

У нее и любимчиков никогда не было. А чтобы так просто, ни за что поставить кому-то пятерку. Такого, отродясь не было. Пан или пропал. Или Геля со своей железной дисциплиной. Или увольнение из школы. Выбор был небольшой.

Геля, которая все больше ела бутерброды и помалкивала, вдруг встала, и, обведя всех грозным взглядом подошла к Вовке и строго спросила, глядя ему в глаза: «Руки!?»

Ничего непонимающий Вовка так испугался, что лицо его побледнело. Он робко попытался спросить у Гели: «Что, руки?»

«Руки мыл?» – спросила она его еще раз.

И Вовка по инерции вытянул обе руки вперед. Геля посмотрела на руки Вовы и обвела всех присутствующих суровым взглядом. Ребята стали вставать со своих мест и показывать Геле свои руки.

«Геля, Геля, Гелечка, – запричитала Руссичка, – не так рьяно подходи, пожалуйста, к делу. Надо просто, чтобы ребята вели себя хорошо и слушали то, что я им говорю».

Геля еще раз обвела всех взглядом и, немного успокоившись, села на свое место.

«Итак, ребята! Я предлагаю поставить сказку «Репка»», – сказала Любовь Дмитриевна.

«Геля, – обратилась она к девочке. – Тебе, как человеку, отвечающему за дисциплину и порядок, как самому лучшему артисту, я хочу поручить самую ответственную роль – «РЕПКИ»; что скажешь?»

Вы когда-нибудь видели человека, который наконец-то избавился от длительного запора? Если нет, то вам надо было видеть лицо Гели. Она, конечно, многого не понимает. Но слова «главная роль» – возымели над ней свое действие.

«А как же Максим? – спросила она.– Я без него не могу играть».

«Спокойно Геля, – ответила Любовь Дмитриевна. – Получишь ты своего Максима и даже лучше».

«Максим, – обернулась она к мальчику. – Ты будешь играть у нас деда».

«Какого деда?» – возмущенно спросил Максим.

«Того самого, – отвечала Руссичка, – который репку посадил».

Вовка опять рассмеялся, и, держась за живот произнес: «У нас что, сказка про уголовников и милицию?»

«Почему?» – ничего непонимающе, спросила Руссичка.

«Ну как же, дед репку посадил. А по какой статье она сидит?» – не унимался Вовка.

«Геля», – сказала учительница, посмотрев на девочку, и та поняла все без лишних слов.

Встав со своего места, Геля взяла Вовку за шиворот и, распахнув дверь ногой, выкинула его из кабинета. Грохот ломающихся шкафчиков, стоявших в коридоре, возвестил о благополучном приземлении Вовки.

Вдогонку он услышал слова Гели: «Тебе пять минут на то, чтобы привести себя в порядок. А если продолжишь так себя вести, то репку посадят по статье 103 УК РСФСР».

Вскоре Вовка вернулся, и из его носа торчала свернутая трубочкой туалетная бумага со следами запекшейся крови.

«Тихо, дети, – продолжила учитель. – Нам надо до конца недели раздать все роли и определить последовательность действия в соответствии с книгой».

Роли были розданы. Одежда там была несложная. С костюмом репки помогла все та же мама Андрея, перешив старый костюм Гели, с которым она так не хотела расставаться. Но, услышав по телевизору фразу, ставшую для многих артистов девизом – «Искусство требует жертв», сразу согласилась, почувствовав свою причастность к Мельпомене. Тем более, что Максим на сцене постоянно держал ее за талию, и от этого по ее огромному телу разливалась сладостная истома.

Начальник отдела образования результатами спектакля остался доволен. Никого, конечно, директор не уволил, потому что сам пребывал в прекрасном настроении по окончанию спектакля. А еще больше, после того, как Начальник отдела образования лично пригласил его к себе в кабинет на сабантуй, по случаю празднования Нового года в узком кругу друзей. Но больше всех радовались физрук и трудовик. Поскольку директор убыл в отдел образования, а учителя праздновали успешную премьеру. Только эти двое были способны принять посылку от Первого секретаря обкома партии. А что это могло для них значить? Так это только то, что Новый год у них будет!

И год этот будет точно не хуже, чем предыдущий.

а

Глава

II

В безумном вихре столбенея, Из суматохи прошлых лет.

Кружились в детстве карусели, Как танцы тысячи планет.

Школьные дискотеки…

Какой нормальный советский школьник мог представить свою жизнь без школьных дискотек? Это особая атмосфера, наполненная упоительным запахом недоступной советскому человеку зарубежной свободы, активно вырабатывающимся у подростка тестостероном, вперемешку с врожденной, или привитой пропагандистами ВЛКСМ – скромностью. Неимоверное количество адреналина в крови от желания, и уж тем более, возможности нарушить все запреты и не быть пойманным. Девочки доставали из своих тайников приобретенную у фарцовщиков косметику, и обильно наносили ее на свои еще не до конца сформировавшиеся лица, придавая им оттенок сексуальности и доступности. У многих ребят отцы были моряками загранплавания, и одно только это обстоятельство относило их к особому кругу гламурной молодежи. Привезенные из различных загнивающих, капиталистических стран, чуждые советскому человеку наряды, здесь оказывались предметом всеобщего обсуждения и зависти. Мальчишки задолго готовились к этому событию. Поиски новой, современной музыки занимали у них не одну неделю, может даже не один месяц. Но сложность ее найти не ставилась в сравнение с трудом, который был затрачен мальчиками для того, чтобы переписать любимые крики и стоны поп див на свой носитель. Долгими вечерами, а подчас и ночами, сидя по квартирам и гаражам, ребята переписывали сборники песен с одного магнитофона на другой, присоединив их друг к другу обильной связкой бесконечных проводов. А уж если удавалось найти человека, у которого был свой, собственный двухкассетник, считай, что ты счастливчик судьбы и дело уже практически в шляпе.

Благодаря Геле, мальчишки стали приглашать Максима на свои сборища по случаю записи нового сборника песен. А как же? Разве кто-то мог отказать Геле в её невинной просьбе? Но чтобы стать своим в этом элитном, по тем временам обществе, Максиму предстоял еще тяжелый и долгий путь. К этому времени, благодаря ежедневным тренировкам под пристальным вниманием Гели, Максим довольно окреп и раздался в плечах. И поэтому, и еще потому, что он пока не заслужил другой работы. Ребята давали ему обычный простой карандаш и кассеты. «Для чего?» – спросите вы. Конечно, современной молодёжи этого не понять, а во времена Максима это было нормально. Родители не разрешали долго слушать магнитофон из соображений воспитания, но я подозреваю, что все же из соображений экономии электроэнергии. Поэтому магнитофоны приходилось слушать тайно, где-то вне квартир и использовать для этого батарейки. А поскольку батарейки так же, как и модные записи были дефицитом, то приходилось перематывать кассеты вручную, чтобы экономить их заряд. Вот именно эту работу и поручали Максиму. И он довольно ловко справлялся со своей задачей, лихо перематывая их на начало, или как минимум, – на нужное место.

Вот и в тот раз, мальчишки собрались в гараже Андрея Перервина. С мамой Андрея вы уже знакомы. Это милая женщина, если вы помните, была портнихой. А вот отец Андрея был потомственный милиционер, а попросту «Мент». Андрей не обижался, когда мальчики так говорили про его отца. Так уж вышло, что мы жили в такое время, когда работников органов правопорядка не очень-то жаловали. Но отца Андрея мальчишки уважали. Ну, во-первых, он всегда пускал их в гараж. А во-вторых, все в округе знали, что отец Андрея был строг, но справедлив. Местных алкашей, поскольку все они не один раз побывали в его кабинете, отец Андрея знал наперечет. Завидя его широкую и сильную походку, добродушно улыбаясь, они вставали, и снимали со своих немытых неделями голов просаленные кепки, почтительно приветствуя блюстителя порядка.

В этот раз все готовились не просто к очередной дискотеке, а к торжеству, посвященному Дню Советской армии и Военно-морского флота.

«Ух и зададим мы жару», – восторженно сказал Яша.

Он ловко командовал всеми мальчишками, раздавая им указания, что кому делать. В компании был человек, без которого все это бы не состоялось, – Руслан Зайцев. У этого мальчика был двухкассетный магнитофон фирмы «SHARP». И поэтому он был почти «богом». Все уступали ему место, никто не смел его обижать, в противном случае все могло бы накрыться медным тазом. Руслан, как всегда, сидел на самом классном месте – старом кресле, которое отец Андрея притащил в гараж, когда делал ремонт в комнате. А потом, как водится, забыл отнести его обратно. Так оно там и прижилось, невзирая на протесты мамы Андрея и постоянные жалобы на оставшееся пустым место в квартире, где стояло это злосчастное кресло. Мальчишки бурно спорили о том, какая песня будет в альбоме первой, а какой композицией надо завершать дискотеку. Шумно, и не всегда спокойно обсуждали последовательность, какой трек будет звучать на каком месте в новом альбоме. Леша, например, считал, что дискотеку надо обязательно завершить медленной композицией. Чтобы потом спокойно пойти провожать понравившуюся девчонку до дома.

«Ага! – возмущенно кричал, возражая ему Максим. – Вам – то хорошо, а моя девчонка уже определилась. Я итак пойду её провожать. Дайте мне спокойно подрыгаться!» – говорил он, как всегда перематывая кассету на карандаше, и весело улыбаясь от чувства собственной значимости.

Все было как всегда, и ничего не предвещало надвигающейся беды. Список с последовательностью песен был уже почти составлен, и Руслан начал распаковывать принесенный магнитофон.

Спор мальчиков прервал Максим, обратившись к ребятам:

«А что, если нам на праздник устроить фейерверк, как в том Голливудском фильме?»

На секунду воцарилась тишина, и взоры всех мальчиков обратились к Максиму. Максиму стало немного не по себе, и он съежился, предполагая самое худшее.

Но, вопреки его ожиданиям, он услышал одобрительный голос Яши:

«А неплохая идея!»

Все, включая Максима заулыбались. Но, не успев обрадоваться всеобщему одобрению своей идеи, карандаш, на котором как балерина вертелась кассета, которой в скором времени суждено было стать шедевром звукозаписи, сломался с треском, нарушая их тишину. Кассета вылетела из рук Максима и, совершая диагональный, неуправляемый, планирующий полет, с разорвавшим сердца всех присутствующих «БУЛЬ», исчезла в ведре с соляркой. Отец

Андрея заботливо принес ее в гараж для того, чтобы отмачивать в ней детали своего «Москвича», когда проводил «капиталку» двигателя.

Где-то на заднем плане шли финальные титры художественного фильма «Терминатор», и в небе был виден поднимающийся гриб от разорвавшейся термоядерной бомбы. От такого поворота событий у Максима на лбу появилась испарина. Он подозревал, что мальчишки не простят ему потери кассеты.

«Жооопа! – хором закричали мальчишки. – Что теперь делать? Где мы достанем новую кассету?»

«Эй, недомерок, – сказал Яша, обращаясь к Максиму, и мощно харкнул на пол, как в фильмах про уголовников. – Думаешь, мы побоимся твоего Тролля?»– сказал Яша, и с испугом обернулся назад посмотреть, не стоит ли где-нибудь поблизости Геля.

Тронуть Максима мальчишки все же побоялись, но единогласно приняли решение. Раз Максим потерял кассету, значит, ему ее и доставать, причем в срочном порядке. Максим знал только одно место, где можно было так быстро достать кассету. У фарцовщиков, которые торговали всякими дефицитными товарами прямо у государственного здания «Дома Моряка».

Кассета стоила десять рублей. У Максима в копилке было всего лишь семь. Где взять оставшиеся три рубля? Подумав, что лучше получить нагоняй от родителей, чем вечное презрение от всех одноклассников, Максим решил обратиться к родителям, с просьбой предоставить ему вышеуказанную сумму. Можно, конечно, было попросить взаймы у Гели, но такой вариант он даже не рассматривал. Попасть к Геле еще и в долговую зависимость? Ко всем остальным уже имеющимся! Такого позора Максим себе представить не мог. Но три рубля были слишком большой суммой для карманных денег, и Максим решил схитрить. Он решил по отдельности обратиться к каждому из родителей и попросить у них по полтора рубля. А если они спросят его, для каких целей, то он с невозмутимым лицом скажет им, что классная руководительница сказала собрать деньги на шторы. Сказано, сделано.

Мама раньше обычного вернулась домой и застала своего отпрыска за тем, что он пылесосил ковры. Старый пылесос марки «САТУРН» уже нехотя, для своего возраста, сосал пыль из-под дивана. Как бы говоря всем своим видом: «Дайте мне уже обрести покой на свалке». И продолжал хрипеть всем телом, периодически выплевывая пыль наружу из всех неплотностей.

«Странно, – подумала мама про себя. – Обычно он делает это по выходным. Но и то его не заставить».

«Что нового в школе?» – спросила мама у Максима.

«Ничего, мамочка, – ответил Максим, и заискивающе посмотрел на маму. – Классуха только велела передать, чтобы все сдали деньги».

«На что в этот раз?» – поинтересовалась мама.

«Да как обычно, на шторы», – ответил Максим, отвернувшись от мамы и продолжая пылесосить, но так громко, чтобы она разобрала его слова.

«И сколько надо?» – прокричала она Максиму в ответ, чтобы тот услышал ее вопрос.

«Полтора рубля», – ответил с застенчивостью в голосе Максим.

«А почему она в этот раз собирает сама? Обычно сбором денег у нас занимается родительский комитет. Надо поговорить с Тамарой», – сказала мама сама себе.

Но Максим остановил ее мысли, сказав, что Тамара Сергеевна приболела.

«Хорошо», – ответила мама и протянула сыну обозначенную сумму.

Максим радостно ликовал, и уже в своих мыслях бежал на всех парах в гаражи, предвкушая, как ребята будут его хвалить за то, что он достал новую кассету. Но его мечтам не суждено было сбыться. Так как мама, неожиданно для Максима, сообщила папе за ужином, что ей пришлось сдать деньги на шторы в школу.

«И вообще, – говорила мама, – пора с этим разобраться. Сколько можно сдавать на эти проклятые шторы?

На деньги, которые мы уже сдали, можно было пошить шторы на весь город».

«Безобразие!» – возмущенно сказал отец.

И тараканы за плинтусом крикнули: «Да», – в поддержку папы Максима.

«Решено. На следующем родительском собрании я подниму этот вопрос», – грозно сказал отец и стукнул кулаком по столу.

Максим не испугался того, что сказал отец. Он знал, что его отец очень мягкий и не конфликтный человек. И никогда в жизни не решится сказать о чем-то таком на собрании. Он говорил это скорее для мамы, чтобы в ее глазах выглядеть суровым мужиком. И мама это знала, и только ласково ему улыбалась и благодарила за поддержку.

Но ситуации это не меняло. Максиму срочно надо было где-то достать еще полтора рубля. Пораскинув мозгами, и обдумав все имеющиеся варианты на уроках в школе, он не нашел никакого более действенного решения, как продать что-нибудь из того, что у него есть. А что у него было? Новые джинсы «Montana», которые ему привез дядя из-за границы. Это самоубийство. Мало того, что они стоят у фарцовщика не менее ста восьмидесяти рублей. Так ему влетит за них от мамы с папой. Их отсутствие они точно заметят. Да и джинсы – вообще не вариант. Где продать? А самое главное, – когда ему еще перепадёт такой шанс, чтобы получить в свое единоличное пользование новые джинсы? Да еще и «Montana». Нет, это не вариант.

«Тогда что продать? – думал он. – Есть коллекция марок, может, часть продать? Но на это нужно время. Марки по одной стоят недорого, надо продавать много. А самое главное, на походы по барахолке уйма времени уйдет. Можно конечно продать весь альбом целиком, но тогда я потеряю в деньгах. А там есть очень ценные экземпляры. Может тогда продать «Монополию»? А что? – подумал Максим. – Это отличная идея. У Гели есть своя. И если понадобится, мы можем играть ее игрой. Продать я могу ее рублей за десять. Так что останутся деньги еще и на то, чтобы сводить Гелю в кино и в кафе – мороженное. А ей я скажу, что ради нее продал дорогую сердцу вещь. Так и кассету куплю. И в ее глазах героем буду, раз ради нее на такие жертвы пошел».

Он достал с антресоли коробку с игрой и, обернув ее в кусок старой простыни, которую мама приготовила на тряпки, положил ее в свой ранец. После уроков Максим направился прямиком к «Дому Моряков». Всю дорогу он шел и оглядывался по сторонам. Делал все, как видел в фильмах про шпионов. Дважды совершал никому ненужные круги по району. И высматривал, проверял, нет ли за ним слежки. Все было чисто. Но чувство тревоги всё же не покидало Максима. Подойдя к «Дому Моряка», Максим сразу заприметил паренька года на три или четыре старше себя. Он так же, как и Максим, сильно нервничал, что-то прятал за пазухой и оглядывался по сторонам. Максим понял сразу – вот он! Презираемый всеми и уголовно преследуемый элемент. ФАРЦОВЩИК. Теперь Максим был с ним на одном уровне, но отступать было некуда.

Мальчики стояли в разных концах здания. И кроме них больше никого рядом не было. Периодически в здание то заходили, то выходили разные люди. И Максим поначалу относился с опаской к каждому, кто шел в его сторону. Но со временем его чувство самосохранения притупилось. И он начал думать, что делать дальше. Опыта в подобных делах у него не было, а спросить было не у кого. На улице было довольно холодно, февраль месяц всё-таки. Через какое-то время мальчики начали пританцовывать

и хлопать себя руками, чтобы согреться. Прыгая на одном месте, они, ведомые волей или инстинктом, стали сближаться друг с другом. И в какой-то момент, очутившись на одном месте, посмотрели друг на друга.

«Ты чего?» – спросил Максима незнакомый парень. «Ничего, – ответил Максим. – А ты чего?» «Я? Я тоже ничего».

И они, не сговариваясь, продолжили прыгать на одном месте, трясясь от холода. Минут через пятнадцать таких плясок с бубнами незнакомый парень, как будто что-то решив для себя, внезапно остановился и, подняв вверх руку, махнул ею и сказал: «Ладно».

Он повернулся к Максиму и спросил: «Чем торгуешь?»

Максим тоже перестал прыгать и подозрительно посмотрел на него.

«А ты чем?» – спросил его в ответ Максим.

«Ты первый говоришь», – не сдавался пацан.

«А с чего это я должен говорить первым?» – возмутился Макс.

«А с того, что я первый сюда пришел».

«Вот ты первый пришел, значит, и говорить должен тоже первым», – не унимался Максим.

Не уступив друг другу, ребята продолжили танцы народов Африки с русским колоритом. Но, как ни крути, а мороз и солнце делали свое дело. Первым сдался незнакомый пацан. Ну конечно, он же не знает каково это – быть парнем Гели. Иначе он бы точно продержался бы подольше. Подмигнув Максиму, он позвал его жестом за угол. Зайдя за здание, он распахнул полы своего зимнего пальто, явив на обозрение Максима множество аккуратно пришитых карманов, с находящимися в них всевозможными дефицитными заграничными безделушками. Из карманов торчали пестрые галстуки с нарисованными на них Микки-Маусами, шариковые ручки, с обнажающимися при перевороте женщинами, кожаные ремни с большими, как у ковбоев, бляхами. И в огромном количестве упаковки женских колготок.

«Вот, – сказал пацан, гордо предоставляя на обозрение Максима всю эту галантерею. – Небось, подружке модные чулки прикупить хочешь, а? У такого парня наверняка и подружка симпатичная», – начал свою рекламную кампанию незнакомый пацан.

«Ага, – с нескрываемым сарказмом ответил Максим, не переставая рассматривать и трогать руками все, что висело и лежало в карманах нового друга. – Видел бы ты мою девушку, – сказал Максим и слегка усмехнулся. – Она точно, как ты ее описал. Прямо один в один».

«Ооооооооо, отлично, – сказал парень. – Тогда купи ей эти чулки, она будет очень рада».

«Я бы купил, но если размер не подойдет, она обязательно придёт за другими, – с усмешкой сказал Максим. – И поверь мне, ты этого точно не захочешь».

«А у тебя, что за товар?» – рассердившись на его слова, спросил парень и свернул свою лавочку, застегнув пальто.

«У меня? – опомнился Максим. – У меня вот что».

Он снял свой ранец с плеч, и, расстегнув его, показал край коробки, на котором было написано разноцветными буквами слово «MONOPOLY».

«Аааааааааааа, – протяжно произнес парень, и, посмотрев на Максима с проходящим интересом добавил, – у тебя эта дурацкая игра».

«И ничего она не дурацкая», – ответил Максим, и с нескрываемой злобой застегнул молнию ранца.

«И что ты за нее хочешь?» – спросил у Максима парень уже с нескрываемым пренебрежением.

«Понимаешь, – начал Максим с заискиванием говорить парню, – мне очень нужна аудиокассета raks HD-X I 90».

«Да ты сума сошел? Кассета стоит червонец, а твоя картонка и на пятерик не потянет. Не, не интересно».

Максим стал его уговаривать: «Ну, пожалуйста, продай. Мне без нее возвращаться никак нельзя. Мне ребята голову оторвут».

Но парень никак не хотел соглашаться. Максим уже отчаялся в своей попытке уговорить парня поменять кассету на игру, и стал собираться домой. Но обернувшись, он увидел отца Андрея Перервина. Тот шел ему навстречу в милицейской форме. И узнав Максима, помахал ему рукой. В следующую секунду Максим услышал громкий крик нового знакомого:

«Шухер, менты!»

И в один момент он уже бежал за фарцовщиком, увлекаемый им за куртку в противоположном направлении от папы Андрея. У папы Андрея, увидав, что от него кто-то убегает, включился рабочий инстинкт. И он, не понимая сам почему, рванул за убегающими подростками. Мальчишки петляли по улицам и подворотням. Прыгали через канавы в попытке уйти от погони. Но, неугомонный милиционер, не отставая, следовал за ними по самым непроходимым местам.

Максим ничего не знал о мальчике, который бежал с ним рядом. Он вообще не понимал, зачем он это делает. Но чувство стадного инстинкта заставляло его бежать все дальше и дальше, как антилопы в Африке в попытке убежать от разъярённого льва. В своей жизни, так быстро и так далеко Максим бегал только единожды. И это было тогда, когда папа, по великому блату принес Максиму почитать на три дня романы великого Михаила Михеева «Вирус В-13» и «Тайна белого пятна». Тогда он погрузился в неотрывное чтение книг и не заметил, как от волнения съел последний лежавший на тарелке бутерброд, который Геля ещё не успела запихать в свой огромный рот. Ох, и доложу я вам, был тогда марафон с препятствиями. Максим бежал тогда так долго, что у него стерлись подошвы на его новых кедах «Красный треугольник». А Геля тогда, между прочим, хотела только пожелать ему приятного аппетита. Ну кто же знал об этом? У нее от приятного аппетита, до перелома ноги – всего один взмах руки. Вот и в этот раз, Максим бежал уже столько времени, и наконец, стал задумываться. А может, как с Гелей? Может он хочет только поздороваться? Но его новый друг был убедителен, объяснив ему на бегу о том, что если хотят поздороваться, то не бегут по десять километров.

«Надо будет спросить у Андрея, – думал Максим на бегу. – Занимался ли его папа легкой атлетикой, или у него это от природы?»

Но ещё через пять минут бега милиционер стал наконец-то отставать, и вскоре совсем сдавшись, исчез из виду. Пробежав еще какое-то время для подстраховки, ребята остановились для того, чтобы перевести дух.

«Ну, ты молоток, – отдышавшись, начал хвалить Максима его новый друг. – И бегать мастак, и мента вовремя заметил. Хорошо, что ушли, а то бы нам обоим не поздоровилось», – сказал он.

«А что бы он нам сделал?» – с непониманием в голосе спросил Максим.

«Ты что, ЛОХ что ли? Прежде чем такими вещами заниматься, надо уголовный кодекс читать. – Статья 88 УК РСФСР, вплоть до высшей меры», – сказал незнакомый пацан, и с усмешкой сплюнул слюну через дырку в зубах.

От такой новости Максиму поплохело, и у него округлились глаза.

«Да не ссы, – сказал незнакомый пацан. – На первый раз может года три и дали бы, а там за хорошее поведение через год бы вышел».

Максим уже видел себя в полосатой одежде, идущим с топором на лесоповал. В бараке ему дали бы самое плохое место. Он видел это в кино, оно называется «у параши». И в тюремной столовой ему всегда бы доставалась гнилая квашеная капуста, от которой он бы получил заворот кишок.

И, не дождавшись освобождения, умер в лагерном лазарете.

От этих пагубных мыслей его разбудил голос пацана: «Ты что, уснул? Так и быть, раз ты меня спас, я спасу тебя. Давай свою вшивую игру».

Максим достал игру и протянул ее пацану. А тот, в свою очередь, распахнув пальто, извлек из его недр драгоценную для Максима кассету и отдал ее ему.

«Разбежались», – сказал пацан, и снова сплюнул через зубы на землю.

Еще никогда в своей жизни, Максим не шел домой таким счастливым. Можно было сказать, что он не идет, а летит. В своих мечтах он уже видел себя знаменитым диджеем, выступающим на огромных танцплощадках. Все подходили к нему, здоровались с ним с большим уважением и, дружески похлопав по плечу, просили поставить какой-нибудь трек.

Но у подъезда его ждал сюрприз в виде Вовки Пенькова. «Вовка, привет!»– обрадованно крикнул ему Максим.

Вовка казался хмурым. И через эту хмурость сухо буркнул «привет», в ответ на приветствие Максима.

«Ты чего такой? – спросил Максим, и, не дожидаясь ответа, сказал, – а я достал кассету, так что можем идти в гараж записывать. Только надо Руслану сказать, чтобы взял свой двухкассетник и тащился в гараж».

«Да нет его», – хмуро сказал Вовка.

«Кого нет, Руслана?» – спросил Максим у Вовки.

«Гаража, гаража нет!» – ответил Вовка с какой-то неподдельной жалостью и одновременно с ненавистью в голосе.

«Как нет, ничего не понимаю, а куда же он делся?» – спросил Максим.

«Сгорел», – ответил Вовка, и печально повесив голову, пустил горючую слезу.

«Как сгорел!?» – открыв от удивления рот, спросил Макс.

«А вот так, – отвечал ему Вовка. – Помнишь, как кассета упала в ведро с соляркой?»

«Ну, конечно помню. И что не так с этим ведром?» – в нетерпении спросил Макс.

«Да с ведром все нормально. Было. Ровно до того момента, как Андрей не закурил сигарету».

«А он что, курит?» – удивился Макс.

«Да как курит, – отвечал Вовка. – Иногда балуется, пижон, хочет, чтобы все его взрослым считали. Думает, так солиднее будет выглядеть».

«Ну, ну, ну. И что было дальше?» – в нетерпении спросил Макс.

«А дальше, Рома совершенно случайно зацепил ведро ногой.– Оно, как водится, пролилось. И что самое интересное, и я бы даже назвал это тривиальным, в этот самый момент Андрей решил, что ему хватит курить и бросил на пол бычок, чтобы потом затушить его ногой. Ну, доложу я вам, там и полыхнуло, – уже с небольшой улыбкой на лице продолжил Вовка. – Видел бы ты, как все носились по гаражу и пытались потушить пожар!» – сказал он и засмеялся, как будто вспомнил смешной анекдот, продолжая рассказ.

«Андрюха, спрыгивая, наступил же на соляру. И у него от этого загорелась подошва кед. Он главное, носится по гаражу, как курица, у которой отрубили голову, ничего не видя и не понимая, что делать. Кричит, главное дело, как угорелый: «Бля, мужики, кеды новые, тушите скорее, а то меня мать убьет! Не, прикинь», – сказал Вовка, обращаясь к Максу.

«Гараж ему не жалко, а кеды за три рубля, жалко! Ну, и что было дальше – то?» —не унимался Макс.

«Я главное дело, – продолжил рассказ Вовка, – схватил огнетушитель. Откуда он у него в гараже взялся, не знаю. Направил его на кеды Андрюхи и дал струю. Дым, шум, гам, все в пене, но кеды потушили».

«А огонь, огонь – то потушили?» – поинтересовался Макс.

«А как же!!! Конечно, потушили», – просмеявшись ответил Вовка.

«Тьфу ты черт, а говорил, что гараж сгорел».

«Ну, так он и сгорел», – сказал Вовка.

«Так ты же только что сказал, что огонь потушил?» «Это правда, потушил».

«Так почему же гараж сгорел?» – недоумевая от тупости Вовки, спросил у него Макс.

«Так Андрюха, на радостях, и от полученного стресса снова закурил. И случайно прикоснулся огоньком сигареты к фитилю того самого фейерверка, который мы хотели запустить на празднике. Праздник, как понимаешь, начался преждевременно! Вся округа смотрела, как мы вытаскиваем Руслана из гаража. А потом еще почти час любовалась на то, как в небо взмывают ракеты», – пояснил Вовка.

«Руслана – то почему вытаскивали?» – поинтересовался Макс.

«А он же высокий, – отвечал Вовка. – Когда петарды начали взрываться, он так испугался, что первый рванул на выход. Да не рассчитал, что дверь в гараж маловата. Так приложился к косяку, что мы его еле вытащили вместе с его магнитофоном. Когда приехали пожарные, тушить было уже почти нечего».

«Надо пойти к Андрею», – решительно сказал Макс.

«Зачем?» – удивленно спросил Вовка.

«Хочу поддержать его в такую сложную минуту».

«Это тебе тогда на аэродром надо ехать», – сказал Вовка. «Зачем на аэродром?»

«Андрюха уже, наверное, где-то за Уральским хребтом. Он как подумал, что с ним его отец сделает, когда узнает, что он гараж спалил. Сразу рванул на Ж/Д вокзал. Сказал, что ему терять нечего, попрощался со всеми. Занял немного денег на первое время – и был таков. Его отец по всему городу бегает, расспрашивает про сына. Пытается найти его след. Наверное, для того чтобы потом публично повесить во дворе на нашей яблоне. Так сказать, в назидание потомкам», – продолжал Вовка.

«А я… дурак, думал………..», – не договорив до конца, остановился на полуслове Максим.

«Что? Что ты думал?»

«Да так, ничего такого. Я про себя сказал… Вот зачем он бежал за мной. Я ведь не знал, что его гараж сгорел, а сын пропал. А он, наверное, думал, что я что-то знаю. А не из-за того, что я фарцовщик. В любом случае, уже ничего не поделать, – сказал вслух Максим. – Где же мы теперь будем записывать наш альбом?»

«Думаю, – сказал Вовка, – надо идти к Руслану домой. Соберемся, а там что-нибудь придумаем. Я пошёл за пацанами, а ты иди сразу к Руслану».

Через час мы всей бандой погорельцев были у Руслана. У Руслана мама была учитель истории в нашей школе. А папа – начальник порта. Дома никого не было, они оба были на работе, и по этой причине вся квартира была предоставлена в наше распоряжение. Ребята, пытаясь подколоть Максима, настойчиво выспрашивали о том, где это ему удалось в столь короткие сроки достать кассету.

«Колись, – говорили они, – где взял? Небось, Геля постаралась? Отобрала у какого – нибудь барыги».

И все ребята громко смеялись над сказанной Колей шуткой.

«Да нет, ни у какого барыги мы ничего не отнимали. Точнее, Геля вообще здесь не при чем. Я сам ее достал. А где? Это не ваше дело», – гордо отвечал Максим.

«Ладно врать, мы же все понимаем», – с ехидством продолжал Коля.

И все ребята повинуясь, хихикали, поощряя его стеб.

«Ну, хорошо, – сказал Максим с ухмылкой на лице. – Я сейчас позвоню Геле, и попрошу ее прийти сюда и подтвердить мои слова».

«Да ты чего, – испуганно запричитали ребята. – Мы же так, просто пошутили». Им явно не очень хотелось, чтобы Геля пришла к Руслану домой. И уж тем более, они не хотели, чтобы Геля знала, что они говорили про неё, за ее спиной.

«Ладно, ладно, – сказал Максим с улыбкой. – Я тоже пошутил. Никто же из нас не хочет испортить себе вечер, включая меня», – и все ребята засмеялись, понимая, о чем идет речь.

«Ладно, – сказал Руслан. – Скоро придут родители, а мы еще ничего не сделали. Давайте уже, наконец, запишем эту кассету».

Все ребята с ним согласились и уже через пару минут, дружно обсуждая порядок песен, приступили к созданию шедевра. Руслан пару раз ходил на кухню, заваривал чай и кофе, приносил с вкусными печенюшками, которые ему в изобилии дарили благодарные коллеги по работе. И вот, спустя каких-то три часа, наша дискотека обрела свое музыкальное оформление.

«Слушай Руслан, – сказал Коля, подойдя к его магнитофону. – А какая у него мощность?»

Руслан покачал головой и ответил: « Не знаю, но на колонках написано 200 Ватт».

«Да не может быть, – подхватили все ребята. – Ты что, не представляешь, какая громкость должна быть тогда у магнитофона, если он выдает 200 Ватт?»

«Нет, – ответил Руслан. – Я никогда не включал его на полную мощность. Не было на это причин и желания».

«Да ты обалдел? – сказал Коля с нескрываемым удивлением. – Это же интересно. Да и производителя надо проверить. А вдруг это какая-нибудь подделка голимая? Будет стыдно потом, когда попросят включить на полную мощность, а оттуда только жалобный стон».

«Этот стон у них песней зовется», – поддакнул ему Вовка, и засмеялся своей находчивости.

«А как ты хочешь проверить?» – поинтересовался Руслан у Коли.

«А давайте вставим туда нашу кассету и врубим на полную мощность?»

«Нет, не пойдет», – сказал Максим.

«Это почему?» – возмутился Коля.

«Да потому, – отвечал ему Максим, – представь себе, если там действительно 200 Ватт».

«И что?» – спросил его Коля.

«Да тот, кто будет рядом с магнитофоном, в это время – может оглохнуть!»

«Круууууто» – сказал Коля.

«Я лично, глохнуть не хочу, – сказал Руслан. – А если оглохнет Макс, то мы автоматически и оглохнем, и ослепнем. Геля это нам точно устроит! А вот если оглохнет Коля, то ничего страшного».

«Это почему?» – возмутился Коля.

Да потому, что все учителя говорят, что он итак глухой. Поэтому проблем не будет.

«Нет, так не пойдет. Никто не оглохнет, – сказал Макс. – Мы с вами выкрутим пробки в электрическом щите, а потом включим магнитофон на полную мощность».

Коля засмеялся и сказал: «Вот ты дуралей, а как будет работать магнитофон, без электричества?»

«Сам ты дуралей, – ответил Макс. – В том – то и фишка. Мы все отойдем подальше, а потом вкрутим пробку обратно. Тогда никто не оглохнет. И также его вырубим после испытания».

«Гениально!» – восторженно закричал Вовка и хлопнул Макса по плечу.

Руслан на правах хозяина квартиры показал Максиму, где находится электрический щиток с пробками. Максим в свою очередь, на всякий случай, попросил у Руслана мамину резиновую перчатку для мытья полов. Надев перчатку, Макс осторожно выкрутил пробку, и в коридоре погасла лампочка.

«Отлично, – сказал он.– Попробуйте просто включить магнитофон, проверим, есть ли ток».

Включать магнитофон послали Колю. Коля осторожно, зажимая при этом уши, нажал на тумблер «Вкл» и зажмурился от страха. Ничего не произошло, и, открыв глаза, Коля повернул головку громкости на полную мощность. Когда он возвращался к ребятам, он увидел Руслана в меховой ушанке на голове.

«А это еще зачем?» – поинтересовался он.

«В кино всегда что-то идет не по плану. Нужна перестраховка», – сказал Руслан, и натянул шапку поглубже.

Выждав несколько минут, ребята посмотрели на Макса и дружно сказали: «Давай!»

Макс повернул пробку в гнезде и резко закрутил до отказа. Под окнами квартиры прогуливались две пожилые пары, когда на них с высоты седьмого этажа, на котором жил Руслан, посыпались битые стекла и штукатурка фасада. Обе пары в свое время познакомились, и в дальнейшем поженились в далеком 1943 году. Дойдя до Берлина и обратно, они испытали все ужасы войны. И именно по этой причине в их организмах запустился какой-то скрытый механизм.

Один из пожилых мужчин с криком: «Мессеры, ложись!!!» – кинулся на свою спутницу, увлекая ее на холодный, февральский асфальт.

Вторая пара, повинуясь приказу и инстинктам самосохранения, последовала за первой. Обе пары не сговариваясь, поползли темпом, несвойственным для их возраста к ближайшей канаве, где их и нашли сотрудники скорой помощи. Окна квартиры Руслана были разбиты вдребезги. Да что там Руслана, на всем этаже и парочкой ниже, также окна зияли чернеющей пустотой.

«Нам полный Ахтунг и Гитлер Капут, – с грустью констатировал Руслан, глядя на масштабы разрушений. – Даже если бы у меня были деньги, я всё равно ничего не успею исправить».

Руслана, конечно, выпороли знатно. Но его отец при этом ни капельки не рассердился, а скорее сделал это просто для профилактики воспитания. Отец вставил всем пострадавшим окна за свой счет. И в обязательном порядке съездил с сыном в больницу, куда на «скорой» доставили четырех пенсионеров. Там Руслана заставили извиняться лично перед каждым из пожилых ветеранов. Отец пообещал, что оплатит им после лечения санаторий для поправки здоровья, и на этом инцидент был исчерпан. Правда один из стариков так и остался на войне. От каждого громкого звука он пригибался, а при очень сильном звуке – и того больше. Падал ничком на землю и кричал остальным, чтоб ложились, иначе фрицы их убьют. К сожалению, война, закончившаяся для него почти сорок лет назад, вспыхнула вновь с неистовой силой. На Руслана это событие произвело неизгладимое впечатление, и, чувствуя свою вину за случившееся, он еще долгие годы навещал пожилого ветерана. И старался всячески помогать ему по хозяйству.

А у нас, в отличие от Руслана, мысли были заняты в тот момент совсем другим. У нас на носу была школьная дискотека, танцы и конечно, девочки. Все ребята в предвкушении предстоявших романтических медленных танцев и сумасшедших рок-н-ролов, каждый вечер собирались в актовом зале под видом проверки оборудования. И, включая забористые композиции «Aerosmith», начинали неистово танцевать и трясти своими головами, пытаясь подражать кумирам того времени.

Раньше Максим стеснялся ходить на танцы. Ему казалось, что он неуклюж и долговяз. Зато теперь, стеснение у него так и осталось, но вот выбора – идти или нет, у него не было. Геля приглашала его на каждый медленный танец, подчеркивая тем самым его безысходность и страсть к предмету своего обожания. Правда, в этот момент, кроме Гели и Максима, в зале никто не танцевал. Со стороны это было похоже на свадебный танец молодых. Когда Вовка Пеньков сказал об этом своему другому Вовке Маренникову, того чуть не вывернуло прямо на танцпол от такой перспективы, даже если дело касалось друга. Танцевать рядом с Гелей, опасались все. Просто некоторые мальчики, даже старшеклассники, побаивались ненароком толкнуть Гелю или наступить (не дай Бог!) ей на ногу. Список таких смельчаков закончился на Серёже Колосове, который в школьном буфете попытался подойти к окошку с продавщицей, впереди Гели, и случайно наступил ей на сандаль. Перед тем, как выписаться из больницы, учителя сами попросили его родителей перевестись в другую школу, и не портить им статистику по несчастным случаям.

Несмотря на свою неприкасаемость, Максим не мог себя чувствовать в безопасности даже в школьном мужском туалете, куда Геля имела неограниченный доступ, невзирая на свой пол. Даже во сне Максим стал всё реже теперь летать в космос, опасаясь мщения со стороны Гели за несанкционированные действия. А если и летал, то обещал вернуться к обеду и приготовить ей вкусную запеканку. Жизнь Максима стала похожа на службу в армии. Он ждал приказа, беспрекословно их выполнял и понимал, что от его желания ничего не зависит. Но танцы! Танцы другое дело. В танцах Максим мог показать Геле, что он мужчина. Геля сама ему как-то сказала об этом, когда они дома пытались пробовать танцевать медленный танец.

«Ты же мужчина, – сказала она ему, – вот и веди меня».

Максим, втайне от Гели, разучил несколько потрясающих, на его взгляд, движений, предполагая поразить ими не только Гелю, но и Олю Овчинникову, которая очень ему нравилась.

Знаете, почему Гелю всегда приглашали на все дискотеки? Нет? Так я вам расскажу. Просто у нас, да и вообще в то время, было принято, что на дискотеках все девчонки стояли с одной стороны танцпола. Все мальчики стояли на противоположной. Со стороны было похоже, что это сходка авторитетов. И вот-вот начнется разборка, стенка на стенку. Никто не хотел делать первый шаг и выйти танцевать. Тут-то Геля и была незаменима. Эта девочка, с начесом на голове, на который по виду ушло как минимум десять баллончиков с лаком, смело выходила в центр зала, таща за собой упирающегося Максима. Как будто давала отмашку всем желающим, что можно танцевать. И толпа ребят с обеих сторон устремлялась навстречу «Аэроклуб, КарМен, Modern Talking». А если в зале отсутствовали учителя, то и «Metallica, Whitesnake и ABBA». Очень интересно было наблюдать за тем, когда неожиданно включали медленную композицию. Все ребята как по команде разбегались в разные стороны. Девочки – как и положено налево, а мальчики – направо. Мальчики, начинали глазами искать девочек, которым симпатизировали, для того, чтобы набравшись смелости, подойти и пригласить на танец. На танцполе становилось пусто, и только Геля и Максим никуда не уходили. А зачем, собственно говоря? Максиму выбор делать было не надо. За него уже все решили. И они продолжали танцевать, как Магомед со своей горой. Создавая вокруг себя ареол неприступности.

Кстати, об учителях. Наблюдать за всей этой вакханалией в нашей школе постоянно вызывались, как правило, одни и те же. Географичка, обычно стояла на стороне

девочек. А на противоположной, со стороны мальчиков, за ней жадно наблюдали два ее воздыхателя. И неизменные соперники в споре за ее руку и сердце – трудовик и физрук. К середине вечера, когда было уже понятно, что все идет по плану, они начинали по очереди приглашать географичку на медленные танцы, увлекая ее своими разговорами о спортивных достижениях со стороны физрука, и о трудовых победах – со стороны трудовика. А заканчивалось все как обычно одинаково. Географичка гордая и одинокая уходила домой. А трудовик и физрук пили горькую и спорили о том, с кем ей будет хорошо, и кто из них двоих лучше всего ей подходит. Всегда, но не в этот раз.

Нет, не переживайте, в этот раз обошлось без драк, приезда милиции и скорой помощи. И даже Геля никому ничего не сломала. Просто в этот день трудовик, который в жизни не держал после школы в руках ни одной книжки, совершенно случайно, пока ехал на работу в городском автобусе подсмотрел, как одна дамочка читает газету. И, пристроившись сверху, над ее плечом, вычитал в ней следующее, – что по гороскопу ему сегодня предстоит романтическое знакомство, и удача в делах амурных. Он расценил это как знак свыше, хотя от природы и был атеистом. И придя в школу, использовал любую возможность, чтобы оказать знак внимания географичке. Но та оставалась холодна к его ухаживаниям на протяжении всего дня. Трудовик уже было отчаялся, но на дискотеке понял, что это его шанс.

«Сейчас, или никогда», – сказал он сам себе.

И чтобы хоть как-то себя взбодрить и придать храбрости своим поступкам, решил сбегать к себе в кабинет и хлопнуть пару рюмашек беленькой. Дискотека подошла к своему концу, ребята стали расходиться. И, пользуясь отсутствием своего противника, физрук осмелился предложить географичке проводить ее до дома. А та, не будь дурой, вопреки своему обычному «НЕТ», ответила физруку «Да». Вбежавший в зал трудовик застал их как раз за тем, что физрук помогал географичке надеть зимнее пальто с меховым воротником, и что-то ей щебетал при этом на ушко. Не знаю уж, сочла ли географичка его шутки смешными, или он просто своими усами щекотал ей ухо, но только смеялась она очень громко и заразительно. У трудовика от увиденной картины глаза налились кровью.

Он считал, что физрук поступил непорядочно по отношению к их дружбе, предложив географичке проводить ее. Хотя, то же самое, намеревался сделать сам. Также он знал, что в открытом бою ему не победить физрука. Поэтому решил поступить хитрее. Он неотрывно следовал за физруком и географичкой до самого ее дома на безопасном расстоянии. Тем самым, не давая им остаться наедине. А после того, как физрук остался один, трудовик предложил ему разобраться по-мужски. Сатисфакция состоялась в кабинете трудовика. Кода они зашли в кабинет, трудовик сразу вспомнил какой-то отрывок из исторического романа и попытался придать благородство себе и ситуации.

«Сударь, – сказал он. – Я хоть и довольно нищий, но благородных кровей, – физрук прыснул слюной от смеха. – Вы нанесли мне нестерпимое оскорбление, – продолжил трудовик. – И смыть это оскорбление может только кровь. Как благородный человек, и как человек, бросивший вызов, я предоставляю Вам право выбора оружия».

Прозвучавший монолог был настолько комичным, насколько полным пафоса и благородства. Физрук молча достал из кармана пачку Беломора, сложил одну папиросу и сунул ее себе в уголок рта. Затем он протянул пачку трудовику, предлагая ему взять себе папиросу.

Но в ответ услышал: «Мерсис, но я предпочитаю выкурить после дуэли».

Физрук пожал плечами, как бы говоря, что – «воля ваша». Положил папиросы в карман, и ничуть не стесняясь трудовика, залез в его тумбочку и достал две бутылки водки. Трудовик, сохраняя спокойствие, с достоинством и гордостью осмотрел извлеченные из недр тумбочки его же бутылки.

И произнес: «Заметьте, не я предложил это оружие».

И подойдя стремительной походкой к верстаку, расстелил на нем газету, которую достал из кармана. Положил на нее два огурца, четвертину нарезанного черного хлеба, и банку кильки в томатном соусе.

«К барьеру!» – крикнул трудовик физруку, решительно показывая ему место напротив него.

Наутро, уборщица тетя Зоя, обнаружила в кабинете труда два почти бездыханных тела.

Трудовик и физрук сидели обнявшись, и один говорил другому: «Полагаю сударь, что у нас ничья».

А потом физрук взял пустую бутылку водки и со словами: «Так не доставайся же ты никому!» – разбил ее об пол.

За что и получил по башке черенком швабры от тети Зои, разъярённой этим событием. А нет, обманул я вас. Всё-таки скорая понадобилась. Физруку наложили-таки пару швов на голову. Но он этого не помнит, потому что был в полной отключке. А географичка так и осталась, пока что, бесконечно недосягаема для обоих воздыхателей. И их противостоянию за ее руку и сердце, еще суждено было продлиться на неопределенный срок.

Геля и Балет

Глава

III

Жизнь, заставляет нас вертеться, Балет здесь вовсе не причём.

Лишь паутинкою морщины, Тебе расскажут, что по чем.

С чем обычно ассоциируется СССР? Наверное, с черной икрой, матрешкой, может с медведями, сильными морозами и конечно, с балетом. Хоть балет не исконно русский вид искусства. Но, тем не менее, весь мир с замиранием сердца смотрит на балерин и балерунов из нашей великой, не побоюсь этого слова, страны. «Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Жизель», – вот далеко не полный список того, что заставляет нас плакать как детей от переполнения чувств в наших ранимых сердцах. И это, несмотря на вероисповедание, принадлежность к государству, цвет кожи и наличие образования. В нашей стране к балету особое, трепетное отношение. Отношение, заложенное многолетней практикой, бередящей инстинкты. Когда, прибегая домой после школы, или садясь в удобное кресло после трудового дня, ты включаешь телевизор и видишь на его черном экране танцующих в трико мужчин. Если после переключения программы смысл картинки не меняется, то наш человек интуитивно начинает понимать, что в стране грядут перемены. Что в очередной раз умер Генеральный Секретарь ЦК КПСС. Или случился переворот, как это было в августе 1991года. Вся страна надевала траурные черные одежды, шла в одном строю к месту поклонения

и отдачи последних почестей великому и неповторимому вождю. Искренне считая, что страна понесла большую утрату и никто и никогда не сможет заменить великого вождя на его почетном месте. И уже на следующий день находился новый вождь, которому рукоплескали не менее, чем старому.

А страна продолжала идти выбранным коммунистической партией путем, к обозримой, но не достижимой цели, – «всеобщему коммунизму». Максиму, кстати, тоже довелось принять участие в подобном мероприятии 10 ноября 1982 года. Когда умер Владимир Ильич Брежнев. Максима, как и других его одноклассников, обязали нести почетный караул у портрета великого вождя, перевязанного черной, траурной лентой, и обложенного со всех сторон похоронными венками от администрации школы, родительского комитета, и учащихся всех классов. Мальчикам и девочкам надлежало прийти в школу в отутюженной, чистой, школьной форме. Девочки – с черными бантами на голове. Стояли у портрета попарно, – мальчик и девочка. Смена происходила каждые полчаса, с тем, чтобы дать возможность постоять у портрета вождя всем желающим. Ребятам начальных классов, конечно, вся эта катавасия, – ехала, болела. Им бы лучше в футбол дали поиграть. Но, неусыпно бдящие за ними учителя, строго на них поглядывали, не разрешая даже почесаться в заднице, когда этого так хотелось.

Геля тоже хотела встать в почетный караул у портрета. И очень сильно настаивала, чтобы ее поставили вместе с Максимом. Она даже ради этого заставила маму купить ей новый, белоснежный передник к школьной форме. Но директор школы ей не разрешил, мотивировав свой отказ тем, что если она встанет рядом с Максимом, то перекроет почти весь проход по итак узкому коридору. Ей в лицо он, конечно, такое побоялся сказать и попросил классного руководителя, учителя математики, придумать что-нибудь. Тогда Ирина Александровна, придумала для Гели ответственное задание, которое она могла поручить только ей, и никому другому. Геле надлежало встать у входа в школьную столовую, и никого, подчеркиваю – никого, так ей объясняла математичка, не пропускать в столовую, до особого распоряжения директора, соблюдая при этом дисциплину и тишину, в этот траурный для всей страны день. Об этом Геля и объявила Максиму с грустным, но в тоже время гордым от важности порученного дела видом.

«Извини, Любовь моя, – произнесла Гелечка, и чмокнула Максима в нос. – Не смогу сегодня быть с тобой. Мне поручено архиважное дело».

Максим понимающе, с напускной грустью в глазах помотал головой и произнес тихо, как будто про себя:

«Печаль-то какая».

Геля, уходя, не расслышала, что он сказал и, обернувшись, попросила его повторить. И тогда Максим погромче произнес: «Буду скучать!»

А когда она скрылась за поворотом, победно выдохнул и даже повеселел.

На входе в помещение школьной столовой скопилась толпа жаждущих не только умственной и духовной пищи, но и тех, кто просто хочет жрать. Впереди стояли первоклашки, которых специально, для того чтобы они были первыми и их не вытолкнули из очереди старшеклассники, отпускали с урока пораньше. За ними уже толпились все остальные. Шум недовольства нарастал с каждой секундой. Учителя начальных классов с негодование просили Гелю пропустить хотя бы малышей. Но Геля, преисполненная своей ответственности, стояла на своем.

Без специальной команды директора школы никто в столовую не пройдет. Дело принимало серьезный оборот.

Директор школы даже и не зал о том, что он отдал такое распоряжение. А классный руководитель Гели, который все это придумал, не мог убедить ее в том, что директор разрешил запускать в столовую.

«Только с личного разрешения директора школы!» – стояла на своем Геля.

Да хрен бы с ним, ведь нетрудно же попросить директора, чтобы он подошел к Геле и отдал ей распоряжение. Так думала Ирина Александровна. Но директор школы, как на зло, уехал в отдел образования города. А мобильных телефонов тогда не было.

«Гелечка, – умоляла ее Классуха, – ну пожалуйста, впусти всех поесть. У нас образовательный процесс ломается».

Но невозмутимый вид Гели говорил Классухе о том, что она совершила ошибку, поручив Геле это задание.

«Благими намерениями выстлана дорога в Ад», – сказала Классуха географичке.

«А у врат этого Ада, стоит на страже Геля», – отвечала та ей в ответ.

В массах начали гулять слухи разного толка. Кто-то запустил слух, что кормить сегодня вообще не будут. Дескать, в школьной столовой найден труп дворника, и Гелю попросили никого не впускать до приезда следственной группы. Его голову в чане с борщом нашла повариха тётя Маша, которая его и зарезала. А из самого дворника сварила суп и нажарила для детей котлеты.

«Да нет, какой дворник, ничего вы не знаете», – говорил уже кто-то с другого конца очереди.

Столовую закрыли на спецобслуживание. Сейчас ждем высоких гостей, может даже первый секретарь обкома КПСС приедет. Наверное, деликатесы завезли. И уже через двадцать минут вся очередь гудела, что для младших классов мажут бутерброды с красной икрой, а для старшеклассников – с черной. Просто не успели намазать, вот и задерживают обед.

Встревоженный этими слухами трудовик, протиснулся сквозь очередь к физруку и, толкнув его в плечо сказал: «Слышал? Нам черную икру привезли».

«Ага, – отвечал ему тот, – мажут на бутерброды. – А ты слышал, что по такому поводу и коньяк нальют?»

«Да иди ты, – с нескрываемой радостью и удивлением отвечал ему физрук. – Ну, там еще не точно говорят».

«Может, коньяк только для руководства школы, а для простых учителей – водка. Надо на собрании вопрос поставить, почему это простым учителям водка, а руководству, как всегда, коньяк?» – сказал трудовик, возмущённо обращаясь к своему товарищу.

Все слухи были развеяны, после того как директор школы был экстренно вызван обратно по телефону. Прибыв в школу, всю ситуацию ему объяснила учитель математики.

Казимир Владленович лично подошел к Геле, и заговорщическим шепотом сказал ей на ухо: «Геля, спасибо за службу, можешь пускать всех в столовую».

Влетевшие в столовую школьники и учителя, просто смели все тарелки с борщом и макаронами с котлетой, которые к тому времени были уже еле теплыми. И, уплетая все это, сидя за столами, возмущались, что им не дали черной икры.

Директор наклонился к математичке и тихо спросил:

«Нам что, в столовую икру привезли?»

А услышавший это трудовик, в свою очередь, наклонившись к директору сообщил, что завезли не только икру, но и коньяк с водкой. И об этом, он хотел бы поговорить с ним, так сказать, с глазу на глаз. Вскоре вся ситуация благополучно разрешилась. Но директор школы на всякий случай пригласил сотрудников милиции, чтобы те поговорили с поварихой. Дворник – то и вправду, не вышел на работу. И в дальнейшем отсутствовал три дня. А когда в милиции завели дело, и он всё-таки явился после длительного запоя, так что ему самому впаяли по просьбе директора школы пятнадцать суток. Чтоб знал, как людей пугать. А дети в школе еще долго заглядывали в супы, ища там остатки убитых поварихой людей. И рассказывали друг другу по вечерам страшные истории про убийство в столовой школы №……..

Но, – не будем отвлекаться. К чему я начал было этот разговор – про похороны Брежнева и балет? Да вот к чему. Я забыл вам рассказать о том, что у Гели как ни странно, кроме поедания всего, что может быть употреблено в пищу, была и еще одна страсть. Геля просто безумно обожала балет. Эта её страсть протянется тонкой, ну очень тонкой нитью по сравнению с едой, через всю Гелину жизнь.

«Откуда у Гели такая страсть к прекрасному?» – спросите вы.

А я вам незамедлительно отвечу. У Гелиных родителей была электрическая шашлычница, в которой мясо, нанизанное на шампур и вставленное в этот чудо прибор, вращалось в вертикальном положении вокруг своей оси. Ну вот, вы уже начинаете догадываться и потихоньку посмеиваться. Все верно. Родители Гели решили побаловать ее домашним шашлыком, нанизав мясо на шампуры и установив их в электрошашлычницу. Началось таинство процесса. Геля, как завороженная, сидела перед чудо прибором и смотрела, как сок стекает по мясу в специальные чашечки. Она ждала окончания процесса, чтобы взять здоровый ломоть черного хлеба, и налив на него содержимое

этих самых чашечек, которое надо сказать, пахнет умопомрачительно, съесть все это, заморив червячка перед самим ужином. В это время по телевизору, который находился в поле зрения Гели, передавали балет «Лебединое Озеро». Геля увидела, как прима балерина на большом черно-белом экране начала крутить свое фуэте. Зачарованно глядя на крутящуюся балерину, она перевела взгляд на шашлык, подернувшийся к тому времени хрустящей и румяной корочкой. Потом обратно на балерину и снова на шашлык. Геля провела параллель, понятную ею одной, между шашлыком и балетом, и громогласно оповестила родителей о том, что непременно хочет стать балериной. Я уже как-то говорил, что с Гелей никто не спорил в её семье. В этот раз также решили не делать исключения из правил, посчитав, что если ей откажут в балетной школе, то это будет уже их проблема. В конце концов, преподавать балет можно и со сломанной рукой или ногой. И даже не побоюсь этого слова, – с инвалидной коляски.

Решено, сделано. На следующий день Геля с родителями отправилась в балетную школу, которая была одна единственная на всю округу, учитывая размеры города, в котором проживала Геля. Войдя в белоснежное здание богини Терпсихоры, с неизменным атрибутом в руках в виде бутерброда с ветчиной, Геля принялась с любопытством рассматривать портреты великих балерин и балерунов, висевшие на стенах этого заведения. Её горящие восторгом глаза, и падающие изо рта крошки бутерброда, вселили в родителей других детей животный ужас. Папа наклонился к уху мамы Гели и тихонько, чтобы Геля не дай Бог не услышала, произнес: «Надо вызывать три бригады скорой помощи, а не одну, как обычно».

Мама с удивление посмотрела на папу и спросила:

«Почему?»

Тот робко и довольно нервозно ответил: «Все пострадавшие в одну машину не влезут, это тебе не поход в зоомагазин с рыбками».

Мама понимающе кивнула и сказала: «Звони доктору Звереву. Он не будет переспрашивать и задавать глупые вопросы. Он знает, чем это все грозит».

И отец Гели быстрым шагом засеменил к выходу в поисках ближайшего телефон-автомата. Пока папа бегал вызывать бригады скорой помощи, всех детей с родителями пригласили на просмотр. Максим уже ждал ее на скамейке перед залом для просмотра, уныло повесив свою голову от безвыходности своего положения, так как Геля приказала и ему, быть на просмотре. Ведь она предполагала, что в дальнейшем именно Максим будет ее партнёром по танцам. Он еще втайне надеялся, что ни его, ни Гелю не возьмут в это очаровательное заведение, ради себя самого и ради будущего балетной школы города, в котором они проживали.

Сидя перед аудиторией, все присутствующие с недоумением посматривали на крупную девочку, пришедшею с очень взволнованными родителями, отец которой, спешно убежал в неизвестном направлении. На очень, очень крупную девочку! Одна задавака, в накрахмаленном белом, как первый снег платье, решила посмеяться над Гелей вслух, и сказала ей в лицо, подойдя почти вплотную, что она толстовата, чтобы быть балериной. Жаль. Очень жаль, что Советский балет так и не узнал имя этой прекрасной девочки. Потому что Геля, вставая со своего стула, случайно, подчеркиваю – совершенно случайно, наступила девочке на ногу. Это уже потом рентген показал множественные оскольчатые переломы всех пальцев левой стопы. А пока Геля никак не могла понять, почему эта красивая девочка, которая ведет себя так некрасиво, орет как сумасшедшая, хотя Геля ничего еще не сделала и даже ничего не успела ей сказать.

Пока первая бригада скорой помощи, которая уже к этому моменту подъехала, оказывала помощь первой пострадавшей от искусства, из дверей аудитории показалась голова худой, как смерть, женщины, с широкой улыбкой на лице.

И эта голова сказала: «Ну, кто хочет стать балериной?»

Геля рванула со своего места, чтобы первой встать на путь искусства и, подняв руку вверх крикнула:

«Я! Я хочу стать балериной!»

В этот момент люстра XVII века, висевшая под потолком с самого момента постройки здания балета, издала хрустальный крик, и с грохотом упала на паркетный пол примерно того же возраста, что и люстра, лишив этот самый храм искусств и того, и другого достояния одновременно. Худая женщина с испуганным лицом не успела ничего сказать. Она вообще привыкла к тому, что в этом заведении могут падать только балерины, и само настроение художественного руководителя, и то, только от того, что упала балерина. Геле так хотелось поскорее стать балериной, что она внесла в аудиторию и без того бледную женщину, вместе с белоснежной входной дверью, ничем по цвету теперь не отличающуюся от худой женщины. Вслед за дверью, бледной женщиной и широко улыбающейся Гелей в зал влетела Гелина мать.

Смущенно обращаясь к приемной комиссии, она робко проговорила: «Вот, дочка, мечтает стать балериной».

И многозначительным жестом головы, с глубокой тоской в глазах, дала понять членам комиссии что отказать, по крайней мере, без последствий, ей нельзя.

После секундного молчания с обеих сторон, уже с первой минуты этого противостояния, Гелина мама добавила: «Вы не беспокойтесь, скорая уже приехала. И та девочка сама виновата».

Гробовая тишина длилась примерно три минуты. Сидевший в центре стола импозантный мужчина с едва заметной сединой в волосах, придававшей ему благородный вид, встал во весь рост, и дрожащим голосом обратился к стоящей перед ними Геле, так и не отпустившей из своих рук входную дверь вместе с худой женщиной:

«Ну что ж, думаю, что мы посмотрим ваше дарование. Августина Олеговна, будьте добры – «Лебединое Озеро», акт III, №16. Танцы балетного корпуса и гномов».

И уже другая сухощавая сгорбленная женщина, с неимоверно длинными и худыми, как у смерти, пальцами, вдруг начала стучать ими по клавишам концертного рояля, извлекая из него поистине божественную музыку. Импозантный, седеющий мужчина жестом руки пригласил Гелю, что ей можно танцевать. И, подчиняясь нахлынувшему на Гелю вдохновению, и под влиянием музыки Петра Ильича, начался танец «сражённого любовью бегемота». Геля бегала по залу не щадя ни своих ног, ни паркета. Во всех местах, где пробежал этот «лебедь» на максималках, оставались лишь боль и разрушение. По пути своей траектории она успела покалечить парочку зевак, неудачно вставших у нее на пути. А в тех местах, где она пыталась изобразить подпрыгивание, на полу оставались вмятины и треснувшие доски векового паркета. Августина Олеговна, надо отдать ей должное, как истовый профессионал своего дела, не остановилась ни на мгновение. Даже когда о стенку разбился стеклянный графин, что стоял за ее роялем, случайно сбитый со стола редколлегии ногой Гели, когда она попыталась изобразить что-то наподобие фуэте, махнула ею, не глядя, куда она летит. Для всех тех, кто не смог пережить это выступление, понадобилась вторая скорая помощь, так кстати, дежурившая у подъезда храма искусства.

Когда пыль от Гелиного выступления в зале, наконец, осела, все сидевшие в президиуме неожиданно стали хлопать в ладоши и кричать «браво». Максим, наблюдавший за этой картиной, мог видеть то, что скрылось от глаз новоявленной балерины. Прибывший вместе с каретами скорой помощи наряд милиции, во главе с Начальником управления МВД города, стояли за дверями так, чтобы Геля не могла их видеть. И начальник МВД жестами показывал всем членам художественного совета, чтобы они дружно хлопали в ладоши. Те, не понимая, что происходит, но инстинктивно доверяя представителю власти, да еще и в таком звании, – начали хлопать. А особо рьяные, понимая, что дело не совсем чисто, стали еще и кричать «браво».

Наконец, закончив бурные и весьма продолжительные, как члену ЦК КПСС, овации, импозантный мужчина встал во весь свой немаленький рост, и, отряхнув полы своего фрака от строительной пыли, которая Геля выбила из – под паркета сказал:

«Мы готовы взять тебя в нашу балетную школу».

Геля от радости и от переполнявших ее чувств так сильно покраснела, что казалось вот-вот из ее ноздрей и ушей пойдет пар. Вся приемная комиссия в ужасе посмотрела на мужчину, давая ему понять, что из-за него им всем теперь придётся менять работу. А быть может – и страну проживания. К счастью, в то время не делали операций по перемене пола. В противном случае некоторые из них не на шутку бы задумались и о такой мере.

Мужчина понял взгляды коллег и, опомнившись, произнес: «Но у нас будет к тебе одно условие, – сказал седеющий мужчина, обращаясь к Геле и поседел, по-моему, еще больше. – Мы не сможем тебя обучать, если у тебя не будет партнера. Вот если ты найдешь мальчика, чтобы вместе с ним заниматься балетом, мы с радостью вас примем вместе».

Мужчина надеялся на то, что в целом городе, так же как и в стране, не найдется ни мальчика, ни его родителей, которые бы согласились отпустить свое единственное чадо заняться балетом вместе с этим монстром, в зубах которого застрял кусок ветчины. Но – не тут-то было!

«Максим!!!» – раздался душераздирающий крик Гели.

«Максим?» – повторила вся приемная комиссия, и в ее рядах пошел еле слышный ропот.

В дверях появился невысокий мальчик, в обтягивающих белых колготках. Он грустно вздохнул и подошел к Геле, взяв ее за руку. Участь Максима была решена, как всегда, без его участия.

Хочу напомнить, что мы жили в эпоху тотального дефицита. И родителям Гели пришлось постараться, чтобы найти сначала тюль, для того, чтобы пошить пачку для занятия балетом, а потом еще и мастера, который возьмется за столь объемный заказ. И тюль, и мастер в то время представляли собою предмет дефицита. Папе Максима пришлось отказаться у себя на заводе от очереди, на желанный в то время автомобиль, и уступить её коллеге, который в свою очередь уступил ему место на занавески и болгарский спальный гарнитур. Зачем это было надо папе Максима – для него осталось загадкой до сих пор. Ну, с мастером, пожалуй, было попроще. Всем нам уже известная мама Андрея Перервина всё-таки согласилась пошить Геле пачку. Но после длительных уговоров и обещаний со стороны Гели оказать Андрею защиту в течение, как минимум полугода. Спустя неделю, Геля получила желаемый наряд. Осталось только решить вопрос с пуантами. Дело в том, что даже по запросу в Министерство культуры, был получен ответ о том, что пуант такого размера никогда не выпускали и выпускать не будут. Этот факт создавал реальную проблему, причем она могла вылиться в большие финансовые затраты. Нет, на пуанты нужно не так много денег, их просто не достать. А вот на хорошего врача, для того, кто принесет дурную весть, после того, как Геля узнает об этом, и на последующую реабилитацию – нужно гораздо больше.

Наконец, отцу Гели удалось договориться с одним мастером, с которым его свел друг брата жены свояка. Не берите в голову и не пытайтесь понять, а то еще поймете. В общем, он был мастером краснодеревщиком в консерватории, и обещал сделать пуанты необходимого размера. Золотых рук мастер, скажу я вам. Когда Геля вошла в зал в своем наряде, пытаясь громко не шуметь, ударяя деревянным основанием пуант по паркету, прожектора осветительного оборудования балетной школы погасли, как бы давая понять всем присутствующим, что свет теперь не нужен; в зал вошла звезда. За ней в зал скромно вошел Максим, едва заметный на фоне своей спутницы, и робко прикрывавший причинное место, так не целомудренно выпиравшее из его белоснежных колготок. С Максимом оказалось легче всего. Старые белые колготки Гели, которые она носила еще в годовалом возрасте и чешки из первого класса, решили все проблемы. Демонстративно взяв Максима за руку и встав в начало строя, Геля сразу дала понять всем присутствующим, включая преподавателей, что с примой вопрос уже решён. Преподаватели и девочки, памятуя о том, что случилось с неизвестной балериной на пробах, которая по неосторожности и не знанию решила немного посмеяться над нашей звездой, решили не спорить и уступили пальму первенства Геле.

«Attention!!!! » – на неизвестном для детей языке, вдруг воскликнула утонченная, и довольно взрослая по меркам детей балерина.

Одета она была в черные, обтягивающие и без того ее худые ноги легинсы и белую футболку, которую сверху закрывала вязаная, наверное, ее бабушкой, кофта.

«Дети, меня зовут Ольга Васильевна, – представилась она. – А фамилия моя Лепешинская».

После того, как балерина представилась детям, на ее лице засияла радостная улыбка. Как будто дети должны были носить ее на руках, как только узнали ее имя и фамилию. Ее мама, назвала свою единственную дочь, в честь знаменитой бабки, которая некогда была довольно известной балериной. Одна ее фамилия открывала перед внучкой двери в лучшие балетные школы страны. Бабушка так надеялась, что внучка продолжит балетную династию, и вдохнет новый блеск в некогда знаменитую фамилию. Но, к сожалению, полученная на занятиях в балетной школе еще в юности травма, не позволила девочке покорить сцену Мариинки. И теперь ее удел был преподавание в балетной школе нашего городка. Соглашаясь на преподавание, она не могла себе даже представить, что ее ждет на этом поприще. Она не могла подумать, что работа с маленькими детьми может принести столько хлопот и добавить трещин и переломов в ее довольно хрупких костях.

Геля внимательно смотрела на своего нового кумира, пытаясь уловить каждое сказанное ею слово, в то время, как из – под резинки ее колготок, предательски торчал ее неизменный атрибут. Огромного размера бутерброд с колбасой.

«Девочки, начнем с разминки, – сказала еще не поломанная в своей новой жизни преподавательница балета. – Все-все-все. Быстро подошли к станку. Все встали в первую позицию и повторяем за мной».

Она подошла к станку и встала в первую позицию, показывая детям как надо.

«Смотрим все на меня, сомкнутая стойка, носки наружу, пятки сомкнуты».

Дети остались неподвижны и не тронулись со своего места.

«Tu n’entends pas?» – заговорила опять на непонятном языке тощая преподавательница.

И после секундной паузы, первой решилась Геля. Она решительно достала бутерброд из-под резинки, и с жадностью надкусила его. Затем, вернув его на прежнее место не глядя, взяла Максима за руку и шагнула к станку. Попытка встать в первую позицию сразу обнажила кавалерийский изгиб ног нашей юной балерины. Между коленями Гели мог бы пролезть волейбольный мячик. И все попытки преподавателя придать ее ногам строго вертикальное положение были обречены на провал.

«Вот, – говорила она, – обрати внимание на то, как стоят другие девочки», – говорила она Геле и рукой указывала на рядом стоящих девочек.

Геля повернула голову, чтобы лицезреть, как стоят другие, но увидав ее суровое лицо, по которому стекали капли крупного пота от усилий встать в верную позицию, ноги девочек вдруг, совершенно неожиданно, приобрели такой же кавалерийский изгиб, как и у Гели.

«В чем дело?!» – от возмущения выдала тощая балерина, и посмотрела на всех стоящих у станка.

Максим не выдержал, и, закрыв рукой рот, прыснул от смеха. Мгновенная карма в виде оплеухи от Гели успокоила его.

«Не смей смеяться над этими неумехами в храме искусств», – сказала Геля Максиму и показала взглядом на других девочек.

«Спасибо, Гелечка, но дальше я сама», – сказала преподаватель.

«Так, – захлопала в ладоши наследница знатной фамилии. – Теперь пробуем встать во вторую позицию». И она продемонстрировала ее всем присутствующим».

«Обратите внимание на меня, – широкая стойка, ноги врозь, носки наружу».

И дети повторили за ней. Вторая позиция удалась даже Геле. И детям не пришлось изображать кавалеристов. В этой позиции они поделали наклоны, немного размяв связки и мышцы тела. Из этой позиции ребят попросили положить одну ногу на станок и сделать к ней изящные наклоны. Геле никак не удавалось поднять ногу даже на половину от необходимой высоты. И ей на помощь пришел Максим. Услужливо он присел, и положил ее голень себе на плечо, с тем, чтобы потом встать, и попытаться переложить ногу на перилу станка. Но когда он только попытался встать, газы, скопившиеся у Гели в кишечнике, незамедлительно покинули его. Мне кажется, что даже фашисты были более гуманны в применении химического оружия, по сравнению с тем, что испытал Максим, невольно вдохнув вырвавшийся из Гели воздух. Очнулся он спустя каких-то минут семь или восемь, и увидел склонившуюся над собой встревоженную преподавательницу.

«Ничего, ничего, – запричитал Максим в попытке успокоить худую балерину, – со мной иногда такое бывает. Давайте продолжим урок», – предложил он, вставая на ноги.

Но учительница решила, что для первого раза обмороков достаточно. И на этом закончила урок, сообщив, что следующее занятие будет послезавтра.

По дороге домой, Геле казалось, что она не идет, а летит. В ее душе, и во всем теле была такая легкость.

«Еще бы, – думал про себя Максим, – мало того, что я по ее милости был сколько в отключке, так я еще и все ее вещи тащу на себе после тренировки.

И вообще, – продолжал думать про себя Максим, – мало ли что эти сумасшедшие балерины могли со мной сделать, пока я был без сознания. Кто их знает? Может это пришельцы. И они запустили мне через ноздри прямо в мозг инопланетного червя, который уже присосался к моему мозгу и управляет моим сознанием. А как еще объяснить мою нездоровую тягу к балету. Ведь я испытываю к нему тягу?» – спросил Максим сам у себя.

Но Геля не замечала его расстроенного вида. Она спешила домой, чтобы рассказать маме с папой о своих первых успехах.

А в это время, в учительской балетной школы рыдала бывшая, несостоявшаяся прима Мариинского театра, Ольга Васильевна, – полная тёзка своей знаменитой бабки. Директор школы, импозантный человек, и пианистка Августина Олеговна успокаивали ее, как могли.

«Милочка, – ласково говорили они ей. – Помилуйте, отчего так убиваться?»

«Да как же не убиваться, Карл Францевич, – обратила она свои речи к директору балетной школы. – Разве же я думала, когда училась у лучших педагогов мира о том, что буду учить танцевать малую копию Титаника? Вы ведь знаете наше положение, Карл Францевич? У нас на носу отчетный концерт. На котором мы должны показать высокое искусство. Иначе вы же сами знаете, что будет. Нас попросту закроют».

«Да знаю я, знаю милочка, – отвечал директор школы, – нам с вами надо что-то срочно придумать».

«А что тут придумаешь? – не унималась тощая балерина. – Тут или я умру, или она. Но глядя на нее, складывается впечатление, что моя смерть более вероятна!»

Решение пришло к Ольге Васильевне, так же неожиданно и экстравагантно, как и к великому русскому химику – Дмитрию Ивановичу Менделееву. А точнее, во сне. В своем тревожном сне, тощая балерина увидела, как Геля в балетной пачке и пуантах танцует партию Одетты, которая по ходу сна превращается в белого лебедя. А затем этот лебедь начинает, не прекращая поедать бутерброды, превращаться в ужасного монстра. Но тут на сцену выходит охотник и убивает этого монстра из своего ружья.

Встревоженная своим сном, запыхавшаяся Ольга Васильевна, без стука ворвалась в кабинет Карла Францевича.

«Нам надо ее убить!» – положив руки на его стол, и склонившись над директором, шепотом произнесла тощая балерина.

«Кого убить?» – испуганно спросил директор школы.

«Гелю!» – победоносно произнесла балерина и подняла указательный палец к потолку.

«Да вы с ума сошли! Я в тюрьму не пойду!» – испугавшись собственных слов, сказал директор.

«Да никто в тюрьму не пойдет, не переживайте, – сообщила ему балерина. – Чтобы не сесть в тюрьму, от тела надо будет избавиться».

«Учтите, я разделывать никого не буду. У меня от одного вида крови уже рвотные позывы начинаются», – не унимался директор школы.

«Да о чем это вы? – ничего не понимая, спросила его балерина. – Я предлагаю новую трактовку «Лебединого озера». В новой трактовке мы убиваем лебедя в самом начале!»

«Ааааа, вот вы о чем, – немного успокоившись, произнес директор и уселся в свое кресло поудобнее. – А как же нам быть с балетом, который называется «Лебединое озеро»? Что мы будем делать без самого лебедя?»

«Очень просто, – сказала балерина, и беспардонно уселась задницей на стол директора, прямо на партитуры. – После смерти лебедя, которого, как вы понимаете, должна будет в самом начале играть Геля, партию лебедя будет играть как бы дух убиенного животного. По крайней мере, мы это именно так и объясним и родителям и высокой комиссии. И Геле хорошо, она ведь будет думать, что играет главную роль в одноименном балете. И мы не посрамимся, ну быть может чуть-чуть, в самом начале. А после смерти Гели, духа может сыграть Марина. Уверяю Вас, она очень талантливая девочка!»

«Мдаааа», – сказал директор, и посмотрел на тощую балерину, скосив свои глаза в немом вопросе.

Но потом, поразмыслив, счел, что идея руководителя не так уж плоха. А если что-то пойдет не так, он ее уволит, сославшись на то, что знать не знал о том, что та затевает с великим произведением Петра Ильича.

Спустя месяц регулярных занятий в балетной школе, Геля довольно сносно стала выполнять движения Плие и Гран – Плие, а за ними и Глиссе, и много еще чего. И даже порванные между ног колготки при попытке в первый раз сесть на шпагат, не огорчили ей впечатления от занятий. Единственное, что преподаватель пока не мог поручить Геле, так это выполнение поддержки. Нет, как раз Геля и могла выполнить поддержку любого из присутствующих в зале, включая саму тощую балерину. Но вот где найти мальчика, который отважился бы, а самое главное смог бы поднять ее на руках? А там еще надо ее удержать и не упасть, так сказать, лицом в грязь. А в нашем случае – лицом в паркет. До премьеры оставалось всего ничего, две недели. А тощая балерина так и не решилась пока рассказать Геле о ее участи во время выступления.

«Ай, как-нибудь потом», – думала она, глядя на то, как Геля с лёгкостью отломила у корня небольшое деревце, мирно растущее у входа в храм искусств, по дороге домой.

Просто у Максима устали руки после занятий. И она, решив ему помочь, использовала отломленное дерево в качестве палки, на которую были повешены вещи Гели и Максима. И Максим нес все это имущество, положив палку себе на плечо. Со стороны они были похожи на путников средневековья. Этакий великан и его оруженосец.

Наконец, настал тот день, когда отступать уже было некуда. В балетную школу пришел модельер со своими помощниками, чтобы снять мерки для будущих костюмов. В основной своей части, костюмы уже имелись в закромах школы. И портным нужно было только подогнать их по фигурам балерин и балерунов.

Но, когда они увидели Гелю, на лице модельера и его помощников возник немой вопрос: «Что мы на хрен будем делать с этим людоедом?!»

Слова «на хрен» и людоед – были здесь определяющими.

«Нет, нет и еще раз нет!!!» – кричал модельер, расхаживая взад и вперед по кабинету директора.

Взволнованная тощая балерина бегала за ним и умоляла войти в ее положение.

«Зигмунд Валентинович, – умоляющим голосом говорил ему директор, —поймите, у меня дети».

«И что?» – возмущался модельер.

«Поймите, – не унимался директор, – мне надо их поднять на ноги. А кто это будет делать, если вы откажетесь?»

«Какая связь между вашими детьми и моей работой?» – не переставая ходить, модельер обратился к директору.

«Самая что ни на есть прямая. Если вы не сделаете свою работу, то возможно она появится у сотрудников бюро ритуальных услуг и криминалистов. Хотя у криминалистов вряд ли, что там им уже делать будет после того, как над нами поработает Геля».

«Да что она о себе возомнила? – прыснул модельер. —

Какой из нее лебедь? Это чистой воды Брунгильда!»

И, произнесенное имя, заставило всех присутствующих в кабинете остановиться и замолчать. Все трое подумали одновременно об одном и том же.

«Точно, Брунгильда, – заговорщически произнесли одновременно все трое. – У нас же есть костюм Брунгильды. Он остался из-за того, что оперная труппа после попойки по случаю удачной премьеры, загремела всем коллективом в местное КПЗ. А поскольку все были в своем концертном платье, кроме Брунгильды, и их прямо из КПЗ отправили на вокзал к поезду до Саранска, то костюм остался в нашей мастерской».

У модельера, который почувствовал интересную, творческую работу, сразу же заблестели глаза. С минуту он молчал, и никто в кабинете директора, не посмел прервать полет его мысли ни единым звуком.

Потом он выпрямился во весь рост, и решительно шагнув в дверь кабинета закричал: «Девочки, мы работаем, тащите инструменты!»

Когда платье для Гели было готово так же, как и для всех остальных, всех ребят собрали на генеральную репетицию в костюмах. Но перед этим, директор балетной школы в присутствии тощей балерины и родителей Гели, которых подготовили заранее, решил объяснить суть задумки и сюжет новой постановки. На всякий случай у входа дежурила бригада скорой помощи и два наряда милиции. Геля на удивление, восприняла все, что ей сказали, спокойно. Особенно узнав про то, что после «своей смерти» она сможет смотреть балет прямо из-за кулис. А рядом для нее будет, как для примы балерины, накрыт стол с горячим чаем и вкусными бутербродами. Видели бы вы лицо Максима в тот момент, когда ему сообщили, что на второй минуте он должен будет убить Гелю. Глаза его жадно блестели, в мыслях носился смертельный круговорот событий. И Максиму даже было немного стыдно от того, что он подсознательно хотел, чтобы в ружье совершено случайно оказался боевой патрон, вместо холостого.

Особенно после того, как его папа узнал о предстоящем изменении в сюжетной линии балета, и вечером на кухне вспомнил вслух слова великого Антона Павловича Чехова: «Если на стене висит ружьё, то оно должно выстрелить».

От предстоящей премьеры и переживаний по поводу выстрела в Гелю, Максиму ночью снились кошмары. Во сне он убивал Гелю, а она превращалась в огромного кровожадного зомби. И всю ночь, до самого рассвета, гонялась за Максимом в попытке съесть его мозги.

Максим проснулся в своей кровати от собственного крика: «Не ешь мои мозги!» – Чем напугал и без того

встревоженных родителей, которые уже проснулись и готовили на него и Гелю завтрак.

Но, к всеобщему великому удивлению, Геля на завтрак не появилась. Родители Максима были так встревожены, что позвонили родителям Гели, чтобы узнать, все ли с ней в порядке. Те ответили, что с ней все хорошо. Просто она решила не видеться с Максимом до премьеры, объяснив это тем, что это плохая примета. Две хорошие новости за день! Максим не мог поверить своим ушам.

Таким счастливым он был только тогда, когда его укусила крыса, и ему пришлось аж две недели лежать в закрытом от Гели карантине, и ждать появления симптомов какой-то страшной болезни. Даже тараканы за плинтусом, услыхав такую радостную новость, откупорили бутылку шампанского и начали веселую попойку.

Тощая балерина робко выглядывала из-за кулис, осматривая собравшихся в зале. Она радостно обернулась к подошедшему директору школы балета и сообщила ему о том, что у них аншлаг; полный зал народа, включая родителей участников балета их бабушек и дедушек, друзья и подруги из школы вместе с учителями, представители администрации города. И, несомненно, понимая кто сегодня будет выступать, и что может произойти, если что-то пойдет не так, в зале находились представители милиции в штатском, а также несколько бригад скорой помощи.

Ольга Васильевна, она же тощая балерина, вышла за кулисы к зрителям, и в зале мгновенно наступила гробовая тишина. Со сцены она обратилась ко всем присутствующим зрителям. Раздала слова благодарности тем, кто помогал в создании этого поистине шедеврального действия.

И в конце своего выступления сказала: «Итак, дамы и господа, встречайте!– Революционная постановка незабвенного произведения Петра Ильича Чайковского, «Лебединое Озеро»».

И зааплодировав вместе со всем залом, спустилась со сцены, чтобы из зала помогать детям своими подсказками.

В зале медленно гас свет. Звуки чарующей музыки, заполнили все окружающее пространство. Когда на сцене появляется Зигфрид с ружьем наперевес, которого играл

Максим, по залу пробегает одобрительное эхо. Максим почти великолепно исполняет все балетные Па. И, через некоторое время на сцену, под нескончаемые аплодисменты и свист, как в затрапезном кабаке, выбегает улыбающаяся Геля. С ног до головы она одета в золоченые одежды, оставшиеся от Брунгильды. Модельер поработал на славу, и клинья, вставленные в одежду, служили скорее ее дополнением, нежели портили ее. Геля так лихо, и с кажущейся воздушностью кружит по залу, в попытке уйти от прицела ружья Зигфрида, но ей это не удается. У Максима, от предстоящей развязки и предвкушения скорого избавления от Гели, начинает вытекать из открытого рта слюна. Геля делает головокружительный проход вдоль сцены, Максим задерживает перекрестие прицела на ее могучем теле; вот-вот должен раздаться трагический выстрел. Музыка начинает звучать очень тревожно. И в этот самый момент, Геля цепляется пуантом за осветительный прибор, стоящий на самом краю сцены, и падает с нее прямо на тощую балерину, отчего та душераздирающе кричит. Музыка останавливается. Зал тревожно вздыхает и замирает.

И в этой кромешной тишине слышится вопль Ольги

Васильевны: «Моя ногаааааааааааа!!!»

И в ту же секунду, со своих мест срываются милиционеры в штатском и бригады скорой помощи.

Геля потом посещала тощую балерину в больнице, и даже пыталась перед ней извиниться. Но, по настоянию самой балерины, Гелю к ней больше не пускали. Открытый перелом берцовой кости в двух местах, – так было написано в ее медицинском заключении. А вот то, что она больше не сможет даже преподавать в балетной школе, это уже она сама, прочла в своем диагнозе, между строчек. Балетом Геля больше никогда в жизни не занималась, на радость ликующему от этой новости Максиму. Но вот страсть к этому виду искусств, навсегда поселилась в ее сердце. О чем Вам, мои многоуважаемые читатели, еще предстоит узнать.

Поход

Глава

IV

Когда уют квартир наскучил, И телевизор надоел.

Нет лучше, чем твой друг с гитарой, У костерка душой согрел.

Радостная капель уже начала стучать по подоконникам еще не проснувшихся от долгой зимней спячки горожан. Сытые и довольные заграничным турне, в далеких, и пока нам еще неведомых странах, перелетные птицы начинали паковать чемоданы для скорого возвращения на родину из ненавистной им иммиграции. Почки на деревьях начинали набухать, предвещая скорейшее наступление теплой погоды. Половозрелые комсомолки, подчиняясь всеобщему пробуждению, стремились оголить, насколько это было допустимо приличиями и Уставом комсомольской организации, налитую, спелую грудь. А их еще не до конца созревшие одноклассники, с видом полных придурков пускали слюни, как недоразвитые имбецилы, созерцая всю эту красоту.

И вот одной из таких весен, не буду говорить, какого года, к Максиму в класс под конец уроков зашел учитель физкультуры.

Радостным, от принятого на пару с трудовиком коньяка голосом, сообщил нам следующую новость: «Ребята, мы с вами, все вместе, после окончания года идем в поход с ночевкой».

Подняв победно вверх обе руки закричал: «Уррррааа!!!!»

В классе не поддержали радость физрука, и потому там стояла гробовая тишина, и только жужжание оживших с приходом весны мух, придавало атмосфере праздничное веселье. Девочки, созревшие раньше мальчиков, предвкушая амурные приключения стали активно перешёптываться и тихо хихикать, поглядывая на мальчиков. Мальчики, в свою очередь, не отставая от девочек, также стали шептаться. Только созреть, как девочки они еще не успели, им были интересны приключения совсем другого рода. Они договорились после уроков собраться за гаражами, и обсудить план мести девчонкам за неимоверные страдания, которые те им причиняли одним своим существованием. Не говоря уж о том, что в течение года, не давали им списывать. Из всех мальчиков в классе, только у одного была девушка. Нуууууууууу?………… …Я надеюсь, вы догадались у кого? Правильно, у Максима. И Максиму, нечего было делать за гаражами, так как шутить с Гелей он всё равно бы не решился. Но любопытство и желание не отставать от коллектива, взяли над ним верх, и он решился пойти тоже. Геле, Максим сказал, что они с мальчишками хотят устроить для девочек приятный сюрприз, но для этого им нужно втайне от девочек обсудить все в мельчайших деталях. И получив от своей большей половинки одобрение, он смело устремился за гаражи. Когда Максим появился на месте воровской сходки, а со стороны это было похоже на неё, обсуждение уже было в полном разгаре. Мальчишки, сидя на корточках, перебивая друг друга, высказывали различные идеи, как сделать так, чтобы девчонки запомнили этот поход надолго. Горячие споры едва не переросли в драку, но предложенная всем присутствующим жевательная резинка иностранного производства, совершенно случайно оказавшаяся в кармане Стаса Верховцева, (папа которого был моряком загранплавания), быстро утихомирила забияк, и на некоторое время общее чавканье и жевание примерило спорщиков. На общем собрании мальчиков было решено, что во избежание травм и нервных срывов у девочек, мальчики под покровом ночи будут мазать их зубной пастой. Яша попросил всех проголосовать поднятием руки, все мальчики подняли руки единогласно, и обратили свой взгляд на Максима, в надежде посмеяться над его трусостью. Но Максим, к всеобщему удивлению, тоже радостно поднял руку и весело затряс ею в воздухе, показывая всем остальным – мол, я никакое не ссыкло, а тоже отважный малый. Ребята одобрительно покачали головой, а некоторые даже в знак уважения перед его храбростью похлопали по плечу понимая, что ему то мазать пастой придётся Гелю. Максим чувствовал себя героем, находящимся на вершине своей славы. Никто из мальчиков не догадался о том, что Максим с энтузиазмом принял это предложение только по одной причине. Он решил, что если ему не удастся намазать Гелю пастой, то, по крайней мере, он её ею накормит, приобретя специально для нее в магазине «МАЯК» пасту с клубничным вкусом. Геля обожала клубнику, да она вообще обожала все, что можно съесть.

Несмотря на то, что до предстоящего похода было ещё примерно полтора месяца, обе семьи Максима и Гели, были озадачены подготовкой к этому знаменательному событию. Папа Максима выпросил у коллег по работе две двухместные палатки. В одной должна была размещаться Геля, а в другой – Максим с Яшей Завадским, и собранные в дорогу припасы. Всё равно, в палатку к Геле никто больше бы не поместился, а оставлять с Гелей припасы было опасно так же, как и отнимать у неё эти самые припасы. Гелю успокоили тем, что пообещали установить палатку с едой вплотную к той, в которой она будет ночевать. Друг семьи Гелиных родителей работал на консервном заводе, и по договорённости с отцом Гели обеспечил детей запасом консервов, которых бы хватило всему классу на пять дней похода. А Геле, – примерно на один день, ну или при сильной экономии его можно было растянуть на два. За эту услугу Гелин папа обещал полгода снабжать товарища отменным самогоном, который подпольно гнал у себя в гараже из карамелек, и с успехом распространял его среди собственников товарищества гаражного кооператива.

В назначенный день, после окончания учебного года, к 13:00 на железнодорожном вокзале, откуда отправлялись пригородные электрички, стали собираться счастливые от того, что учебный год закончен, и в предвкушении летних каникул, безбашенные школьники. От школы на перроне присутствовали: учитель труда, учитель физкультуры и учительница географии. Учительница географии была дамой не молодой, но довольно импозантной. Детей у нее, как и мужа, не было, и поэтому глаза ее постоянно оценивали прохожих мужчин на предмет совместного проживания в её малогабаритной квартире. Трудовик и физкультурник знали о её семейном положении, поскольку работали с ней не первый год. И, как водится, не первый год вели друг с другом жаркие споры о том, кто из них мог бы лучше составить ей пару, так сказать, для продолжения рода человеческого. А поскольку мы жили в СССР, то споры на трезвую голову были абсолютной утопией. Ну и конечно, неизменный спутник алкоголя, это драка. В общем, они не только не могли решить, кто из них должен составить партию географичке, но и трезвыми, до объяснений с ней никто и никогда не доживал. Вот так и была, из-за «зеленого змия», из-за этой пагубной и непристойной привычки, сломана жизнь, по крайней мере, трех одиноких людей. То же самое произошло и в этот день. Пока географичка считала прибывающих детей и сверяла их со списком, полученным в школе, физкультурник и трудовик уже готовились к длинным и ожесточенным дебатам у пивного ларька. К моменту посадки в подошедшую электричку, оба уже были в кондиции, с огромным запасом аргументов с обеих сторон. И, усевшись на передние места при входе в вагон, приступили к задушевному разговору, регулярно повышая градус во всем теле.

Физкультурник, помня предыдущие свои поражения, начал сразу с козырей: «Да что ты ей можешь дать?» – говорил он. – Посмотри на это тело, полное жизненных сил, на эту гору мышц», – обращался он к собеседнику, показывая на себя и демонстрируя уже изрядно провисшее пузико, заправленное в синее трико.

«И сухожилий!» – добавил сидевший на соседнем сиденье мальчик, ехидно ухмыльнувшись.

Взглядом, с пьяной поволокой, физкультурник посмотрел на мальчика.

Подняв указательный палец вверх, и цыкнув ртом, он сказал: «Видишь, что молодежь говорит».

Трудовик решительно парировал ему: «Да зачем ей твое тело? Если только на опыты сдать, да и то, надо еще посмотреть, возьмут ли. Хотя нет, ты знаешь, возьмут с удовольствием. Они на спирте сэкономят. Тебя не надо будет спиртовать, тебя к ним уже заспиртованного привезут, алкаш! А я – квалифицированный плотник краснодеревщик шестого разряда, если что, могу и табуреточку сварганить, и полку повестить, и гвоздь заколотить», – многозначительно сказал трудовик и шутливо подмигнул пареньку, сидевшему рядом.

Глаза физкультурника стали наливаться кровью как у быка на корриде, хотя прошло всего минут тридцать езды, и до конца маршрута оставалось примерно еще столько же.

Посмотрев на своего оппонента, физкультурник встал и злобно прошептал, пристально смотря трудовику в глаза: «Полочку он повесит ей, гвоздь он ей заколотит! А если я тебя сейчас повешу?» – и поднял увесистый кулак к самому его носу.

Трудовик, понимая всю весомость аргументов физкультурника, быстро вытащил из кармана чекушку, и протянув ее физкультурнику, предложил водяное перемирие. Они оба помнили, что им сказала географичка, директор школы и учитель ОБЖ, когда их разнимали во время последней драки, что «в джунглях даже у зверей есть закон, и когда они пьют, у них объявляется водяное перемирие».

Что именно пьют звери, географичка не уточнила. Да и про засуху тоже видимо забыла сообщить, немного переиначив знаменитое выражение Джозефа Редьярда Киплинга. Замечание географички внесло в жизнь наших героев некоторые договоренности, которые они приняли сразу после того, как проводили ее до двери похотливым взглядом. Ими было принято решение, что если даже в джунглях, когда звери бухают, то не дерутся. То и им, «человекам», негоже заниматься рукоприкладством во время регулярных посиделок, скрепив свое соглашение крепким, мужским рукопожатием.

Распив предложенную трудовиком чекушку до дна, оба героя решили продолжить разговор на подножке тамбура электрички, весело покуривая папироски вдали от детских глаз. В тамбуре, помимо трудовика и физрука, была еще какая-то бабулька. Ну прямо совсем божий одуванчик, которую они поначалу не заметили. А не заметили они ее по той причине, что ростом она была очень невысока. И стояла в аккурат за новенькой, упакованной в еще не испорченный погодой и временем картон, стиральной машиной «ВЯТКА АВТОМАТ».

«Знатная машина, – проговорил трудовик со знанием дела. – Была бы у меня такая машина, я бы может и к географичке не клеился бы».

«Интересно, сколько такая штукенция стоит?» – сказал физрук, и пристально посмотрел на этикетку, пытаясь найти информацию о стоимости данного агрегата.

«Да какая тебе разница, ты ведь голодранец, – издевательски пошутил трудовик над своим товарищем. – Ты же всю жизнь на такую будешь работать и никогда не заработаешь».

«А вот ты, я думаю, легко сможешь, – язвительно парировал ему физрук. – Вот как только все пустые бутылки сдашь в пункт приема тары, так сразу и купишь».

Поезд начал притормаживать для того, чтобы остановиться на какой-то промежуточной станции.

«Сынки», – послышался голос ранее не замеченной старушки.

Сынки выпустили папиросы изо рта и обернулись на голос старушки.

«Сынки, – ласково обратилась она к ним снова, – помогите бандуру на перрон снять».

«Бабуля, ты откуда здесь? Мы тебя сразу и не заметили», – и, не дождавшись от нее ответа, подскочили на ноги.

«Нет вопросов», – сказал физрук, и, затушив хабарик о подошву кроссовок, выкинул его в щель тамбура на улицу.

«Давай, бездельник, – обратился он к товарищу, когда двери вагона открылись.– Спускайся вниз и принимай тару, а я буду подавать снизу, а потом спущусь и помогу тебе».

Довольная тем, что стиральная машина оказалась так быстро на платформе, бабка предложила им три рубля в уплату работ. Но наши истинные джентльмены, как и положено, отказались. Но с благодарностью приняли пол-литра водки, когда бабка предложила ее взамен непринятых денег.

Счастливые от того, что убили двух зайцев одним разом, наши герои вошли обратно в вагон. Ну, во-первых, они помогли пожилому человеку, а это – несмотря на то, что они атеисты, может, зачтется на том свете, если он всётаки есть. А во-вторых, если этого самого того света всётаки нет, то у них есть бутылка водки, которая поможет им не расстроиться из-за этого страшного факта. В вагоне было шумно и весело. Какие-то люди бурно что-то обсуждали, и разливая по стаканам, громко чокались, произнося тосты.

«За что пьем, земляки?» – обратился к ним трудовик, проходя мимо.

«Покупку обмываем», – весело засмеявшись и опрокидывая очередной стакан, ответили ему земляки.

«Тогда поздравляем», – сказал трудовик, и поставил к ним на импровизированный стол только что полученную от бабки бутылку.

«Оооооооооооооооооо», – радостно встретили подарок тостующие, и пригласили за свой обильно уставленный едой стол двух новых знакомых.

За веселыми шутками и прибаутками все сидящие распили подаренную учителями бутылку, когда трудовик все же поинтересовался: «А что именно вы купили, не машину ведь?»

И самый крупный мужик, поедая сальными руками кусок скумбрии горячего копчения ответил им: «Да я для тещи купил стиральную машину «ВЯТКА АВТОМАТ», слыхали про такую?»

«Да как не слыхать, – ответил ему физрук, откусывая кусок малосольного огурца и заедая его вареной колбасой. – Отличная машина, – продолжил он. – А вы что все в одном магазине брали?» – поинтересовался он у крупного мужика.

«Почему все?» – непонимающе спросил мужик.

«Да мы тут на прошлой станции, одной бабке помогли точно такую же машинку спустить на перрон».

Все присутствующие, кроме трудовика и физрука, перестали одновременно есть. И после секундного замешательства, не произнеся ни единого слова, рванули в тамбур.

Прибывшая на конечную станцию милиция, арестовала всех фигурантов дела. И проведя тщательное дознание, и не найдя состава преступления, взяв предварительно подписку о невыезде, отпустила наших горе – героев.

«Ни фига не зачтется», – сказал трудовик, выходя из опорного пункта милиции.

«Что не зачтется?» – спросил его физрук.

«Ни фига нам с тобой этот поступок на том свете не зачтется. Потому как мы были пособниками преступления».

Все остальные, дети и взрослые, стали выгружаться на платформу. В очередной раз пересчитанные географичкой, и построившись по парам, дети начали движение в лес к месту, на котором планировали разбить лагерь. Впереди колонны должен был встать физкультурник, позади колонны – трудовик. Где пойдет географичка, оставалось интригой для двух тайных воздыхателей. Построив детей в колонну, которую замыкала пара Максима и Гели, географичка скомандовала: «МАРШ», – и колонна двинулась.

Географичка также двинулась с колонной в направлении к ее голове. Физкультурник победно начал потирать руки, но, внезапно остановившись, она повернула в обратную сторону. Трудовик саркастически засмеялся. Пройдя метров десять, географичка остановилась и пошла к середине колонны. Оба Донжуана, расстроенно опустили головы, и продолжили свое шествие молча, на своих местах.

Геля весело несла на своих плечах, казалось, неподъемный для нормального человека рюкзак, до краев набитый съестными припасами. Рядом шагал понурый и обливающийся потом Максим, который нес с трудом одолженные его папой палатки и часть вещей Гели. Вторую половину её вещей нес Яша. Он долго упирался и не хотел это делать, и даже тот аргумент Максима, что он тащит для него палатку, не был для него убедителен. Однако, когда в разговор вмешалась Геля, спор был быстро закончен.

Ну как вмешалась? Она просто подошла и поинтересовалась: «О чем спорите, мальчики?»

Яша сразу согласился с условиями Максима, не дав ему возможности рассказать Геле о сути их спора. К вечеру все школьники, ведомые не вполне трезвыми, но уже изрядно пришедшими в себя учителями, прибыли к месту расстановки лагеря. Уютно установив палатки вокруг предполагаемого костра, в котором мальчики планировали печь картошку, а девочки запекать ломтики черного хлеба, все дружно, под руководством географички, принялись обустраивать лагерь. Определив коллективно, что в случае необходимости, девочки будут ходить налево, а мальчики направо не менее 20, и не более 50 метров, чтоб не потеряться; стали спорить, откуда будет правильнее считать лево и право. Географичка предложила считать лево и право в соответствии с расположением сторон света, где запад это право, а восток – это лево.

Предложить – то она предложила, но встал другой вопрос – где фактически находится в данный момент времени запад и восток? Географичка и тут не растерялась, и попросила ребят вспомнить, что они проходили на уроке ориентирования на местности.

«Ну, ребята, – сказала она, – кто вспомнит, как определить, где север?»

Белобрысая с кучерявыми волосами отличница, внешность которой соответствовала фамилии Светка Пшеничная, громко крикнула, пытаясь выслужиться перед географичкой: «Надо поискать мох на деревьях, он всегда растет с северной стороны».

Все ребята кинулись врассыпную, в попытках отыскать мох на деревьях. Спустя пятнадцать минут оказалось, что мох рос на всех деревьях с разных сторон. Определить точное положение севера не удалось. Снова начались бурные споры среди учеников и учителей о том, откуда же считать лево и право. Казалось бы, такое простое решение привело к таким необратимым последствиям. Нет бы, ткнуть пальцем, как предлагал трудовик, чтобы девочкам туда, а мальчикам – туда. И всё, все споры даже бы не начались.

«Так нет, захотелось ей выпендриться», – говорил трудовик вечером у костра физкультурнику, лениво переворачивая кедом угли в костре.

Все разрешилось как-то само собой. В разгар споров раздался душераздирающий крик Ольги Заславской, которая заорала во все свое писклявое горло, что пока они будут спорить – она описается, и, не дождавшись реакции, рванула в лес. Так и было определено лево. После нее в противоположную сторону рванул как угорелый Руслан Затолочный – так было определено право. В лагере сразу стало спокойно, уютно и тихо.

«Таааак», – потирая руки, сказал трудовик. – С основным мы вроде разобрались, осталось дело за малым. Нужно собрать старших от учеников и учителей, и распределить обязанности. От мальчиков был, само собой старшим Яша, а от девочек – Светка. От учителей присутствовали трое (то есть все). На собрании распределили обязанности между девочками и мальчиками, определив между ними дежурных по уборке территории, назначив костровых, водоносов, и договорившись, ни в коем случае, даже под угрозой смерти от невыносимых страданий, не назначать Гелю дежурным поваром. Угроза смерти относилась и к учителям.

«Иначе мы останемся голодными», – сообщил трудовик заговорщическим шепотом, и все вдруг вспомнили сцены из фильма, где происходили тайные собрания партийных ячеек во времена революции.

Солнце уже клонилось к закату, день почти исчезал; дети сытно, за исключением Гели, поели, и сидя у костра, принялись рассказывать друг другу страшные истории. Толя Смирнов стал рассказывать историю про черную руку, и хотя дети, конечно, ее знали, в конце всё равно испуганно закричали. А после стали дружно смеяться каждый над своим товарищем. Оксана Грибло, пользуясь наступившей паузой в рассказах, решила рассказать всем про «призрак монашки», но дети, заслышав это, стали гудеть и отмахиваться от нее руками. Оксана обиделась и замолчала, она была девочкой скромной и стеснительной. Одно то, что она захотела рассказать всем историю, было для нее уже поступком, который никто, к сожалению, так и не оценил. Все молча сидели вокруг костра и смотрели на пламя, слушая, как потрескивают дрова, разлетаясь огненными вспышками угольков.

В этой гробовой тишине, не выпуская сигарету из зубов, послышался голос физкультурника: «Есть у меня один дружок», – сказал он.

«Ой, не начинай опять, – всплеснула руками географичка. – Знаем мы твоих дружков и твои истории».

Но физкультурник продолжал: «Хотите верьте, хотите нет, а только в этом лесу пропадает очень много людей. Мой друг охотник часто бывал в нем, пока не приключилась эта история».

Все дети замолчали, включая географичку, у которой видно было, как побежали мурашки по лодыжкам, торчащим из спортивных штанов.

«Так вот, – продолжил свой рассказ физкультурник, не переставая дымить сигаретой. – Отправились они однажды с друзьями на охоту, на глухарей. День как сейчас, клонился к закату, и они, как и мы сидели вокруг костра, разговаривали о том, о сем».

«Ага, разговаривали, – прыснула в очередной раз слюной географичка. – На охоте, вечером, у костра, разговаривали? Ты ври да не завирайся, так и скажи, что выпивали».

«Цыц, женщина», – прикрикнул на нее трудовик, сам себе удивляясь, что посмел такое по отношению к предмету своего воздыхания.

«Рассказывай», – тихо сказал тот физкультурнику и подвинулся поближе.

«А что тут рассказывать, – сказал он. – Поговорили, легли спать, а наутро – двоих как не бывало. Все палатки растерзаны, ни еды, ни друзей нет. Кто-то говорит, что это медведь, а кто-то – что инопланетяне».

Все ребята с опаской стали оглядываться по сторонам, прислушиваясь к шорохам леса. Посидев так еще немного, ребята стали расходиться по своим палаткам, и еще

некоторое время шушукались в темноте, пока не заснули. Уже за полночь, ребят разбудил страшный шум. Урчание, вперемешку со страшными скрипами и стонами, эхом разносилось по поляне. Складывалось ощущение, что большой зверь бродит где-то рядом и издает ужасные звуки. Некоторым даже привиделось, что это скрежет садящейся неподалеку летающей тарелки с пришельцами на борту, которые, того и гляди, заявятся в лагерь, и похитят их для проведения ужасных экспериментов. Памятуя о рассказе физкультурника и о трагических событиях в лесу, никто не решился выйти из палатки и посмотреть, что там происходит.

Географичка высунула голову с фонариком в руках, и, обращаясь к абсолютно трезвым от страха головам трудовика и физкультурника настойчиво прошипела: «Ну, рассказчики хреновы. Идите теперь, смотрите что там такое».

Бледный от страха трудовик и пожалевший, что рассказ нагнал на всех, включая себя родимого страху физкультурник, вышли из палаток на трясущихся ногах. Шум раздавался со стороны палаток девочек, но из-за ночной темноты ничего не было видно. Трудовик и физкультурник, намеренно не включали фонарики, думая, что этим привлекут к своей персоне внимание монстра или инопланетянина. Нельзя было исключать и такую версию. В этом случае, у них будет шанс попытаться остаться незамеченными и убежать от предполагаемого чудовища. Шаг за шагом они приближались к месту, откуда доносился страшный шум, который постепенно усиливался, достигая своим звучанием обертонов, превосходящих гудок отходящего паровоза. Трудовик подталкивал физкультурника вперед, мысленно преследуя две эгоистичные цели. Во-первых, думал он, физкультурник сильнее, и у него больше шансов выжить в схватке с неизвестным противником. А во-вторых, если физрука съедят, то географичка автоматически достанется ему. Предвкушая положительный для себя исход, трудовик шагал позади физрука, улыбаясь как Гринч, который уже похитил подарки детей. И сжимал в своей мозолистой руке прихваченную от костра сковородку, так, на всякий случай. Подойдя вплотную к источнику адских звуков, они оказались у палатки Гели, которая не подозревала, что на нее объявили охоту двое солдат удачи. Она мирно похрапывала в своей келье, пологи которой после каждого выдоха наполнялись горячим воздухом из зияющей бездны Гелиной пасти, как паруса огромного парусника. Страшный шум, который напугал всех детей в лагере, оказался просто обычным храпом Гели, которую не смогли разбудить ни стук ложки о сковородку, ни вода из чайника, вылитая ей прямо на лицо, ни крики одноклассников на ухо. Гелю сейчас, не смог бы разбудить даже конец света, ибо Геле снился сон, в котором она была на приеме королевы Англии. И на этом приеме её угощали запечёнными на костре фазанами, куропатками и сладким пудингом. А поскольку Геля была голодная, к звуку ее храпа примешивалось еще и урчание пустого живота.

Ночь прошла тяжело, я бы даже сказал, невыносимо тяжело, в тщетных попытках разбудить Гелю. Дети и учителя заснули только под утро, и только от усталости. Радость их глубокого, и от того по-детски душевного сна, продлилась недолго. В восемь утра проснулась изрядно отдохнувшая Геля. И лагерь оповестил ее боевой клич:

«ПОДЪЕМ!»

Выспавшаяся и проголодавшаяся Геля, требовала завтрака. Дежурные от мальчиков сонно поплелись за водой на речку, а девочки принялись разжигать костер, и доставать припасы с целью приготовить сытный завтрак для всех детей. Каково же было их удивление, когда они обнаружили, что вся еда, приготовленная и аккуратно сложенная под деревом, – исчезла. На земле остались только крошки, да истерзанная упаковка от печенья. Все, то есть абсолютно все, не сговариваясь, обратили свои зловещие взгляды на стоявшую у склада с припасами Гелю.

«Геля, – вкрадчиво и глубоко вздохнув, сказал трудовик, – зачем ты съела всю еду? Ты ведь понимаешь, что остальным детям нечего теперь кушать».

Геля, от такой наглости, мне кажется, даже опешила. Она, собственно, не услышала обвинений в свой адрес, доносившиеся из уст трудовика. Её внимание привлекла только одна фраза, – ЕДЫ НЕТ! Приступ гнева, напавший внезапно на Гелю, стал причиной того, что одиноко стоявшая сосна, внезапно была сломана пополам, от удара руки Гели. Она упала рядом с костром, образовав тем самым удобное место для вечерних посиделок. Но это обнаружилось гораздо позже.

Геля, непомнящая себя от ярости, подбежала к тому месту, где находился ранее провиант и, не обнаружив его на своем месте, повернулась к физкультурнику, взяв его за шиворот и подняв вверх, сказала: «Что же теперь нам есть???»

Физкультурник побледнел и, мне кажется, стал шевелить губами, читая «Отче наш».

Географичка, не на шутку обеспокоенная здоровьем физрука, обратившись к Геле сказала: «Геля, мне кажется, я знаю выход».

Геля медленно отпустила физрука и, повернувшись к географичке спросила: «Какой?»

Мы сейчас с ребятами разделимся на группы и пойдем в лес за припасами.

«Дети, – обратилась она к ученикам, – надеюсь, все помнят, каким был основной промысел древних людей?»

Светка Пшеничная и здесь выпендрилась, громко крикнув: «Собирательство!»

«Правильно, Светочка, – сказала географичка. – И сейчас, – продолжила она свое обращение к детям, – мы с вами пойдем в лес для того, чтобы набрать еды к обеду».

Детское: «Ууууууууууууууууууууууууууууууу», – послышалось со всех сторон.

Тогда географичка ласково добавила: «А кто будет ныть, пойдет собирать припасы с Гелей».

Все дети наперебой стали кричать: «Только не это, нет, нет, нет», – неслось со всех сторон.

Геля спокойно выслушала этот «плач Ярославны» и непринуждённо сказала: «Не, я пойду собирать только с Максимом».

Все, включая физрука, с облегчением вздохнули. Все, кроме Максима.

Географичка разбила детей на четыре группы. Первая пошла в лес с физруком, вторая – с трудовиком, третья с ней самой, а в четвертую группу входил Максим и Геля. Взяв Максима за руку, как ребенка, Геля стала продираться сквозь валежник как экскаватор, расчищая своим телом дорогу путникам. Всю дорогу Геля рассказывала Максиму, что можно приготовить из собранных грибов и ягод в полевых условиях. А когда блюда в ее рационе иссякли, она перешла на кулинарию в домашних условиях. И когда все известные ей блюда уже почти закончились, изрядно уставшие ребята решили присесть на кочку немного отдохнуть. Максим, как истинный джентльмен, или просто потому, что у него не было выбора, предложил Геле присесть на его коленки. Его решение было обусловлено тем, что трава была грязная, и легче было потом постирать одежду, чем всю дорогу выслушивать от Гели о том, какой он олух. Скажу сразу, что Максим не успел подумать о возможных последствиях своего предложения. И не успел он как следует подготовиться, как Геля плюхнулась на его колени будто на мат в зале физкультуры. Округу огласил душераздирающий крик. Как выяснилось потом, Максима спасло то, что они провалились в медвежью берлогу. А то, что он принял за треск ломающихся конечностей, оказались поломанные при падении сучья. В берлоге было темно и сыро, в темноте были видны только две пары белков глаз Гели и Максима. Сильный запах истлевшей травы, и сладковатый запах меда заполнили все пространство. Внезапно дети увидели еще одну пару глаз, смотрящую на них в темноте. Все присутствующие молчали, и только моргали глазами от непонимания что происходит. Максим нащупал в кармане спички, которыми он разжигал костер, и чиркнул одной об коробок, озарив пламенем пустоту норы. Трое в берлоге застыли в немом оцепенении. С одной стороны – Геля, сидевшая на коленях Максима, с другой стороны – бурый медведь, который внимательно взирал на своих нежданных гостей. Геля начала первая. Изобразив звучание тифона подводной лодки, отходящей от пирса, она взяла верхнюю «Фа». Медведь в свою очередь издал ответный гудок. Максиму даже показалось, что медведь от испуга начал креститься святым крестом и с криком: «ПОМОГИТЕ! Хулиганы зрения лишают» – бросился из берлоги. Дети не стали дожидаться, когда он вернется, и также рванули в неизвестном направлении. Сидевшие невдалеке на старом пне трудовик и его неизменный Санчо Панса в виде физрука, наблюдали, как мимо них на огромной скорости пробежала Геля с Максимом на руках. Физрук даже по обыкновению включил секундомер, чтобы определить скорость, с которой бежала девочка.

Выключив секундомер, он посмотрел на результат, и уже вдогонку крикнул: «Зачет по бегу сдан, Геля!»

Долго ли они бежали, или нет, никому не известно. Но добравшись до лагеря, они наперебой, задыхаясь, стали рассказывать учителям и детям о том, что встретили в лесу медведя. И о том, что, наверное, эта скотина и съела все их припасы. Илья Шамрей, двоечник и раздолбай, громко засмеялся и сказал, что, наверное, Максим увидел, как Геля вылезает из кустов после того, как сходила по – маленькому,

и принял ее за медведя. Зря он это сказал, ой зря. Широкой полосой через всю его спину пролегла дубина, которой Геля поблагодарила его за сравнение. С одной стороны ему, конечно, повезло, ведь всю обратную дорогу ему не пришлось шагать пешком. Четверо его товарищей попеременно несли его на импровизированных носилках до станции, пока не передали бригаде скорой помощи.

«Всё равно впереди три месяца каникул, – сказал физкультурник, – так что к сентябрю оклемается».

Но впереди у наших старых знакомых была еще одна ночь в темном и страшном лесу. И хотя никто из взрослых не поверил россказням Максима и Гели, физрук на всякий случай организовал дежурство в дневное, и особенно в ночное время. Но как дежурить, по ночам ведь страшно. Все думают про инопланетян и шального медведя. Водки, для храбрости у наших учителей не осталось. Теперь уже и географичка выразила свое согласие на то, чтобы употребить немного огненной воды вместе с этими обалдуями, хотя раньше была очень категорична в своих суждениях. А как иначе побороть свой природный страх? Решили так. Трудовик и физрук, пока не стемнело, пойдут в ближайшую деревню за водкой, ну и припасов каких – никаких купят, так как Геля уничтожила почти все запасы; ну или если это не она, то инопланетяне или медведь. Хотя я так и представляю себе инопланетян, поедающих тушенку или кильку в томатном соусе.

«По-любому, это Геля», – сказал всем Вовка Пеньков и оглянулся по сторонам, не слышит ли его Геля.

Трудовик с физруком водрузили себе на плечи по огромному пустому рюкзаку. Изъяли у всех детей карманные деньги, а географичка сама отдала, и просить не надо было. Помолясь, они отправились в деревню. До деревни было километров десять. Путь, как вы понимаете, не близкий, да еще жара эта, и воды они с собой не взяли. Вдруг смотрят, навстречу им едет «Москвич» жёлтого цвета, как канарейка в клетке. А за рулем мужик какой-то с бородой. Ну, они конечно, руками давай махать, – дескать, остановись добрый человек, подбрось нас до деревни. Мужик, конечно, остановился. А в салоне кроме него, еще трое сидят.

«Куда же я вас посажу? Милые мои», – говорит он им.

А они, ни в какую: «Не возьмешь нас, помрем здесь, и будем к тебе в страшных снах приходить».

Сжалился бородач над ними, взял. А пока ехали, разговорились. Оказалось, что у мужика – день рождения у дочки. И он с братом ее, и матерью, едут к ней праздновать.

«Вот здорово, – говорит трудовик в шутку. – Так ты, наверное, проставиться за дочку должен».

А мужик не растерялся, и достает бутылку из-под сиденья. Жена на него понесла, конечно, что алкаш он, только бы зенки залить. А он ей говорит, что повод железный.

«Я ведь не только за дочь, я ведь и за тебя, моя касаточка, выпью. – Ты же ее пять часов в муках адских рожала».

«Что верно, то верно, – смягчилась женщина. – А что делать, когда пост ГАИ проезжать будем? Помимо того, что нас в машине пятеро, так еще и все пьяные».

«Не пьяные, а слегка выпившие по особому случаю», – сказал бородач.

И предложил, что когда мимо поста поедут, надо будет пригнуться. ГАИшник подумает, что у нас в машине все в порядке и не остановит.

«Ладно», – сказала жена, и пустила бутылку по кругу.

Через минут десять впереди показался пост ГАИ, и бородач скомандовал, чтобы пригнулись. Благополучно, и уже подшофе, трудовик и физрук добрались в деревню. Бородач довез их прямо до сельского магазина. И как водится, по русским традициям, пригубивши одну чарку с путником, пригласил их в дом на празднование дня рождения дочери. Почуяв халявную еду и выпивку, наши герои не смогли отказаться от такого предложения. Но, предупредили сразу, что им нельзя задерживаться. Их ждут дети с едой в лагере. А про себя ехидно усмехнувшись, подумали, что и географичка с водкой. Бородач пообещал, что он их обязательно подбросит до лагеря и едой обеспечит. Третий раз за день им улыбалась удача. Мало того, что выпьют и закусят на халяву.

Так еще и деньги сэкономят и еды с водкой принесут.

Дочь бородача оказалась упитанной, но очень миловидной женщиной лет тридцати – тридцати пяти, в лучших традициях русской словесности. Разрумяненные щеки, ярко горели при каждом взгляде на нее неудержимого физрука. Русые волосы, собранные в тугую и толстую, как рука пионера, косу, свисая, оттягивали голову чуть назад, придавая ее осанке и постановке головы вид аристократки с хорошим воспитанием. Вышитый сарафан, с обилием цветов и замысловатых узоров, превращал ее в модель на высоком показе моды. В общем, дочь бородача была еще тот лакомый кусочек. И все деревенские ухари так и пускали слюни по ней, не переставая засылать сватов к ее родителям. Но наши герои этого еще не знали, и как могли, наперебой ухаживали за этой кралей, позабыв на время о недоступной красоте учительницы географии.

В самый разгар праздника, ворота, ведущие во двор, распахнулись, и на пороге образовалась празднично украшенная процессия. Гармонист пел частушки; люди, участвовавшие в процессии, весело танцевали, а во главе всей этой делегации шел молодой человек, одетый в форму десантника с полевыми цветами в руке.

Когда вся эта шумная ватага ввалилась во двор, где был накрыт длинный стол, за которым сидели такие же нетрезвые люди, что и пришли, батя именинницы, то есть бородач, встал из-за стола и, обращаясь к процессии, громко сказал: «Коля, баламошка ты, непутевая. Пельмень контуженный. Неужто, ты не мог, хоть один день без мордобоя провести? Дай нам культурно с городскими гостями посидеть».

Гармошка гостей стихла, и в этой тишине, где было слышно только стрекотание цикад, наконец, прозвучал голос Коли: «Какого хера, этот городской ее за ручку держит?»

Физрук, опешивший от внезапного появления столь разношерстной толпы, совсем позабыл, что держит в своей руке руку именинницы и что-то рассказывает ей.

Опомнившись, он резко отдернул руку, и возмущенно встав из-за стола, обратился к десантнику: «Вы, молодой человек, прежде чем приходить в дом столь уважаемых господ, лучше манерам научитесь».

У трудовика, от такой тирады открылся рот, в который благополучно залетела муха, желавшая подкрепиться остатками пищи, застрявшей у него в зубах. Но промахнувшись, увлекаемая дыханием трудовика, улетела прямо в горло, отчего тот вскочил на ноги, как угорелый при пожаре, и вертясь, как собака за своим хвостом, сильно закашлялся. Кашель и поведение трудовика, десантник расценил как команду «НАШИХ БЬЮТ», и, не раздумывая, врезал в челюсть первому попавшемуся. Как так получилось, что простая посиделка на деревенском дне рождения, может закончиться в травматологическом отделении больницы, – наши герои так и не смогли этого понять. Но в какой-то момент, внушительных размеров баба со стороны десантника, внезапно огрела физрука по голове дрыном, вытащенным из частокола. Свет в глазах физрука мгновенно погас, и его обняла мягкая и пугающая своей чернотой пустота. Милицию вызывать не стали. После разобрались, что претензии десантника не оправданные. А одна «отсидка» у него уже есть, и второй он не хотел. Поэтому врач, оказавшийся совершенно случайно в толпе со стороны десантника Коли, вызвал своих товарищей по-тихому, и оформил физрука как жертву неизвестных нападавших. Конечно, в качестве компенсации, за причиненный моральный и физический ущерб, трудовику собрали в дорогу полный рюкзак и еще сверх того, еды и выпивки. А отец именинницы с косой, согласился отвезти трудовика в лагерь. Проезжая в очередной раз мимо поста ГАИ, бородач скомандовал пригнуться, и трудовик безропотно исполнил его приказание.

В лагере царили смятение и ужас. Географичка не знала уже, что ей думать, а самое главное, – что делать. Двое ее помощников мужского пола пропали, уйдя еще засветло в деревню за продуктами, а сейчас на небе уже смеркается. И в лагере нет ни мужчин, ни продуктов. Пойти за помощью и оставить голодных и напуганных детей одних, она не могла, несмотря даже на тот факт, что с ними могла остаться Геля. Географичка боялась, что сказки о медведе окажутся правдой, и мужчин всё-таки постигло несчастье оказаться в его пасти. Увидав вылезающего из машины трудовика, она враз повеселела и успокоилась. Но придя в себя, набросилась на трудовика с кулаками.

«Где вы шлялись, мать вашу?! – кричала она на трудовика. – Я тут с ума схожу от волнения. Я думала, что вас съел медведь, а меня скоро съест Геля, – говорила она, не переставая колотить трудовика в грудь своими маленькими кулачками».

Но увидев, что трудовик стоит один, она всполошилась.

«А где Максим Анатольевич, с ним что-то случилось?» – спросила она трудовика взволнованным голосом.

Трудовик снял с головы кепку и, опустив голову, ответил: «С Максимом Анатольевичем случилось страшное».

После этих слов, географичка потеряла сознание и рухнула на землю, как мешок с навозом.

Очнувшись через некоторое время, лежа на коленях трудовика, которое для последнего было приятным и тянулось, как ему казалось, вечность, она обратилась к нему:

«Скажите, его загрыз медведь?»

Смутившись такой заботе географички о своем товарище, трудовик помялся и ответил: «Да нет, жив он. Дрыном по башке от одного джигита получил. И теперь лежит в отделении травматологии местной больницы».

Географичка вскочила на ноги, и, рванув к машине, громко крикнула: «Надо ехать!»

«Да куда вы поедете? – остановил ее бородач, который уже собирался в обратный путь. – На дворе темно, дети не кормлены, да и в больницу уже не пускают. С утра навестите своего товарища», – сказал бородач, и сев в машину, ударил по газам, исчезая в непроглядной темноте ночи.

Успокоившись, и придя в себя окончательно, географичка дала задание девочкам разобрать еду и не подпускать к ней Гелю. А затем приготовить на всех ужин. Когда дети поели и сытые устроились у костра, чтобы переварить не только пищу, но и переживания прошедшего дня, из темноты показались автомобильные фары.

«Забыл что ли что-то», – сказал трудовик географичке, и вышел посмотреть, кто это приехал.

Но это оказался не бородач. Это был инспектор ГАИ.

«Я увидел костер, когда ехал с поста обратно в отделение, – сказал он. – И решил, что надо заехать, проверить – кто здесь, и все ли в порядке».

Географичка любезно усадила гостя поближе к костру, и предложила тарелку каши с тушенкой, которую изголодавшиеся девочки наварили с избытком. Геля немного для приличия повозмущалась, что ей не хватит. Но вскоре успокоилась, продолжая стучать ложкой о борта огромной кастрюли, выгребая остатки каши себе в рот.

Гаишник, уплетая кашу за обе щеки, спросил учителя географии: «Ничего подозрительного не видели?»

Географичка растерянно посмотрела по сторонам и робко ответила милиционеру: «Вы знаете, у нас тут медведь и инопланетяне шалят».

Гаишник так посмотрел на учителя географии, что той стало стыдно. Она подумала, что милиционер счел ее сумасшедшей за ее слова.

Но Гаишник, прожевав кашу у себя во рту, наклонился к ней и голосом заговорщика произнес: «Это еще что, у меня сегодня на посту, весь день туда-сюда ездила пустая машина».

«Как пустая?» – всплеснув руками, спросила географичка.

«Так. Пустая! То есть абсолютно без людей, – уже чуть громче ответил ей милиционер. – Я думал, грешным делом, что мне голову напекло. А это, как я понимаю из вашего рассказа, проделки инопланетян, которых вы видели. Думаю, надо по приезду в отделение, написать по этому, необъяснимому случаю, рапорт, что скажете?» – обратился он к учительнице.

«Думаю, не стоит, – ответила она ему. – А то могут ведь и из «Органов» за такое турнуть».

«Дааааааа, – сказал милиционер, – у нас в стране и не за такое могут турнуть. Вы правы, лучше держать язык за зубами».

После отъезда милиционера, и до самого утра, никто в лагере не спал. Дети, совместно с учителями, группами по пять человек регулярно обходили лагерь, вздрагивая при каждом шорохе. Как только рассвело, дети быстро, и без всяких уговоров собрали вещи, как это положено в армии, и построившись в колонну по двое, выдвинулись в направлении железнодорожной станции.

По прибытии в школу, географичка рассказала директору, какого ужаса они с детьми натерпелись за прошедшие два дня. Трудовик стоял в стороне с опущенной головой, и молча поддакивал рассказу своего коллеги. Выслушав все до конца, директор принял решение, что никогда, и никого, под страхом смертной казни, не отправит больше с детьми в поход. По крайней мере, с ночёвкой.

А географичка, как бы ни было завидно трудовику, целых две недели ездила в больницу к физруку, пока того, наконец, не выпустили. На радостях, он устроил пьянку со своим старым товарищем, – учителем труда, решив отметить чудесное исцеление. Результатом которой, стало совместное пребывание наших героев уже в городском отделении травматологии, многопрофильной больницы города N. Но это уже другая история.

На уроке математики

Глава

V

Пифагор и Архимед, Не сочтут за сущий бред.

Что по катету гуляя, По углу всем раздавая.

Я пойму, что все штаны, Для меня не так равны.

В пятом классе, перед окончанием третьей четверти, Гелиных родителей вызвали в школу. Родители Гели никогда не проверяли дневник своей дочери, да и уроки они никогда не проверяли, потому что доверяли ей безгранично. Да и как тут не доверять родной дочери, которая на приеме у хирурга левой рукой на силомере выжала 150 кг. А для правой руки не хватило делений. Проектировщики и производитель просто не могли предположить, что в жизни возникнет такая ситуация, при которой могут понадобиться дополнительные деления шкалы силы. До нее, это значение смог выжать из устройства только испытательный станок в лаборатории качества. В случае появления проблем в школе с учителями или одноклассниками, Геля сама решала эти проблемы. В этот раз, она решила пойти другим путем. На вопрос родителей о том, почему она в этот раз решила, что в школу должны пойти именно они, – она ответила, что это подарок Максиму, так как он очень уговаривал в этот раз не бить математичку, а поступить цивилизованно. Мама сразу отказалась от предложенного похода в школу к классному руководителю, сославшись на то, что она слабая женщина и больше не выдержит этих моральных унижений. А кроме того, у нее все пельмени после общения с преподавателем получаются солеными от пролитых слез.

Папа встал со своего насиженного места из кресла, принявшего форму его задницы, и сказал: «Минуточку.

Я вообще никак не могу пойти в школу».

«Это почему?» – спросила мама.

«Как раз потому, что я, в отличие от тебя, сильный, – сказал папа. – И не очень бы хотелось, чтобы в нашей школе в драке с учителем математики отличились сразу два представителя нашей семьи».

«А почему ты решил, что будет драка?» – спросила мама.

«Странная ты женщина, – ответил папа, – не чай же она меня туда зовет пить. А уж о пол-литре – и мечтать не приходится».

«Хорошо, – сказала мама, – пусть нас рассудит случай».

И оторвав кусок этикетки с упаковки сосисок, разорвала его на две половины, написав на одной папа, а на другой – мама. Папа принес с вешалки зимнюю пыжиковую шапку, в которую мама кинула для жеребьёвки две смятые бумажки. Шапку отдали Геле, и отвернувшись, попросили её перемешать содержимое. После того, как они повернулись для того, чтобы вытащить свою судьбу, в шапке оставалась всего одна бумажка. Вторую благополучно дожевывала Геля, сладко причмокивая при этом. Гелины родители с интересом смотрели на свою дочь, и на исчезающую у нее во рту бумажку.

«Чего? – спросила Геля, удивленно глядя на родителей. – Я голодная, а она так пахнет сосисками, что я не смогла удержаться».

На оставшейся в пыжиковой шапке бумажке было написано – папа. Так судьба в виде Гели и её неимоверного аппетита решила, кому из родителей следует пойти навстречу увлекательным приключениям и опасностям, подстерегающим их в школе. Папа рассудил так, что раз Геля уже самостоятельно не может решить проблему, возникшую у нее в школе, значит, там что-то серьезное. А серьезные проблемы надо решать так же серьезно. Во времена тотально дефицита серьезные проблемы решались только тремя доступными способами. Это деньги, но денег в семье никогда не водилось, по крайней мере, в том количестве, которое позволило бы решить серьезную проблему. Второй способ – это физическое воздействие на оппонента. Но по этой части в их семье была Геля, и по всей видимости, силовое решение конфликта в данной ситуации не подходило. Остается только третий вариант, – это дефицитные товары. Из дефицитного в семье Гели был только карп, который ждал своего часа в морозильной камере холодильника. Но ни сам карп, ни Гелины родители пока не знали, когда именно настанет этот самый долгожданный день. Папа Гели периодически подходил к холодильнику, и открывая морозилку, смотрел в замороженные глаза карпа, как будто ждал от него какого-то пророчества, как Моисей знака господня.

Потом поворачивал голову к маме и многозначительно спрашивал: «Пора?»

«Нет, не пора», – говорила ему мама, и он обреченно закрывал дверцу морозилки.

Наконец, этот день настал, но ни у кого в семье Гели он радости не вызывал. На семейном совете было решено, что папа Гели пойдет в школу и возьмет с собой драгоценную рыбу в качестве презента математичке. Но выпустит он из своих цепких рук и отдаст его, только в том случае, если будет принято положительное решение по интересующему вопросу, если это будет крайняя мера; ну или если по дороге

к математичке его не заберет КГБ или ОБХСС, за попытку дачи взятки в особо крупных размерах. Так его пугала мама, и эта мысль очень тревожила папу. Отец был от природы робок, и взяток сроду не давал. Еще его родители, бабушка и дедушка Гели, в свое время говорили, что если он пойдет давать взятку, то его обязательно поймают еще в пути, скажем, в трамвае. Уж очень он был невезучий в этом плане.

Итак, время «Ч» настало. В указанный день папа встал с самого утра, начистил до блеска свои видавшие виды лучшие ботинки фабрики «СКОРОХОД», оставшиеся у него еще с тех времен, когда он был счастлив и не женат. Его жена достала из шифоньера чехословацкий костюм, который Гелин папа планировал надеть всего два раза в жизни; и один из них уже был. Первый раз он надел его на свою свадьбу с Гелиной мамой, а второй раз планировал надеть в тот день, когда его в нем положат в гроб. И то, надевать его сам он не планировал, полагаясь в этом вопросе на свою жену, которая в свою очередь пообещала, что поскольку вещь эта дорогая, то не позволит ее испортить никому, и сама наденет его на папу в этот «торжественный» день. И чем больше папа будет раздражать маму, тем быстрее этот день наступит. Ибо: «Нечего спорить с тем, кто готовит тебе еду», – говорила мама папе.

Видимо, планам папы не суждено было сбыться, в дела провидения вмешалась учительница математики. Мама уже с утра положила замороженного карпа в фирменный целлофановый пакет, который забыл у них дядя Гриша, двоюродный брат папы Гели, возвращаясь из заграничного турне в Карловы Вары. И поставила его у входной двери, чтобы папа не дай Бог не забыл его, собираясь на встречу в школу. Дорогой, папа размышлял, как и всю ночь и все утро, – как бы так осторожно всучить пакет математичке, чтобы она не восприняла это, как взятку. Хотя, по сути, это что ни на есть и была самая настоящая взятка. Ничего не придумав, он решил зайти по дороге в рюмочную и принять, так сказать, для храбрости, решив, что разберется со всем на месте, как придёт в класс. Одной рюмкой, конечно, дело не ограничилось, но Гелин папа норму знал, и остановился на третьей, зажевав ее семенами гвоздики, чтобы не пахло изо рта.

Хотя школа, в которой училась Геля, была не так далеко, и до нее можно было дойти пешком, Гелин папа решил

понапрасну не тратить время и силы, и, усевшись в неудобное пластиковое кресло подошедшего вовремя трамвая, решил доехать до школы на нем. В трамвае было не очень много пассажиров, которые сразу же показались ему подозрительными. Он поставил злополучный пакет, который так и жёг ему руки, – между ног под кресло, чтобы его не было особо видно, и стал пристально осматривать всех присутствующих. Для того, чтобы никто не заметил страха и суеты в его глазах, он напялил себе на лицо огромные роговые солнцезащитные очки, завалявшиеся еще с позапрошлого года после поездки в Ессентуки. Первой, кто показался ему подозрительным, оказалась бабка, которая сидела на противоположном кресле и постоянно косо поглядывала на него. Ее взгляд заставил папу еще плотнее сдвинуть ноги, чтобы закрыть от ее взгляда пакет под креслом. Затем он увидел статного мужчину в черном плаще, про которого он подумал, что тот точно из ОБХСС, и его направили за ним следить. Но мужчина вышел на следующей остановке, развенчав его миф о слежке. Зато вслед за ним зашел молодой человек в хиппирском наряде и наушниками на ушах. Он самозабвенно слушал плеер и, приспустив свои солнцезащитные очки «КИСКИ», исподлобья посмотрел на папу.

«Ну вот, началось», – подумал он. – Наверное, они поняли, что мужик в черном плаще засветился, и прислали ему на смену этого хиппи».

От напряжения папа стал теребить свои руки, и ломать на них костяшки с громким хрустом.

Бабка, сидевшая напротив него, не выдержала, и громко обратившись к папе с возмущением сказала: «Мужчина, может, вы уже прекратите?»

Папа не понял, о чем она говорит, да и не было времени сообразить. В этот момент трамвай подошел к остановке и открыл дверь. Хотя до школы была еще одна остановка, папа так испугался, что рванул со своего места и вылетел пулей в открытую дверь. Пробежав метров десять, он решил остановиться и отдышаться. Но, обернувшись назад, увидел, что бабка тоже выбежала из трамвая и несется к нему на всех парах.

«Обложили, – подумал папа. – Ничего, живым не возьмете», – сказал он сам про себя и рванул в сторону, противоположную бабке.

Пробежав метров сто, папа Гели стал порядочно уставать. Он вообще уже не помнил, когда ему приходилось так бегать. Наверное, в последний раз, когда они лет семь назад ездили в деревню к бабушке Гели. И он, по-пьяни, со своим кумом полез в соседский огород за огурцами. На их беду, у соседа оказалась не привязанной собака. От нее и удирали через забор Гелин папа и его кум. И все бы хорошо, но кум не смог вовремя подтянуться и перелезть через забор. По этой причине, пришлось ночью будить деревенского фельдшера, и тот наложил на жопу кума семь грубых швов, вколов ему противостолбнячное, а также, одновременно со швами, наложил мораторий на распитие спиртных напитков на две недели. Это были две самые ужасные недели в жизни папы Гели и его кума. Две недели, вычеркнутые из жизни, да еще в состоянии отпуска. Кум и Гелин папа сидели на всех посиделках друг напротив друга, и грустно смотря друг другу в глаза, безмолвно говорили: «Сидим мы с тобой, как два дурака, – трезвые и скучные». После отпуска даже вспомнить будет нечего. А вот если бы влили в себя сейчас по поллитра минимум, ууууууууууххххх, что было бы. Гоняли бы сейчас по всей улице на свиньях, вымазались бы все в помоях, а потом за столом порвали бы баян пополам, и играли бы Кобзона в четыре руки.

Но я отвлекся. Пробежав сто метров и остановившись продышаться, Гелин папа обнаружил, что вредная старуха не отстала от него ни на шаг. «Хорошо их готовят, в своих спецшколах», – подумал папа, и припустил в направлении школы еще быстрее. Бабка не отставала. Казалось, что для нее этот забег не представляет таких сложностей, как для папы Гели, у которого, в отличие от пожилого сотрудника неизвестно каких «органов», уже заканчивались всякие силы.

Ноги отказывались передвигаться из-за нехватки кислорода. «Никогда больше не буду курить, если оторвусь от погони», – поклялся сам себе Гелин папа, выхаркивая, как он думал, изо рта часть своих легких.

Пробежав еще метров пятьсот, папа, окончательно обессилев, решил сдаться. Остановившись, он встал на колени и поднял руки к небу.

«Сдаюсь», – услышала подбегающая к нему старушка.

Когда старушка тоже продышалась, она швырнула в него забытый в трамвае пакет с карпом и со злостью сказала: «Ну ты и мудак, заставляешь пожилого человека бегать за тобой! У меня вот внук, он точно такой же придурок, как и ты, вечно все забывает. Так там-то понятно, почему я за ним бегаю; ведь внук! А ты кто такой? Я в своей жизни никогда за мужиками не бегала, а тут, надо же, – рванула. Да чтоб ты подавился своей вонючей рыбой, когда жрать будешь!»

Старуха смачно харкнула на асфальт, развернулась, и что-то бормоча себе под нос, двинулась опять к трамвайной остановке.

«Господи, – взмолился Гелин папа, стоя на коленях прямо посреди тротуара. – Да за что мне такие мучения выпадают? Вот Давиду Яковлевичу, – понятно за что. Во-первых, он еврей, а во-вторых, – они так привыкли. Все поколения евреев всегда страдают, так повелось еще со времен Моисея. И что ж? – оправдывал он свои слова, – что же, я вас спрашиваю, Давиду Яковлевичу не страдать? Ломать, так сказать, всю эту стройную систему самоистязания, из – за своей прихоти? Конечно, нет! Да причем здесь вообще Давид Яковлевич, – ругая себя, вставал с колен и отряхивал почти новые брюки Гелин папа. – Да хрен с ними, с этими жидами, вечно им больше всех надо! Чего они пристали ко мне?» – не переставая причитал папа, не в силах, видимо, избавиться от перенесенного стресса.

Наконец, взяв себя в руки, он направился прямиком в школу. Гелин папа был в школе своей дочери только один раз, на первое сентября, когда Геля пошла в первый класс и мама все – таки заставила его пойти на торжественную линейку. По этой причине, где находится кабинет математики, папа не знал. Войдя в главный вход, он сразу же наткнулся на трудовика, который тащил подмышкой деревянные заготовки для уроков.

«Эй, милейший, – обратился он к трудовику. – Не подскажете, где я могу найти учителя математики?»

Трудовик смерил его суровым взглядом, и подойдя ближе, хотел было открыть рот. Но учуяв знакомый запах водки и гвоздики понял, что это «наш человек».

Решив на всякий случай проверить его на вшивость, трудовик обратился к нему с такими словами: «Выпить, хочешь?» – и отрыгнул на Гелиного папу слабой отрыжкой с четко узнаваемым запахом все той же водки, но уже с привкусом килек в томатном соусе.

«Кто ж не хочет?» – ответил папа, и вытер соплю под носом рукавом чехословацкого пиджака.

«Тогда беги за бутылкой, а то не скажу где математичка», – ответил трудовик.

Гелин папа развел руками: «Да где же я сейчас возьму тебе бутылку? Может, подскажешь, куда бежать?»

«Сразу видно, правильный мужик, не стал отказываться. Ладно, пойдем пока так налью. А не хватит, тогда и сходишь. Держи вот заготовки, поможешь донести», – и трудовик отдал папе половину того, что нес подмышкой.

«А чего, – подумал папа, – насухую – то у меня с математичкой вряд ли разговор пойдет. А так оно, сподручнее будет. Намахну немного, язык развяжется, – и порядок. Я свою норму знаю», – подумал про себя папа, и на его лице появилась блаженная улыбка.

Зайдя в кабинет трудовика, они оба обнаружили там одиноко курящего учителя физкультуры.

«А это еще кто?» – не вставая со стула, спросил физрук, обращаясь к своему товарищу.

«Не бзди, это наш человек», – ответил трудовик, и, сняв газету со стола, явил всему миру на обозрение находившийся там натюрморт.

Малосольные огурчики с репчатым лучком, открытая банка кильки в томатном соусе, нарезанное тонкими ломтями украинское сало с мясной прослойкой, кусочки бородинского хлеба и две пачки сигарет «РОДОПИ». От увиденного обилия и обозначившихся будущих перспектив, у обоих гостей начала обильно выделяться слюна, а над головой хозяина праздника возникло еле заметное свечение, своим ореолом напоминающее нимб святых людей или ангелов, нарисованных на иконах.

«Да ну на хрен, – от удивления только и мог сказать папа Гели. – Ничего себе, живут простые учителя. Я бы так тоже в школу ходил».

«Начнем, пожалуй», – сказал физрук, не выпуская сигарету изо рта, и сорвав первую бескозырку с бутылки водки недрогнувшей рукой, разлил жидкость по стаканам, не обделив никого.

Подняв стаканы, трудовик и физкультурник уже было хотели опрокинуть их прямиком в горло, но папа их остановил.

«Выпивка без тоста – это пьянка», – сообщил он им.

«А с тостами?» – задали они ему вопрос.

«А с тостами, – это уже культурно-массовое мероприятие».

«Вот ведь человек, – с одобрением сказал трудовик, и понимающе закивал головой. – Вот сразу же видно, культурный человек. Тогда предлагаю выпить за географичку», – сказал физрук.

«Одобряю», – поддержал его трудовик, и они оба посмотрели на папу.

«Не возражаю, – ответил тот им, – но прошу объяснить суть тоста».

«Легко, – сказал физрук, поставив стакан на стол; забрался ногами на табурет и, засунув одну руку за пазуху, изрек:

Медлительно влекутся дни мои,

И каждый миг в унылом сердце множит Все горести несчастливой любви И все мечты безумия тревожит.

Но я молчу; не слышен ропот мой;

Я слезы лью; мне слезы утешенье; Моя душа, плененная тоской,

В них горькое находит наслажденье. О жизни час! Лети, не жаль тебя,

Исчезни в тьме, пустое приведенье;

Мне дорого любви моей мученье —

Пускай умру, но пусть умру любя!»

Когда физрук закончил, на лицах слушателей блеснули слезы признательности. Ни у кого из них не было более сомнений, почему прозвучал тост за географичку. Они выпили стаканы залпом, и присев обратно на стулья, закурили в полной тишине.

«Между первой и второй», – весело потирая руки, сказал трудовик, и налил по второму стакану.

И все трое, не сговариваясь, повернулись к портрету Бориса Николаевича Ельцина, который висел тут же, в кабинете, и подняв стаканы, сказали: «Спасибо тебе, Боря, за то, что ты всегда с нами!»

И смачно крякнув, проводили в желудок второй стакан, после чего позволили себе закусить долькой маринованного огурчика, оттопырив при этом благородно мизинец в сторону.

«Третий тост, не чокаясь», – сказал трудовик и налил по третьему.

«Тогда за математичку», – произнес папа Гели.

«Обоснуй», – ответил ему физрук.

«Легко, – ответил папа.– Вы понимаете, господа, это единственный выход для меня, не огрести сегодня люлей». «От кого?»—спросили собутыльники-джентльмены.

«От всех. Либо меня математичка нахлобучит, я же не знаю, зачем она меня вызвала, но явно не для вручения грамоты. Либо – дома меня ждут Геля и жена, и эта встреча тоже ничего хорошего не несет».

«Тогда молча и не чокаясь», – сказал физрук, и они выпили третий стакан.

«Все, господа», – галантно сказал папа, и встал из-за стола.

«Что значит все? – спросил трудовик, – ты же мне обещал».

«После аудиенции с математичкой, господа, я целиком и полностью ваш. А сейчас, мне надо собрать в кулак все остатки благородства, – сказал папа и хихикнул от удивления своим собственным словам, – и отправиться навстречу неизведанному, то есть в кабинет Классухи».

Он вышел из кабинета труда и не вполне твердой походкой отравился по указанному новыми знакомыми маршруту, в поисках искомой математички. Добравшись на второй этаж, он не без помощи учеников отыскал всётаки нужный кабинет. И, отряхнув изрядно запачкавшиеся в стружке чехословацкие штаны, взял себя в руки.

Гелин папа робко постучался в кабинет математики и в ответ услыхал довольно неприятный, скрипучий женский голос, который говорил ему: «Войдите».

Хотя Гелин папа не был крещен, он был членом КПСС, и вообще был стойким атеистом, как велела партия и правительство, но на всякий случай он трижды перекрестился, и открыв дверь, спросил: «Можно?»

Решительно шагнув в дверь так, чтобы не было заметно, что он уже подготовился к разговору, папа сел за третью парту и немигающим взглядом уставился на преподавателя. Математичка предложила ему пересесть поближе, но Гелин папа решительно отказался, сказав, что у него дальнозоркость, и ему будет лучше видно и слышно издалека. Математичка не стала настаивать, и показательно сложив руки на парте перед собой, как первоклассник, перешла к разговору.

«Вы знаете, Ваша Геля, большой молодец», – сказала математичка вкрадчивым голосом, поморщив нос, почуяв какой-то неприятный запах, но не подав особого вида.

«Правдааааа?» – ответил удивлённо отец, начиная так же, как математичка чувствовать зловонный запах протухшего всё-таки карпа через целлофановый пакет.

«Её очень хвалит учитель физкультуры», – сказала учительница.

У отца Гели от удивления округлились глаза, и от услышанного, он приосанился и гордо поднял голову.

«Геля очень сильно ему помогает на уроках физкультуры».

Глаза отца еще больше округлились. Он заинтригованно кивнул математичке, как будто задавая вопрос, мол, – чем она помогает?

«Она помогает ему перетаскивать штанги и другой тяжелый спортивный инвентарь».

Папа понимающе кивнул, сложив губы в трубочку и выражая этим жестом понимание происходящего процесса и одновременную гордость за дочь.

«Да и другие учителя ее хвалят, но я бы хотела спросить, – как у Вас обстановка в семье?»

Папа молча, чтобы не обдать математичку хмельными парами, сделал удивленное лицо, и кивком головы спросил: «В чем, собственно говоря, вопрос?»

Математичка замялась, но, все же робея, перешла к сути своего вопроса: «На уроке математики я попросила ребят самостоятельно составить задачу с «неизвестными»». Папа очередной раз понимающе кивнул.

«Ваша дочь поставила меня в тупик, и…, – взяв тетрадь, математичка зачитала вслух составленную Гелей задачу. – Мама пригласила к нам домой на празднование 1 мая родственников. Для празднования торжества папа выгнал в гараже пять литров самогона. Один литр папа, как обещал, отдал сослуживцу в уплату за полученные ранее консервы; дядя Боря выпил полтора литра за два часа, и уснул в маленькой комнате, пока его племянницы Катя и Надя наносили ему маминой косметикой макияж; дядя Виталик выпил один литр в течение часа, и вырубился за столом, а дедушка Коля – чекушку, и чтобы он не начал буянить, бабушка уложила его спать через три часа. Вопрос: сколько сказали брать водки дяде Валере, послав его в магазин, если оставшиеся гости в количестве трех человек планировали гулять до 06:00 утра?»

Математичка многозначительно посмотрела на папу Гели и, помотав головой спросила: «Ну?»

«М-даааа, – сказал папа Гели. – М-даааа, – повторил он еще раз. – Это уже переходит все границы».

«Вот, вот», – поспешила согласиться с ним математичка.

Неправильно поняв вопрос учительницы, и задумавшись, через несколько секунд папа выдал: «Ну, я ей задам! Что за тупые вопросы она ставит в задаче? Вопрос поставлен неправильно, – возмутился Гелин папа, треснув кулаком по столу, и всё-таки дохнув перегаром на училку. – Мы ведь Валеру так и не нашли после этого. Пришлось за водкой отправлять тетю Веру. А бабу посылать за водкой – сами знаете. Скажешь ей взять, дуре, две бутылки, так она и возьмет две».

«Позвольте, – втягиваясь в разговор, сказала математичка. – А сколько же надо?»

Гелин папа повернулся к ней, и понимая всю бесполезность объяснять, произнес: «Да что там. Сколько водки не возьми, все равно второй раз бежать…. А еще взрослая женщина, называется».

Гелин папа решительно встал, поправил полы чехословацкого пиджака, и, собираясь уходить, всучил уже изрядно пованивавшего карпа математичке со словами:

«Я все понял, я научу её, как надо задачи составлять!»

Он решительно потряс руку училки, прощаясь с ней, и маршем победителя вышел из кабинета. Математичка стояла еще минут пять, не понимая, что сейчас произошло. А потом, опомнившись, открыла пакет с карпом и от распространившейся на весь кабинет ужасной вони, потеряла сознание, распластавшись на свежевымытом полу из линолеума.

А за дверью его уже ждали двое из ларца, и по счастливому совпадению с текстом сказки, уж очень одинаковы с лица. Лица трудовика и физрука достигли красноватого оттенка, но до синего им было еще далеко, что свидетельствовало о том, что от своего нового друга они ждут только одного, – честного исполнения своих обязательств.

Услышав грохот в кабинете, трудовик набрался смелости и заглянул в класс, вопреки здравому смыслу. Увидав на полу распростертую математичку, он повернул к Гелиному папе голову, и с нескрываемым одобрением сообщил: «Ну, ты мужик! Сказал, сделал».

Физрук не выдержал ожидания и от любопытства тоже заглянул в кабинет.

«Красавчик, – сообщило всем присутствующим улыбающееся лицо физрука.– Только теперь надо избавиться от тела, иначе это статья и ему и нам».

«А нам – то за что?» – возмущенно спросил трудовик. «За пособничество», – ответил физрук.

Трудовик не хотел садиться, и по этой причине, поразмыслив пару секунд, ворвался в кабинет математики и уселся на нее сверху.

«Ты чего это делаешь, паскудник?» – заорал на него физрук, и кинулся оттаскивать от тела бесчувственной женщины.

Трудовик начал сипеть через сдавленное физруком горло и пытаться ему объяснить, что он только хочет оказать ей первую помощь.

Наконец физрук понял его стоны и, отпустив, спросил: «А ты знаешь, как надо делать?»

«Не помню, – ответил трудовик. – Помню только, что надо дышать в рот».

«Надо звать ОБЖшника, – констатировал физ-

рук. – Он – то, точно знает, как надо делать искусственное дыхание».

«Нееет!» – заорал трудовик.

«Это почему?»

«А если не получится и он нас сдаст, придётся убирать и его. А это уже другая статья».

«Логично», – ответил ему физрук, пока папа Гели молча стоял в дверях с почти плачущим лицом.

«Слышь, басота!!! – обратился к папе физрук. – Ты бы дверку прикрыл, а то прокурор нам другую откроет», – продолжал он с видом бывалого уголовника так, что трудовик мгновенно протрезвел, и ему стало страшно.

Папа Гели прикрыл дверь, и сам не понимая, что делает, взял в обе руки злосчастный пакет с карпом. Физрук склонился над бледным лицом математички, и брезгливо открыв ей рот, стал в него дышать. В промежутках между вдохами трудовик надавливал ей на грудную клетку так, что с блузки отлетела пуговица, оголяя ее внушительное декольте. За этим занятием их и застала географичка, по обыкновению решившая зайти к подруге поболтать на перемене. Немая сцена с двумя половозрелыми мужчинами, совершающими над бездыханным телом математички противоправные действия, ввела географичку в состояние оцепенения. Но уже спустя минуту, оно сменилось неописуемой паникой и звуком корабельного тифона, пытающегося сообщить всем, всем, всем, о том, что в кабинете происходят ужасные события, и привлечь на помощь органы правопорядка. Одного географичка только не учла. Что карп, в пакете Гелиного папы, еще не до конца разморозился. Не понимая, что он творит, Гелин папа с размаху ударил географичку пакетом по голове, отчего та свалилась без чувств, как мешок с картошкой, рядом с математичкой.

«Максим Анатольевич, – сказал трудовик, обращаясь к физруку. – А вам не кажется, что этот наш «не товарищ», только добавляет нам сроку к статье?»

«Именно так мне и кажется, Тимур Артурович, – ответил физрук. – Ну и что же нам теперь делать с ними обоими?» – сказал физрук, вставая и обращаясь к своим двоим подельникам.

Гелин папа решил робко предположить: «Я тут видел в одном фильме, что кислотой можно растворить тела и смыть в канализацию».

«Нам тут еще и тела химички не хватало», – вставая, возразил ему трудовик.

«Тогда так, – взяв на себя командование, сообщил всем физрук. – Вы, Тимур Артурович, сейчас дуете к себе, и приносите нам брезент, который у вас сложен за верстаками. Только так, чтобы не вызывать подозрения.

А мы тихо сидим и ждем вас».

«А после?» – еле слышным голосом спросил папа Гели.

«А после, – продолжил физрук, – мы их заворачиваем в брезент и тащим в мастерские. После закрытия школы закопаем их на школьном дворе».

«Гениально», – сказал трудовик, и на его лице просияла улыбка.

Трудовик пулей побежал в мастерские и достал там аккуратно сложенный за верстаками брезент, который уже давно хотел пристроить себе в гараже вместо штор. Но сегодня ему нашлось другое применение. Идя по школе с внушительными кусками брезента, он по дороге встретил директора, который поинтересовался для чего это ему столько брезента. Трудовик так растерялся, что ответил правду.

«Да мы тут с физруком будем трупы выносить», – сказал он, и сам испугался своего ответа.

Но директор, приняв это за удачную шутку, громко рассмеялся. И трудовик, не желая разочаровать директора, стал наигранно смеяться вместе с ним. Не спрашивайте меня, как они тащили в мастерские завернутых в брезент женщин, но скажу вам только одно – это было нелегко, а подчас, – даже очень нелегко. Но притащив в мастерские, они сложили свертки с женщинами прямо на верстаки.

Протрезвевшие окончательно, трудовик и физрук заставили Гелиного папу бежать в магазин и принести им не менее, чем по бутылке на лицо. А пока он бегал за бутылками, трудовик организовал закуску, подойдя к повару школьной столовой. Что он пообещал тёте Маше – остается загадкой. Но она снабдила его тремя банками говяжьей тушенки, палкой вареной колбасы, двумя буханками ржаного хлеба, банкой консервированных помидоров и банкой балтийских шпрот. Поэтому, когда Гелин папа прибежал запыхавшийся, с тремя пол-литровыми бутылками в мастерские, на столе уже был аккуратно разложен натюрморт из различного вида закусок. Трудовик откупорил первую бутылку и молча налил по стаканам. Все присутствующие чокнулись ими так, чтобы не было слышно звона, и также молча выпили залпом. Выкурив прямо в кабинете по сигарете, быстро охмелевший трудовик предложил развернуть тела.

«Для чего?» – спросил физрук.

«Да мало ли что, вдруг кто зайдет в кабинет. Будут лишние вопросы, что за свертки такие большие лежат».

«А если будут лежать просто тела, то вопросов будет меньше?» – язвительно спросил физрук.

Они выпили залпом еще по одному стакану и закурили.

«А давайте, усадим их вместе с нами, – предложил Гелин папа. – Так, если кто – то зайдет, сложится впечатление, что они пьют с нами. А не отвечают потому, что уже напились».

«Ну ты вообще, беспредельщик, – сказал физрук и смачно затянулся сигаретой. – Не только по части уложить двух баб, но еще и голова варит».

И они усадили женщин на стулья вместе с собой вокруг стола. Трудовик, продолжая курить, сказал, обращаясь к товарищам: «Надо им водки налить. А то не поверят, что мы пьем, а им не наливаем».

Сказано, сделано. На столе появилось уже пять стаканов, в которые Гелин папа налил водки уже из второй бутылки. Подняв стаканы, трудовик предложил выпить не чокаясь. Так сказать, в честь светлой памяти убиенных женщин. Опрокинув стаканы с водкой, которая уже шла по телу как вода, они поставили стаканы на стол. И, к своему удивлению заметили, что все пять стаканов были пустыми. Осмотревшись по сторонам, они увидели, что географичка и математичка спокойно закусывают выпитую водку балтийскими шпротами с бородинским хлебушком. От увиденного, все трое вмиг протрезвели во второй раз за сегодняшний день. Волосы на голове трудовика поднялись дыбом, а у физрука поседели виски. Гелин папа от испуга стал орать как помойная чайка, и, вскочив со своего места, рванул в направлении выхода. Накануне, у четвертого «Б» класса были уроки труда, на которых Тимур Артурович учил их делать грабли, готовя инвентарь к осени по просьбе директора. Вот на эти грабли и наступил Гелин папа, получив нехилый удар черенком по своей голове. От удара он потерял сознание, и на его лбу выступила огромная шишка. Трудовик печально констатировал, что поминки сегодня всё же состоятся, несмотря на божественное провидение в отношении любимых дам. Но вскоре, Гелин папа очнулся, и присоединился к шумной компании, которая с радостью отметила очередным стаканом водки и его воскрешение.

Шумная компания еще долго веселилась, бурно обсуждая события сегодняшнего дня. И к концу вечера уже никто ни на кого не обижался. Гелин папа пришел домой только к полуночи. Мама, увидав его состояние и огромную шишку на лбу, попыталась выяснить, что с ним случилось. Но он только отмахнулся от нее и сказал, что решил все вопросы с математичкой. А потом замертво рухнул на пол перед дверью. Геля подняла папу, и на руках отнесла его в кровать. Проснувшись наутро с большого похмелья, папа Гели нашел у себя в трусах невесть откуда, взявшуюся записку, на которой было написано правильным, красивым почерком: «Вы обещали поговорить с Гелей насчет задач с неизвестными». И подпись: «Раньше времени воскресшая Ирина Александровна».

Папа так и не решился поговорить с Гелей о правильности постановки вопроса в задачах с неизвестными. Но он очень готовился к этому разговору, специально принеся из гаража пять литров свежего самогона. И, усевшись на кухне с тетрадкой и ручкой, стал что-то обдумывать и периодически записывать в тетрадь. Он постоянно выходил курить на балкон. А после возвращался, и наливая себе очередную рюмку, что-то бормотал под нос, не прекращая дымить сигаретой уже в кухне.

На третий день такого математического марафона он всё-таки сдался, и выйдя из кухни на шатающихся ногах с огромной лиловой шишкой на голове, обратился к маме: «Я в школу больше ни ногой. Один вред здоровью от этой математики».

И рухнув на паркетный пол, мгновенно заснул, как младенец, свернувшись калачиком.

А карпа так и не нашли. Куда подевался этот злосчастный пакет, – никто так и не узнал. Но только кабинет математики был закрыт на санитарную обработку на целых три дня, на радость всем ученикам.

Гадание

на кофейной гуще

Глава

VI

Он был при жизни незаметен, Но так востребован потом.

Что без доклада и причины, Мог заходить в господский дом.

«Из всех искусств, для нас важнейшим является кино», – именно так в свое время говорил нам великий вождь и по совместительству, Председатель Совета Народных Комиссаров РСФСР Владимир Ильич Ленин. И именно поэтому, весь советский народ, как прикованный, стремился после трудовых будней к голубым экранам своих телевизионных приёмников. Чтобы в 20:00 посмотреть передачу «В гостях у сказки» (её смотрели самые маленькие любители искусств); в 21:00 программа «Время», обязательная к просмотру всеми слоями населения, за исключением тех, кто уже посмотрел «Спокойной ночи», и отошел ко сну. А после программы время начиналось самое интересное. На смену золотой коллекции советской фильмотеки, пришли зарубежные сериалы. «Рабыня Изаура», «Богатые тоже плачут» – эти шедевры мировой классики на долгие годы завладели умами и сердцами советских граждан. Ни один перекур на производстве не обходился без обсуждений прошедших серий и прогнозов на будущие. Мужчины заключали пари и делали ставки, в какой из серий умрёт Сиси Кэпвелл. Женщины сходили с ума от нарядов Иден Кэпвелл и Круза Кастильо, а в обеденный перерыв все обсуждали, что будет с сыном Луисом Альберто и Марианной.

Это было всеобщее помешательство. И наряду с тотальным дефицитом продуктов на прилавках, являлось отдушиной для всего трудового народа и отвлекало от урчания живота в вечерние часы, когда перед сном особенно хочется чтонибудь вкусненькое уронить в свой трудовой животик.

Именно в тот момент, когда людское терпение, уже казалось, дошло до предела, а развязки сериала не предвиделось, когда воспитатели в детских садах забили тревогу от обилия в группе девочек с именами Келли, Хуанита, Тереза, Сисилия и мальчиков с именами Круз, Санчес, Рохелио и Аугусто, именно в этот момент секретное заседание Комитета по культуре и кинематографии СССР приняло решение переключить людское внимание в другую сторону. И на экраны советских телевизоров хлынули гадалки и ясновидящие.

Профессор Кашпировский проводил сеансы исцеления прямо из Останкинской башни, совершал обезболивание посредством мысли через сотни километров для пациентов, которым классический наркоз был противопоказан. Аллан Чумак придавал силы и уверенность людям, страдающим хроническими заболеваниями, снимал порчу, сглазы, заряжал, выставленные перед экранами телевизоров трехлитровые банки с водой, которую надлежало пить всем страждущим, в нисходящую луну, по 3 чайные ложки, натощак, перед сном. Гадалки и ведуньи всех мастей ринулись совершать пророчество, ритуальные обряды, исцеления, снятия порчи и сглаза. Кто-то из женщин просил приворожить любимого прямо в прямом эфире. Кто-то, наоборот, просил избавить от назойливости поклонника. Одно могу сказать, что советский народ, он как ребенок, который безгранично верит во все то, что ему говорят с экрана телевизора шарлатаны всех мастей. Верит и считает, что от всех напастей нашу страну спасут именно они. Эти проводники в мир сверхъестественного и непостижимого.

Под стать им, в каждом дворе нашего города, стали появляться кооперативы по показу населению продукции фабрики грез. То есть лучшие, и подчас незаконно доставленные в нашу страну фильмы, произведенные в Голливуде. В кромешной тишине и полумраке с экранов телевизоров, на заплативших один рубль (что по тем временам было немало), взирали супер герои всех мастей. Злодеи и похитители, а также всякого рода нечисть, которая, по- моему мнению, водилась только в Соединенных Штатах Америки. И только их герои могли ее победить и избавить весь мир от страшной участи.

Максим был завсегдатаем видеосалонов и тратил на просмотр зарубежных фильмов столько денег, сколько не мог позволить себе потратить даже видавшей виды миллионер. Если бы Максим жил в наше время, то на деньги, потраченные в видеосалонах, мог бы купить себе автомобиль или квартиру. Откуда, вы спросите у мальчика, жившего в 80-х годах, было столько денег для посещений видеосалонов? А я вам отвечу. Каждую неделю родители Максима давали ему три рубля для того, чтобы он покупал себе в школьной столовой талоны на завтрак по рубль двадцать. И талоны на обед на рубль восемьдесят. И каждую неделю Максим, как послушный сын, исправно брал деньги. Но приобрел талоны только однажды, еще в сентябре, на первой в году неделе своей учебы в школе. И почти каждый вечер, если ему выпадала такая возможность, сидя в полумраке импровизированного кооперативного кинотеатра, Максим с упоением всматривался в голубой экран и фантазировал о том, что он мастерски владеет приемами каратэ или кунг-фу, и без особых усилий расправляется с бандитами всех мастей. А уже в следующую секунду, он оказывался искателем приключений, чем-то отдаленно похожим на Индиану Джонс, и с неистовым упрямством, не щадя своих сил, разыскивал спрятанные таинственные сокровища, используя при этом тайные знания, магические знаки и никому неизвестные ритуалы.

Особую любовь Максим питал к фильмам ужасов и фантастическим фильмам. В то время на экраны вышел всем полюбившийся фильм о потустороннем маньяке, убийце по имени Фредди Крюгер. В этом шедевре мировой фильмотеки ужасов рассказывалось о том, как Фредди забирал жизни нерадивых детей прямо во сне. Отличительной особенностью Фредди, был грязный полосатый свитер, весь в дырах от постоянных схваток. А также неизменным атрибутом, – перчаткой, на которую были приделаны весьма острые ножи, которыми он и убивал своих жертв. Максим решил творчески подойти к процессу просмотра фильма, и на очередной сеанс принес с собой полосатый свитер, завалявшийся в грязных тряпках, и оставшийся от папы, а также старую фетровую шляпу дедушки Жоры, выполненную в Тирольском стиле с перьями, нелепо торчащими из нее. На уроках труда Максим изготовил из фольги длинные пальцы – лезвия, и прикрепил их на старую перчатку, которую он нашел в гараже. Основательно подготовившись к очередному сеансу, Максим прибыл на него, предвкушая, как после демонстрации всего своего нехитрого скарба, владельцы видеосалона кинутся ему на грудь со словами благодарности: «Спасибо тебе, Максим, ты так рассмешил всех посетителей, что за это мы разрешаем тебе до конца своей жизни бесплатно ходить к нам, хоть по 100 раз на дню, и смотреть столько фильмов, сколько ты захочешь!»

Воображая все это, лицо Максима загадочно, и слегка придурковато улыбалось, а глаза смотрели куда-то в пустоту. Чтобы не испортить сюрприз, ему пришлось надевать свой наряд в кромешной темноте. Ближе к середине фильма,

когда все присутствующие сидели в напряжении и ожидали появления Фредди Крюгера, когда тревожная музыка заставляла мурашки бегать по спине, а от напряжения во рту наступала сухость, Максим надел на свою голову тирольскую шляпу, а перчатку с пальцами – лезвиями положил на плечо впереди сидящей женщины.

«Аааааааааааааа!!! – ужасный крик заставил вздрогнуть всех посетителей видеосалона. Аааааааааааааааааа», – повторился крик.

Все зрители вскочили со своих мест, и в испуге ринулись в сторону выхода. Двое молодых мужчин, не понимая, что происходит, вбежали внутрь кинозала и включили свет. Ужас, который они увидели, сошел прямо с экрана телевизора, и был продолжением трагических событий фильма. На полу они обнаружили лежащую без признаков жизни женщину, в луже собственной мочи, которую можно было принять за кровь, так как накануне она поела «селедку под шубой». Из-за обилия в этом блюде свеклы, моча приобрела красноватый оттенок. Максим снял перчатки со шляпой и встал на колени, и казалось, будто он готовился произнести молитву. Отчасти оно так и было.

«СПАСИБО, – громко сказал Максим. – Спасибо Вам, Пал Палыч, повторил Максим, вспоминая, как учитель ОБЖ заставлял его, на радость Геле, тренировать искусственное дыхание по методу «рот в рот». На полу лежала улыбающаяся и довольная Геля, а над ней склонился Максим в нелепой попытке вернуть ее к жизни, вдыхая в ее легкие воздух. Но об уроке ОБЖ я расскажу отдельно.

А пока вернемся в зал видеосалона, по которому бегали двое мужчин, – это были его владельцы. Они судорожно искали графин с водой, по пути хватая непонятно зачем, одиноко стоящий в углу огнетушитель, с давно просроченной датой проверки. В их планы не входило так бесславно закончить только что начавшуюся карьеру. Мысли чехардой неслись в их головах и строили версии случившегося для объяснений с представителями власти. Фантазии заносили их уже так далеко, что в них они собирали друг другу теплые вещи для отправки в места не столь отдаленные. Они писали письма всем своим родственникам и рассказывали о суровом быте колонии строгого режима, а в ответном письме получали смешные рисунки своих детей. Однако, всех спас все тот же Максим.

Он наклонился, и приподнял голову потерпевшей, как учил Пал Палыч. Затем нащупал у нее место под сердцем, куда он так и не решился прикоснуться у Гели, чтобы не лишиться зуба. И стал вдыхать пострадавшей женщине в рот воздух, делая при этом непрямой массаж сердца. Спустя пару минут, потерпевшая глубоко и шумно вздохнула всей грудью, и как ни в чем не бывало села на полу с большими, ничего не понимающими глазами, которые неистово шарили по пространству кинозала, ища ответы на свои никому не адресованные вопросы, «что она здесь делает» и «что вообще произошло».

Скорая помощь, прибывшая на место происшествия, припарковалась сразу за видавшим виды «жигулёнком» районного отделения милиции. Любопытные соседи выбежали на улицу, чтобы насладиться одновременно двумя событиями – прохладой, опустившейся на город с приходом темноты, и поимкой закоренелых преступников. В толпе уже ходили слухи, что в видеосалоне зарезали женщину. А один мужчина утверждал, что давно предупреждал, что этим заведением владеют бывшие воровские авторитеты. Кто-то на другой стороне, услышав рассказ, передавал его другим зевакам и рассказ, как водится, обрастал новыми деталями и подробностями. Оказывается, женщина была сотрудником милиции, и находилась на секретном задании. В неравной схватке она успела ранить одного из преступников и убить другого. Но подоспевшие члены Организованной Преступной Группировки, к которой принадлежали первые двое, напали на женщину милиционера впятером и всё-таки убили.

На выходящих из помещения молодых людей, уже подготовленная общественность смотрела если не с отвращением, то, по крайней мере, с презрением. Но каково же было удивление, когда милиционер посадил вместе с отъявленными рецидивистами в салон машины мальчика лет 13–14.

Версия убийства милиционерши приняла новый оборот. Мальчик вступился за женщину при исполнении обязанностей, и спас ее. Оказывается, что она только ранена и находится без сознания. Спустя два часа, родители Максима забирали его из отделения милиции под громкий хохот милиционеров, находившихся в то время на дежурстве. Самый, по-видимому, веселый из милиционеров очень громко произнес:

«Знаете, что пацан учудил? Он так напугал тетку в видеосалоне при просмотре фильма ужасов, что она одновременно потеряла сознание и опорожнила мочевой пузырь. Хотя, как утверждают врачи, в медицинской карте этой женщины записано, – затрудненное мочеиспускание».

«Да этого пацана не ругать надо, – сказал другой милиционер, – а грамоту давать. Избавил женщину от хронического заболевания».

И все милиционеры громко засмеялись.

«Слушайте, – обратился весельчак к проходившим мимо компании, с понурыми головами, родителям Максима. – У нас неподалеку есть больница, может его туда на работу устроить? Будет людей от запора лечить», – и очередная порция безудержного смеха пронеслась по коридорам отделения милиции.

Папа Максима, желая защитить честь семьи, остановился, и обратился к милиционеру так, чтобы слышали все присутствующие: «Может моему сыну стоит начать с вас? У вас на лицо все признаки заболевания».

В повисшей секундной тишине было слышно, как мухи, попавшие за стекло оконной рамы, уселись за вечернюю трапезу, и звонко чокаясь стаканами, сказали:

«Ну, вздрогнем».

«Вы когда-нибудь бывали в Африке? Слышали, как стадо буйволов бежит к водопою? Нет?»

А вот все, в тот момент в отделении милиции, смогли себе это представить очень четко. На этаже разразился такой смех, что от вибрации со стены упал портрет вождя мирового пролетариата и до кучи с ним, – Феликса Эдмундовича.

Ночь обещала быть длинной, и разговор с сыном у отца предстоял серьезный. Камера, куда за шутку над милиционером поместили папу Максима и его самого, очень располагала к серьезному разговору. Выйдя на свободу, так сказать с чистой совестью, Максим узнал, что путь в видеосалон ему больше не доступен, от слова СОВСЕМ. То есть навсегда. Люди, знавшие о происшествии, встречая Максима, показывали на него пальцем и тихо шептались. Зато у одноклассников Максим стал пользоваться уважением, и даже, если можно так сказать, популярностью. В школе его обступили все мальчишки, и хлопая по плечу говорили, что наконец-то он стал мужиком, раз заставил обмочиться хотя бы кого-то. Неожиданное появление Гели заставило всех мальчиков замолчать, и слегка потупить взор. На полном ходу, расталкивая одноклассников, Геля, как ледокол Ермак, влетела в толпу, и не дав опомниться виновнику собрания, обняла его, подняв на метр от пола.

«Максимушка, – обратилась она к предмету своих воздыханий. – Они с тобой ничего не сделали?»

И держа одной рукой за шиворот Максима, покрутила его в воздухе, осматривая со всех сторон.

«Поставь меня на место», – возмутился Максим, и даже, по-моему, сам испугался своей нежданной храбрости.

Геля поставила Максима на пол и пристально, с прищуром посмотрела ему в глаза. Обычно, когда вожак стаи поступает подобным образом, то остальные поджимают хвост и тихо удаляются. А в случае с Гелей – то еще и извиняются. Но на этот раз Геля опередила Максима, и улыбнувшись глазами, запричитала о том, какой он бедненький, и о том, что ему столько пришлось пережить. Она стала его уверять в том, что впредь она его одного больше никогда не оставит, и они будут всегда ходить только вместе, держась за ручку до конца Максиминых дней.

От услышанной перспективы, по спине Максима, торопясь, от макушки в сторону его ягодиц, побежали пупырчатые мурашки. Мало того, что ему пообещали ходить до конца жизни за ручку с эдакой Гориллой, так еще и то, что должен умереть непременно прежде, чем это сделает предмет его обожания. Перспективы так себе, и звучали они как угроза. Но Гелю мысли Максима совершенно не трогали. И в подтверждение своих слов она сообщила Максиму, что вечером они идут на спиритический сеанс к Шустовой Юле, которая по секрету, надо сказать, с некоторых пор, питала нежные чувства к Максиму. Но сказать или намекнуть об этом своему избраннику не позволяла женская гордость, а также перспектива проснуться в реанимации травматологического отделения после разговора с Гелей, если она, конечно, об этом узнает. Отказаться от предложенного времяпрепровождения, без риска для жизни Максиму, было невозможно. И он, печально вздохнув, и покорно повесив голову на грудь, отдал свою жизнь на откуп судьбе.

В основном у девочек, в каждой школе, а то и в каждом классе, были заготовлены доски для связи с духами знаменитостей. В нашем классе такой девочкой была Юля. Юлин папа работал краснодеревщиком на фабрике; кому же, как не ему, было поручено изготовить зловещее устройство коммуникации с потусторонними силами. Рассказать родителям правду, для чего была нужна подобная вещь, Юля не решилась, сообщив родителям новость о том, что каждому старшекласснику теперь дали подопечного ребенка из начальной школы. И что Юля теперь должна его всему учить, проверять домашнее задание, распорядок дня. И вообще, стать для него просто лучше родной матери. Родители восприняли это с пониманием и одобрением. Она попросила отца изготовить доску, сказав, что хочет опробовать на своем подшефном новую методику изучения алфавита посредством игры.

Отец Юли был строгим, угрюмым человеком. Но как любой черствый снаружи человек – в душе он очень любил свою дочь. Поэтому, не задавая вопросов, изготовил то, что просила Юля, и даже лучше. Инкрустации шпоном поверхности доски – мог позавидовать даже Эрмитаж. Юлин папа был мастер своего дела, хоть и пьющий. А в то время, все высококлассные специалисты, были по большей мере пьющими, по той простой причине, что их мастерство было не востребовано. А строгать доски для забора – было ниже их достоинства. Вот и пили, от обиды и непонимания.

Но вернемся, наконец, к нашему таинству. Спиритические сеансы проводились тайно от родителей, и уж тем более – от учителей. Попасть на такой сеанс, означало быть в числе избранных. А техника вызывания духов хранилась в строжайшем секрете, и передавалась от одной девочки к другой только в исключительных случаях. В этот вечер Юлины родители уехали на дачу, и оставили квартиру в ее полное распоряжение.

На переменах девочки, стоя в уголке, шушукались и ехидно улыбались. Со стороны это было похоже на тайное общество «Союз спасения», которое планируют свержение самодержавия. Для всех были распределены свои роли, и распределяла их Юля. Спросите – почему Юля, а не Геля?

Ответ очевиден. Квартира была Юли, и доска была Юли. Оксане Грибло всегда доставалось готовить песочное печенье, у нее к этому был определенный талант. А вот Ольге Овчинниковой, по непонятным причинам, всегда доставалось задание по добыче алкоголя. Девочки, конечно, не пили, как трудовик и физкультурник, и поэтому одной бутылки вина было достаточно, чтобы поднять градус веселья и вселить в них уверенность в происходящем.

Встреча была назначена на 18:00. К этому времени родители Юли уже уезжали на дачу, а плотные занавески позволяли перекрыть доступ в комнату лучей заходящего солнца, с тем, чтобы придать обстановке зловещую атмосферу. Для дополнительных эффектов расставлялись свечи, а в соседней комнате, так, чтобы не мешать процессу, играла зловещая музыка на родительском проигрывателе.

В 17:00 Геля, как ни в чем не бывало, пришла по обыкновению к Максиму домой.

«А как же спиритический сеанс?» – сказал новоиспеченный член тайного общества.

«До него еще целый час, – ответила Геля, – и с нескрываемым сарказмом добавила, – эти тайные общества такая скукота, на них никогда нечего поесть. Так что у нас еще час, чтобы исправить положение», – сказала Геля, похозяйски открывая дверцу холодильника.

«Аааааааааааааааааааааааааааааа!!!» – раздался радостный крик из-за дверцы холодильника.

Все домочадцы невольно вздрогнули всем телом от такого крика. У папы, читавшего в другой комнате газету, сидя в кресле, от испуга порвалась страница передовички. В кухню влетела испуганная мама, и ничего не понимая, спросила, что случилось. Из-за двери холодильника показалась голова Гели, у которой изо рта торчала наполовину съеденная сосиска.

«Мои любимые сосисочки», – сказала Геля, улыбаясь всем своим видом.

Мама обреченно вздохнула, понимая, что теперь уже ничего не поделаешь. Сосиски у Гели уже не забрать, и им с папой придётся опять ложиться спать голодными.

Удовлетворив свое любопытство и голод в Максимином холодильнике, Геля смачно рыгнула, и, вытирая рот рукавом школьного платья, сказала Максиму: «Пора идти, призраки ждать не будут. Да и Оксанка, я видела в окно, уже потащила печенье».

На пороге стояла Юля в красивом платье, которое ей привезла тетя из Чехословакии. А одно это, уже говорило о том, что оно было модным. Встречая всех гостей, она заговорщически улыбалась, и гости делали тоже самое ей в ответ. Геля не стала ждать, когда ей откроют дверь, а ворвалась как вихрь, таща Максима за собой прямиком в комнату. Усевшись во главе стола, она заняла стратегически важную позицию, так, чтобы можно было дотянуться до печенья, даже если его не поставят на стол. И вот, когда все участники тайного общества уже собрались за большим обеденным столом, Ольга, как бы стесняясь, достала из своей сумки бутылку красного грузинского вина. В комнате раздалось многозначительное «Ууууууууу», будто все присутствующие только этого и ждали.

«А из чего же мы будем пить?» – спросила сидящая рядом с Максимом Ленка Кузнецова.

Все стали оборачиваться, как будто искали стаканы или фужеры. Хозяйка дома, поняв свою оплошность, быстро вскочила, и побежав на кухню, принесла хрустальные винные бокалы, доставшиеся их семье еще от бабушки, которая сберегла их чистоту и нерушимость, пронеся через всю войну. Мама Юли всегда говорила, когда доставала их: «Пока бокалы целы, в нас живет память о бабушке».

Но, принеся бокалы, встал вопрос, как, и самое главное – кто, будет открывать бутылку. Все, весьма пристальные взгляды, устремились на Максима, как на единственного представителя мужского пола на этом девичьем празднике жизни. Делать нечего, вздохнул Максим, и спросил у Юли: «А штопор где?»

Юля опять встрепенулась, в панике вскочила и убежала в очередной раз на кухню. Девочки, скучая, болтали ногами и потихоньку, шепотом переговаривались, обсуждая что-то важное. В это время, как раз из кухни доносилось звяканье посуды и металлический лязг столовых приборов. Наконец, в комнате появилась потерянная Юля, и упадническим голосом сказала, что штопора нигде нет.

Наверное, родители забрали его с собой на дачу.

«Что же теперь делать?» – сказала Юля, но уже другая, – Матиешко.

Больше половины девочек собрались на этот шабаш только потому, что хотели попробовать впервые алкоголя, и ощутить себя взрослыми. А чтобы не пахло изо рта, когда они пойдут домой, кто-то предусмотрительно сказал принести лавровый лист.

«Я видела, трудовик с физруком так постоянно делают», – сказала Лена Кичева, наша отличница, которая была образцом послушания и дисциплины, и поэтому, сейчас больше всех хотевшая, чтобы бутылка открылась, и она уже перестала быть примером для всех.

Паника прокатилась по всем присутствующим. Кто-то предложил дать бутылку Геле, с тем, чтобы она её открыла. Но девочки в один голос стали кричать: «НЕТ!»

«Мы же не хотим, чтобы Геля просто переломила ее пополам, – сказала хозяйка дома. – Второй попытки у нас не будет».

Все взоры опять обратились на Максима.

«Ты же мужчина, – утверждающе сказала Юля. – И ты же нам сейчас что-нибудь придумаешь?»

Максим наморщил лоб в попытке отыскать в своей голове что-то важное, что поможет ему открыть бутылку. Глядя в потолок и чеша подбородок рукой, Максим сидел минут пять. Все девочки притихли и смотрели на Максима, как завороженные. Иногда даже казалось, что они видят все мысли, которые проносятся в голове этого мыслителя. А тем временем Максим вспомнил, как однажды забыл в кабинете труда свою сменку, и на перемене пошел ее забрать. В кабинете никого не было, и тогда Максим решил заглянуть в подсобку. Открыв дверь, он увидел сидящих, как всегда за столом, трудовика и физрука. Те по обыкновению, спорили на повышенных тонах о том, что важнее для жизни, физика или спорт.

«Причем тут физика?» – подумал про себя Максим.

Ведь один из них был учитель труда, а другой – физкультуры. Спорщики не заметили, что в их компании прибыло, и как ни в чем не бывало, продолжали ожесточенно спорить.

Когда, казалось, аргументы с обеих сторон должны были закончиться, и в ход должна была пойти тяжелая артиллерия, в виде кулаков, трудовик, понимая всю безосновательность своей артиллерии, неожиданно встал и громко произнес: «ЭКСПЕРИМЕНТ».

У физрука от неожиданности пропал дар речи.

«В каком смысле?» – сказал физрук спустя минут пять, когда дар речи всё же вернулся к нему.

«Эксперимент, – повторил трудовик. – Пусть каждый из нас докажет справедливость своей теории на практике».

«Это как?» – спросил физрук.

Тогда трудовик с лицом победителя, не дрогнув ни одним мускулом на своем лице, достал из тумбочки, которая стояла рядом, бутылку портвейна. В раз повеселевший физрук кинулся за штопором и приготовился ее открывать.

Вы когда-нибудь видели скульптуру Чингисхана, властно восседающего на своем троне? Именно так выглядел трудовик, когда физрук услышал из его уст властное: «Не так быстро мой друг», – и достал вторую бутылку портвейна.

От увиденного количества живительной влаги у физрука по щеке покатилась слеза счастья.

«Ты что, женщин пригласил?» – сказал он трудовику.

«Это не для женщин», – сказал оппонент, и убрал штопор в тумбочку.

И как бы про себя добавил, по крайней мере, не сейчас. Физрук, ничего не понимая, сделал такое выражение лица, что по нему было понятно, – если трудовик прямо сейчас ему все не объяснит по-человечески, то завтра может уже на работу не выйти.

Уловив его настроение и понимая это, трудовик продолжил: «Сейчас, каждый из нас, возьмет по бутылке портвейна и попытается открыть ее при помощи своей теории».

Физрук вскочил со своего места, гордо крикнул в лицо трудовику: «Легко!» – и умчался куда-то в помещение класса, даже не заметив Максима.

Вернувшись через некоторое время обратно, он держал в руке отвертку и большой саморез. На лице трудовика появилась ухмылка победителя. Он спокойно повернулся, и достал из – за верстака паяльную лампу.

«Ну что ж, коллега, приступим?» – обратился трудовик к физруку, и натянул на глаза защитные очки.

Вторые очки он протянул физруку. Тот ехидно хмыкнул и сказал, что ему они ни к чему.

Тогда трудовик произнес фразу, которую Максим запомнил на всю жизнь: «Соблюдение требований безопасности делает первую помощь неактуальной», – и посмотрел на открытый ящик аптечки, в котором из всех лекарств, стояли только два граненых стакана и клизма.

Физрук надел очки, и стал вворачивать саморез в пробку бутылки. Ввернув саморез поглубже, он взял пассатижи, и стал пытаться вытащить саморез вместе с пробкой. А трудовик, в это время, стал греть паяльной лампой горлышко вверенного ему сосуда. Чарующий звук вылетающей пробки одновременно из двух бутылок, наполнил подсобку ароматом таманских виноградников. Трудовик и физкультурник уставились друг на друга с открытыми бутылками в руках. Через несколько секунд подсобку наполнил дружеский смех, звон чокающихся стаканов и чарующий аромат марочного портвейна.

Все это за долю секунды пронеслось в голове у Максима, и приняв решение, он спросил у Юли, есть ли в их семье горелка? Юля растерянно покачала головой. Тогда, может быть, найдется отвертка, пассатижи и длинный саморез? Юля принесла из кладовки папин чемодан с инструментами, в котором Максим и нашел все необходимое, включая защитные очки. Девочки смотрели на Максима, как на волшебника, в то время, когда он, надев очки, закручивал в пробку бутылки найденный ржавый саморез. Слева от Максима сидела Ленка Кудряшова, которой тоже было интересно, что же такое делает Максим. И поэтому она стала заглядывать к нему через плечо, не зная мудрости, которую Максим услышал и запомнил на всю жизнь от трудовика. Пробка поддавалась с трудом, Максим кривил лицо, и с усилием тащил ее из горлышка, как будто вытаскивал из земли ускользающего червяка, собирая их в банку для предстоящей рыбалки. Вспомнив, что не только физкультура, но и физика играют в этом процессе важную роль, он поставил бутылку на пол, и для увеличения длины рычага, зажал ее ногами и стал тащить на вытянутых руках.

Каждый из вас в своей жизни колол грецкие орехи. И каждый из вас, конечно, помнит, какой звук раздается, когда орех раскалывается. Именно этот звук услышали все присутствующие, когда пробка после долгих усилий всё же подалась, и вместе с локтем Максима, устремилась навстречу любопытному лицу Лены. Град искр, вырвавшихся из глаз Лены, озарил полумрак комнаты. Дети сгрудились вокруг неподвижно лежащего на полу тела, и в нерешительности продолжали стоять, не зная, что им делать. Отличница Света Пшеничная опустилась на колени, и потрогала пульс у неподвижно лежащей Лены. Еще до того, как Света что-то сказала, кто-то закричал во весь голос: «Нас всех посадят!» Толпа дружно подхватила панику, и все стали без толку бегать по комнатам и орать что есть мочи. Одна Геля невозмутимо осталась сидеть на своем месте, не переставая смотреть на блюдо с приготовленными печеньями. Это продолжалось до тех пор, пока потерпевшая не стала подавать признаки жизни. Лена медленно села на полу, и приложила руку к потрескивавшей голове.

«Что тут произошло? – спросила Лена свистящим голосом, и от неожиданности прикрыла рот рукой. – Что вообще происходит?» – спросила еще раз Лена, переходя уже на повышенные тона.

Ребята стояли в растерянности и не говорили ни слова. Лена вскочила на ноги и побежала в ванную. Подойдя к зеркалу, она увидела, что изо рта течет тонкая струйка крови, а во рту не хватает одного зуба. От неожиданности она закричала, как выпь в ночи.

«Что я теперь скажу родителям, когда они это увидят?» – сказала она, входя в комнату.

Хозяйка дома сказала, что у нее есть пустая грамота.

«И что мне толку от твоей грамоты? – сказала Лена. – Вот если бы ты мне зуб новый выдала».

«Мы можем написать тебе благодарственную грамоту за поимку опасного преступника. Сможешь сказать родителям, что это он тебе при задержании выбил зуб».

От услышанного Лена весьма приободрилась, и даже повеселела. «А что, – подумала она, – это идея». И все дети облегченно вздохнули, и стали опять усаживаться за стол. Максим налил всем девочкам по чуть-чуть вина в бокалы, и предложил тост за потерянный в боях с преступниками зуб Лены. Все дети громко засмеялись, и звонко чокаясь, выпили вина. Юля достала доску и положила её на стол. По условиям вызова духов, все дети должны были написать свои вопросы на бумажках и положить их в вазу. Затем, ведущая (Юля), будет вытягивать вопрос, громко зачитывать его и призывать всех детей приложить по одному пальцу на деревянный указатель, который должен был двигать дух, указывая им по буквам ответ на заданный вопрос.

Когда бумажки с вопросами были написаны и отправлены в вазу, Юля с важным видом вытянула первую. Она хотела было зачитать, но, задумавшись на секунду, посмотрела на всех, и на Максима в том числе.

«Девочки, – обратилась она ко всем. – Сегодня с нами Максим, может, не будем писать духам те вопросы, на которые мы обычно просим их ответить?»

Среди девочек раздалось негромкое и обиженное бурчание. Кто-то даже повернулся в сторону Максима и Гели и хотел уже ей сказать, что зря она привела с собой мальчика. Но перспектива замолчать уже надолго из-за травмы челюсти, не позволила озвучить желаемое. Геля, не обращая внимания на бурчание девочек, продолжала с невозмутимым видом поедать приготовленные песочные печенья.

«Тогда какие вопросы мы будем задавать духам?» – спросила Ольга Овчинникова. Она была, пожалуй, самой красивой девочкой в классе, и вопросы про любовь, интересовали ее больше, чем примеры по математике.

«А давайте спросим у них, когда во всем мире победит коммунизм?» – предложил с растерянностью Максим.

Это было беспроигрышное предложение, ибо отказаться от него означало не верить вовсе в победу коммунизма. А признаться в этом, по крайней мере, публично, никто не желал.

«Правильно», – поддержала его Юля.

Все девочки в солидарность с Юлей кивнули головой, и усевшись за стол, положили по одному пальцу на деревянный указатель. Все, кроме Гели, которая никак не могла оторваться от вкусных печенюшек, и сидела с набитым ртом, вся усыпанная крошками с ног до головы.

«Что? – сказала Геля, когда увидела, что все смотрят на нее и ждут, когда она положит свой палец. – Что? – повторила Геля. – Я не виновата, что так вкусно».

«Геля», – сказала Юля, и кивнула головой в сторону доски.

«Ладно», – ответила ей Геля, и подчиняясь большинству, тоже положила свой огроменный палец, не выпуская тарелку с печеньем из своих рук.

Все девочки склонились над столом, и закрыв глаза, дружно произнесли: «Дух Владимира Ильича Ленина, приди».

Подождав некоторое время, девочки произнесли повторно: «Дух Владимира Ильича Ленина, приди».

По правилам надо было произнести заклятие вызова духа трижды. Девочки так и сделали.

«Дух Владимира Ильича Ленина, приди», – произнесли они в третий раз.

Юля приоткрыла один глаз, и осмотрев комнату, убедилась, что ничего не происходит. Тогда она произнесла, что если Вы, Владимир Ильич, с нами, дайте нам знак. Остальные девочки тоже открыли глаза и стали смотреть по сторонам.

Свеча, горевшая на столе, дрогнула своим пламенем. Девочки боязливо ахнули. Занавеска, закрывающая комнату от дневного света, колыхнулась, то ли от сквозняка, то ли от присутствия в комнате духа Великого вождя.

От этого, холодные мурашки побежали по спинам всех, кроме Гели. По ее спине побежали преогромные мураши. Напряжение росло, девочки сильнее вцепились в руки друг друга. Дверца платяного шкафа скрипнула и открылась. И в этот самый момент, когда напряжение и страх дошли до своего апогея, вдруг раздался душераздирающий крик Гели: «Аааааааааааааааааааааааааааа!!!»

Все девочки вскочили в ужасе, и стали бегать по комнате, как взбесившиеся белки, скача по стульям, кровати и столу. В этой суматохе, подчиняясь всеобщей панике, Ольга Овчинникова не заметила недавно открывшейся двери шкафа, и со всего маху треснулась об нее головой. От удара она потеряла сознание, и рухнула на пол, сбивая с ног бежавшего за ней Максима. В этой суматохе никто поначалу не заметил того, что произошло с Максимом и Ольгой. Но когда через несколько минут все утихло, успокоившиеся девочки увидели лежащего на полу Максима, и сверху на нем бесчувственную Ольгу. Со стороны могло показаться, что они мирно лежат и целуются. Но мир этот был не долог. Когда Геля увидала, сквозь расступающуюся толпу происходящее действие, она бросилась к своей сопернице, роняя изо рта крошки недоеденного печенья. В следующую минуту Ольга болталась, как тряпичная кукла на вытянутой руке Гели. Почему одной руке? Да потому, что Геля так и не выпустила блюдо с печеньем из своей второй руки. Остановить Гелю от надругательств над Олей смогли только крики в толпе: «ПОЖАР!» Кто-то из девчонок в панике уронил свечу, стоявшую на столе, и от нее загорелась занавеска, которую стали тушить из стаканов водой, таская ее, кто из кухни, кто из ванной.

Прибывшие на место происшествия пожарные, и знакомая Геле бригада скорой помощи, вывели девочек из квартиры на улицу для оказания первой медицинской помощи. Один врач осматривал сломанный нос и зуб Лены. Другой помогал Оле с её шишкой на голове. Это уже потом у Оли обнаружился перелом двух ребер, правого запястья и сотрясение мозга. Ну, с запястьем и сотрясением – все понятно. Одно от дверцы шкафа, а другое – от Гели. Хотя теперь уже ничего не докажешь, обе травмы могли быть и от Гели. А вот переломом ребер, Оля особенно дорожила. Втайне она рассказывала, что между ней и Максимом была такая страсть, что от нее он даже сломал ей два ребра, забывая упомянуть детали происшествия; и настоятельно просила никому не рассказывать эту тайну, в особенности Геле. Опасаясь, как видно, что Геля в порыве страсти сломает ей так же что-нибудь. И ребрами, я думаю, там точно бы не обошлось. Происшествие стало, конечно, достоянием общественности. А пожарные и милиция обязаны были сигнализировать о случившемся в школу. Школа, в свою очередь, обязана была отреагировать на появившийся сигнал. И поэтому в школе, было собрано экстренное совещание педагогического совета, на котором как водится, присутствовали все учителя, включая трудовика и приболевшего физкультурника. Председательствовал на педагогическом совете директор школы Казимир Владленович, совместно с учителем физики Евгением Игоревичем и учителем истории Тё. Никто не знал, была ли это ее фамилия или может имя. Все просто называли ее – Тё, и она была то ли кореянка, то ли коренная «Коми». Достоверно о ней было известно только то, что она была учителем истории. И скажу я вам, совсем неплохим учителем. Даже несмотря на то, что иногда закрывала глаза на тот факт, что некоторые несознательные мальчики на ее уроках, на задней парте играли в карты.

Слово взял директор школы.

«Дорогие коллеги, – обратился он к преподавателям. – Все мы знаем, по какому поводу мы здесь собрались. Нам с вами необходимо решить, что мы будем делать».

В кабинете было тихо, никто не хотел обращать на себя внимание. Иначе рисковал быть поднятым для озвучивания своего предложения по существующему вопросу. Так было всегда, если в деле фигурировали Геля и Максим. Но тут директор увидел, что с задних рядов поднимается чья-то рука. Хозяином этой руки был физрук. Казимир Владленович обалдел, ну, во-первых, от вежливости физрука, а во-вторых, – от его храбрости.

«Говорите, Максим Анатольевич», – обратился к физруку директор.

«Я предлагаю 15 роз, 4 портвейна, 3 водки и огромный торт», – сказал физрук чуть слышным, хриплым от болезни голосом.

Присутствующие учителя, немного обалдевшие от такого предложения, повернулись в сторону Максима Анатольевича.

А директор с чувством сарказма сказал: «Если вы про поминки, – так еще рано, да и нечетное количество цветов на поминки не дарят».

Все преподаватели бурно засмеялись. Во-первых, это была шутка директора, а во-вторых – и правда смешно.

Физрук стоял молча секунд двадцать, а потом с удрученным видом, опустив голову сказал: «А почему мне не сказали, что Любовь Дмитриевна умерла?»

В учительской воцарилась гробовая тишина. Директор аж подавился слюной от такой новости.

«Как умерла?» – переспросил он.

И все вновь повернулись в сторону физрука.

«Мы ведь собрались обсудить день рождения учителя русского языка и литературы? – произнес физрук. – Или я что-то не понял?»

И тут только до всех дошло, что завтра празднует свой день рождения Руссичка. А физрук из-за болезни не знал о происшествии. В учительской сразу стало весело и шумно. Учителя, пользуясь случаем, переключились на другую тему. А про инцидент с гаданием все позабыли. Женщины обсуждали наряды на завтрашнее мероприятие, а мужчины – стол. Больше всех суетился трудовик, утверждая, что три бутылки водки точно будет мало. Но это уже другая история.

На уроке труда

Глава

VII

Превратна жизнь, сегодня ты повеса, И нищему алтын ты подаешь.

А завтра будешь сетовать что бесы, Тебя в котел, варить хотят за медный грош.

У каждого мужчины рано или поздно появится теща. Вот и у меня есть, своя, собственная, и еще горячо любимая тёща. Ну, пока ее, конечно, нет, но в будущем обязательно появится. И я этой самой тёще, подарю на юбилей прыжок с тарзанки. Это будет спонтанное решение, которое как я думал, не ведущее к никаким последствиям. Мы с женой решили отправиться с детьми в парк, немного скрасить их каникулы и покататься на карусели. Все бы было хорошо, не предложи Геля в присутствии своей мамы: «А не взять ли маму с собой, а то ей скучно будет без внуков». И ежу понятно, что Геля просто не хотела оставлять мать одну, наедине с холодильником. Мама у Гели уже была довольно в преклонном возрасте, чтобы с самого утра быстро собраться, и не задерживая остальных, пойти весело в парк, навстречу приключениям, как говорится. Зная, что Геля будет сердиться, мама приняла единственно правильное решение. Она стала собираться уже с вечера. Она заранее приготовила еду на завтрак, для себя, для внуков, для Гели и что останется – для любимого зятя. Заранее помылась в ванной, чтобы дети могли быть в ней первыми. Геля сильно нервничала, когда в 24:00 смотрела на счетчик воды, вращающийся как балерина в бешенном фуэте.

И на счетчик электроэнергии. Мама ведь не могла мыться при выключенной лампочке. После церемониального омовения, мама стала сушить свои мокрые волосы феном, отчего проснулись даже внуки. Часам к четырем утра Гелины нервы не выдержали, и после вкрадчивой беседы мама, наконец, успокоилась и не раздеваясь, легла спать. Надо ли вам говорить, что ночь еще не закончилась. Мама Гели все оставшееся время вертелась в постели, и тяжело вздыхая, не давала спать всем домочадцам. Поэтому, когда все семейство пришло в парк аттракционов с красными от бессонницы глазами и усталые от ночного бдения, все единогласно поддержали идею папы, купить теще прыжок с тарзанки, невзирая на его стоимость.

Тещу поставили перед фактом. А увидав стоимость аттракциона на билете, она не смогла отказаться, потому как, такие деньги пропадут зря. Двое молодых и очень суетливых работника аттракциона, обмотали вокруг любимой еще до этой ночи тещи, страховочные концы. И рассказали ей о правилах поведения и мерах безопасности на аттракционе. Стоя на краю, теща думала о том, что на плите у нее осталась кастрюля с еще теплым борщом. И о том, что на сберкнижке, которая лежит в платяном шкафу между рейтузами и необъятного размера бюстгальтерами, денег должно хватить на нормальные похороны. И возможно, еще и на 9 дней останется. Эти размышления могли бы быть вечными, если бы не Саша, наш младшенький. Со словами: «Ба, не трусь», – он подошел к любимой бабуле и слегка подтолкнул ее в необъятную попу ногой. «Вот гаденыш», – подумала бабушка о своем любимом внуке, когда ее тело устремилось вниз.

Вы когда-нибудь слышали, как скорый поезд, издавая протяжный гудок, въезжает в длинный тоннель? Если да, то вы сможете представить себе тот звук, который издала

моя теща, неумолимо приближаясь к земле с огромной скоростью. Запомните этот звук, держите его в голове. Ведь именно такой звук издал в моем детстве Андрей Перервин, когда увидел, как из раны отрубленной фаланги указательного пальца его руки, кровь сильными толчками брызгала на его же рабочий верстак, создавая на нем какой-то «сюр».

Стоп. Я опять начал с конца. Давайте всё-таки вернемся немного назад. К началу истории. Дело было в 7 классе.

Придя в школу после летних каникул, повзрослевшие, окрепшие, возмужавшие, отдохнувшие и загорелые, мы с любопытством узнали, что в нашу школу был назначен новый директор. Куда делся старый – никто не знал. Равно как и то, что послужило этому причиной. На торжественной линейке, посвященной Дню знаний, нового директора представил родителям и ученикам Начальник отдела образования нашего города. Сам этот факт говорил уже о многом. Но нам, юным дарованиям это было невдомек. В наших головах сейчас было совсем другое.

Итак, давайте познакомимся с нашим новым директором. Ведь именно с его приходом в школу начались всевозможные радикальные, и даже зачастую хорошие изменения. Нового директора звали Фуксон Лазер Моисеевич. Не ржите. Нет, не ржите и не говорите, что вы не ржёте, как лошади. Я ведь не слепой, я все вижу. Да, Фуксон. Да, Лазер Моисеевич. Он же не виноват, что родители его так назвали. Как любой человек, имеющий родственников на Синайском полуострове, Лазер Моисеевич, или как его сразу прозвали дети – Фукс, был полон идей не бескорыстного характера. В первый же год он выбил деньги с городской администрации на реконструкцию классов трудового воспитания. И одновременно, договорился с заводом, который выпускал блоки для газонефтепроводов, чтобы в качестве шефской помощи и для воспитания подрастающего поколения, школьники будут помогать заводчанам с выпуском этих самых блоков. Но для этого, заводу надо помочь с переоборудованием классов и установкой оборудования. Вы понимаете, какая двойная выгода здесь сулила при правильном схождении звезд на небе.

Но это еще не все. Лазер Моисеевич не был бы Моисеевичем даже при наличии, или, вернее сказать, отсутствии части плоти в определённом раввином месте. Если бы не обеспечил оплаты дармовой детской рабочей силы в казну школы. Надо сказать, что если бы не финансовая составляющая самого директора, то это почти благое дело, которое ему определенно зачтется на страшном суде. Благодаря этим блокам, в школе появились комфортные мастерские, новенький инструмент. В школьную столовую из подшефной теплицы круглогодично потекли овощи, что было редкостью в те голодные годы. Ребята не только зарабатывали деньги для всего этого, но и получали, так сказать, специальность, которая могла бы пригодиться некоторым в недалеком будущем.

Как сейчас помню этот день – 15 сентября 1988 года. Сереге Константинову из «Б» класса в этот день кто-то прицепил на пиджак длинный лоскут ткани и поджег. Плохо, конечно, поступили, сейчас я это понимаю, но тогда все очень громко смеялись, как Сергей бежал по коридорам, а за ним огненный хвост. Чуть всю школу не спалили. Тогда еще приезжали пожарные и милиция, хотели узнать – кто это сделал. Но никто в школе не признался, потому что уроки отменили и всех распустили из-за ЧП по домам. В этот день у учителей было назначено педагогическое собрание, на котором директор школы, поручил трудовику прибыть на следующий день на завод, для обсуждения объемов поставки оборудования и подготовки классов. В общем, для организации работ и утряски всякой мелочухи. Трудовик был на собрании абсолютно трезв, чего за ним давненько уже не случалось, тщательно выбрит и одет в костюм, в котором он в своем далеком прошлом предполагал жениться на красавице однокурснице. А теперь берег его для географички, как свою невинность, позволяя себе надевать его только на торжественные случаи, – свадьбу с вышеупомянутой учителем географии или его похороны. Что, в конечном итоге, оказалось

пророческим. Сегодняшнее собрание было исключением из правил. Уж больно хотелось в глазах нового руководства выглядеть достойно. Никто из присутствующих не мог себе предположить, что это, казалось бы, не столь сложное задание, порученное учителю труда, приведет к таким фатальным последствиям.

На следующий день, а это был четверг 16 сентября, Тимур Артурович прибыл в управление завода для того, чтобы представиться его директору. И, так сказать, наладить дружеские отношения. В 09:00 он уже сидел в приемной в своем так и не снятом костюме, по той причине, что ночевал не дома. Учитель физкультуры, подойдя после педагогического совета к своему товарищу, ехидно улыбался. Он произнес громко, чтобы слышали все коллеги: «Тимур Артурович, а учитель географии в курсе, что вы завтра с ней идете в ЗАГС?»

Хорошо, что новый директор уже успел уйти. В следующую секунду трудовик душил своего товарища, а остальные пытались их, как всегда, разнять. Хриплые стоны физрука: «Да я же пошутил», – не были слышны почти никому.

Оба горемыки катались по грязному полу. И почти новый, не надеванный костюм трудовика все больше и больше начинал походить на половую тряпку тети Зои. Когда их все же удалось разнять, виноватый физрук протянул своему закадычному другу руку и предложил мир. Мир был принят с безусловной улыбкой, тем более что физрук обещал скрепить его бутылкой водки. Оба товарища до утра пили горькую, много курили и спорили о том, кто из них больше любит Светлану Николаевну. После третьей бутылки у трудовика открылись ранее неизвестные таланты. Он с вдохновением читал стихи собственного сочинения, после того, как физрук попросил его рассказать как же сильно, он всё-таки любит географичку. Встав зачем-то на табуретку, трудовик начал декламировать:

Хочу любить тебя всегда, Хочу тобою наслаждаться.

Я от забот дневных усну, Чтоб каждый день в твоих объятьях просыпаться.

И солнца яркие лучи,

Не в силах повторить свеченье. Твоей божественной души, И поцелуев пробужденье.

Я умираю без тебя,

Я за тебя готов сражаться.

Я умираю без тепла.

Хочу к тебе опять прижаться.

И ощутить, и полететь,

И снова в пропасть опускаться. Мне без тебя никак нельзя, Я в темноте устал скитаться.

Готов полвека я стоять, И на коленях ждать прощенья. В десницу нож твою вложить, И умолять дать мне спасенье.

Изумленный физрук, не сходя с места, стал аплодировать ему и кричать «БРАВО». Выпивший чтец в благодарность хотел поклониться своему почитателю, но не учел того, что стоит на табуретке в несколько измененном состоянии. Еще в воздухе, падая на физрука он перешёл на Маяковского, строки из которого услышали даже соседи: «Сыпь, гармоника. Скука… Скука…».

В приемной директора завода сидел угрюмый Тимур Артурович. С синяком под глазом, в слегка потрепанном виде, но с отутюженными у физрука брюками. С небольшим перегаром, заеденным лавровым листом и с папкой подмышкой, в которой находились поручения, переданные ему директором школы, для обсуждения с директором завода. «Входите», – услышал он строгий, но в тоже время игривый голос секретарши, которая, как и все секретари, на работу приходила не для того, чтобы работать, а для того, чтобы радовать глаз начальника.

Угрюмый и еще нетрезвый Тимур Артурович, несмело вошел в кабинет директора. Директор завода оказался небольшого роста, коренастый мужчина, в лоснящемся костюме -тройке, с редеющими, переходящими в блестящую лысину русыми волосами. Он радостно вскочил из-за стола и с улыбкой, расплывшейся до ушей, протянул руку учителю труда.

«Морозов Геннадий Александрович», – представился он учителю труда, и не переставая улыбаться, весело потряхивал руку нашего героя.

«Зиенко Тимур Артурович», – как будто в первый раз слыша свою фамилию, ответил трудовик.

И подражая директору завода, тоже расплылся до ушей в дурацкой улыбке.

«Нус, – сказал директор. – Я о вас многого наслышан».

«Правда?» – с недоверием искривив лицо, произнес трудовик.

«Дааааааааааааааа, – по – отцовски, добродушно ответил директор, и продолжил дальше. – Мне Лазер Моисеевич про вас все уши прожужжал. Говорит, что придёт очень ответственный сотрудник, с которым можно решить любую проблему».

«Со мной?» – уже теряя сознание, нерешительно спросил трудовик и рухнул на стул прямо в кабинете директора.

«Людочка!– испуганно крикнул директор в селектор своей секретарше. – Срочно врача в мой кабинет!»

В следующую секунду, в кабинет влетела молодая врачиха в таком халатике, что трудовику, если бы не его состояние, точно пришлось бы вызывать скорую.

«Да как можно вообще работать в такой обстановке?» – подумал про себя приходящий в сознание трудовик, когда увидел, что секретарь и врачиха, обступив его в своих мини-юбках, натянутых на тугие бедра, и с ногами выше его головы, пытаются усадить пострадавшего на стуле, и машут ваткой с нашатырем перед носом.

«Что-то мне нехорошо», – произнес виновато учитель труда, обращаясь к директору.

Директор понимающе кивнул, и, доставая из ящика письменного стола бутылку пятизвездочного коньяка и два стакана произнес: «Я ведь и сам не без греха. Вчера у свояка был день рождения, надо бы поправить здоровье. Отчего же приличным людям, не выпить по рюмочке, так сказать, в целях профилактики сердечно-сосудистых заболеваний».

И звонко разлил по граненым стаканам половину бутылки. В глазах страждущего Тимура Артуровича читался одновременно страх и необузданное желание. В этот момент он был похож на еврея, которого Моисей сорок лет водил по пустыне, и который, уже практически потеряв всякую надежду, увидал долгожданное спасение.

Через полтора часа из кабинета директора завода, один за другим, мимо обезумевшей секретарши, выбегали и скрывались в неизвестном направлении разного рода мужчины. В основном – нетрезвые. А спустя четверть часа, всё те же мужчины возвращались в кабинет, весело позвякивая в сетках бутылками с неизвестной жидкостью. Секретарша из любопытства, и по той причине, что скоро уже домой, а распоряжений от шефа не было, отважилась заглянуть в кабинет. В кабинете было сильно накурено, стол для собраний был уставлен разного рода бутылками и одинаковой степени наполненности – стаканами.

«Оооооооооооооооо, – радостно завопил директор. – Людочка!!!!! Заходи моя дорогая!»

И будучи не в состоянии сам поухаживать за секретаршей, в приказном тоне отдал распоряжение остальным: «Вас что, пентюхи, надо учить, как ухаживать за женщиной?»

Полупьяные мужчины вскочили со своих мест, и поволокли на руках, не успевшую опомниться Людочку, прямо во главу стола.

«Товарищи, – вставая со своего стула, произнес директор. – Среди нас дама, наполните, пожалуйста, стаканы».

Долго ждать не пришлось. Несколько человек радостно схватили бутылки, и животворящая влага наполнила каждый стакан на этом столе. Ничего не понимающая Людочка, с испугом смотрела на своего шефа, который в свою очередь смотрел на нее похотливым взглядом, глазами раздевая ее догола.

«Давайте выпьем за женщин!» – сказал директор.

И все присутствующие, с воодушевлением и улюлюканьем подхватили: «ЗА ЖЕНЩИН!!!!!!!»

«Делать нечего», – подумала Людочка, и отпила из стакана немного коньяку.

«Ээээээээээээ, – возмущенно сказал директор. – Так дело не пойдет, это – штрафная. А штрафную: скажи,

Кузьмич?»

Здоровенный детина вскочил со своего стула, и шатаясь на ногах громко продекламировал:

Молоко исчезнет, хрен с ним, Квас исчезнет – то фигня. Ты налей штрафную рюмку, За народ и за Вождя!!!!

Все громко засмеялись и стали наливать еще по стакану за народ, и что естественно – за вождя.

«Я не пью», – робко и тихо проговорила Людочка.

В кабинете директора повисла гробовая тишина. Мужики застыли с раскрытыми ртами и стаканами коньяка в руке. Директор звучно поставил стакан на стол, из которого вылетели три капли и упали на зеленое сукно.

«Ты что, Людмила, не хочешь выпить за нашего великого Вождя?» – сказал директор.

И вопросительно, почти в упор посмотрел в лицо секретарши. Людмилу затрясло как в лихорадке, и в кромешной тишине стало слышно, как граненый стакан стал стучать о ее зубы. А ее рот стал издавать характерные звуки проглоченного алкоголя. После того, как Людмила поставила стакан на стол, кабинет наполнился многочисленными возгласами одобрения, и пьянка продолжилась дальше.

Ты знаешь, Людмила, что это за человек? – сказал директор, указывая Людмиле на сидящего рядом почти пьяного трудовика.

«Нет», – наивно ответила Людмила, которую уже объявили в розыск мама и муж, не дождавшийся ее к положенному сроку домой.

«Это Человечище, – продолжил директор, потряхивая в воздухе указательным пальцем, и показывая им куда-то в небо. – Ему такие дела поручают, не каждому доверишь столь серьезное дело».

И изрядно окосевшая Людмила, посмотрела на Тимура Артуровича, кивая головой с пониманием и одобрением. А трудовик как будто почувствовав, что говорят именно о нем, встряхнул головой, изо рта которой текла длинная и вязкая слюна, и ударив кулаком по столу, но не поднимая головы с груди, попытался прокричать: «Я вам сейчас все построю!»

«Вот!!!» – многозначительно кивнул в сторону трудовика директор, и обращаясь к Людмиле произнес, что он точно все построит, ему можно верить.

В кабинет директора, влетели, сбивая друг друга с ног, трое милиционеров, вооруженные дубинками и табельным оружием.

«Оооооооооооо» – дирижёры приехали, весело и громко сказал один из присутствующих.

А другой добавил: «Ну-ка, крестная фея. Взмахни своей палочкой и наколдуй нам еще бутылочку водки».

Вся компания громко засмеялась. Все, кроме запыхавшихся милиционеров. Понимая значимость директора завода, и могущие настать печальные последствия, в первую очередь в адрес тех, кто доложил, прибывшие на место происшествия милиционеры в сопровождении пожарного отряда, предпочли во избежание конфликта интересов развезти всех по домам. Пьяную Людмилу отдали взволнованному мужу, не преминув взять с него штраф – «ЗА ЛОЖНЫЙ ВЫЗОВ». А трудовика с остальными запихали в УАЗ, в то отделение, которое предназначено для перевозки задержанных. И под громкое и не слаженное пение нетрезвых дебоширов: «Мы раз бо-бо-бобойники, разбойники, разбойники. Пиф-паф и вы покойники, покойники, покойники» – отправились развозить всех по указанным адресам, которые взяли на вахте у дежурившего охранника. Всех, кроме трудовика, его адреса не оказалось, и его решено было оставить до утра в отделении милиции в обезьяннике.

На следующий день, Тимур Артурович пришел в приемную директора в еще худшем состоянии, чем уходил вечером. В одиннадцать часов секретарши еще не было, и он осмелился постучать и заглянуть в кабинет директора без приглашения. Геннадий Александрович сидел на своем месте и подпирал упавшую голову руками. Справа от него сидел начальник цеха и разливал по стаканам лекарство в виде коньяка. Увидев нашего трудовика, он покачал головой, и обращаясь к нему сказал: «Мдаааааааа. Я-то думал, что ты серьезный человек, а ты вон что учудил».

«Да я-то здесь причем», – начал было оправдываться трудовик.

Но директор только отмахнулся от него и сказал входящему в это время в дверь кабинета грозного вида мужику: «Виктор Марьянович, возьмите, пожалуйста, человека и позаботьтесь о нем. Он вам все расскажет».

С тех самых пор, как трудовик ушел с Виктором Марьяновичем, никто его больше не видел. А спустя неделю, когда физрук поднял на уши всю школу из-за того, что уже неделю не видит своего лучшего и единственного друга, несмотря на то, что последний должен ему 10 рублей, – все кинулись на поиски. После того, как поиски на заводе не принесли результатов, решено было всем коллективом, во главе с директором школы, отправиться к нему домой и потребовать объяснений. Громче всех кричала, конечно, Екатерина Витальевна, так как была кассиром в школе, и ей не хотелось всю неделю таскать с собой в карманах, хоть и небольшую, но всё-таки зарплату трудовика. Получасовое стояние у двери и периодическое поколачивание в нее с душераздирающими криками Екатерины Витальевны: «Тимур, падла, открывай. Убью!!!» – к желаемому результату не привели.

Тогда директор, пользуясь своими связями, спустился в ЖЭК и позвонил оттуда в ближайшее отделение милиции с просьбой прислать сотрудников.

«У нас пропал человек», – объяснил он дежурному. – А слесарь без разрешения представителя власти вскрыть квартиру не может».

Слесарю пришлось купить бутылку водки. А прибывшему на вызов милиционеру сунуть три рубля. Никак не желавшая угомониться Екатерина Витальевна кричала, что она вычтет эту сумму у него с зарплаты. Слесарь долго ковырялся у себя в ящике с инструментами, наконец достал какую-то закорючку и ловко вскрыл дверь. Вся издергавшаяся и злая кассирша вбежала в квартиру первой, оттолкнув даже блюстителя порядка с криком – «Дамы вперед». И в следующую секунду все услышали глухой и сильный стук. Милиционер по инерции выхватил табельный пистолет, и присев, на полусогнутых ногах вбежал в квартиру, крича при этом: «Всем оставаться на местах!»

Когда весь коллектив вошел в квартиру, глазам сослуживцев предстала печальная картина. На диване, в единственной комнате, лежал Тимур Артурович. В своем свадебном костюме с блаженной улыбкой на небритом уже неделю лице. Синие руки были сложены на его бездыханной груди. Казалось, что трудовик только что лег спать, но тело его уже успело остыть и слегка пованивало.

Это было очень печально. Трудовика пришли хоронить все коллеги и ученики школы. Физрук был убит горем и плакал так, как не плакали даже при смерти товарища Сталина самые ярые его почитатели. Расчувствовавшаяся географичка, очень переживая за физрука все это время, была рядом с ним и держала его под руку. Но даже смерть товарища не позволила физруку не восхититься аппетитными формами своей спутницы. Строгий черный костюм с юбкой карандаш и туфли на высоком каблуке, уносили мысли физрука куда-то очень далеко. Увы, но отсутствие конкуренции со стороны лучшего друга, делала всю существующую перспективу абсолютно ненужной и несущественной. Ибо именно в этом и была главная диалектика их противостояния.

НЕДОСТУПНОСТЬ и КОНКУРЕНЦИЯ.

А уже через три дня в нашей школе появился новый учитель труда, Кацнельсон Михаил Иосифович. Ну а кто еще должен был появиться с таким директором, как Фуксон, если не Кацнельсон. Этот худощавый и высокий субъект, был весьма проворен, как и директор. Но в отличие от директора, он был проворен только в свой собственный карман. Именно по этой причине, еврейский Бог и наказал его. Когда прямо на вокзале в Риме, куда он приехал для дальнейшей миграции в Канаду, его обокрали свои же бывшие соотечественники из Украины. А пока, этот канадский диссидент еврейского происхождения, собирался учить русских детей, как делать табуретки.

Откомандированный вместо Тимура Артуровича на все тот же злополучный завод, Михаил Иосифович снискал себе славу непьющего мудака и зануды. Директору завода он сразу не понравился, о чем он и сообщил по телефону в личной беседе Лазеру Моисеевичу, и попросил вернуть этого весельчака и балагура Тимура Артуровича. Но когда узнал о случившемся, погрустнел, и глядя на пустую бутылку коньяка в своем кабинете, произнес как бы обращаясь к самому себе: «Пьянство, есть упражнение в безумстве».

И сам того не подозревая, повторил знаменитые слова великого Пифагора. Если кто-нибудь ему сказал бы об этом, то он ни за что не поверил бы. Потому как книгу, не связанную с профессиональной деятельностью, в последний раз, Геннадий Александрович, держал в руках еще в институте, прямо перед сдачей экзаменов в коридоре учебного корпуса. И то, только потому, что её попросила подержать очаровательная Марина, в будущем – жена директора завода. Это была очень странная, но милая пара, о которой надо рассказывать отдельно.

Уже через месяц в мастерские школы начали поступать станки, столы, всевозможный, и пока еще непонятный для чего, инструмент. Днем и ночью приезжали многочисленные машины, приходили люди и что-то мастерили. Несколько раз приезжали дружинники с нарядом милиции, потому что жильцы соседних домов стали жаловаться на подозрительную ночную активность в стенах школы. Бабки у подъездов перешёптывались, передавая из уст в уста невероятные рассказы о том, что директор школы – иностранный шпион. И о том, что в стенах школы он по заданию ЦРУ, готовит диверсию международного масштаба. А руководит у него всем процессом какой-то китаец по имени Ка-Цнель-Сон.

Так или иначе, мастерские были построены. И директор школы пригласил на торжественное открытие всех учащихся школы, преподавательский состав и представителей завода во главе с директором и его женой.

«Добрый день, уважаемые родители, учителя, дорогие и глубокоуважаемые заводчане, и в первую очередь – ученики нашей школы! – задорно начал Лазер Моисеевич. – Сегодня, наша школа вступает в новую эру! Эру научно-технического прогресса, при поддержке Отдела образования нашего города, а также нашего любимого завода. Мы, наконец, обрели сердце школы».

И в этот торжественный момент из задних рядов школьников послышался громкий, но неизвестно кому принадлежащий голос, так внезапно оборвавший речь директора: «Жопу мы приобрели, а не сердце».

Все обернули головы в сторону, из которой донёсся голос революционера, как потом оказалось, – политического заключенного. Уборщица тетя Зоя, стоявшая в задних рядах и с интересом наблюдавшая за торжественным открытием, как будто буквально поняла невидимый кивок приветствия со стороны директора в этой тишине. Она набрала что есть места воздуха в легкие и не дожидаясь разрешения крикнула: «Что за свинота это сказала?»

Мне кажется, что от ее голоса вздрогнул и сам директор, не говоря уже обо всех присутствующих гостях. Тетя Зоя обвела мальчиков, стоявших на последних рядах, своим взглядом старого морского волка с выпученным правым глазом. От этого она стала похожа на очень сильно пьющего биатлониста в момент, когда он целится в мишень.

А потом закричала снова: «Это ты, Пеньков, вонючка ты, Африканская?!»

Вовка Пеньков итак был очень пуглив от природы, несмотря на свой довольно высокий рост. А тут еще испугавшись не столько наказания со стороны директора, сколько мести со стороны тети Зои, он замотал головой, как упрямый осел и, заикаясь, стал говорить без остановки: «Нет, нет, нет, нет». Но провидение было не на его стороне. Голуби, мирно сидевшие на козырьке школьного входа, услышав такие душераздирающие крики тети Зои сорвались со своих мест. И от испуга опорожнились прямо над строем школьников. Да ладно бы попали на кого-нибудь еще, так нет. В голубином помете стоял только один Вова, продолжая заикаться и без остановки говорить слово «Нет».

«Вот!!!! – выставив вперед кривой палец и еще больше выпучив глаз, тетя Зоя указывала на Вову. – Вот, видите —

Бог метит шельму!»

«Тише, тише, – сказал, опомнившись, директор школы. – Это еще разобраться надо, виновен он или нет. Вы ведь помните, что мы все в Бога не верим, мы все атеисты и комсомольцы», – сказал директор, обращаясь к уборщице.

«Атеисты, коммунисты, экзорцисты. Тьфу, – смачно плюнув на асфальт тягучей прокуренной слюной, сказала уборщица. – По мне так и разбираться не надо, итак все ясно».

В строю школьников и родителей начался еле слышный, но постепенно увеличивающийся в звуке ропот.

«Тише, тише, – произнес директор школы. – Никто не расходится, все остаются на своих местах, пока виновный не признается нам лично и добровольно».

А на столах в школьной столовой в это время дымился наваристый борщ с пирожками с капустой.

На второе – пюре с котлетами и компот. В животах школьников назревал конфликт совести и аппетита. Но разрешить конфликт помогла Геля. Возвышаясь, как гора над всеми одноклассниками, с неизменным бутербродом в руке, она, как назло, оказалась рядом с Вовкой. Не выпуская еду из одной руки, второй она схватила подозреваемого за шиворот, и подняв его в воздухе, как шкодливого котенка, стала трясти.

«Говори, паскуда, а то ноги выдерну», – взревела Геля.

От услышанного, Вова, мне кажется, потек во всех местах. И его штаны стали немного мокроваты. Во взрослой жизни, когда мы уже и забыли, как мне казалось, о случившемся в тот день, благодаря стараниям Гели, Вова до конца жизни не смог избавиться от двух вещей: от насмешек друзей по поводу мокрых штанов, и заикания в те минуты, когда он волнуется. Прозвище к Вове пришло так же внезапно, как и заикание. На уроке географии учительница рассказывала про великие реки Сибири, к которым относится река Лена. Рассказывая о могучей реке, она упомянула о двух наиболее важных её притоках. О реке Вилюй и реке Алдан. Лешка Шивков так смеялся, что его не могли остановить даже увещевания географички. Тогда-то он и придумал прозвище Вове. И с тех пор, все одноклассники называли его «Лена», ассоциируя два её притока с двумя мокрыми штанинами Вовы. А новые друзья и коллеги Вовки удивлялись – почему его называют женским именем Лена?

А в тот день, смотря в глаза неминуемой погибели в лице Гели, Вове всё же пришлось сознаться в содеянном, за что он был наказан трудовиком лично, поскольку сорвал апофеоз его творения. Михаил Иосифович, или как мы его называли дядя Ёсик, заставил Вову в течение всего месяца после уроков заниматься уборкой в помещениях уроков труда. Во всех его мастерских, которые после каждого класса превращались в мусорные свалки.

Но в тот, именно в тот момент, признание Вовы запустило маховики череды случайных событий, которые уже нельзя было изменить. После роспуска классов, все ребята гурьбой, толкая друг друга, ринулись в школьную столовую. И наша Геля не была исключением. Исключением стал Андрей Перервин, который по своей глупости оказался в очереди впереди Гели. Андрей был самым маленьким по росту в классе. И поэтому стоял последним в строю на физкультуре. Если бы не тот факт, что он наступил Геле на ее новенькие, красного цвета сандалии, подаренные ей её тетей Рамутой из Латвии, возможно, что Геля бы и вовсе его не заметила. Но сандалии, которыми дорожила Громила, были испорчены. Геля схватила маленького Андрея за шиворот и вместе с разносом поволокла за свободный стол. Сев на скамейку она кивнула головой Максиму, который неотступно следовал за ней. И Максим сел напротив неё.

«Ну ты, засохшая сопля, – обратилась Геля к Андрею. – Что мне теперь делать? Шить новые сандалии из твоей кожи?» – вопросительно сказала Геля, даже не глядя на виновника ее ухудшившегося настроения.

Андрей побледнел и потерял сознание. Очнулся он от того, что его лицо поливают водой. Но как потом оказалось, это была не вода, а компот из стакана Гели.

Когда Андрей пришел в себя, Геля сказала ему: «Ну-ка, быстро метнулся за новым стаканом».

Андрею не надо было повторять дважды. Он стремглав помчался к прилавку, где злая повариха по прозвищу «Мастер», ударила его черпаком по голове, когда увидела, что он без очереди, без талончика, пытается взять стакан с компотом. Андрей жалобно взвыл и сказал, что это для Гели. Мастер сморкнулась, как мне показалось, в стоящую на плите кастрюлю с макаронами, и одобрительно кивнула Андрею.

«В общем, так, – сказала Геля коротышке. Будешь теперь приходить в столовую, и приносить мне еду».

«Твою?» – осторожно спросил Андрей.

«Свою – я и сама возьму. Ты будешь приносить мне твою еду».

«А как же я?» – робея, произнес Андрей.

Но после того, как Геля пристально посмотрела на него, и он второй раз потерял сознание, Андрей все понял и больше глупые вопросы не задавал.

Андрей продолжал в течение месяца носить Геле еду, а Максим втихаря подкармливал его принесенными для Гели бутербродами. Ему и надо то было всего один. Геля бы и не заметила. В то время, как Геля полнела, на Андрея стало страшно смотреть. Он и так был маленький и тщедушный. А тут весь осунулся, стал как будто еще меньше, и с этим что-то надо было срочно делать.

Спустя месяц Максим набрался храбрости и попросил Гелю избавить Андрея от страданий.

«Что, я по-твоему, должна его убить? – спросила Геля. – Такие проступки смываются только кровью».

Но выход из ситуации, как и всегда это бывает, нашелся сам собой.

Дядя Ёсик построил всех мальчиков в две шеренги, прямо в кабинете труда. Грустным, по непонятным причинам голосом, он попросил Андрея выйти вперед, а Вадима Карпенко попросил принести табурет. Андрей, казалось, немного повеселел и кинулся куда-то в неизвестном направлении. Трудовик даже не успел ничего сказать. Вернулся он уже, когда Вадим поставил табуретку перед классом. В руке он держал длинную верёвку и кусочек мыла из туалета. А в голове была только одна мысль – наконец-то! Наконец-то моим мучениям пришёл конец. Он довольно ловко смастерил удавку. Перекинул веревку через вентиляционную трубу и встал на табурет. Трудовик, потерявший до этого момента дар речи, как будто очнулся от комы и бросился к мальчику.

«Ты что удумал? Рашпиль мне в задницу!!!» – закричал он, и скорее стал снимать Андрея с табуретки.

А я думал, что вы хотите прекратить мои мучения и повесить меня, плача во весь голос сказал Андрей. И наотрез отказывался спускаться с табуретки.

«Да нет же, сморчок ты недоеденный! Я хотел показать вам инвентарь. Мы сегодня на уроке будем делать табуретку».

Андрей, понимая, что мучения еще не закончились начал плакать сильнее. Максим подошел к бедолаге, и взяв его за руку, заговорщически поманил в сторону.

«Иди сюда», – сказал он шепотом.

Мальчики отошли в сторону и уединились в углу, пока остальные обступили трудовика и бегали ему за водой, чтобы привести в чувства от перенесенного потрясения.

«Есть способ», – произнес Максим.

«Какой?» – с недоверием и испугом в глазах спросил Андрей.

«Геля как-то мне сказала, что такие проступки можно смыть только одним способом».

Андрей в ожидании вердикта скукожился и закрыл от страха глаза.

«Не тяни, – в повисшей паузе сказал Андрей, – говори уже».

«Она сказала, что их можно смыть только кровью».

Весь оставшийся урок Андрей пребывал в нерешительной задумчивости. Страшные мысли и картинки из учебников истории хороводом мелькали у него перед глазами. Показывая различные сцены казни и даже каннибализма. Как заставить Гелю отказаться от его наказания и простить его? И при этом остаться в живых. Вот дилемма, которая так и не решалась в голове нашего гнома.

Урок близился к концу, и все дети начали наводить порядок на своих рабочих местах. Делали они это не из-за любви к труду, а только для того чтобы облегчить последующее мучение Вовки Пенькова. Мое рабочее место было рядом с Андреем. На столах у нас были оборудованы индивидуальные вытяжки воздуха с установленными в них вентиляторами. Они запускались от кнопок «СТАРТ» и останавливались от кнопки «СТОП», установленных сбоку каждого рабочего места. И каждый мальчик знал, как их включать и выключать. Ни у кого другого бы не возникло вопросов и сомнений в том, что надо делать. И только Андрей, на мою просьбу остановить вентилятор, чтобы прибраться на столе, вместо нажатия на кнопку «СТОП», как-то неожиданно по инерции попытался остановить вентилятор, засунув палец в щель воздухозаборной решётки.

Вы когда-нибудь слышали, как скорый поезд, издавая протяжный гудок, въезжает в длинный тоннель? Если да, то вы сможете представить себе тот звук, который издала моя теща, неумолимо приближаясь к земле с огромной скоростью. Помните это? Именно такой звук остался в моей памяти с детства. Именно так кричал Андрей Перервин, глядя на то, как из отрубленного пальца, пульсируя, бьет тоненькой струйкой красного цвета кровь. Отрубленный палец никуда не делся. Он спокойненько лежал тут, рядышком, на столе. Прибежавшие на крик трудовик и географичка, увидав на столе палец, не сговариваясь, заорали как евреи при погроме. Ну собственно, Кацнельсон и был евреем, как тогда иначе ему кричать.

Когда воздух в легких закончился у обоих, географичка распласталась на полу в позе бегущего египтянина, упав в обморок. Трудовик, не понимая, кому и как он сейчас должен был помочь, решил помочь всем сразу одновременно. Он помчался к себе в кабинет и притащил оттуда початую бутылку водки. Налив стакан до краев, он взял плоскогубцами отрубленный палец и бросил его в стакан. Затем, отхлебнув из него, прыснул содержимым в лицо географичке, от чего та пришла в себя. И как полоумная уставилась на трудовика и стакан с пальцем в нем. Чтобы унять страх и дрожь в руках, трудовик отхлебнул водки прямо из стакана с пальцем. Увидев это, только что пришедшая в себя географичка, потеряла сознание в очередной раз. Вместе с ней потерял сознание от увиденного и Андрей. Приехавшая на место трагедии скорая, увезла в больницу потерявшего палец Андрея, географичку, потерявшую сознание, и трудовика, потерявшего дар речи. Палец Андрею так и не пришили, по той причине, что трудовик по случайности, когда отхлебнул из стакана водку, проглотил его вместе с пальцем Андрея.

Геля вместе с Максимом навещали Андрея в больнице. Там же Геля и сказала ему, что он смыл позор как мужчина, кровью. И теперь ничего Геле не должен, попутно уничтожая все съестное, что было на тумбочке Андрея, после прихода его родителей. Андрей был счастлив. Еще никогда в своей жизни он не спал так глубоко и беззаботно, как после слов Гели, а также от полученного укола промедола от долговязой, но милой медсестры.

Наш дядя Ёся, придя в себя после случившегося, принял всё же окончательное и бесповоротное решение, перебраться на историческую родину, и больше никогда в своей жизни не иметь дела с детьми. Спустя год, он продал свой нехитрый скарб, и на вырученные деньги купил у цыган золотые украшения, которые в свою очередь, за долю малую, попросил одной с ним крови дантиста по фамилии Кац, переплавить и сделать золотые коронки для всех членов его семьи. Золотые коронки были у него самого, у его жены Фимы, у их старшего сына Захара. Почему они его так назвали – никто не знал (даже сам Захар, который учился, кстати, в нашей школе). Дядя Ёся, умудрился поставить коронки своей теще и тестю; матери с отцом. И только физиологические особенности, и уговоры родственников, уберегли пятилетнего Мойшу и их собаку неизвестной породы, которую они держали только потому, что она мало ест, – от этой унизительной процедуры протезирования зубов.

Так дядя Ёсик мечтал обеспечить свое пребывание на исторической, многострадальной родине. Но этому, к сожалению, не суждено было сбыться. А это уже другая история.

Как Максим следил за пенсионером

Глава

VIII

Есть люди, которым не очень и сложно, Представить, что крылья у них за спиной.

По небу летают они осторожно, Лишь чудо приносят, и в сердце покой.

Помните, как в детстве все из нас просили родителей купить какое-нибудь домашнее животное? Как наглядевшись в гостях у своих друзей, мы валялись у аквариумов с гуппи и меченосцами, обхватив обе ноги своей мамы и горько рыдая так, что кажется, скоро будет конец света. Просто умоляя ее купить вам аквариум и этих милых обитателей водоемов. Как мама, уже почти согласившись, сидя на кухне во время семейного ужина, начинает осторожно готовить папу к появлению в вашей квартире новых обитателей. А папа, приводя вязкие аргументы, пытается противостоять маме. Обращаясь как будто к ребенку, но на самом деле – говорит вашей маме: «Он еще за собой не научился говно смывать. Как он будет о ком-то заботиться?»

И вы начинаете опять рыдать и кататься по полу. Но отец остается непримирим, по крайней мере, пока не останется с мамой наедине. После этого он выходит из родительской спальни, как правило, довольный и улыбающийся всем своим небритым лицом. В этот момент складывается ощущение, что сам Господь вышел к своей пастве, и вот-вот произнесет благую весть. И действительно, помедлив немного, почесав пузо (ну или пузико) папа, повелительно обращаясь к сыну

говорит: «Ну ладно, уговорил. Купим тебе аквариум с этими рыбками, но с одним условием».

Блин, обязательно должны быть условия. Все в точности, как в библии, 10 заповедей Христа. Неужели нельзя было просто сказать: «Вот тебе сынок деньги, беги, купи все, что ты хочешь, и будь счастлив. Так нет же. Обязательно должны быть препятствия к достижению желаемого».

И у каждого это по-разному. Например, закончить год без единой тройки. И это я вам скажу, еще то задание. Одно дело, хорошисту закончить год без четверок, ему гораздо легче, чем троечнику – без троек. Проверено на себе. Или вот еще: каждый день на протяжении года пылесосить во всех комнатах, выносить мусор из квартиры, забирать младшую сестру или брата из детского садика, стричь ногти на ногах бабушки…. А это – я вам доложу, еще то занятие! Вы видели вообще, какие ногти на ногах у старушек? А я видел. Это не ногти, это – стилеты, которыми можно вскрыть горло при желании. Причем стилеты довольно старинные. Потому что обросли вековыми отложениями. Да чтобы их подстричь, – нужна болгарка. И это я не о происхождении женщины сейчас говорю. А о рабочем инструменте. В общем, и я, и все мои друзья, как и все абсолютно дети в СССР, были готовы на что угодно, чтобы получить домашнего питомца.

Это уже потом, спустя три-четыре месяца, с таким трудом доставшийся аквариум, начинал обрастать тиной. Рыбки в нем сначала начинали не доедать, а потом начинали доедать друг друга. Их оставалось в аквариуме все меньше и меньше. И ребенок начинал уже не любоваться этими замечательными божьими тварями, а на их примере готовиться к уроку биологии 6–7 классов, изучая естественный отбор на примере обитателей стеклянного мира. А вот отец ребенка, проходя каждый день мимо немытого, совершенно заросшего аквариума с почти отсутствующими в нем обитателями, все чаще и чаще начинал прибегать к подобному определению.

В бешенстве он ходил взад и вперед по их с мамой спальне, и возмущенно кричал на мать: «Почему я?!!!! Почему я, придя с работы, должен чистить эту помойку истории? Да лучше бы я купил пару ящиков пива! Да что пиво. Да лучше бы ты купила себе сапоги, и то не так жалко! – кричал в сердцах отец. – Вот ведь тварь……………….».

И после того, как мама его успокаивала, всё равно шел делать эту грязную работу. И несмотря ни на что, все так же сильно продолжал любить свою родную тварь.

А поскольку, в это хобби ребенка были вложены уже довольно большие средства и силы, да и интерьер, оставшийся от родителей (симбиоз интеллигенции и рабочего), – уже требовал вернуть стеклянный блеск дефицитного аквариума на прежнее место; отец, с очередной получки, брал свою заначку и шел на городской рынок покупать у спекулянтов очередных меченосцев, и будь они неладны – гуппи.

Но рыбки были еще ничем, в сравнении с собаками. Этот бич, после выхода на экраны советского кинематографа детского научно-фантастического блокбастера «Приключение Электроника», сделал из обычной шавки всенародного кумира. А скажем, фильм про очаровательную собачку породы Колли, сводил с ума и умилял всех девочек от девяти до пятнадцати лет, как минимум. И поэтому в каждом дворе, можно было увидеть сразу три -четыре эрдельтерьера по кличке Рэсси, и как минимум, пять-шесть Колли с кличкой Лесси. Хотя Лесси, мне казалось, была девчачьей собакой, но, как правило, я видел гуляющими с этими милыми животными в основном все тех же – отцов. И ведь от этой лохматой фабрики какашек никуда не денешься. Во-первых, чтобы вы понимали в наше время, это был реальный дефицит. И захотеть завести собаку – это ещё не означало ее завести на самом деле. Обычно у твоего друга есть знакомый, который в бане моется еще с одним знакомым. А у того дружба с банщиком. И вот уже этот самый банщик, которого знают все, и даже министры, входя в баню, пожимают ему руку. Вот у него есть знакомый, у которого родственник может достать собаку. С таким трудом доставшемуся комку шерсти, как правило, выделяли лучшее место в малогабаритной квартире. На его родословную уж точно никто не смотрел. Лапы, уши – целы, хвост не сломан, в глазах преданность и блеск, – это уже удача. А если уж у твоего блохастого чуда бабка или дедка царских кровей, то ты можешь смело идти по улице с высоко поднятой головой и бояться только того, чтобы пролетающая чайка не сиранула тебе прямо на довольное лицо.

В семье Максима тоже в один из осенних, ничего хорошего не предвещающих дней, появился конкурент давным-давно обитающим в квартире тараканам, которым, из-за пристрастия мамы Максима к чистоте и порядку, итак не хватало пищи для выживания. Не говоря уже об увеличении численности популяции. У папы Максима не было связей с банщиком. И даже с тем, кто хоть как-то отдаленно знаком с тем самым всемогущим человеком. Зато у папы Максима были родственники. Зачастую, от них нельзя было ждать чего-то хорошего. Вот и в этот раз, дяде Валере достался по случаю, так сказать, пес неизвестной породы. Но он утверждал, что это – что ни на есть самая настоящая породистая болонка. Мы с ним не спорили, и всегда старались соглашаться во всем, по причине того, что в прошлом дядя Валера был чемпионом чего-то там по боксу. И хоть с этого времени прошло немало, аргументы у него оставались всё же очень весомыми.

Дядя Валера был человек добродушный, но очень прижимистый. И уж если он кого-то решил осчастливить, то тут уж непременно надо ждать подвоха. Так оказалось и в этот раз. Ему в нагрузку, к его безродной псине дали еще одного щенка, вроде как на сдачу. Но дядя Валера, будучи предприимчивым человеком, подарил эту белочерную псину папе Максима. Разумеется, небезвозмездно.

В ответном жесте он рассчитывал, что папа Максима отдаст ему бочку гудрона, наполненную до половины, и уже давно стоявшую бесхозной в гараже. А поскольку папа Максима был интеллигент и доброй души человек, ему не пришлось делать ничего другого, как отдать эту бочку со словами благодарности за собаку.

«Ты мне еще потом спасибо скажешь, – говорил дядя Валера, – когда призы за этого кобеля на выставках получать будешь. Да к тебе очередь выстроится, чтобы повязать суку с твоим чемпионом. Только, чур – мне 30 процентов».

«Это за что?» – спросил папа Максима.

«Как это за что? – возмутился дядя Валера. – Это, мил человек, за то, что я в твоем предприятии один из главных акционеров, можно сказать. И 30 процентов я прошу только потому, что ты родственник. А так бы все 50 попросил. Ну ладно, нетерпеливо махнул он рукой. Беги за бутылкой, надо это дело обмыть. А то сам знаешь, как бывает, не обмоешь колеса у машины, она и заглохнет в самый неподходящий момент».

Папа Максима недоумевал. Почему??????????? Почему не спросив его самого, ему принесли какую-то вшивую собаку неизвестной породы. Без документов, без прививок. Он отдал за нее полбочки гудрона, в перспективе будет отдавать 30% с прибыли за ее вязку. Так ещё и вдобавок ко всему – идет за бутылкой. Да, идет. Идет потому, что он интеллигент и не может отказать в просьбе. Пусть и такой наглой и не тактичной. Ведь в душе он уже любит эту нечёсаную скотину, которая точно нагадит на ковер.

Так оно и вышло. Мало того, что это ни к чему неприученное чучело отказывалось гадить на улице, а вместо этого гадило на ковер, так еще и его стали обожать все домочадцы. Каждый, норовил не доесть пол тарелки борща, и втихаря, чтобы никто не знал, скормить его этой ненасытной скотине. Вся семья, не сговариваясь, делала вид, что уже объелась и не хочет стопки дымящихся, ароматных блинов, только для того, чтобы посмотреть на то, как этот пылесос втягивает в себя блины один за другим, когда мама кладет их ему на плоский пол. «И это наша мама», – думал Максим. Мама, которая не делает замечания только Геле, по известным причинам за то, что мы роняем крошки от бутербродов на пол, пока тащим их нашему монстру на балкон. В общем, эта скотина завладела умами и сердцами всех домочадцев. Всех, кроме Гели. От Гели, на семейном совете собаку решено было прятать. Все единогласно решили, что Геля или съест ее по ошибке, или раздавит, не заметив такого маленького и пушистого комочка, несмотря на то, что Максим постоянно жаловался. Жаловался на то, что никогда не хотел такую маленькую и позорную собаку. И периодически огребал подзатыльник от папы за то, что отказывается с ней гулять. За то, что ему приходится прятать ее от друзей и знакомых из-за того, что они его засмеют. Он всё же обожал черно-белого друга по кличке Бим. Папе, в отличие от Максима очень нравилось гулять с собакой. Выйдет он, скажем во двор, гордо ведя кабеля на поводке, и смотрит как тот ссыт под каждым кустом.

«А ну-ка, – говорит он, подводя его к определенной машине. – Помоги мне дружок, – обращается он к Биму, – этот нехороший человек со мной не здоровается».

И Бим, как по команде, поднимет ногу и ссыт прямо на никелированный колпак колеса. А потом – бац, – и зимой весь колпак в ржавчине.

Подведет к следующей машине и говорит: «А этот у нас на этаже лампочку стырил».

И Бим как по команде поднимает ногу и на следующее колесо. А уж стоит ему присесть на лавочку, как через пять минут вокруг них с Бимом уже толпа мужиков, которые хотят погладить его, и заодно покурить. А за это предлагают папе взять сигарету из своей пачки, а кое – кто даже пиво приносит.

«А что за порода?» – спрашивают у папы.

«Болончатый зилентхундцер», – отвечает папа полную ересь.

Он наверняка и сам, кажется, не знал, есть ли вообще такая порода. Но все, всё равно понимающе кивали и боялись спросить, потому как не хотели выглядеть глупо. А папу уже было не остановить.

«Он, – говорит папа, показывая пальцем на комок шерсти с четырьмя прутиками вместо лап, – внучатый племянник собаки королевы Елизаветы II».

И все мужики еще больше и еще уважительней кивали и протягивали хозяину такой благородной собаки пачку сигарет. А этот племянник, королевских кровей, в это время скукоживается всем телом, как гимнаст цирка Дю Солей, или как готовящийся к трансформации пришелец, и не спрося разрешения в высоком собрании, кладет огромную кучу своего королевского говна, прямо перед созерцающими это чудо мужиками. А потом, с довольной рожей, повернувшись задом к наблюдателям на скамейке, начинает задними лапами пытаться скрыть, то есть зарыть следы своего королевского преступления.

Газета была в руках только у одного папы Максима. Все остальные так и замерли с веснушками из королевского говна по всему телу. Нет, с лица они, конечно, все стерли, одежду они потом отстирали. Но как говорится, ароматный осадок у них всё-таки остался. И сразу становится оправдана и понятна всеобщая неприязнь к семьям королевской династии в нашем дворе.

Но долго Бимке не пришлось прожить в нашей семье. И вопреки всеобщему ожиданию, причиной его смерти стала не Геля. Хотя все предпосылки к этому конечно были. Мы все любили этого засранца и прикипели к нему всем сердцем. Но его счастливая и беззаботная жизнь оборвалась под колесами КАМАЗа, когда папа, держа его на поводке, решил перейти дорогу к магазину. Они просто дожидались зеленого сигнала светофора. Но не дождавшись разрешающего сигнала, что-то толкнуло пса вперед. И сорвавшись с поводка, тот исчез в вечности под колесами гигантской машины. Видимо судьба его была такова.

Вся семья Максима плакала еще три дня. И даже Геля, поддавшись всеобщему горю, пустила скупую слезу, которая не смогла ускользнуть от всевидящего ока мамы Максима. Стресс от случившегося нисколько не повлиял на аппетит Гели, и семейное горе прервалось так же неожиданно, как и началось.

С команды Гели, которая вывела всех из оцепенения: «Жрать-то будем, или нет?» – громко и даже требовательно закричала Геля.

Страх закончить жизнь как Бимка, привел в чувство всю семью. Мама помчалась на кухню, где ожидал своего часа разлитый по тарелкам тазик вкуснейшего холодца. По такому случаю папа Максима сделал свою фирменную горчицу «вырви глаз», от которой только у дяди Валеры не вытекали глаза из глазниц. И то, потому, что когда-то он получил химический ожог от некачественного спирта, и теперь практически не чувствовал вкуса.

Вся семья уселась за стол в предвкушении получения гастрономического экстаза от столь редкого в их семье блюда. Редкое оно было потому, что как я уже говорил, в те времена все было дефицит, и достать свиные копыта для холодца, было тяжелее, чем достать целую свинью. А сегодняшний холодец был особенным еще и потому, что был сварен по рецепту тети Веры из говяжьих хвостов. Это, доложу я вам – король среди холодцов.

Папа Максима достал длинный и тщательно наточенный нож, и разрезал на порционные квадратики поставленную в центр стола тарелку с содержимым. Банку с горчицей поставили радом с тарелкой, но крышку не открывали. А то от сильного и резкого запаха у всей семьи бы немедленно потекли слезы. Все ждали, пока папа положит себе по традиции, заведенной в их семье, первый кусочек. Но Геля изменила все планы, которым не суждено было сбыться, решив внезапно и бесповоротно поменять установившуюся традицию в семье Максима. Она пододвинула к себе уже нарезанную тарелку холодца и обильно помазала её содержимое горчицей из банки.

Заглотив, не поморщившись, всю тарелку, а потом, облизав ложку, которой накладывала горчицу, обратилась к домочадцам: «А вы что, есть не будете?»

Нет, в принципе родители Максима уже привыкли к аппетиту Гели. Но чтобы вот так, вероломно, съесть папин кусок. А вместе с ним и всю тарелку с горчицей! Это, по их мнению – было уже слишком.

Из оцепенения их вывел резкий запах ядерной горчицы из незакрытой Гелей банки. Вся семья, не сговариваясь, стала плакать прямо за столом. На секунду Максиму показалось, что Геле стало стыдно. Потому, как она виновато стала озираться по сторонам, а потом, взяв себя в руки, произнесла в сердцах: «Совести у вас нету. Ребенку холодца пожалели».

И встав из-за стола, бросила на прощание укоризненный взгляд на семью Максима, которая рыдала и с надеждой в глазах провожала Гелю к входной двери.

«Эх вы», – сказала Геля, и хлопнула дверью, выходя из квартиры.

Дальше слезы из глаз семьи Максима текли уже от счастья и смеха. Они были так рады, что Геля не стала оставаться, и хотя бы часть холодца уцелела. А еще больше смеялись от того, что Геля даже не поняла, по какой причине у них были слезы на глазах.

Ух и крепко тогда Геля обиделась на Максима и его маму с папой. Аж целых три дня не разговаривала с Максимом в школе. И даже перестала приходить по утрам на завтрак. Максиму даже показалось что всё, он понастоящему стал счастливым и свободным без последствий для здоровья. На лице Максима сияла улыбка, когда он входил в класс. После уроков он не тащился за Гелей с пакетом из столовой, в котором были пирожки с мясом, рисом и яйцом. И сотворил господь на четвертый день Светила. В нашем случае эти светилом оказалась Геля.

«Ладно, – сказала она, бросая по привычке портфель на парту Максима. – Можешь, как и раньше таскать мой портфель. И передай маме и папе что я на них не сержусь. Но в качестве извинений хочу завтра с утра запечённую курицу, с картошечкой». Счастье Максима длилось недолго. Он потупил взор и прошептал почти про себя: «Ладно, передам».

А после уроков весь класс попросили задержаться.

К нам пришла завуч, и сказала голосом, полным воодушевления: «Ребята, наша школа, как и вся страна в едином порыве, решила поддержать инициативу вышестоящего руководства».

Когда обычно завуч так начинает говорить, ничего хорошего, как правило, не жди. Вот и в этот раз, всем школьникам предстояло получить, так сказать, своего домашнего питомца. Точнее, к этому питомцу еще надо было самому ходить.

Завуч раздала каждому ученику конверты, в которых содержались сведения, включая домашний адрес и список дел, которые те обязаны были делать для своего подшефного ветерана Великой Отечественной Войны. И о чудо, Максиму несказанно повезло. По счастливой и невероятной случайности ему достался в подшефные его сосед дядя Рено.

Дядя Рено был офицером в отставке. Он был не просто офицером в отставке, он был элитой вооруженных сил. Дядя Рено был летчиком. Как он попал на службу в авиацию, осталось загадкой абсолютно для всех.

«Почему?» – спросите вы.

А я вам отвечу: «Ну, во-первых, он был этнический поляк. Одно это было уже недопустимо в Советской армии. А во-вторых, несмотря на фамилию Комаровский, кроме того, что он был поляк, он был еще и еврей. Ну уж это вообще, ни в какие ворота не лезет. Где вы видели, в армии СССР, военнослужащего еврея? Мне казалось, что они рождаются и умирают с одной единственной профессией – дантист. Ну, может быть, еще, в крайнем случае – венеролог».

У дяди Рено за всю Вторую Мировую войну был только один боевой вылет, и то на почтовом самолете. Этот факт никак не умолял его достоинств и заслуг, если бы не сам дядя Рено. Когда он стал уже стариком довольно преклонного возраста, он на каждом шагу рассказывал всем знакомым, а подчас и незнакомым людям, как совершал бомбардировки вражеских складов с боеприпасами. Несколько раз был сбит за линией фронта, и выходя из-за линии столкновения, в одиночку привел пятерых языков. Воздушный таран? Какой там Иван Иванов, или скажем – Дмитрий Кокорев, ставшие впоследствии героями СССР? По секрету, Рено Константинович рассказывал праздным зевакам, что это именно он совершил первый таран в небе с самолетом фашистской Германии. Но об этом нельзя никому рассказывать, так как это военная тайна.

А в другой раз, можно было наблюдать картину зевак, усевшихся в кружок вокруг вышеупомянутого героя, который рассказывал им захватывающую историю, достойную сюжета Голливудского боевика. О том, как он первым ворвался в бункер Адольфа Гитлера и взял его в плен. Потом, конечно, пригласили опытного актера, для того чтобы снять этот исторический момент на пленку и увековечить в веках. НО, даже эта, постановочная пленка, находилась в архивах КГБ под грифом «СЕКРЕТНО».

«Брехня, – отвечал кто-то, не поверив ни одному его слову. – Почему пригласили актера, а не сняли тебя?» – спрашивал слушатель с ироничной ухмылкой.

«Да потому!!!!!!! – кричал с пеной у рта Рено Константинович. А потом внезапно, для создания таинственности переходил на шепот, – да потому, дурья твоя башка, – продолжал он, – потому что я был ранен в голову».

И предлагал всем присутствующим пощупать вмятину на его голове под седеющими, но еще густыми волосами.

«Я помню, как он получил эту вмятину», – сказал мне сосед дядя Жора. Оказывается, дядя Жора был тоже летчиком и служил в том же полку, что и дядя Рено. Дядя Жора был очень скромный и интеллигентный человек. Поэтому он не стал вмешиваться в рассказ дяди Рено. А уходя, поведал мне о том, что этот герой как-то выпал из самолета, и ударился головой о баллон с охлаждающей жидкостью. Дядя Жора, как оказалось, был очень выдающимся человеком и летчиком, участником Карибского кризиса. Но у него не было шефа – пионера потому, что у него не было хотя бы одного вылета во время Второй Мировой Войны.

«В общем, как ни крути, – подумал Максим, – а дяде Рено повезло, что ему достался такой замечательный шеф, как Я. А мне, в свою очередь, повезло, что мой подшефный, оказался моим соседом, да еще таким героическим».

Думаете, что за дядей Рено некому было присмотреть? Ха, ха, ха!!! Как бы не так. У дяди Рено было трое сыновей. У каждого сына по двое внуков. И каждый из них что-то хотел от бедного старика. Но не потому, что они бедные. Сыновья его были очень обеспеченные, банкиры и бизнесмены. Внуки тоже не нуждались в деньгах. Однако их врождённая, я бы сказал, патологическая жадность к деньгам, которая и помогла им достичь своего богатства, в этом случае играла против них.

Дядя Рено был оптимист и весельчак. Кроме того, как мы уже убедились он был неплохим рассказчиком и мог увлечь публику. Это его качество и еврейское происхождение помогло собрать вокруг себя самых разных и нужных людей. Одни из них были предприниматели, другие – члены партийной номенклатуры. И всех их объединил дядя Рено общей для них страстью – страстью к азарту.

Дядя Рено был заядлым охотником и картёжником, поэтому он сначала создал охотничий кружок. Сейчас бы это назвали частное охотничье товарищество. Просто так в него нельзя было попасть, как и в любое тайное общество. Тем боле, что это общество было создано еще в СССР. Попадали в него примерно так же, как и в гастроном за дефицитным товаром. Нужно было в определенном месте назвать определенный пароль. Например: «Я от Комаровского. Он просил поинтересоваться, как ваша тётя». И тот, кто был в курсе происходящего, сразу все понимал.

Этому человеку можно верить.

Спустя какое-то время общая страсть к охоте переросла и трансформировалось в другую страсть. Дядя Рено организовал подпольный карточный клуб у себя дома. Попасть в него было практически невозможно. Собирались только проверенные из проверенных. Сливки общества. Дата и время сбора держались в строжайшем секрете. На этих встречах, помимо самой игры, решались очень важные и сложные вопросы. И вообще, мне кажется, что сюжет фильма «Крестный отец» Фрэнсис Форд Коппола – просто слизал с моего соседа.

У дяди Рено, у первого из моих знакомых появился видеомагнитофон, на котором он разрешал мне иногда приходить и смотреть фильмы с участием Арнольда Шварценеггера. У него всегда были какие-нибудь деликатесы. Скажем, олений язык в банках, сервелат, шоколадные конфеты в коробках, балык, красная и черная икра. Иногда он угощал папу Максима дорогим зарубежным коньяком, который по определению не мог быть плохим. Вопервых, потому, что это дефицит, а во-вторых потому, что он не наш, и в-третьих, и не менее важных – это халява. А какой русский откажется от халявы?

Ну и как, после всего того, что вы о нем знаете, мне прикажете помогать ему? Да никак. В первый же вечер когда я к нему пришел с этой радостной новостью, он так хохотал, что на его смех прибежала из кухни его жена.

«Погляди Шура, – говорил он сквозь смех, не в силах его остановить. – Максим пришёл нам помогать».

«Зачем?» – спросила его тетя Шура.

«Меня в школе назначили помогать дяде Рено», – нерешительно промямлил Максим.

«Ааааааааааа, – многозначительно и понимающе сказала тетя Шура, и покачала головой. – Ну тогда помогай, сказала она, и кивнула в сторону комнаты».

«А чем?» – спросил я уходившую на кухню тетю Шуру.

«А вот, Рено никак не может справиться с котлетами, которые я сегодня приготовила. Поэтому ты должен ему помочь и съесть как минимум, три штуки».

Максим растерялся не на шутку.

«Я не смогу», – сказал он.

«Это почему?» – спросила тетя Шура.

«Я не ел так много котлет с тех пор, как у нас появилась Геля», – краснея, произнес он. – Не знаю, получится ли у меня. Да и Геля, если узнает, что я без нее съел столько котлет, вывернет меня мехом внутрь».

«Не переживай, Максим, – сказала добрая соседка. – Мы ничего ей не скажем».

И с тех самых пор, я стал в их доме постоянным гостем. Вы знаете, я не скажу, что мне было неприятно ухаживать за дядей Рено. Мне кажется, что я начал получать от этого удовольствие.

Однажды дядя Рено неожиданно появился на пороге нашей квартиры. И очень долго о чем-то разговаривал с моим папой. После его ухода папа, в свою очередь, также о чем-то долго разговаривал с мамой. Потом они полночи очень долго спорили и что-то обсуждали на кухне в полумраке. А наутро я узнал, что дядя Рено пригласил меня на охоту. Представляете, на настоящую охоту с настоящими ружьями. Каково было подростку 14 лет узнать, что он получит в руки ружье и даже выстрелит из него. Я был на седьмом небе от счастья.

Геле решено было ничего не говорить, чтобы избежать ненужных инцидентов с ее стороны. А в школу что-нибудь придумать, мол заболел Максимка, но к понедельнику выздоровеет и бла- бла-бла. Максим не спал почти всю ночь. Он так живо представлял себе, как бежит в погоне за добычей по чаще непроходимого леса. Настигает ее. И в следующее мгновение, все охотники уже сидят у костра и поедают добытый им трофей, не переставая хвалят его и поют ему песню славы.

Под утро Максим все же уснул примерно на полчаса, как и его домочадцы, которые почти всю ночь собирали для него рюкзак в дорогу. Мама не забыла положить теплые носки, запасной свитер, и непонятно зачем – запасные трусы. Складной нож положил папа. Кружку, ложку, миску, огромный китайский термос с драконами и четыре банки охотничьих сосисок, доставшихся с таким трудом маме, которая ради них отстояла очередь в пять часов в универмаге за дефицитным товаром. Когда папа рассматривал все, что мама бережно укладывает в рюкзак, он взял в руки запасные семейные трусы Максима, в бирюзовый цветочек и удивленно спросил у мамы: «А это для чего?» – и брезгливо бросил их на кровать.

Мама с укоризной посмотрела на папу, и бережно складывая трусы сказала: «Так, на всякий случай. Мальчик в первый раз едет на охоту».

«Что, думаешь обосрется?» – спросил папа, почесывая у себя в паху. – Мдаааааа. Тогда я думаю, положу ему еще рулон туалетной бумаги и мыло», – сказал папа и ушел в ванную.

На часах было 05:25. Будильник должен был зазвонить в 5:30. Время стремительно летело вперед навстречу приключениям. В квартире Максима все домочадцы мирно спали и видели разные сны. У каждого из них он был свой. Но по законам детективного жанра, все они оборвались внезапно и одновременно. Истошный крик разбудил всех мирно спящих людей в этой квартире. Равно, как и соседей по лестничной клетке, и в доме напротив. Отец Максима спросонок вскочил со своей кровати и с криком: «Е…..ть меня в глаз», – врезался лбом в стену.

Искры из глаз были такими яркими, что свет от них позволил маме без проблем найти свой халат и одеться.

Когда родители вбежали в комнату сына, Максим сидел на кровати весь в мокрой испарине и, не переставая, говорил только одно слово – «Геля». Родители, услышав это имя, даже не стали спрашивать сына, что ему приснилось. А только сочувственно покачали головой. Ложиться спать, уже не было смысла, и мама отправилась на кухню готовить завтрак настоящего мужика. А папа после того, как Масим в полудреме совершил утреннее омовение, принялся инструктировать его, что и как надо делать на охоте.

«Во-первых, – говорил он, – пока Максим уплетал яичницу с сосисками, – надо завоевать авторитет».

«А как его завоевать?» – спросил Максим папу с набитым ртом, от чего на стол полетели куски плохо пережёванного яйца.

«Как как? – отвернувшись за чаем, как бы про себя бормотал отец. – Если бы я знал как, давно бы работал на месте этого засранца Зюкина».

А повернувшись к Максиму, отвечал ему: «Ну, наверное, надо что-то сделать очень важное и хорошее для всех».

«А что сделать?» – не унимался Максим.

«Да откуда я знаю, – в сердцах сказал отец, теряя терпение, и обернувшись к жене, спросил ее через плечо, – мать, что надо ему хорошего сделать, чтобы завоевать уважение?»

Мама не растерялась и ответила, глядя Максиму в глаза и набитый рот: «А ты возьми, и дров для костра наруби.

Или за водой для котелка сходи».

«Вот, – сказал отец. – Мать у нас умная, слушай её».

Вы когда-нибудь отправлялись в путешествия в неведанные страны? Когда на душе так приятно и легко от ощущения неизвестности и предстоящих приключений. Максим сидел на переднем сиденье старенькой, видавшей виды машины дяди Рено. Окно с его стороны было опущено и свежий сентябрьский воздух трепал ему волосы. Его ноздри ловили аромат увядающих трав и утреннюю прохладу лесов, проносящихся мимо него. Дядя Рено, несмотря на всю его состоятельность, был весьма прижимистым человеком. Он мог бы ездить на популярном в то время ВАЗ 2109, или как его все тогда называли – девятка. Но дядя Рено, вопреки всему, ездил на стареньком ВАЗ 2104, двигатель и кузов которого, видали не один ремонт. Однажды, из-за своей скупости и плохого зрения, дядя Рено вместо моторного масла после капитального ремонта двигателя, залил туда два литра олифы, которая хранилась почему-то в его гараже в банке из-под моторного масла. Горю его не было предела. Папа Максима выслушал от него эту историю, наверное, раз двадцать. И с каждым разом его история, как и положено, обрастала новыми душераздирающими подробностями. Но Максиму это было абсолютно по барабану. Он был молод, беззаботен и всей душой жаждал приключений. Он даже не обращал внимание на то, что дядя Рено ему очень живо рассказывал по дороге к месту сбора охотников. Он просто кивал, поддакивал и наслаждался моментом.

На место сбора приехали часов в десять утра. Дорога заняла часа три, или около того. Остановившись на пустыре перед деревянным домом, похожим на те, в которых жили самые бедные крестьяне, Максим вышел из машины и потянувшись, стал осматривать окрестности. На заборе, окружавшем небольшой домик, висели черепа разных животных, внушая всем, кто мог приблизиться к дому, страх. Сцена напоминала Максиму сюжет из фильма ужасов, которые он в огромном количестве поглощал в видеосалоне, находившемся в его доме. И в который, его, по известным причинам, не пускали уже слишком давно. Но ужасную обстановку разрядил какой-то мужик, приехавший прямо за ними. Он незаметно подошел сзади к Максиму, и пернул так громко, что даже вороны, сидевшие на ограде, заорали как полоумные, и кинулись сломя голову лететь в лес.

Максим от неожиданности вздрогнул всем телом, заорал, и подчиняясь наступившей панике среди ворон, кинулся бежать в неизвестном направлении. Все, кто в этот момент были рядом, занялись безудержным и добродушным смехом. А виновник испуга, не вынимая сигарету изо рта, спросил дядю Рено: «Твой, что ли?»

Дядя Рено отрицательно покачал головой и сказал:

«Нет, это соседский мальчишка».

«Ты что, усыновил его?» – спросил мужик.

«Да нет, – ответил дядя Рено, – хуже».

«А что может быть хуже?» – сказал мужик и засмеялся.

«Он мой шеф», – ответил ему дядя Рено, и выпустил в прохладное небо струйку дыма от сигареты.

«Это как?» – не унимаясь, спросил мужик.

«Да ему в школе меня в нагрузку дали. Сказали, что он теперь должен за мной присматривать и помогать. Вот, сам смотри, уже присматривает за мной. А скоро и помогать мне начнет», – сказал дядя Рено, вынимая из кармана бутылку водки и стакан.

«Вот это ты грамотный товарищ», – сказал кто-то из присутствующих, и все как один, стали доставать бутылки и стаканы.

К моменту, когда все участники охоты собрались в домике, половина из них не могла стоять на своих двоих. И уподобляясь тем, на кого они приехали охотиться, ползали или еще хуже, валялись на полу избушки. Детские и еще вполне наивные представления Максима о таинстве охотничьего братства, постепенно исчезали. К девяти вечера они исчезли окончательно. В аккурат, сразу после того, как один из шедевров творения эволюции, не желая по холоду идти на улицу в туалет, написал в пивную кружку прямо в углу домика, и поставил ее на стол. А другой, не менее эволюционировавший индивид, выпил это пойло залпом. Да еще обращаясь ко всем собратьям спросил, кто привез такое потрясающее пиво. От увиденного Максима вывернуло прямо на пол, а собаки, сновавшие вокруг стола и постоянно что-то просившие, налетели на блевотину Максима и сожрали ее в одну секунду. Это заставило Максима стошнить еще раз. Первый день охоты подходил к концу. Все участники потихоньку засыпали кто где. Собаки, чуя приближение холодной ночи, стремились занять место между своими хозяевами, поудобнее пристраиваясь под бочок к спящим.

От храпа, и стоящего в воздухе перегарного духа, Максим не сомкнул глаз ни на секунду. В каждом конце комнаты раздавались неведанные доселе звуки. И вообще, он никак не мог понять, как можно спать прямо на полу. На полу еще ничего, думал он, когда его взгляд упирался в очередную жертву зеленого змия, лежащую лицом прямо в тарелке с каким-то варевом. Лежащее в вареве лицо периодически громко выпускало воздух изо рта во время дыхания, отчего в тарелке, булькая, образовывались пузырьки. От такого зрелища Максима передернуло в лице, и он поспешил отвернуться.

А наутро, вся эта, казалось, почти в предсмертном состоянии компания, как ни в чем не бывало, вскочила на ноги ни свет ни заря. И с криками: «Бля, пропустим зверя», – звонко чокаясь, выпила по стакану водки, и взяв ружья, вышла на делянку для расстановки по номерам.

«Что сейчас будет?» – спрашивал шёпотом Максим у дяди Рено.

Дыша в лицо перегаром, дядя Рено сказал: «Ты не ссы, вставай за мной и делай все, что буду делать я. Сейчас на нас погонят зверя, вооооон оттуда, – указал рукой направление в сторону видневшегося прохода в чаще леса. – Как только он на нас выйдет, я дам тебе команду. Тут ты должен будешь прицелиться и выстрелить ему прямо промеж глаз».

«Прямо промеж глаз?» – с испугом переспросил Максим, у которого от обилия адреналина в крови тряслись не только руки, но и ноги.

«Да не бзди, – задорно сказал дядя Рено, все будет чи-ки пи ба ру».

Вдали послышался шум и крики.

«Это загонщики начали гнать зверя», – пояснил дядя Рено.

Все, кто был с ними рядом, замерли, устремив взгляды и стволы ружей в сторону, откуда должен был появиться зверь.

Но внезапно Максим услышал шум ломающихся веток и треск деревьев позади себя. Он дернул за рукав дядю Рено, и тот, повернувшись назад увидел, как в чаще леса ходуном ходят молодые деревья. Дав, только одному ему, известную команду свои товарищам, они развернулись в прямо противоположную сторону. Все притихли, и стали вглядываться в чащу, слушая тишину. В этой тишине было слышно, как ломаются деревья, и кто-то большой и страшный рычит, как будто матерится.

«По-моему, загонщики случайно подняли медведя», – сказал один из мужиков, – тот который вчера выпил кружку с мочой.

«Ага, не иначе матёрый, слышишь, какая силища», – ответил ему тот, кто наполнил эту кружку.

Зверь неминуемо приближался к охотникам, стало казаться, что они чуют даже его дыхание.

«А что, медведи питаются колбасой?» – спросил кто-то.

«Почему колбасой?» – спросил дядя Рено.

«А ты не чуешь, что запахло «докторской»?» – ответил ему товарищ.

Дядя Рено стал принюхиваться, стараясь уловить запах докторской колбасы.

«Так может, это от нас», – сказал он.

Медведь уже был очень близко, и от напряжения у Максима вспотели ладошки. Ружье, которое он держал в руке, стало выскальзывать, и он постоянно его поправлял. В тот момент, когда рычание медведя говорило о том, что он вот-вот появится перед охотниками, один из них вскинул ружье, и выстрелил в направлении медведя дуплетом. После секундного затишья раздался такой оглушительный рев, что звук отплывающего парохода нервно блекнет перед тем, что мы услышали.

Кто-то из охотников крикнул: «Всё мужики, нам хана, стреляйте».

И в этот момент нервы Максима не выдержали. Он попытался прицелиться и нажать на курок, но ружье

предательски выскользнуло у него из рук и упало на землю. Времени на раздумье не было. Смерть или бесчестие – промелькнула мысль в голове Максима. От страха, сковавшего его тело, он схватил ружье прямо за дуло, и с бешенным криком, кинулся на медведя. Подойдя к нему вплотную, он закрыл глаза и что есть силы, ударил его по голове прикладом.

«Кто же мне теперь починит ружье?» – услышал Максим голос дяди Рено, приходя в сознание.

Максим сел на попу, и не понимая, что произошло, стал осматриваться вокруг. Мужики стояли рядом с огромной тушей, и Максиму не было видно почти ничего. Рядом с Максимом сидел на корточках дядя Рено, и причитал над сломанным Максимом о голову медведя прикладом ружья.

«Я его убил?» – спросил Максим, которого немного подташнивало, обращаясь к охотникам.

«Повезло, – ответили мужики, глядя на Максима.– Повезло, что не убил, а то бы нам всем была хана».

Максим встал, превозмогая тошноту, и подошел к тому месту, где мужики столпились возле медведя. На земле, без движения и признаков жизни лежала Геля.

«Как она сюда попала?!» – нервно заорал Максим.

«Это она меня заставила», – сказала мама, вылезая из соседних кустов.

«Мама! – закричал Максим, – а ты что здесь делаешь?»

Мама Максима подошла к нему, а потом кинулась к лежащей на земле Геле.

«Убийцы!» – плача закричала мама, и стала переворачивать Гелю на спину.

«Э э э дамочка, – сказал один из охотников. – Минуточку. Какие убийцы?»

В это время Геля издала хрипящие стоны. Просто Геля, придя по привычке с утра за Максимом к нему домой, чтобы проконтролировать как его зарядку, так и плотно подкрепиться, и не обнаружив своего возлюбленного дома, стала вдруг очень нервной и в приказном порядке, вместе с мамой решила отправиться за ним в лес.

«А вдруг его съедят дикие звери? – всю дорогу говорила она маме Максима. – А вдруг его подстрелят на охоте; я читала о таких случаях», – никак не могла угомониться Геля.

От напряжения, которое создавала вокруг себя Геля, сидя в машине дяди Валеры, который в свою очередь тоже был поднят по тревоге, ни свет ни заря в выходной день, мама Максима впала в необъяснимую панику, и начала причитать: «Что же я за мать-то такая? Ребенка на убой послала».

Вот так они и добрались до места охоты. Ну а там, совершенно случайно, Гелю перепутали с медведем. Так-то она нисколечко на него не похожа. И даже отдаленного сходства нет. Доктор, совершенно случайно оказавшийся одним из охотников, уложив Гелю на деревянную скамью, долго выковыривал из ее филейной части дробь. А за это Геля сломала ему руку. И он, получив травму, еще месяц пребывал на «больничном».

«Всё, – говорил, вернувшись домой, дядя Рено, не прекращая смеяться. – Всё, твое шефство окончено. Давай я тебе бумагу напишу в школу, что ты отлично за мной ухаживал, но я внезапно умер. И теперь мне это не понадобится».

И потом ещё долго благодарил меня и папу, за очередную байку, которую они каждый раз рассказывают друг другу с мужиками на охоте. Про то, как Максим чуть не завалил подружку.

А дядя Рено был настоящим летчиком. Да и умер, как летчик, когда он стал уже очень стар и почти перестал соображать. Он надел свой парадный мундир и шагнул с окна шестого этажа квартиры, в которой он жил до конца своих дней. Это и был последний полет настоящего летчика.

Случай в трудовом лагере

Глава

IX

Любовь и труд несовместимы, Но всё ж случается порой.

Когда две чуждых половины, Одной становятся душой.

Многие из сегодняшней молодежи даже не подозревают о том, что происходило в сердцах их сверстников в далекие 80-е годы. Какими чаяниями они жили, о чем мечтали и к чему стремились. Сейчас я и сам отец двух оболтусов, которые постоянно наступают на те же самые грабли, на которые я наступал в свое время. Не слушая того, что говорили мне мои родители, которые так же, как и я, и мои дети наступали в юности на все те же пресловутые грабли. В общем, вывод из всего этого можно сделать только один. У каждого человека в жизни были свои грабли. И ни один родитель не сможет объяснить подростку, почему эта девочка или этот мальчик – плохие, хотя с ними так замечательно. А вот отличница Света, скажем, очень даже ничего, но на вид – она так себе. В общем, каждый подросток идет своим путем, по уже когда-то пройденной дороге. На моей дороге жизненного познания непроходимой мимо стеной стал ЛТП. Для тех, кто не помнит что это такое, поясняю. Это Лагерь Трудовой Профилактики. В это увлекательное путешествие люди попадали двумя путями – по принуждению, и по доброй воле. По принуждению туда можно было попасть также двумя путями. По направлению отдела милиции, как социально безответственный элемент. Или вместе со школьным классом, по воле директора школы, который либо получил разнарядку на помощь труженикам сельского хозяйства от вышестоящей инстанции, либо, – как в моем случае. Директор нашей школы был лучшим другом директора совхоза. И на очередной сходке любителей попеть во весь голос песни Льва Лещенко, под шашлычок и коньячок, эти два лауреата музыкального конкурса в Сан-Ремо договорилось о том, что директор нашей школы сам попросит Начальника отдела образования города, в целях трудовой профилактики, отправить детей в подшефный совхоз. Для, так сказать, трудового воспитания подрастающих членов партии.

«Ну как же можно отказать в таком благородном порыве нашей смене, нашей опоре в борьбе с мировым капитализмом?» – сказал Начальник отдела образования, когда Казимир Владленович (наш директор школы) обратился к нему с подобной инициативой.

«А с родителями учеников проблем не бу-

дет?» – спросил Начальник отдела образования Казимира Владленовича.

«Помилуйте, – сказал директор. – У половины класса отцы коммунисты. Я думаю, все будет хорошо. Это ведь, в конце концов, ради детей», – задумчиво, как будто убеждая самого себя, произнес он, глядя в окно.

«Решено!!!! – неожиданно молодцевато, развернувшись на каблуках своих югославских ботинок, сказал Начальник отдела образования. – Соответствующую бумагу от нашего ведомства вы получите на следующей неделе. А пока, соберите собрание и решите вопрос с родителями».

Казимир Владленович, был мужчиной средних лет. Переживший двух Генеральных Секретарей Партии и трех помоечных котов, которых каждый раз приносила его жена (по совету психолога) в попытке наладить семейный быт, из-за своего пристрастия к дорогим и весьма горячительным напиткам, выглядел директор школы немного старше своих лет. Тонкая сетка лопнувших капилляров придавала его носу сказочность. В смысле, на Новый Год его всегда просили быть Делом Морозом на школьной ёлке. На вопрос, – почему всегда Дедом Морозом, учителя тихонько хихикали, глядя на его красный нос. А в глаза говорили, что он самый главный в школе, поэтому и на празднике он должен быть его главным героем. Казимир Владленович сразу же расплывался в стеснительной улыбке и не смел отказать в просьбе.

В настоящий момент этому зимнему волшебнику, нужно было решить каким-то образом вопрос с летним чудом. А именно, уговорить родителей отправить своих чад в Лагерь Трудовой Профилактики. Нет, конечно, это можно было сделать и в приказном порядке. Но Казимиру Владленовичу хотелось все устроить мирным путем. И тогда он придумал гениальный по своему коварству план. Но для его осуществления ему нужен был сообщник. А кто может выступить в роли ничего не подозревающего сообщника лучше, чем учитель труда.

В среду, после работы директор школы попросил задержаться после уроков учителя труда. А поскольку сделать это, не привлекая внимания физкультурника, не получилось бы ни под каким предлогом, директор попросил о том же и вышеупомянутого субъекта. Когда Казимир Владленович спустился на цокольный этаж, где располагались мастерские со сверлильными и точильными станками, он, как и предполагал, застал там двух трезвых и от того пребывающих пока не в наших реалиях служителей богини Афины. Трудовик и физрук, предполагая что их оставили для того, чтобы в очередной раз прочесть мораль о вреде пьянства, вздрогнули всем телом, когда директор школы достал из своего кожаного портфеля бутылку трехзвёздочного коньяка. Физрук с опаской посмотрел на трудовика, и в его ошалелых глазах прочел то, что не решался озвучить сам: «Надо бежать, потом может быть поздно. Директор будет нас сейчас бить», – предположили братья по несчастию и стакану, и не сговариваясь, инстинктивно взялись за руки, как маленькие дети.

«Так вот», – громко сказал директор и хлопнул ладонью по верстаку.

Удар ладони прозвучал как выстрел из стартового пистолета. Трудовик и физрук вскочили со своих мест и кинулись к выходу, роняя по пути столы и стулья. Казимир Владленович застыл на месте, глядя на пытающихся вырваться на свободу через закрытую дверь двух испуганных бабуинов, не в состоянии понять, что сейчас происходит. Так и не найдя логического объяснения происходящему, он взял себя в руки и властно рявкнул в сторону дезертиров: «СТОЯТЬ!» Двое из ларца застыли, как обуглившиеся Помпейцы после извержения.

«Ну что же вы, – уже мягко, по-отцовски сказал директор. – Сядьте, пожалуйста, на места».

И как факир, гипнотизируя кобру дудочкой, поманил страждущих уже открытой бутылкой коньяка.

«Максим Анатольевич, – обратился директор школы к физруку. – Будьте добры, на правах более опытного товарища, разлейте живительную влагу по бокалам».

Физрук, никогда в жизни не читавший великих классиков и находившийся на значительном отдалении от великого слога Шекспира или Аристотеля, впал в некоторое замешательство, и обратившись к директору выдавил из своего рта только: «Ась?»

«Я говорю – коньяку налей», – более понятно объяснил ему Казимир Владленович.

Трясущимися от страха, и неимоверного количества адреналина в теле, физрук стал, стуча горлышком о края стаканов, наливать в них коньяк. Коньяк, вообще, для наших, давно пьющих знакомых, был вещью дорогой и потому забытой. Да и кто же откажется от такого угощения по собственной воле, да еще и на халяву. Но трудовик, почуяв неладное, взял себя в руки и пробубнил невнятное, еле слышное: «Мне не наливать».

Рука физрука, наливавшая в этот момент коньяк в третий стакан, в последний раз ударила горлышком о стекло тары, и неподвижно застыла. Так же, как и лицо трудовика с гримасой ужаса на нем.

Если бы в этот момент в кабинет зашел, скажем, великий русский портретист Карл Брюлов, то он непременно захотел бы написать портрет нашего трудовика. Я думаю, что и название было бы придумано эпичное, скажем, – «Пить, или не пить. Вот в чем вопрос». Хотя мне кажется, что я уже где-то это слышал. Директор школы, который был итак под впечатлением от услышанного, после произошедшего в следующий момент, вообще потерял дар речи. Трудовик, медленно и аккуратно поставил бутылку коньяка на столешницу верстака, затем закатав рукав спецовки правой руки, организовал для физрука увесистую оплеуху.

И уже потом, когда физрук держался за опухшее и покрасневшее ухо произнес: «Да вы, батюшка, совсем охренели. Грусть разрывает мою душу, и чувство справедливости и негодования начало восставать в моем оскорбленном сердце. Столько людей, не щадя своего времени и сил, трудились над сим божественным напитком. А вы, сударь мой, клали на них с «прибором»», – и опустившись на стул, склонив голову, заплакал.

Минутное помешательство всех закончилось тем, что они бросились с извинениями и утешениями к трудовику. И чтобы загладить произошедший инцидент, физрук предложил выпить за дам. Собутыльники встали, приняли серьезный вид. Затем громко выдохнули воздух изо рта и не морщась опрокинули по стакану в свои исстрадавшиеся души.

«Излагай», – изрядно захмелев после первого стакана произнес физрук, обращаясь к директору.

«В общем, так, коллеги. Нашей школе необходимо отправить детей 8 класса в подшефный совхоз для оказания помощи».

«Я не поеду, – дико обиженно, и скрестив руки на груди, вдруг произнес трудовик. – В прошлый раз вы меня послали старшим и обещали, что ничего делать не надо будет. Дети взрослые, вы говорили, и за ними в принципе присматривать не нужно».

«И в чем же я соврал?» – обидевшись в свою очередь, спросил директор.

«Да во всем! – переходя на крик ответил трудовик, и вскочив со своего места, стал ходить взад и вперед по кабинету. – Я хотел бы с утра просыпаться в своей постели, – он достал из кармана пачку папирос и закурил одну. – А в прошлый раз, я по вашей милости, проснулся с утра от дикого грохота».

«Ничего страшного, – сказал директор, – дети иногда шумят».

«Я знаю, – ответил трудовик, – у меня у самого, дети, где-то, наверное, есть. – Но мои дети не привязывают меня за ногу к оси комбайна. Я двадцать минут пытался докричаться до комбайнёра, пока волочился за комбайном по полю. Вы знаете, как это больно», – сказал он с нескрываемым чувством нахлынувших воспоминаний о перенесенных страданиях.

«Но ведь все обошлось? – сказал директор. – Вы ведь помните, как за вами ухаживала наша медсестра».

«То-то и оно, – горестно бросил трудовик. – Это я очень хорошо помню. И если бы не спирт из процедурного кабинета, помнил бы еще лучше. А мне так хочется забыть эти жирные похотливые ручищи».

«Не переживайте, – успокоил его директор, – в этот раз вам ехать не придётся. От вас необходимо только одно.

Завтра в дневники всем ученикам раздать эти листки для ознакомления родителей под роспись».

Директор протянул кипу отпечатанных листков, на которых черным по белому было написано:

Всем ученикам средней школы №….г………За время каникул надлежит изготовить и принести в школу по 120 массажных расчесок, в качестве отработки трудовой практики. Заготовки для расчесок можно будет получить в 13:00 01 июня 1988г в кабинете труда.

«И в чем тут подвох?» – спросил трудовик, в то время, как физрук наливал второй стакан.

«А в том, мой любезный Папа Карло, что мне надо, чтобы эта записка непременно попала в руки Тамары Сергеевны».

«Это той полоумной из родительского комитета?» – с усмешкой спросил физрук, закручивая пробку на бутылке.

«Именно, – ответил директор, и предложил всем по сигарете из своей пачки. – Большего я от вас не смею просить, разве что от вас еще, Максим Анатольевич», – обратился он к физруку.

«А я – то, что?» – возмущенно спросил физрук, пожимая плечами.

«А вы, мой дорогой, в этом году замените Тимура Артуровича, и отправитесь с детьми в лагерь».

«Я что-то не понял, – недоумевая, сказал физрук. – Дети же будут все лето расчески колоть. Какой может быть лагерь?»

«А такой, – с улыбкой отвечал Казимир Владленович, – такой, что дети сами попросятся в лагерь, стоит этой записке попасть в руки Тамары Сергеевны. Уж я-то её очень хорошо знаю. На пятницу, на вечер, ничего не планируйте, будет общешкольное собрание учеников и родителей 8-х классов».

«Блин, Казимир Владленович, – обратился к директору трудовик, наполняя стаканы в очередной раз. – Какая может быть пятница – вечер? В это время все приличные люди уже давно не похожи на людей, у нас с Анатольевичем планы».

«Знаю я ваши планы, – сказал директор, – чтоб как штык мне были в 19:00 и трезвые! Я попрошу географичку подготовить актовый зал».

«Ооооооооооооооооооо, – это другое дело, приободрились двое из ларца и с улыбкой потерли ладони рук. Географичка – это тема. Если Светлана Николаевна будет, то мы тоже».

Директор специально акцентировал внимание на том факте, что актовый зал поручит подготовить учителю географии. У трудовика и физрука давно глаз лежал на эту повелительницу континентов. А уж про их горячие споры, кому она будет принадлежать и методы их ухаживания за ней, вы уже знаете. И вообще, они заслуживают отдельной книги.

Врезав остатки коньяка, и покурив на дорогу еще по одной сигарете, директор объявил о закрытии заседания тайного Бонапартистского комитета, и предложил всем разойтись по домам. Было уже довольно темно, и сторож, который закрывал за ними дверь школы, еще долго смотрел на медленно удалявшихся от школы, обнявшихся и шатающихся из стороны в сторону, три темных фигуры. Со стороны было похоже, что это герои экрана: Вицин, Никулин и Моргунов, сошедшие с экрана в образе Труса, Бывалого и Балбеса, направляющихся навстречу подвигам и приключениям.

Наутро, уже почти трезвый и даже выбритый трудовик, с синяком под глазом, заходя в класс, известил всех своим хриплым голосом: «Попрошу сдать дневники мне на стол». «Это, с какого такого перепуга? – подал голос со своего места Лешка Шивков. – Урок только начался, зачем дневники?»

Ответ трудовика не заставил себя ждать. Увесистая киянка, брошенная им в направлении голоса, угодила оратору прямо в плечо.

«Аййййййййййй раздался протяжный стон», – и Леша опустился на своё место, держась за плечо.

«У кого-нибудь еще есть вопросы?» – спросил сладковатым голосом трудовик.

Тишина, воцарившаяся в классе, говорила о том, что вопросов ни у кого не было.

«Тогда прошу дневники на стол».

И вереница детей потянулась к столу своего гуру молотка и рашпиля для сдачи дневников.

Трудовик открыл ящик тумбочки, и с предательским звуком на его дне покатилась пустая бутылка коньяка, напоминая о приятной легкости вчерашнего вечера, и менее приятной ночи. Он так и не смог достать из чертогов своей памяти событие, вследствие которого проснулся с синяком под глазом. Трудовик решительно отогнал от себя тревожные, ни к чему не приводящие воспоминания, и достал переданные вчера директором листки с объявлением.

«Итак, – объявил он громогласным голосом. – Сейчас я вам разложу в дневники объявление, которое, вы должны будете передать свои родителям. А завтра, я намерен получить от вас эти же листочки с подписями ваших пап или мам. Всем понятно?»

В кабинете было слышно, как летит недавно ожившая от зимней спячки муха.

«Я не понял, – еще громче спросил трудовик. – Всем ясно?»

«Даааааа, Тимур Артурович», – прозвучал недружный хор школьников.

«Света, – обратился он к отличнице Свете Пшеничной. – Разложи, пожалуйста, эти листки в дневники и раздай их обратно».

Ехидный взгляд отличницы, идущей выполнять столь ответственное задание, раздражал даже портрет Льва Николаевича Толстого, висевшего непонятно зачем на стене в кабинете труда.

На перемене к трудовику, по обыкновению, заглянул Максим Анатольевич.

«Свободен?» – спросила втискивающаяся в проем двери голова физрука, под левым глазом которой красовался аппетитного синего цвета фингал.

«Ты что, видишь ментов? Или наручники на моих трудовых руках? Заходи», – буркнул себе под нос трудовик.

Оба уселись друг напротив друга, пристально вглядываясь в последствия ночи, так явно отразившиеся на их высоко одухотворенных физиономиях. По взгляду друг друга, никто из них не имел ни малейшего представления о том, откуда на их лицах появились тотемные рисунки индейцев племени Ичу.

Этот случай можно было бы поручить агентам ЦРУ Фоксу Малдеру и Дане Скалли, если бы в этот момент в кабинет не зашла географичка. Как всегда румяна, розовощека, аппетитно кругла и приятно пахнущая. Она влетела в кабинет как фурия.

И с порога, даже не попросила, а как будто приказала: «Тимур Артурович, дайте мне, пожалуйста, двух крепких ребят, мне надо подготовить актовый зал».

В головах обоих мыслителей полетела вереница ночных событий, как будто художественный фильм, поставленный на ускоренной перемотке. Лица обоих синефилов просияли, и они в один голос, заунывно протянули – «географичка», вспомнив о том, как ночью, в очередной раз, после распитой чекушки в парке на скамейке, у них завязался спор, кто из них больше достоин руки и сердца учителя географии.

В дверях стоял предмет их воздыхания; они повернулись в его сторону и с придыханием физрук произнес: «Есть у нас такие, – с похотливой улыбкой посмотрев на Светлану Николаевну. – Есть у нас двое юношей, крепких и готовых всегда прийти к вам на выручку, глубокоуважаемая Светлана Николаевна».

Трудовик вспрыснул хрипловатым, но заразительным смехом: «Ха ха ха, молодой нашелся, ха ха ха».

Географичка фыркнула, сделала обиженное лицо, и закрывая за собой дверь, бросила через плечо: «Хамы».

В четверг, перед обедом по школе прокатился слух. ЧП………………. Никто пока ничего не понимал. Точная информация отсутствовала даже у уборщицы тети Зои. А уж если она ничего не знала, стало быть, никто ничего не знал. Говорили только, что в школу, как бешенная влетела Тамара Сергеевна – мама Леши Комнаткина, ворвалась в кабинет директора и что-то громко там кричала, запершись изнутри. В общем, директор назавтра назначил общее собрание родителей и учеников 8-х классов.

Максим радостно вошел в актовый зал, болтая в руках своим новеньким дипломатом, который ему подарил папа, как он сказал, – в честь отличного окончания учебного года. Геля, в праздничном, если так можно сказать про чехол от трактора «Беларусь» платье, радостно встретила его с бутербродом. И по обыкновению, взяв за руку, усадила рядом с собой. Но этот факт никак не мог испортить настроение Максиму, от радости полученного подарка. Максим, как никогда, гордился этим подарком.

Ну, во-первых, он действительно был хорош, а во-вторых, он получен им заслуженно, потому что Максиму удалось закончить год без единой тройки. Что, собственно говоря, с его троичным аттестатом было просто нереально круто. Одного Максим только не мог знать – что его папа выиграл этот подарок на спор, у мастера своего цеха Горелова Степана Казимировича. Или, как его запросто называли на работе – Казимирушка, который так же, как и папа Максима, присутствовал в зале с хмурым видом. Его распрекрасная дочура, уже битый час донимала папашу тем, что хочет точно такой же дипломат, как у Максима. И что он обещал его ей купить, и не сдержал своего обещания. Не выдержав напора дочки, Казимирушка вскочил, и что есть мочи закричал на весь актовый зал:

«Да куплю я тебе, куплю! Только отстань Христа ради».

В зале на мгновение воцарилась тишина. Все взоры были обращены на Казимирушку. Председатель совета комсомола нашей школы, Света Ладыгина с изумленными глазами обратилась к оратору:

«Степан Казимирович, как Вам не стыдно? А еще коммунист, называется», – и с укоризной посмотрела ему в глаза.

Казимирушке сразу стало стыдно и он молча, понурив голову, сел на свое место рядом с дочерью, которой также было стыдно за то, что ее отец, как безграмотная деревенщина верит в Бога. В зале наступила прежняя суматоха, все стремились занять места подальше от сцены, так как вечер предполагал быть скучным. А делать ремонт в классе на каникулах никто не хотел. Ведь по мнению большинства, только за этим в конце учебного года и могут собирать в школу на собрание. Папа Максима повернул голову в сторону Казимирушки и шепотом спросил: «Зачем собрали?»

«А я откуда знаю, – ответил ему понурый Горелов, – ну уж точно не премию тебе вручать «ОТЕЦ ГОДА»».

И прыснул рваным гортанным смехом так, что дочери опять стало за него стыдно. И она шыкнула на отца, как бы призывая остановиться.

Папа Максима не растерялся, и подняв дипломат повыше, так, чтобы видел Горелов, ответил ему с усмешкой: «Нее, премию «отец года» по праву вручат тебе», – и с улыбкой отвернулся, опустив дипломат.

«Ну, погоди, – сказал про себя Казимирушка, – я тебе завтра двойную норму как начислю. Ты у меня этот ранец отработаешь сполна».

Но папа Максима этого не услышал, так как на сцену вышли директор школы, завуч и учительница географии. Появление учителя географии вызвало шквал бурных аплодисментов с первого ряда, на котором вразвалочку сидели трудовик и физрук. Зал по инерции поддержал овации, и лицо географички покраснело, как у поварихи тети Маши, когда она всем своим телом, не умещающимся в рабочем халате, наваливается на чан с борщом, чтобы перемешать его. И от пара, исходящего от первого блюда, её лицо покрывается испариной, капающей в чан с жижей красного цвета прямо с ее подбородка.

«Тишинаааа, – протяжно крикнул директор школы, и обращаясь к сидевшим в первом ряду произнес, – а вас, Тимур Артурович, я попрошу подняться».

Улыбку с лица трудовика как корова слизала. Он молча поплелся на сцену и встал сбоку от стола президиума.

«Что вы нам хотите сказать?» – обратился к нему директор.

Скрестив руки на причинном месте и потупив голову, трудовик произнес: «Тут, это, – начал не совсем уверенно трудовик, – нам надо»

И не успев договорить, с дикими воплями со второго ряда выбежала Тамара Сергеевна.

«Да до каких пор школа будет над нами издеваться? – закричала она, карабкаясь на сцену. – У меня двое детей и муж», – продолжала она, не понижая голоса.

«Поздравляем», – ответил ей кто-то из зала мужским голосом.

«Ничего смешного, дайте ей договорить», – защитил оратора уже женский голос.

«Вот я и говорю, – продолжала Тамара Сергеевна. – Я встаю на работу в шесть утра, чтобы через весь город успеть попасть на работу к девяти. Мне надо поднять детей, умыть их, накормить завтраком, одеть, отправить в школу. А ведь у меня еще есть муж».

«Ну, прекратите, – неправильно поняв её, сказал директор школы. – Здесь же дети», – обратился он к ней.

«Пусть слышат! – прокричала, ничего не понявшая Тамара Сергеевна. – После работы я должна оббежать все магазины, чтобы купить поесть всем своим постоянно голодным мужчинам. А на мне еще стирка и приготовление еды, – кричала ораторша так, что брызги ее слюны долетели до сидящего в первом ряду физрука. – И это еще не учитывая общественной нагрузки, которую на меня взвалила школа! Шторы постирай и погладь. На праздники подарки купи. Субботник в классе организуй. Да я вам что? – грозно сказала Тамара Сергеевна, и посмотрела на президиум, – семижильная?!»

«Все?» – спросил ее, заикающийся директор.

«Нет! – рявкнула Тамара, и повернувшись к залу, добавила, – я расчески колоть не буду!»

После минутной паузы, из зала кто-то спросил: «Какие расчески?»

«Тише, товарищи, – произнес встающий директор школы, обращаясь в зал. —Сейчас Тимур Артурович вам все объяснит».

Тимур Артурович, казалось, стоял потерянным.

Но собравшись духом, он на одном дыхании выпалил в зал: «У нас план на лето. Нам надо сделать от каждого ученика по 120 расчесок до 15 августа. Вот!!!» – совершенно стеснительно, как ребенок, произнес трудовик.

По залу пошел гул. Через некоторое время, вставший мужчина, перебирая что-то на пальцах произнес: «Это же по 30 расчесок в месяц. Или по полторы расчески в день».

Другой поднявшийся мужчина, сжимая в своей руке кепку, как товарищ Ленин крикнул: «Это я, после своей смены на заводе, должен еще и расчески ваши колоть?! Да у меня сил никаких нет, чтобы кружку пива поднять, а вы со своими расческами! А у меня еще и жена есть».

«Тише, товарищ, – обратился к нему директор. – Тут же дети сидят».

«И что? – возразил ему мужчина. – Если вы со своими расчёсками будете приставать к трудовому народу, то детей может и не быть вовсе. Времени у нас на них не хватит».

Все родители стали вставать со своих мест, и кричать по поводу и без подвода, создавая в актовом зале иллюзию железнодорожного вокзала в час пик, когда с него отправляется веселый поезд в Ташкент, набитый до краев гражданами средней Азии. Никто в этой суматохе и не обратил внимания на еле заметный знак, который директор школы подал физруку.

Физрук не поднимаясь, так, чтобы никто не понял, откуда исходит инициатива, прокричал со своего места: «А есть какая-нибудь альтернатива?»

Зал замер в оцепенении, как стая голодных шакалов, почуявшая добычу.

«Да, – поддержал кто-то из зала. – А альтернатива этому всему есть?» – и зал опять погрузился в нескончаемый гул пчелиного роя.

Выдержав Мхатовскую паузу, директор школы, обращаясь к залу, сказал громко: «Есть, – и поднял в воздух указательный палец, – есть альтернатива, но боюсь это очень сложно. Да и в отделе образования надо будет умолять пойти нам навстречу».

«Не тяните кота за я………», – крикнули нетерпеливо из зала.

Комсорг Светка Иващенко, сорвавшись со своего стула, побежала к месту предполагаемого словесного преступления и стала пристально вглядываться в сидящих.

Да так вглядывалась, что всем сидящим стало не по себе. «Как вам не стыдно», – произнесла она с укоризной.

«Успокойся, Света, – обратился к ней директор. – Товарищи погорячились, мы должны понять их озабоченность».

«Расскажите об альтернативе, – произнесла Комнаткина, обращаясь к директору. – Я хочу знать, что Вы нам хотите предложить?»

«Я думаю, что отдел образования пойдет нам навстречу, если мы предложим ему отправить наших с вами дорогих детей в трудовой лагерь на одну смену. И детям хорошо, – они будут на свежем воздухе, и стране помогут собрать урожай в колхозе. Что скажете товарищи?» – спросил директор, обращаясь в зал.

Дети начали возмущаться, и обращаясь к руководству школы, и к своим родителям – каждый со своего места стал выражать негодование по поводу такой альтернативы. Но на голосовании, родители 8-х классов единогласно приняли решение отправить детей в лагерь.

«Это лучше, чем сидеть по вечерам и колоть с ними расчески, – сказал папа Максима. – Да и отдохнем от них, пожалуй. Нам – то тоже отдых нужен», – обратился он к Казимировичу.

И они вместе стали заговорщически смеяться, как нашкодившие бабуины в зоопарке, когда размажут по стенам свои какашки. Папа Гели, услышав шутку, тоже засмеялся, давая понять, что ему, как никому, хочется отдохнуть от ребенка. И подойдя к папе Максима, добавил, что может сэкономить на ее питании и купить себе «Москвич 412». Все трое опять громко засмеялись, но веселью папы Гели не суждено было длиться долго. Когда все стали расходиться из зала, директор школы обратился к нему с просьбой задержаться.

Усадив его за стол, и заручившись на всякий случай поддержкой трудовика и физрука, директор школы сказал:

«Я должен с Вами серьезно поговорить».

«Слушаю, Вас», – ответил папа Гели, и с опаской посмотрел на директора и группу поддержки.

«Мы не можем взять Гелю в лагерь», – сказал с грустью в голосе директор.

От неожиданности, на глазах Гелиного папы выступили слезы отчаяния.

«Но почему?» – спросил он.

«Видите ли, ваша Геля, – продолжал директор, – как бы это поделикатнее сказать», – директор потер небритый подбородок.

«Нуууууууу, не тяните», – от нетерпения произнес папа Гели.

«В общем, ваша Геля очень много ест», – сказал директор, не осмеливаясь смотреть в глаза собеседнику.

«Много ест? – вопросительно и громко сказал папа Гели, и вскочил с места. – Куда уж деликатнее? Деликатнее могут быть только деликатесные котлеты, которые она поедает столько, сколько за год не съедают жители Конго».

«Вот видите, и я об этом же говорю. Нам ведь не нужны скандалы и уголовные дела?» – спросил директор, и вопросительно посмотрел на папу.

«Какие дела?» – повторил папа за директором, и испуганно посмотрел на всех присутствующих.

Директор встал, и взяв папу Гели за плечо, стал вести его к выходу и говорить шепотом в ухо: «Ко мне обратились люди!!!»

«Какие люди?» – с ужасом в глазах спросил папа.

Директор ничего не сказал, а лишь многозначительно показал глазами на потолок. Папа Гели, тоже машинально посмотрел на потолок, и зычно проглотил скопившуюся во рту слюну так, что кадык, как червячный механизм, совершил поступательное движение по его шее.

«Они очень не рекомендовали нам с вами отправлять Гелю в лагерь, во избежание инцидентов».

«Каких инцидентов?» – еще больше робея, спросил папа, и червячный механизм повторил свое движение по горлу.

Директор не ответил, и только помотал головой, издавая при этом цыкающие звуки ртом.

«Понял», – подобострастно, почти с поклоном, ответил папа Гели, и пятясь задом, вышел в дверь актового зала.

Радостный крик Чингачгука огласил пространство, когда стихли шаги папы.

«Ну что, Казимир Владленович? – радостно потирая руки, произнес физрук. – Это вы ловко провернули дельце, не пора ли вам, так сказать, проставиться за успех вашего мероприятия?»

«Нет, не пора», – сурово сказал директор, окинув своих подельников хмурым взглядом.

И через мгновение достал из своего портфеля бутылку коньяка с возгласом: «Не пора, а давным-давно пора – бездельники и тунеядцы!»

И все участники заговора кинулись обниматься и разливать в принесенные физруком неизвестно откуда граненые стаканы, свежую порцию воспоминаний и забавных историй, неотъемлемых спутников вино-водочных напитков во всех странах и на всех континентах.

Озадаченный услышанным в школе, Гелин папа боялся того момента, когда придётся взглянуть в глаза дочери. Того момента, когда он объявит ей о том, что Максим поедет в лагерь без нее. Три часа без остановки он кружил вокруг дома наматывая круги, как акула вокруг рифа в поисках жертвы. Три часа к ряду он пытался найти решение вопроса, как ему объяснить своей дочерни то, что сказал ему директор школы и остаться при этом живым и желательно не покалеченным. Решение, как и всегда, пришло само собой.

Когда отец все же осмелился появиться на пороге квартиры, в которой его с нетерпением ждала жена и дочь, жена, – что на нее в принципе не похоже, бросилась на шею своего мужа со словами: «Наконец-то, любимый». Такого от своей жены он не слышал даже перед их свадьбой, и сразу заподозрил неладное. Не делая поспешных выводов, он решил дать возможность высказаться жене первой.

«Ну?» – усаживая мужа на табурет в кухне, с заискиванием в глазах, спросила она его.

«Что, ну?» – не понимая, о чем идет речь, спросил отец.

«Да хватит томить и мотать мне нервы. Мне уже мама Светы позвонила и все рассказала».

«О чем рассказала?» – ничего не понимая, спросил папа.

«Да о том, что Геля едет в лагерь, – понизив донельзя голос, сказала мама, и стала хихикать. – Ты представляешь, что это значит? Мы сможем с тобой накопить на новую стиральную машину!» – сказала мама и опять засмеялась.

Она мечтательно откинулась на спинку сту-

ла, и сказала вслух: «Вечером могу не готовить; а еще мы с тобой в кино пойдем», – не переставая, мечтала мама и что-то продолжала бормотать себе под нос.

«Ни хрена мы с тобой никуда не пойдем», – так же тихо, прошептал папа. – И где вообще Геля, что-то я не вижу ее на кухне?»

«Тише, – прошипела мама, прикрыв ему рот рукой. – Она спит. Не дождалась тебя с магазина. Я ей сказала, что если она ляжет поспать, то ты придёшь быстрее».

«Почему мы никуда не пойдем?» – вопросительно посмотрела на папу мама.

«Да потому, что директор запретил Геле ехать в лагерь».

«Это еще почему?!» – вскочив со своего места, закричала мама.

В голове папы зазвучал привычный, знакомый ему голос станционного смотрителя: «Граждане отбывающие, скорый поезд Бухарест-Синая отправляется с третьего пути».

Из дальней комнаты, снося тумбочки и стулья, неслась Геля.

«Па-пу-ля, – кричал паровозный гудок, несущегося на него поезда. – Па-пу-ля что ты мне принес? – вбежав в кухню, Геля кинулась отцу на шею.

Что-то громко хрустнуло.

«Мать, – лежа на полу, прошептал уроненный Гелей отец. – Вызывай скорую, кажется, она мне что-то сломала», – сказал папа, и посмотрел искоса на Гелю.

Геля в свою очередь, сидела за столом, и держа руками копченую курицу за обе ноги, оторвала зубами в ее промежности огромный кусок. Слезы счастья текли по ее румяным и большим щекам.

Чуть позже, когда санитары уносили отца на носилках и его уже практически нельзя было достать из кареты скорой помощи, он громко крикнул, обращаясь к Геле: «Прости солнышко, но в лагерь тебя не берут. Мама тебе расскажет подробнее, – и, обернувшись к водителю, заорал, – гони, что есть мочи, иначе не жить!»

В больнице рентген показал у папы перелом четырех ребер. Но этот факт никак не опечалил его пребывание в комфортабельном, восьмиместном номере, улучшенной планировки с трехразовым питанием и процедурами. Даже на ФГДС, его лицо было радостным, излучающим оптимизм и веру в прекрасное будущее.

История по сей день хранит тайну того, как маме удалось убедить Гелю не идти в школу поговорить, как она сама сказала, – с директором. Геля осталась дома, но получила с мамы торжественную клятву, раз в неделю непременно ездить в колхоз для того, чтобы навестить Максима. Максиму, конечно, эта новость не понравилась. Он был на седьмом небе, когда узнал, что Гелю не пустили в лагерь, под предлогом того, что у них не хватит еды, чтобы прокормить её. И даже если хватит, то затраты на содержание Гели не окупят прибыли колхоза от сбора урожая. От такой новости у Максима даже случился нервный припадок. Но все вернулось на свое место, после того, как он узнал, что ненаглядная будет раз в неделю его навещать.

Максим открыл глаза с первыми лучами солнца. Настроение его было приподнятое и казалось, ничто на свете не в силах этого изменить. Мама суетилась на кухне, готовя, как обычно, завтрак на всю семью. Папа, как самый опытный, собирал Максиму рюкзак в дорогу. Гантели, от предвкушения целого месяца безделья, кажется, даже успели подернуться небольшим слоем пыли. Тараканы, в спешке покинувшие жилище с приходом Гели, узнав о том, что её некоторое время в квартире не будет, вернулись, и мирно пили чай за плинтусом всем своим огромным семейством, обсуждая предстоящие ими набеги на кухню и кладовку. Семья Максима решила не отставать от тараканов, и провела весь завтрак в блаженном молчании.

На вокзал Максим прибыл в сопровождении мамы, папы и дяди Валеры. Только у него, из всех многочисленных родственников, была машина. Да не абы какая, а самая что ни на есть импортная, Ford Ascona. Дядя Валера ею очень гордился, потому что собрал ее самостоятельно, из г….а и палок, – как он говорил. Но ездила машина отменно, да и выглядела очень круто. Как только Максим вместе с провожающими очутился на перроне, то сразу понял, что попрощаться с родными надо немедля. Весь класс обступил газетный киоск, и перебивая друг друга, что-то бурно обсуждал. Другая половина перрона была практически пуста. Одиноко стоящие два строения – практически полностью заполнили все пространство. Ларек с горячими чебуреками, и одиноко уплетающая, эти самые чебуреки – Геля. На первый взгляд, – ничего необычного, но это только для неискушенных зрителей.

Дело в том, что Гелины родители почти никогда, никуда не ездили. Особенно на пригородных электричках. И поэтому продавщица беляшей, очень приличная с виду женщина, не имела чести лично знать Гелю. От осязания увиденного, её иллюминаторы заполнили все пространство ларька. Мне кажется, что Геля поедала чебуреки с такой скоростью, с которой фритюр, в коем они жарились, не успевал хорошенько их прожарить. Но Гелю этот факт не смог бы остановить, даже если бы она о нем знала. Увидев своего избранника, Геля не жуя, опустила прямо в глотку очередной чебурек, и жирными от масла руками, помахала Максиму. Делать было нечего.

Максим повернулся к маме, и поцеловав ее в щеку, сказав: «Пока», – отправился в сторону Гели.

«А я? – услышал Максим за своей спиной голос папы. – А меня поцеловать?» – сказал он, обращаясь к сыну.

Максим, нехотя развернулся, и вместо дежурного поцелуя, пожал папе руку, и, обняв за плечи, шепнул ему на ухо: «Уводи её отсюда быстрее».

Потом также пожал руку дяде Валере, и внезапно ощутил такую легкость во всем теле, как будто у него за спиной выросли крылья, и он вот-вот воспарит на небеса. Он как будто увидел под собой удаляющуюся землю, чьи-то огромные ноги, в коричневых сандалиях, размера которых не знал ни один продавец универмага. Это была Геля. Она подняла Максима на своих могучих руках и вместе с рюкзаком понесла в вагон электрички.

Усадив его в одиночестве, на совершенно случайно оказавшуюся свободную скамейку, Геля сказала набитым ртом: «Дальше сам. У меня там чебуреки на подходе. Но я в среду приеду, жди!!!»

И быстро вышла из вагона, который качался из стороны в сторону при каждом ее шаге. Прозвучало это как-то угрожающе, но что имела Геля в виду, Максим уточнять не рискнул.

Оставшись один, Максим позволил себе немного расслабиться и отпустить ситуацию. И только в этот момент, он обнаружил, что сидит на скамейке совершенно один, в битком набитом вагоне, в полной тишине. Взоры всех присутствующих были обращены на него. Но ни в одном из них, не было и тени на недовольство. А только сочувствие и понимание.

Ситуацию разрядил внезапно плюхнувшийся на его скамейку Вадим Карпенко.

«Привет Макс, ты пиво взял?» – слегка небрежно, и даже развязано, спросил Вадим.

«Нет, – ответил Максим, – а надо было?»

«Да ты что, – возмущенно проговорил Вадим. – Как же ты без него будешь с девчонками знакомиться?»

«Думаю, никак, – ответил смущенно Максим. – Если, конечно, не хочу провести всю свою жизнь в инвалидной коляске».

Максим, конечно, лукавил. У него давно созрел план как подойти к Ольге Овчинниковой и завязать с ней разговор. Надо сказать, что Ольга нравилась Максиму, до появления в его жизни Гели. А с её появлением – даже думать об этом стало небезопасно. Именно по этой причине в его голове созрел безумный план, познакомиться с ней поближе в колхозе.

По приезду в лагерь, всех ребят расселили в строительные вагончики, переоборудованные под кубрики по двенадцать человек. Так что получилось: три вагончика с мальчиками и шесть вагончиков с девочками. Так уж повелось, что девочек в классе всегда было больше, и особой конкуренции не было. Но разве сердцу прикажешь?

После размещения по бытовкам, всех ребят позвали на ужин. В старом, закрытом со всех сторон металлическом ангаре, были накрыты длинные деревянные столы, так что все ребята поместились за тремя имеющимися столами. На каждом столе стояли алюминиевые тарелки, лежали такие же ложки и вилки. В алюминиевые чайники был налит компот из сухофруктов. На ужин сегодня была перловая каша с тушенкой. В любой другой ситуации Максим бы обрадовался такому шикарному ужину. Но для человека, который еще какал мамиными пирожками, ужин казался просто отвратительным.

Максим нарочно всю дорогу шел так, чтобы держать Ольгу в своем поле зрения. И когда физрук произнес свое обычное: «Кушать подано! Садитесь, жрать, пожалуйста», – Максим сел рядом с Ольгой так, чтобы их одетые в короткие шорты бедра соприкасались под столом.

Необъяснимое чувство возникло в Максиме, когда он почувствовал теплую и гладкую поверхность бедра одноклассницы. По его телу побежали мурашки, а ноги и руки вдруг стали ватными. Ольга что-то спросила у него, но Максим был так увлечен своими ощущениями, что даже не понял, о чем она спрашивает.

Обернувшись в пол-оборота в её сторону, единственное, что он смог произнести, было вопросительное: «А?» «Хлеба подай», – ответила Ольга.

«Ааааааа», – понимающе ответил ей Максим, и передал кусок хлеба, который он не глядя взял со стоящей рядом с ним тарелки.

Когда Ольга брала хлеб, она как бы невзначай, коснулась его руки своими пальцами. У, и без того, потерявшего дар речи, от прикосновений бедрами Максима, перед глазами поплыли цветные круги. В следующий момент Максим очнулся от того, что трудовик поливает его лицо из чайника компотом и шлепает ладонью по щекам.

«Жив, бродяга?» – вопросительно произнес физрук, который стоял тут же, рядом.

«Жив, куда он денется», – ответил ему трудовик.

«Это его так от жары, – констатировал физрук. – Я знаю, у нас на соревнованиях так бывало».

Максим лежал на земляном полу с блаженной улыбкой на лице. И только один он, понимал, что произошло.

Подъем в лагере был в 06:00 утра. После пробежки и разминки с учителем физкультуры, дети переходили в заботливые руки трудовика. Пока они под его руководством чистили зубы и умывались в импровизированном рукомойнике, больше похожем на корыто, трудовик зачитывал им правила безопасности при производстве работ по окучиванию и сбору урожая.

Он ходил взад и вперед в спортивном костюме с лампасами, что делало их с учителем физкультуры просто братьями – близнецами, и декламировал: «Так вот, салаги, на грядках овощи за ботву не тягать».

«Серега, слышь, – отозвался Вадим Назаров. – Ты сегодня Кузнецова за ботву не дергай, слышал, что начальник сказал?»

Все ребята дружно брызнули зубной пастой на одноклассника, стоящего с другой стороны корыта.

«Это че такое?» – громко и недовольно подал голос Маренников Вовка.

Вовка был высокий, медлительный блондин. И шутки не оценил. Надо же было такому случиться, что напротив Вовки стоял Андрей Перервин. Андрей был самый маленький в классе, и стоял всегда последним в строю. Мало того, он был и пухловат. От голоса Вовки, Андрей скукожился, и попытался извиниться перед ним. Вовка был, вопреки стереотипам, парнем неглупым и учился даже хорошо.

Но когда его накрывало негодование, вся его интеллигентность куда-то улетучивалась.

«Перервин, я не понял, ты что, где – то храбрости раздобыл, мой бесстрашный лев», – произнес Вовка, обращаясь к Андрею, перегнувшись прямо через корыто, и держа его за ворот футболки.

Максим, стоявший рядом, попытался вступиться за одноклассника, и спокойно взяв за запястья руки Вовки, сказал: «Оставь его, пожалуйста».

«А вот и Тотошка», – произнёс, глядя на Максима, Володя.

Трудовик заподозрил в невинных словах детской сказки, несмотря на ее положительный финал, неминуемое увольнение. Если, конечно, не решит создавшуюся проблему прямо сейчас. Он рванул с места, в сторону Вовы, и оказался рядом с ним именно в тот момент, когда рука, отведенная назад для удара, угодила свои локтем ему прямо в глаз. Прибывшие на место происшествия санитары оказывали помощь сразу четверым: трудовику, который невинно пострадал от локтя Володи, Андрею и Максиму, в свою очередь пострадавшими от кулака Володи. И физкультурнику, который бежал на помощь своему коллеге, и нечаянно наступил на грабли, которые образовали на его лбу большую шишку.

Первое, что спросили санитары, прибыв на место, когда увидели побоище: «Геля?»– и понимающе, закивали головами.

Но узнав, что это не Гелиных рук дело, долго смеялись, узнав обстоятельства происшествия. Конечно вечером, после трудового дня, все трое, включая Максима, отбывали трудовую повинность в виде чистки картошки на весь лагерь. Максим, Андрей и Володя сидели на табуретках перед ведрами с нечищеным картофелем и молча, как будто совершали ритуал, скидывали очищенный картофель в одну сторону, а шкурки – в другую. Напротив героев сегодняшнего происшествия, также, храня молчание с папиросой в зубах, сидели трудовик и физрук. В какой-то момент все пятеро посмотрели друг на друга. Неловко наклеенный лейкопластырь в виде крестов на их лицах, придавал выражению какую-то комичность. Первым не выдержал трудовик. Глядя на сидевших напротив ребят, он начал посмеиваться, понемногу выпуская изо рта клубочки дыма от папиросы.

Глядя на него, стал смеяться и физрук. Ну а когда засмеялся во весь голос физрук, – не выдержали и ребята. Все пятеро смеялись от всей души, содрогаясь всем телом. У Андрея Перервина, от приступа неудержимого смеха, в носу надулся огромный пузырь из соплей. Увидав это, трудовик схватился за живот, и упав на землю, стал кататься по ней, издавая хрюкающие звуки. Дети повалились со своих мест от зрелища, катающегося по полу трудовика. А от увиденной ими сопли, в виде пузыря в носу Андрея – слезы ручьями полились из их глаз. Спустя полчаса, приступ неуправляемого смеха прошел, и трудовик с физруком, взявши в руки ножи, сели помогать ребятам чистить картошку в полной тишине. Изредка дети, спавшие в своих постелях в бытовках, слышали доносившийся смех из ночной столовой. Но сходить посмотреть, что там происходит, так и не решились.

В среду, как и обещала, с самого утра, в дверь бытовки ворвалась Геля. Ну, как ворвалась? Комплекция Гели не позволяла спокойно пройти в дверь. И мирно спящие ребята, сначала услышали звук настежь открывающейся двери. А поскольку Геля не смогла, с наскоку, проникнуть в помещение бытовки, ребята услышали её голос и непонятный скрип.

«Максимушка», – это я, пытаясь протиснуться в дверь, фальцетом произнесла Геля.

Увидав эту картину, Максим попросил Гелю подождать на улице, и что он сам сейчас к ней выйдет. Надев шорты и футболку, Максим вышел наружу. Два дня в жизни лагеря – это большой срок. И Максим уже успел забыть об инциденте, произошедшем в понедельник. А его лицо – нет! Огромный, желто-лиловой синяк, красовавшийся под глазом Максима, красноречиво говорил Геле, что над ее возлюбленным совершили акт насилия. Гелю было не остановить. И если раньше она не могла протиснуться во входную дверь бытовки, то теперь спокойно вошла во внутрь, вместе с дверью и косяком. Перевернув по пути пару тумбочек и кроватей, Геля оказалась в эпицентре урагана. Держа за горло в одной руке Андрея, а в другой – Володю, Геля, с видом хищника, оценивала внешний вид жертвы. И выбрав того, что побольше и посытнее, – отпустила Андрея. Володе же повезло меньше. Прибывшие на шум трудовик и физрук застали Володю стоящего на коленях в углу бытовки со свежим синяком под глазом. Геля посмотрела на новеньких через плечо. У каждого из них под глазом красовался синяк, в точности похожий на тот, что был у Максима.

«Да что тут у вас происходит? – это последние слова, которые отчетливо услышали трудовик и физрук, до того, как потеряли сознание.

Прибывшие на место происшествия бригада скорой помощи уложила на носилки все тех же четверых, но теперь вместо Андрея с ними был Володя.

Директор школы, который, не заставив себя ждать, приехал прямо в палату Городской больницы, принял единогласное, и на взгляд всех пострадавших, правильное решение, – Максим в лагерь больше не вернется.

Полученное Гелей известие о том, что Максим возвращается к ней, очень сильно обрадовало её. Чего нельзя было сказать о Максиме. Так скоротечно и мимолетно, закончился его только что начавшийся роман, о котором он будет помнить всю свою жизнь.

Комсорг класса

и наперстки

Глава

X

Ты уже не юн, ты комсомолец, И с тебя берут пример.

И седой, кавказский горец, И жующий, толстый пионер.

Лето. Это чарующее для всех школьников состояние, когда нет причины думать о предстоящем учебном процессе. Когда тела юных пионеров и особенно октябрят, без всякой посторонней помощи, просто так, в силу их молодости и генетики, покрываются ровным, бронзовым загаром, независимо от того, загорают они или нет. Когда самые смелые мечты и планы ещё кажутся легкодостижимыми, а все напасти и неурядицы такими далекими.

Этим летом Максим, почти, как и каждый год до знакомства с Гелей, отправился вопреки её желанию, в гости к своей бабушке Шуре. Бабушка Максима жила в одном приморском городке. И перспектива целых три месяца не встречаться по утрам с друзьями Гели – гантелей для правой руки, весом 12 кг, и гантелей для левой руки – тем же весом, что и правая, – делали эти каникулы поистине долгожданными и незабывающимися. А отсутствие по утрам регулярного хлопания дверцей холодильника и наличие в нем нескончаемых запасов провианта, добавляли ему ещё и пикантной остроты. Максим ел столько, сколько ему казалось, он не в состоянии даже помыслить съесть. Бабушкины блинчики с вареньем, сгущенкой, сметаной. Торты и пироги, пекущиеся в настоящей русской

печи. И даже ненавистный до встречи с Гелей борщ, стал просто божественной симфонией. По ночам Максим перестал нервно вздрагивать и будить криком всех домочадцев. Совершенно безнаказанно со стороны Гели, ему стала сниться Ольга Овчинникова. Или даже, как он нежно называл ее во сне – моя Оленька.

Ему постоянно снились столы с угощением, пудинги, заварные трубочки с кремом, эклеры. И даже один раз, во сне, он ел домашнюю колбасу, о чем и сообщил бабе Шуре, которая приняла все слова Максима как руководство к действию. И на следующий день, пораньше отправившись на базар, притащила ему еще теплое колечко домашней колбасы с наикраснейшими и сочными помидорами. От этого всего Максим даже стал понемногу поправляться. В совокупности с правильным, и что немаловажно – регулярным питанием, активным образом жизни и купанием в море, Максим прибавил в весе килограммов так на десять. И вырос в росте сантиметров так на 18. Нога этого чудовища не могла более умещаться в сандалиях, в которых он приехал к бабушке. Но обнаружилось это, только перед отлетом в родные Пенаты, поскольку все лето Максим предпочитал бегать в шортах, майке алкоголичке и босиком. Когда папа увидел в аэропорту родного города, этого репрессированного каторжника, отбывавшего пожизненный срок в какой-то среднеазиатской колонии, – от увиденного он едва не потерял сознание.

Отправившийся на каникулы подросток весом сорок пять килограммов живого веса вместе с ботинками, и ростом сто шестьдесят сантиметров, вернулся папиным двойником, слегка уступающим ему в весе. Брюки, купленные ему специально для встречи с требовательной бабушкой накануне отъезда, выглядели как потертые шорты. На рубашке пришлось оборвать рукава, так как в них не проходили руки новоиспеченного Геракла. Но самое интересное, ждало папу внизу, так сказать, в конце длины туловища, сверху вниз. На ногах были надеты все те же сандалии. Но поскольку нога у Максима выросла, и не могла поместиться в длине его обуви, он обрезал переднюю перегородку сандалии. Обрезал ее так, чтобы пальцы, подросшие как минимум на 4 размера ноги, могли смело вылезать из обуви. Все пять пальцев, с нестриженными все три месяца, и от того неимоверно грязными ногтями, цокали по мраморному полу аэропорта города «N», каждый раз, когда Максим делал свой уверенный и твердый шаг. Казалось, что если он сделает его еще более твердым, то из-под ноги вылетят искры, высекаемые его длинными ногтями. Конечно, можно оправдывать Максима по-разному. Например, что он готовился к смертельной схватке со свирепым противником, и готов был использовать свои ногти как оружие, которым он непременно хотел воспользоваться, чтобы вскрыть горло неприятелю. Или он собирается в опасную экспедицию в пойму Амазонки, и ногти ему нужны, чтобы карабкаться на деревья в поисках пищи. Но все обстояло гораздо проще. Максиму было очень и очень лениво стричь себе ногти. А бабушка была старенькая, и зрение у нее было плохое, чтобы делать замечания своему любимому внуку. Хотя, видя все метаморфозы, которые произошли с внуком за лето, щедрая старушка дала ему на дорогу сто рублей, немалые по тем временам деньги, скажу я вам, наказав ему передать их маме, с тем, чтобы она купила ему новую одежду.

Максим знал, что из полученных ста рублей ему не достанется ни копейки. Мама заберет все деньги под предлогом того, что одежду покупать надо по – любому. А денег в семье итак не хватает. Ну или выдумает еще чтонибудь благопристойное. Максим знал это и не обижался.

Но получить свой кусочек счастья, он всё же хотел. И поэтому, увидев отца в зале аэропорта, бодро подошел к нему и сказал: «Привет, пап. Я так по тебе соскучился».

Отец крепко обнял сына, но уже при первых словах почувствовал какой-то подвох.

«Слушай, – сказал Максим отцу. – Я такой голодный, что сейчас съел бы корову».

«Ну что ж, – ответил отец, – сейчас поедем домой, мама как раз к твоему приезду приготовила обед».

«Ты же знаешь, – немного стеснительно отвечал ему Максим, что дома меня, кроме обеда, ждет еще и Геля. Так что на многое рассчитывать не приходится. Пойдем лучше в ресторан», – сказал Максим папе, и хитро улыбнувшись, подмигнул левым глазом.

Папа дернулся всем телом, и с недоверием и неохотой посмотрел на сына.

«Это же очень дорого», – возмущенно ответил он ему.

«А, ерунда, – весело крикнул Максим. – Бабушка мне дала деньги, я угощаю. Как насчет того, чтобы заказать тебе коньяка, грамм этак двести, или даже триста?»

Недоверие отца сменилось радостной и беззаботной улыбкой. Он весело обнял сына за плечи, указав рукой направление движения в сторону ресторана. Уверенной походкой направил сына навстречу гастрономическому соблазну.

В ресторане было полно народу и свободных мест не было видно. Рейс на Хабаровск задерживали из-за нелетной погоды, так что половина ресторана была забита вылетающими в этот суровый, но прекрасный город. Отец Максима, размякший и веселый от того, что скоро ему перепадет сладостного нектара, бережно собранного каким – нибудь армянином, разлитое и выдержанное в дубовых бочках три года. Да что уж там три. Думаю, что и на пять можно рассчитывать, думал про себя отец Максима. Он схватил пробегающую мимо них симпатичную официантку, которая от такой наглости чуть не врезала ему разносом по голове, и сунул ей в руку один рубль со словами: «Милочка, усади нас куда-нибудь побыстрее».

Милочка, увидав в своей руке рубль, кокетливо заулыбалась и пригласила их пройти за ней.

Усевшись за столик, который стоял почти в центре зала, они стали изучать меню ресторана. Со стороны могло показаться, что отец читает про себя обвинительный приговор в зале суда. На его лбу появилась испарина, а изо рта периодически слышалось «ОДНАКО», и далее следовало покачивание головой из стороны в сторону.

Отец наклонился в сторону Максима, и прикрывшись меню, тихо спросил: «Денег – то у нас сколько?»

Максим широко улыбнулся и сказал: «Сто рублей».

От неожиданности отец присвистнул, что было воспринято официанткой, как готовность сделать заказ.

Это белокурое чудо, просеменило на своих высоченных каблуках прямо к столу, и наклонившись всем телом к голове отца спросила: «Что изволите заказать?» – приготовив карандаш и блокнот, чтобы записывать.

Отец Максима, увидев склонившуюся прямо к его лицу спелую, белую, пышущую молодостью и здоровьем грудь официантки, сумел произнести только одно слово:

«Коньячку».

А дальше его слова и мысли были уже далеко.

Видя замешательство отца, Максим пришел ему на помощь, и обратившись по-детски юно и непосредственно к жрице борща и коньяка произнес: «Будьте любезны, нам две солянки, два шашлыка, два оливье, лимонад «Буратино» и триста граммов коньяка. А потом, принесите, пожалуйста, кофе и эклеры».

Отец остановил официантку за локоток и тихо произнес: «Бутылочку. Бутылочку коньяку милая».

Официантка все тщательно записала, повторила заказ, и получив подтверждение его верности от Максима, убежала в неизвестном направлении. Отец сидел с открытым ром и ошалелыми глазами.

«Нет, ты видал какая? – спросил он, обращаясь к Максиму, и указал большим пальцем левой руки куда-то себе за спину. – Отчего это такие к нам на завод не устраиваются? – сказал отец, и обернувшись, поискал взглядом понравившуюся официантку. – Не, ну сам посуди, – говорил он, обращаясь к сыну. – Оно и правильно, что таких к нам не берут. А то Бог знает, до чего дойти может; а у нас план. А если план не сделать, то чем я вас, оглоедов, кормить – то буду?»

«Да нас – то еще что, – сказал ему в ответ Максим. – А вот чем ты тогда Гелю кормить будешь?»

Максим выдержал Мхатовскую паузу, чтобы сказанное им дошло до отца. И через секунду зал ресторана наполнился веселым и безудержным смехом. Отец и сын смеялись так, что за соседними столиками стали оборачиваться, и, подчиняясь стадному инстинкту, не в силах сопротивляться, начинали тоже посмеиваться сами, не зная чему.

Наконец, принесли дышащую жаром, ароматную солянку с кусочком лимона в центре горшочка; на большом блюде – румянобокий шашлык, обильно украшенный различной зеленью и помидорами, порционный салат «Оливье», искусно выложенный на тарелке в форме дембельского кусочка масла. Для тех, кто не служил, поясню, это значит шайбой. И уже запотевшую бутылку «Буратино» с тонкостенным стаканом.

«Ээээээээээээээээ, – возмущенно сказал отец. – А коньяк?»

Официантка смущенно посмотрела на отца, и произнесла: «Сию минуту, принесу». Дождавшись коньяка, отец налил себе рюмку пятизвездочного, и подняв ее, произнес тост: «Лучше поздно, чем не до дна!» – и, не дожидаясь, когда Максим нальет себе лимонада, ловко опрокинул первую рюмку в рот.

Поставив рюмку на стол, он обратился к Максиму: «А ты, чего не пьешь? Болен, что ли? – и налил Максиму в стакан лимонад, а себе еще одну рюмку коньяку, и произнёс второй тост. – Елки-палки, лес густой, оштрафуют за простой! Выпьем, братцы, за мужчин, мы без видимых причин!» – обалдев от своего остроумия, он засмеялся, чокнулся с Максимом, и опрокинул в рот вторую рюмку коньяку.

«А вот теперь, надо бы и закусить», – сказал папа, и принялся хлебать наваристую солянку.

Максим последовал его примеру, но к окончанию солянки и началу шашлыков, в бутылке коньяка осталось ровно на одну рюмку. И папа, залихватски, уже изрядно окосев, подозвал к себе официантку, и заказал еще одну бутылку коньяка. А когда официантка повернулась, он, изрядно осмелев, ущипнул ее за попу. Официантка была не из робкого десятка, да и стаж ее работы позволил приобрести определенные навыки поведения -самообороны против яростных домогателей. Ни секунды не думая, она попыталась с развороту ударить обидчика по голове разносом, который держала в своих руках. Но поскольку папа Максима, как раз в этот момент наклонился поднять упавшую на пол салфетку, официантка зарядила разносом прямо по бородатой голове, сидящего за соседним столиком кавказца. От полученного удара кавказец потерял сознание, и упал на папу Максима. Сидевшие за соседним столом друзья кавказца, отвлеклись на одну секунду, и не видели эпичного удара по голове своего побратима. Однако, обратив свой взгляд на товарища, они увидели поднимающегося папу Максима, и лежащего на полу своего друга. Четыре класса образования в сельской школе горного кишлака, и честь семьи, – сделали свое дело. Не разобравшись, что произошло, они одновременно кинулись на обидчика. Русскоязычная часть отбывающих в Хабаровск, также не разобравшись в ситуации, решили поддержать своего соплеменника и ринулись превосходящими силами на кавказцев. По пути они снесли столик, за которым сидели ортодоксальные евреи, летящие транзитом в Тель-Авив.

Старший из них, отряхивая испачканную едой накидку-талит, поднял вверх указательный палец, и произнес: «Минуточку», – после чего, все трое получили множественные переломы с обеих сторон.

К моменту приезда наряда милиции в драке участвовали все посетители ресторана. Исключение составляли ортодоксальные евреи, которые к тому моменту, были уже не в состоянии не только участвовать, но и вообще двигаться. Милиция, оценив масштаб разрушений и количества участвующих в драке, запросило подкрепление в виде еще четырех нарядов на автомобилях. Прибывшее подкрепление попыталось мирно остановить драку, но один из братьев кавказцев в неразберихе сломал сержанту нос. Тогда последний, вставая с пола с окровавленной физиономией, вынул из кобуры табельное оружие, и произвел предупредительный выстрел в потолок. Пуля из табельного оружия попала в балку осветительного оборудования, которая оторвавшись с крепления, рухнула прямо на стоящих у входа милиционеров. В результате оперативных действий, было задержано четырнадцать человек со стороны русскоговорящих хулиганов, четверо

кавказцев, двое присоединившихся к ним армян и трое ортодоксальных евреев. Все они были отправлены в многопрофильную больницу с многочисленными переломами, в сопровождении восьми милиционеров, которым так же потребовалась помощь медиков.

Максима, как несовершеннолетнего, без документов, оставили в отделении милиции для выяснения личности и обстоятельств. Несмотря на то, что отец Максима, одежда которого была похожа на лохмотья после получасового валяния на полу ресторана, громко кричал своим окровавленным ртом о том, что это его сынулька. И о том, что его немедленно нужно отпустить, во избежание еще больших жертв. Милиционеры, глядя на грозного Максима, только смеялись, и кривляясь друг перед другом, изображали, как Максим избивает сотрудников милиции, представляя его эдаким монстром.

«Дураки! – кричал папа Максима. – Вам не его надо бояться», – говорил папа.

«А кого?» – поинтересовался подошедший к нему с бутербродом в одной руке, и кружкой чая в другой, пухлолицый дежурный по отделению.

«Вам надо бояться его девушки».

От таких слов, все милиционеры, схватились за животы и стали громко смеяться.

«Михалыч, это по твоей части», – крикнул пухлолицый дежурный.

«В чем дело?» – спросил старший сержант, которого звали Михалыч, поднимаясь, как скала со своего места.

Михалыч был огромным, ну просто очень огромным, милиционером.

Пухлолицый дежурный сказал, обращаясь к Максиминому папе: «Видишь? Это Михалыч. Вот его боятся все бандиты. А Михалыч, боится свою жену. Следовательно, мы все тоже боимся его жены. Так что, кроме жены Михалыча, – он тихо засмеялся, – мы ничего не боимся».

«Это вы еще не встречались с его девушкой, – сказал папа. – Мы просто не из этого района, но можете позвонить в центральное отделение милиции, и спросить про Гелю».

«Вот еще, – ответил дежурный, и пошел к себе в помещение. – Я лучше позвоню тебе домой, чтобы хоть жена знала, где ты, и принесла ваши документы».

«Не вздумайте, – взмолился папа Максима. – Уж лучше я проведу у вас пятнадцать суток. Закройте меня, пожалуйста, в камере».

Все присутствующие, включая кавказцев, сидевших в соседней камере, засмеялись.

Один из кавказцев обратился через решётку к милиционерам: «Люди вы, или шакалы, будьте милосердны. Видите сами, как он жену боится. Да если бы мы знали, что он такой ссыкун, разве мы его обижали бы в ресторане?»

Папа Максима, обиженно посмотрел на заступившегося за него кавказца, и прошипел: «Ничего, скоро и я не буду тебя обижать. Скоро ты тоже, сам попросишься в камеру, но вряд ли у тебя это получится».

Через полчаса в помещение отделения милиции привезли для дачи показаний ортодоксальных евреев. Двое из них шли своим ходом, но с перевязанными и загипсованными конечностями. А одного привезли на коляске. В больнице им оказали первую помощь, и передали блюстителям порядка.

Войдя в отделение милиции, они стали грозить пальцами, – те, у кого они были не загипсованы, и угрожающе обращаясь к задержанным: «Уж мы все расскажем про вас. Уж вы все, получите по полной», – и не переставали возносить хвалу Богу за то, что даровал им спасение, и оставил в живых в этом тяжелом испытании.

Но добраться до дежурки для дачи показаний – они не смогли. В этот момент в отделение влетела перепуганная Геля. Распахнув настежь дверь, она пригвоздила к стене ортодоксального еврея на инвалидной коляске, который начал жалобно стонать и кричать что-то на иврите. Остальные двое евреев, просто стояли на пути Гели к ее счастью, под названием «Максим». Геля смела их, как цунами, отдыхающих на пляже Чили в 1960 году. У того, что стоял на пути первым, – хрустнула нога, заставляя его упасть на пол, и присоединиться к колясочнику, в выражении своего негодования в матерной форме на чистом иврите.

«Любимый мой! – закричала Геля, и бросилась к Максиму, раздвигая решётки, как будто ноги у жареной курицы, то есть, – легко, непринуждённо и с аппетитом. – Что они с тобой сделали, изверги?!» – кричала она, душа Максима в своих объятиях.

Мне кажется, что она даже не поняла, что Максим вырос почти на 20 сантиметров и поправился почти на столько же, килограммов. Она так сильно сжимала его в своих объятиях после долгой разлуки, что Максим начал понемногу синеть, из-за нехватки кислорода.

Через некоторое время, поставив Максима на пол камеры, она обратилась к нему: «Кто тебя обидел, мой пупсик? – и грозно посмотрела в сторону дежурки, в которой сидел напуганный дежурный по отделению и Михалыч. – Они?»– спросила Геля тоном, не терпящим возражений, и указала на милиционеров.

Максим скривил гримасу неуверенности на лице. Но Геле этого было достаточно. Она решительным шагом двинулась в сторону милиционеров, которые стали в испуге доставать табельное оружие из кобуры. Первым, у входа оказался пухлолицый, который направил ствол табельного ПМ в сторону стоящей в дверях Гели. Ожидавшая у входа отделения милиции бригада скорой помощи, которая привезла евреев для дачи показаний, зная привычки и обычаи милиции 80-тых, услышав душераздирающие крики, вбежала в помещение отделения для оказания помощи задержанным. Но то, что они увидели, не поддавалось здравому смыслу. Во всех камерах, кроме одной, было пусто. А в той, в которой были задержанные, решётки были раздвинуты в стороны, как будто это сделали домкратом.

Но никто из задержанных этой камеры не пытался сбежать, а наоборот, тихо стояли, и смотрели почти отсутствующим испуганным взглядом. В помещении дежурки мерцала оборванная с потолка лампа, создавая иллюзию зловещности. Медики осторожно вошли в помещение дежурки, на полу которой, лежал пухлолицый милиционер, с табельным оружием в заднем проходе. А в дальнем углу на топчане, поджав ноги, сидел испуганный Михалыч и постоянно произносил только одно слово – «ГЕЛЯ».

В управлении МВД, когда все фигуранты дела давали письменные показания, возмущались только евреи. Они, как и положено евреям, подали жалобу на всех, включая управление МВД. Жалобу о том, что евреи безвинно, безнаказанно, и не имея на то видимых причин, как всегда, пострадали от рук ненавистных антисемитов. И расписали подробно о том, что это был заговор против всего еврейского народа.

Управление МВД, проведя тщательное разбирательство, решило не выносить сор из избы. Двум пострадавшим милиционерам выписали премию и дали путевку в ведомственный санаторий на лечение органов движения и психики. Памятуя о прошедших событиях, понимая о предстоящих последствиях, и наведя справки в отделении милиции центрального района, они решили наградить Максима и его папу за содействие в поимке опасных преступников. Начальник отделения центрального района подполковник Козелькин, так и сказал генералу, когда тот позвонил, и стал расспрашивать его о Геле.

Невзирая на чины и регалии, подполковник не побоялся и сказал: «Я так Вам скажу, товарищ генерал, Геля у нас на хорошем счету. Но если что, то лучше – ну его на хер».

Генерал понял все без лишних слов. Лиц кавказской национальности, участвовавших в драке, выдворили восвояси, взяв с них подписку никогда не возвращаться в наш прекрасный город. Чему последние были несказанно рады, потому как получили неизгладимую душевную травму от мимолетного знакомства с Гелей.

Конечно же, дома папу вместе с Максимом, ждали все родственники, жаждущие из первых уст услышать рассказ о поимке злейших и закоренелых рецидивистов. Но папа договорился с Максимом о том, что они всячески будут уклоняться от подробного описания событий, объясняя это тем, что проводится следствие, и с них взяли подписку о неразглашении. А за то, что они допустят утечку оперативной информации, им грозит уголовное наказание. Родственники очень расстроились, не получив полноценного и душещипательного рассказа о приключениях отца и сына, но удовлетворили свою утробу вкусной едой, приготовленной мамой. И выпив четыре бутылки коньяка, который презентовали Геле кавказцы в знак уважения к ней, остались всё же довольны, и разошлись по домам в прекрасном настроении.

Первого сентября, Максим вошел в здание школы, как Юрий Гагарин в аэропорту Внуково, с докладом к первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущеву. И как полагается в таких официальных случаях, под руку с ним шла его первая леди. Геля была не только первой леди, но и последней, так как желающих занять ее место не предвиделось в обозримой перспективе. Все одноклассники и просто зеваки с соседних классов обступили героя, и приветствовали громкими криками и овациями. Все наперебой поздравляли его и расспрашивали об обстоятельствах происшествия. Но Геля, настойчиво всех отшивала, памятуя о том, что Максиму нельзя об этом рассказывать под страхом уголовной ответственности. Учителя, получив от управления МВД благодарственное письмо и грамоту, решили, что необходимо собрать общее собрание школьников, для того, чтобы с честью наградить героя, и поставить его в пример другим ученикам. На вручение грамоты решили пригласить и подполковника Козелькина, чтобы он, как говорится, лично засвидетельствовал свое уважение храброму пионеру. Но тот внезапно оформил себе больничный, и лег в ведомственную поликлинику на обследование.

В первых рядах сидели родители Максима и Гели. Рядом с ними – директор школы с завучем и весь преподавательский состав. По сцене бегал трудовик, настраивая микрофоны. А физрук, как обычно, сидел рядом с географичкой, отстраненный от всего происходящего, и смотрящий на предмет своего воздыхания, как Геля на свиную голову в витрине супермаркета. У обоих текли слюни, но по разному поводу. Со стороны могло показаться, что физрук умственно отсталый, который случайно затесался в ряды учителей, в своем больничного вида спортивном костюме.

Первым слово взял, конечно, директор школы Лазер Моисеевич. Его затянувшееся выступление вкратце было посвящено тому, какого замечательного воспитанника подарила нам школа. Какой пример он подает подрастающему, еще юному и не окрепшему душой поколению. За директором вход пошла артиллерия – в виде классного руководителя. И началось……. Как Максим замечательно учится, да какое активное участие он принимает в жизни класса.

«А недавно он сделал такую замечательную газету на злобу дня, где в присущей ему благородной и интеллигентной манере высмеял мировой империализм! А какие у него руки золотые!» – сказал классный руководитель, как бы передавая эстафету трудовику, который робко, и явно не готовый к выступлению, вышел из-за кулис.

Помявшись у микрофона, дядя Ёсик начал свою пламенную речь. Что он, вместе со всеми детьми, как один. Обязуется поднять производительность труда. Довести уровень самосознания каждого учащегося до невиданных высот. Но при этом безопасность труда и рабочего процесса в целом не пострадает и будет на прежнем, высочайшем уровне. Хорошо, что его вовремя остановили, а то бы дядя Ёсик пообещал увеличить поголовье рогатого скота и надои в целом, с этого самого рогатого золота.

Далее стали восхвалять родителей Максима. Какого замечательного сына они подарили школе и стране. Каких высот они еще добьются. И о необходимости передачи бесценного опыта следующим поколениям. Учительница истории Людмила Викторовна Тё, взяла с отца Максима торжественное обещание написать книгу о воспитании сына. О влиянии личного примера на формирование жизненной позиции подростка. И все было бы ничего, если бы не дали слово физруку. Это розово-слюнявое романтическое чудо, с интеллектом, как у первоклассника, укушенное в полнолуние самим великим Антоном Сергеевичем Макаренко, предложил в дополнение ко всему вышесказанному, выдвинуть Максима на должность председателя Комитета комсомола нашей великолепной школы.

Света Лодыгина, которая закончив нашу школу, не нашла ничего лучшего, как остаться в ней в роли этого самого председателя комсомольской организации, рухнула прямо на сцене, потеряв сознание. Упала она, хорошо приложившись головой о доски деревянной сцены, предъявив на обозрение всему залу свои белоснежные трусы, которые было видно из-под задравшейся юбки. На фасаде этих самых трусов, зияло всем своим очарованием, изображение вождя мирового пролетариата, как бы доказывая свою преданность избранному пути, а также партии и правительству. Откуда у Светы взялся такой символ власти в стране, было предметом долгих споров среди всех учеников школы, родителей, а также учителей. Не говоря уже о том, что с этим весомым аргументом, она предстала в райкоме комсомола нашего города на очередном собрании руководителей комсомольских ячеек, где её песочили все, кому не лень за то, что она осмелилась надеть портрет Владимира Ильича на срамное место.

«И это мы еще не знаем, что было с обратной стороны! – ревел как медведь первый секретарь Горкома. – А может, у нее на заднице портрет товарища Хрущева? – То есть, тем самым ты хочешь показать нам всем, что срать хотела на Первого секретаря ЦК КПСС товарища Хрущева?»

Светка, заливалась слезами, как проститутка в церкви на исповеди. В конце она вообще упала на колени, и от страха стала креститься и говорить: «Родненькие мои, не выгоняйте меня, Христом Богом прошу».

«Так она ещё и верующая!» – вскочила со своего места, стала кричать и показывать на нее пальцем первый секретарь Райкома Валентина Ивановна Малиненко, которая, как поговаривали, была любовницей самого первого секретаря Горкома.

В общем, хотя Света показала себя во всей красе, и её участь, в принципе, была решена, её спас все тот же король СЛУЧАЙ. Вдруг, неожиданно для всех, оказалось, что Максим не может быть ни руководителем комсомольской организации школы, ни комсоргом класса в принципе. Как оказалось, Максим до сих пор был пионером. Он и пионером – то стал одним из последних, так как на момент вступления в эту организацию, не обладал ни выдающимися достижениями в области спорта, ни в учебе. Хотя, за последнее время, благодаря стараниям Гели и генетике, заложенной родителями, он достаточно возмужал. В учебе он также подтянулся, и к окончанию восьмилетки сумел вытянуть свой аттестат на хорошиста. В Комитете комсомола коллегиально было решено, что Максим хоть и получил заслуженную грамоту от управления МВД, и вообще, самый достойный молодой человек, но все же очень молод, и не может занимать такую высокую должность, не пройдя все ступени. Светлану запугали так, что домой она пришла заикаясь, но оставили на своем месте, строго – настрого наказав, в самое кратчайшее время провести обучение с Максимом основам комсомольской организации, и принять его в свои стройные ряды. А также обеспечить избрание Максима на должность комсорга класса.

Новость о том, что Максим не станет секретарем комсомольской организации школы, несомненно, его обрадовала. Ему не очень хотелось проводить все эти скучные собрания, писать отчеты, организовывать сбор макулатуры и металлолома. Но его веселью все же пришел конец, как только он услышал от Светы Ладыгиной, что ему очень срочно придется стать комсомольцем. А вдобавок к этому, еще и комсоргом класса. Но с этой просьбой-приказом Света подошла не к Максиму, а к Геле, объяснив ей степень высокого доверия, оказанного её избраннику и меру ответственности за это. А также, объяснив Геле, что хорошего это сулит лично ей. Помимо престижа быть девушкой комсорга, Света, в довесок ко всему, пообещала Геле бесплатные обеды в школьной столовой. Перед таким весомым аргументом Геля устоять не смогла.

Вечером, сидя за обеденным столом в семье Максима, Геля уплетала прямо из эмалированной кастрюли курицу с макаронами, а вокруг стола бегал возмущенный Максим, размахивал руками, кричал и требовал, чтобы его освободили от этой почетной обязанности. Мама Максима вместе с папой пытались убедить неразумного сына в том, что это благотворно повлияет на его будущую жизнь, и о том, как папе будет стыдно смотреть в глаза товарищам по работе, если он откажется. Но – решающее слово оказалось за Гелей. Когда Максим в очередной раз, пробегал вокруг стола, Геля встала и усадила бегуна на стул, положив ему руку на плечо. Максим, подчиняясь силе, но не здравому смыслу, покорно подчинился, и успокоившись, преданно стал смотреть Геле в глаза.

Немного помедлив, и прожевав до конца торчащий изо рта кусок курицы, Геля с невозмутимым видом сказала: «Будешь комсоргом».

Это прозвучало, как всегда, безапелляционно, так что Максиму ничего не оставалось делать, как согласиться стать, так сказать, Вождем мирового пролетариата в масштабе своего класса.

На следующий день, Максиму было сказано прийти в кабинет, который занимала Светка Лодыгина. Она так перепугалась выволочки, которую ей устроил секретарь Горкома, что до сих пор не могла отойти, и ее левый глаз постоянно дергался. Максим сначала и не понял, подумал, что Светка хочет с ним просто поговорить о чем-то важном с глазу на глаз. Стоя в ее кабинете, он приблизил свое лицо к её уху, влекомый ее тиками, с тем, чтобы послушать, что такого важного она хочет сказать ему, и только ему, на ушко. На ее беду, рядом с Максимом оказалась в этот момент Геля. Восприняв такое подмигивание, как попытку заигрывать с ее молодым человеком, Геля, недолго думая, дала Светке со всего маху по правому уху. По левому не могла, – рука была занята батоном, переложенным внутри свежей, и аппетитно пахнущей докторской колбасой.

С пола поднялась и посмотрела на ребят уже не Света, а совершенно другой человек. От полученного удара, у неё стал дергаться и второй глаз, отчего, с этого момента, и на всю оставшуюся жизнь, за ней закрепилось прозвище «Светофор», – так как она забавно попеременно моргала глазами, особенно когда чего-то боялась, или, когда ей было из-за чего-то неудобно. Она не стала разводить демагогию и вести долгие нравоучительные диалоги с Максимом, как планировала раньше. На своем личном примере она уже убедилась, что подобное общение чревато для здоровья.

Вместо этого, держась правой рукой за ухо, левой она указала на строку в каком-то журнале и произнесла: «Распишись».

Максим молча поставил подпись, а Света достала из ящика стола красное, комсомольское удостоверение, и протянула его Максиму.

«Поздравляю, – сказала она. – Теперь ты один из нас».

«А я?» – с недоумением сказала Геля.

«Что, ты?» – с таким же недоумением спросила у нее Света.

«А я? – повторила Геля. – Разве я не один из вас?» – и посмотрела на Свету взглядом, не терпящем отрицания.

Света так испугалась, что стала очень быстро моргать глазами, и рванув к своему столу, достала оттуда чистый бланк и удостоверение.

«Не переживай, Гелечка, – сказала Света. – Я сама сейчас все заполню».

И начала быстро-быстро заполнять бланк и удостоверение. Заполнив, и все тщательно проверив, она достала из тумбочки мастичную печать, и шлепнула синий штамп в удостоверение Гели.

«Теперь и ты одна из нас», – сказала Света радостно, смотря Геле в глаза, и отдавая ей удостоверение.

Геля уже собиралась уходить из кабинета Светы, с удостоверением и батоном в одной руке, а Максимом в – другой, как их остановил голос Светы: «Максим, не забудь, пожалуйста, ведомость».

«Какую ведомость?» – спросил, недоумевая Максим, оборачиваясь к Светофору.

«Ты должен до конца месяца собрать со всех комсомольцев своего класса по две копейки на взносы, и собрать подписи в этой ведомости, что они сдали; проставить им в удостоверения печать, и в конце месяца принести мне полностью заполненную ведомость. Не должно быть ни одного не сдавшего человека, иначе ЧП».

«Ну, эту проблему я улажу, – сказала Геля с ехидной улыбкой. – Не сдавших не будет, это я обещаю» – и проглотила последний кусок батона с колбасой.

Её слова вселили оптимизм и в Максима, и в Свету. Почему-то ей хотелось верить. Ну а как же иначе, если Геля выступает гарантом такого предприятия?

Решено, сделано. Максим вошёл в класс с финским дипломатом, подаренным ему папой, в одной руке, и ведомостью для сдачи денег – в другой руке.

«Так, – объявил он, ставя дипломат на свою парту. – Поскольку я комсорг класса, то завтра, попрошу всех комсомольцев принести в школу по две копейки на членские взносы», – и потряс ведомостью в своей руке.

По классу пролетела волна несогласия и даже были легкие попытки мятежа со стороны Лешки Шивкова, но они молниеносно были подавлены в зародыше. Своей невесомой походкой, которая была слышна даже в другом крыле школы, Геля подошла со спины к Алексею, и взяв его одной рукой за шиворот, а второй – за хлястик школьных брюк, подняла предводителя мятежников параллельно земле и двинулась с ним в направлении двери класса. Как ни старался Алексей вырваться из цепких лап Гели, ему это не удавалось. Он брыкался, пытался кусаться, бить Гелю ногами. Но эта громила была неудержима в своем стремлении помочь любым способом предмету своих воздыханий. Геля подошла к двери класса, толкнула ее ногой и выбросила в образовавшийся проем беззащитного Алексея. Деньги на взносы на следующий день принесли все. Все, кроме Клойстера.

Илья Клойстер был изгоем в классе Максима. Учился он с двойки на тройку и с тройки на двойку. Отец Ильи работал на заводе, а его мать – уборщицей в поликлинике. Они оба были алкоголиками, и по этой причине денег в семье не было от слова совсем. В семье Ильи, помимо него, было еще двое детей. Старший брат, который время от времени появлялся у родителей, – но только для того, чтобы занять у них денег, или для того, чтобы выпить с ними горькую, если таковая на тот момент была в доме. Еще с ним жила его младшая сестра, которой не было еще и пяти лет. Она ходила в детский сад, откуда ее пьяные родители частенько забывали забрать. Воспитатели очень жалели эту, несмотря ни на что, милую девочку, с кукольными чертами лица. Она не была похожа ни на одного члена семьи Клойстеров. Все в их семье, кроме нее, выглядели довольно дебильно. Илье даже в раннем детстве ставили диагноз «аутизм», но по непонятным причинам родители смогли договориться с руководством школы, и отдать его в совершенно нормальный класс. Максим бы и сам заплатил за Илью эти несчастные взносы, но в дела провидения вмешалась Геля. Она забрала из рук Максима ведомость с подписями, где красовалось всего одно пустое место, – как раз напротив фамилии Клойстер.

Самого Ильи в этот день в школе не было. И Максим, глядя в глаза Гели, решил смело предположить, что Илья заболел.

«Нет, – решительно ответила Геля. – Он скрывается, но справедливое возмездие настигнет его».

И в следующий момент, сама того не подозревая, повторила девиз налоговой полиции США: «От смерти и налогов не уйдешь».

Не знаю, получала ли за этот слоган Геля дивиденды от правительства США, но если бы Геля узнала о том, что они ей должны, то непременно, мне кажется, взыскала с них все до копейки. Раздобыв домашний адрес Ильи в учительской, она сообщила Максиму, что у них вечером «стрелка».

«Геля, откуда ты набралась такого уголовного жаргона. Что за стрелки, мы же теперь комсомольцы?» – возмутился Максим.

И в следующую секунду, она удивила Максима второй раз за день.

«Иногда, – сказала она, – чтобы отстоять правду, нужно замарать руки».

В этот вечер в семье Клойстеров давали ленивые голубцы. Мама Ильи наварила эдакую жижу из всего того, что было в их семье. С блюдом голубцы – это варево объединяло только одно, – наличие в своем составе капусты, которую отец семейства, по случаю, нашел на помойке за супермаркетом. Там вывалили порченный товар, за который еще предстояло подраться с местными БОМЖами. В этой героической, и я даже не побоюсь этого слова, – эпичной схватке, папа Ильи отвоевал себе два вполне еще нормальных кочана. По такому случаю, и на сэкономленные деньги от приобретения продовольствия, отец семейства решил купить пол-литра водки. Праздник обещал быть великолепным.

В квартире Клойстеров, к моменту сбора семейства, царило радостное, я бы даже сказал – праздничное настроение. В воздухе витали ароматы, вся семья носилась по квартире цокольного этажа старого пятиэтажного дома. Отец достал, и тщательно протерев, поставил на стол бережно хранимые хрустальные стопки, доставшиеся им в качестве свадебного подарка от родственников. Илья раскладывал на столе вилки и ложки с тарелками. А старший брат нарезал толстыми ломтями черный хлеб.

Внезапно, их суету оборвал дверной звонок. Вся семья замерла на своих местах, как будто заколдованная заклятием обездвиживания.

«Не открывай», – прошипел отец неизвестно кому. Звонок повторился.

«Притворимся, что нас нет дома», – вновь произнес отец.

Но когда звонок зазвонил в третий раз, из-за двери раздался голос Гели: «Открывайте, я знаю, что вы дома».

Илья узнал голос Гели.

«Лучше открыть», – сказал он отцу.

«Почему?» – спросил тот у сына.

Илья, поколебавшись, ответил: «Лучше поверьте мне на слово».

И отец, неохотно, бурча что-то себе под нос, поплелся открывать дверь.

Впустив в квартиру Гелю и Максима, отец семейства как-то вызывающе спросил у гостей: «По какому случаю визит?»

И Максим объяснил ему, что он одноклассник Ильи, и что он теперь в его классе – комсорг. И о том, что Илья не сдал комсомольские взносы за этот месяц. А ему надо отчитываться перед комсомольской организацией школы, а без его взноса он не может. Геля, на удивление Максима, просто молча стояла за его спиной и внимательно следила за происходящим.

Выслушав Максима до конца, отец семейства, сидя в довольно фривольной позе на видавшем виды стуле, ответил в свойственной ему, хамской манере: «Молодой человек, – начал он. – Вместо того, чтобы шляться по квартирам и побираться на свою вшивую организацию, лучше бы за девчонками бегали. Вас что, родители не учили хорошим манерам? – добавил он. – Не видите, что приличные люди ужинать собираются?»

«Зря он, конечно, так», – подумал про себя Максим.

А понял, что вечер будет долгим, после того, как Геля, не говоря ни слова, и даже не раздеваясь, отправилась на кухню. Отец семейства попытался пресечь, такое наглое, по его мнению, поведение. Но Геля его быстро поправила, и весь оставшийся вечер, отец семейства стоял перед Гелей, держа холодную ложку под глазом, чтобы предотвратить образование синяка. Достав из духовки огромную кастрюлю с варевом, Геля с шумом поставила ее на стол и открыла крышку. Из-под крышки вырывался пар готового блюда. Вся семья, которая стояла по росту в шеренгу перед столом, проводила его тоскливым взглядом и сглотнула слюну. Геля уселась за стол, и взяв самую большую ложку, начала медленно и неторопливо есть прямо из кастрюли. Мама хотела было возмутиться, но посмотрев на ложку, прижатую к лицу отца, решила не делать этого. Пока Геля ела, она вела разъяснительную работу среди несознательных жильцов квартиры. Она с воодушевлением, и даже азартом стала рассказывать им о решении двадцатого съезда ЦК КПСС, о пути партии и правительства, об их целях и задачах на ближайшую пятилетку. А меж тем, еда в кастрюле медленно, но неумолимо исчезала. Откуда Геля взяла все то, о чем говорила, – для Максима осталось загадкой. Но к концу вечера, Геля взяла клятвенное обещание с отца семейства, что он и его супруга, которые, как оказалось, не являются ни коммунистами, ни комсомольцами, в самое кратчайшее время, должны вступить в эти славные ряды, и будут платить регулярные взносы лично ей. В конце Геля всё-таки получила две копейки взносов, а Илья расписался в ведомости.

Поблагодарив за прекрасный вечер, наши герои удалились восвояси.

Максим, сдавая ведомость Светке-Светофору, чувствовал себя героем. Протекция в лице Гели позволяла ему надеяться на то, что эта нагрузка в виде должности комсорга класса не будет для него столь обременительная. А полученные от неё привилегии – только укрепят его авторитет в классе, как самостоятельную личность. Но его мечты рухнули в один прекрасный декабрьский день, когда Гелю неожиданно положили в больницу со сложной ангиной. На носу был конец года, и опозориться, не сдав ведомость Светке, – для Максима было нельзя. Но купцы в лице одноклассников, узнав о том, что Геля в больнице, неохотно приносили дань золотой орде, поскольку Баскак в лице Гели не мог отомстить им за непослушание. Вечером, грустный Максим смотрел новости вместе с родителями по старенькому телевизору, и услышал о том, что по всей стране закрывают казино. И о том, что теперь игорный бизнес в стране – под запретом. Его посетила гениальная идея. Закон должен был вступить в силу с первого января будущего года. И это давало ему шанс на реализацию своего плана до конца года, и наступления моратория на азартные игры. Максим рассудил так: раз я не могу собрать с класса все взносы, я их выиграю. В карты играть в школе на деньги было нельзя. Эту вольность могли себе позволить разве что только трудовик с физруком. И то, под покровительством, и с разрешения старого директора. Оставался один единственный способ – наперстки. Максим взял дома грецких орехов, и расколов их пополам, вычистил внутренность в трех из них. Затем он оторвал кусок от поролоновой ленты, которой папа утеплял швы оконных проемов, и сделал себе два шарика, – на всякий случай. Потренировавшись

дома, он полный оптимизма и уверенный в успехе своего предприятия, отправился с утра в школу, сам того не подозревая, навстречу статье 161.1 Указа Президиума ВС РСФСР от 11 августа 1988года. Максим был юн, полон веры в прекрасное и был уверен в том, что за хорошее надо обязательно сражаться до конца.

Дождавшись перемены, Максим вышел в рекреацию и разложился на стоящем в ней столе. Он стал зазывать всех праздных зевак, совершая ловкие манипуляции скорлупками грецких орехов и поролоновым шариком. Вскоре, вокруг Максима образовалась толпа. Первым, решил попытать свою удачу Костя Зайцев. Положив на стол двадцать копеек, он проследил за руками Максима, и ткнул на скорлупку, под которой, как он думал – лежал шарик. Каково же было его удивление, когда под скорлупкой действительно оказался шарик. Костя, за две минуты удвоил свою ставку, и Максим отдал победившему свои двадцать копеек. Желающих сыграть с Максимом стало – хоть отбавляй. Все тянули свои деньги и просили сыграть с ними. Кому-то Максим поддавался и специально давал угадывать, где находится шарик. Но в большинстве случаев, он так ловко успевал перекинуть шарик из одной скорлупки в другую, и тем самым обеспечить себе победу, что к концу перемены, в его кармане лежало пять рублей чистой прибыли, на которые он закрыл всю недостачу в комсомольской кассе. А на сдачу, купил Геле огромную сетку апельсинов, палку докторской колбасы и килограммовую банку майонеза, чтобы отнести все это ей в больницу.

Все были довольны. Комсомольская организация получила причитающиеся ей взносы. Одноклассники, с азартом проигрывали Максиму карманные деньги, получая от игры, бурю положительных, и не очень, – эмоций. У Максима появились карманные деньги. У Гели – регулярно пополняющийся запас майонеза и колбасы. А кроме того, в школе на Максима стали смотреть с уважением. Все говорили, что Максим просто отвязный пацан. И девчонка у него – такая же.

Урок ОБЖ

Глава

XI

Синяк под глазом не помеха, Светить ему и обличать.

И Гваделупу обнажая, Сломав запретную печать.

Новогодние праздники пролетели как одно мгновение. Максим еще никогда не чувствовал себя таким окрыленным и довольным. И на это были, как минимум, несколько причин. Во-первых, его затея с напёрстками – приносила свои результаты, и взносы в комсомольской кассе пополнялись регулярно, а во-вторых, его авторитет в классе вырос до невиданных высот. С Гелей его больше побаивались, чем уважали, хотя и это исключать было нельзя. Но когда он перестал собирать с одноклассников взносы в ВЛКСМ, и стал платить их из своего кармана с тех денег, что выигрывал в наперстки, одноклассники стали смотреть на него с большим уважением, чем прежде. И даже проигрывать ему в наперстки стало не так зазорно среди одноклассников. В глазах ребя он выглядел этаким Робином Гудом, забирающим деньги у богатых и отдающим их беднякам. Он частенько стал угощать ребят, покупая ватрушки с повидлом в школьном буфете. И когда кто-то просил у него взаймы, никогда не отказывал в такой несущественной для него просьбе.

Еще одним поводом его беспричинной, как считали родители, радости, стал тот факт, что Геля уже почти месяц лежала в больнице. И до конца новогодних праздников ее выписывать не собирались. Правда, были и осложнения, в виде регулярных и ежедневных походов в больницу по утрам, для того, чтобы передать ей сетку с продуктами на день и рассказать про свежие новости в школе. Без этого Геля его не отпускала. Уходя из больницы, Максим всегда заходил в кабинет Главврача. Геля не могла нарадоваться этому обстоятельству, думая о том, что Максим очень сильно волнуется из-за ее здоровья. И по этой причине ходит постоянно к Главврачу, чтобы поинтересоваться ходом лечения. Но на самом деле, все обстояло с точностью до наоборот. Когда однажды Главврач при обходе отделения увидел, как Геля первой ворвалась в больничную столовую, и съела почти всю кашу, приготовленную на отделение, он приказал немедленно выписать ее. Но заведующий отделением сообщил, что не имеет права этого сделать потому, что лечение не окончено; что Геля только второй день в больнице. И когда на следующий день он поймал Максима в больничном коридоре, то завел его в кабинет и на коленях умолял, чтобы родители забрали её домой, объясняя свою просьбу тем, что больница не в состоянии её прокормить. Максим наотрез отказался, мотивируя тяжелым состоянием Гели и тем, что её родители тоже люди, и хотят немного отдохнуть от своей дочери. Тогда Главврач стал жалобить Максима, рассказывая ему о том, что бедные, больные старушки в палатах не доедают. А у них итак плохое здоровье и маленькая пенсия. Наконец, спустя три часа переговоров, оба оппонента пришли к мирному и устраивающему обе стороны соглашению: Максим каждый день приносит еду на сутки для Гели. А Главврач за это, обязуется продержать на лечении Гелю, как можно дольше. «Как минимум, до конца новогодних праздников», – уточнил Максим.

Интересы всех сторон были соблюдены, все участники сделки остались довольны. И бедные больные

старушки были радостны и сыты. Оставалось решить один очень важный вопрос, – где Максиму найти столько еды, чтобы прокормить Гелю столько времени? С этим вопросом и грустью в глазах он пришел к родителям Гели. Но когда те услыхали о соглашении с Главврачом, оба пустились в безудержный пляс, как будто им только что пришла телеграмма от неизвестного богатого родственника из-за границы: «Я умер…ТЧК…. и оставляю все свое многомиллионное состояние своим единственным наследникам….ТЧК не поминайте лихом….ТЧК….ваш заграничный, незнакомый, богатый родственник ….ТЧК».

Они с радостью согласились каждый день готовить для Гели несмотря на то, что она их единственная дочь, и в конце концов, это была их обязанность. Родители самого Максима обрадовались не меньше, и решили внести свою лепту в это рискованное предприятие. Узнай Геля о всеродительском заговоре с работниками медучреждения, все участники сделки были бы похоронены заживо, несмотря на мерзлую землю и плохую погоду. При самом лучшем раскладе у работников медучреждения сменилось бы руководство. Но результат все равно один: либо морг, либо травматология. Но даже такая перспектива не останавливала участников заговора от выбранного пути обмана. Тем более, что всем участникам, включая саму Гелю, это приносило только радость.

Выписка Гели из больницы представляла собой эпичное зрелище. За время пребывания в этом, вполне приличном, заведении, она успела побывать почти во всех отделениях. Разве только её не пустили в отделение реанимации и интенсивной терапии. Хотя, она дважды порывалась туда попасть, с целью оказать помощь в проведении реанимационных действий. Видимо, еще тогда в ней зародилась идея пойти учиться на врача. Уж больно ей хотелось спасти чью-нибудь жизнь. Удивительно, ведь это было так просто. Отпустила бы Максима на все четыре стороны – и спасла бы ему жизнь. Но нет. Ведь любовь странная и коварная штука. Одних она делает счастливыми, а других наоборот. Но, не будем отвлекаться. По понедельникам, в больнице было большое собрание всех начальников отделений в кабинете Главврача. И все, как один, просили уже, наконец, выписать ее к чертовой матери от греха подальше. Но Главврач, как человек, который когда-то служил в армии, умел держать слово данное офицером. И своим распоряжением приказал держать ее до конца новогодних праздников.

«Я слово дал, – говорил он подчиненным. – А офицер слов на ветер не бросает!»

«Лучше бы вы нашим пациентам шанс дали, – возмущенно отвечали врачи ему, не соблюдая субординации. – Она же в каждую медкарту лезет! Она сама, без разрешения, пациентам диагнозы ставит, и назначает лечение».

«Уткин вон, из травмы, он уже на четвертую клизму попадает. А вы знаете, как ему тяжело в туалет бежать? Он ведь на коляске! – говорил на повышенных тонах начальник травматологического отделения, нервно похаживая взад и вперед. – А Авдеев… Помните Авдеева?» – обратился он к Главврачу.

«Ну конечно, помню, – ответил тот, – а что с ним? Если я правильно помню, мы его недавно выписали».

«Это очень хорошо, что помните, а ведь могли бы и не поминать! – не выдержав напряжения, крикнул начальник травматологического отделения, переходя на фальцет.– Ведь когда его привезли, она первая кинулась делать ему трахеостомию. Семеро санитаров пытались ее оттащить от Авдеева, а то сейчас, все бы носили халаты, но уже другие».

«У меня даже медсестры не могут капельницы спокойно поставить людям! – прокричала со своего места Начальник терапевтического отделения. – Кто, я вас спрашиваю, дал ей этот гребаный детектив, в котором главного героя убивают, подмешав в капельницу яд?! Она теперь всех медсестер заставляет при ней отпить из капельницы, чтобы удостовериться, что в ней нет яда. Сколько это будет продолжаться, я вас спрашиваю?!» – проревела она, и стукнула кулаком по столу.

«А ночные дежурства?» – вторя ей, начала старшая медсестра.

«А что с ними не так?» – ехидно поинтересовался Главврач.

«А то! – угрожающе встряла со своего места старшая медсестра, и уперла руки в стол. – Когда эта Дюймовочка первый раз встала ночью, как она сказала, – пописать, моя дежурная медсестра подумала, что началось землетрясение, и объявила всеобщую эвакуацию. Вы представляете, что значит вывести всех пациентов на улицу, ночью, в чем мать родила, на мороз?»

«А не надо спать на посту!» – не выдержав, стал в ответ орать на нее Главврач.

«Зато записали себе, как учебную эвакуацию», – неожиданно встрял Завхоз.

И все присутствующие, обернувшись, молча посмотрели на него.

«Вот, – сказал Главврач, указывая пальцем на Завхоза. – Учитесь мыслить позитивно, как Макар Никодимыч».

Все успокоились, сели на свои места. Но по результатам совещания, Главврач больницы издал Приказ:

«Во избежание возникновения случаев, угрожающих жизни и здоровью пациентов и персонала, приказываю:

Ужесточить контроль за медикаментами и медицинским оборудованием. В ночное время усилить контроль за персоналом и пациентами, а шкафы с медикаментами и кабинеты с оборудованием всегда держать под замком».

В общем, когда Геля выписывалась, провожать её вышла вся больница. А когда она села в машину дяди Валеры, который любезно согласился подвезти Гелю с Максимом домой, люди, стоявшие за забором, и наблюдавшие это столпотворение, начали перешёптываться и спрашивать друг у друга: «Что случилось?»

Одна дама предположила, что приехал Первый секретарь горкома партии с проверкой.

«Да нет, – смеясь, сказал какой-то алкаш. – Это Пьеха, приезжала на операцию по увеличению груди».

«Чегоооо?» – с удивлением переспросил мужик инженерного вида.

«Да сиськи она делала, вот чего».

«А ззззачем?» – заикаясь, спросил инженер.

«Вот чудак-человек, – усмехнувшись, сказал алкаш. – Чтобы на «Новогоднем Огоньке» перед тобой ими трясти с экрана».

«Да что вы тут ерунду всякую несете, – я видела, как в машину садилась какая-то девочка, – вмешалась в разговор очень тучная женщина с авоськами. – Мне сказали, что это внучка Брежнева. Она была в Угорщине со своим дедом на официальном приеме, и подхватила там Сонячницу. Приезжала к нам лечиться. У нас-то медицина точно лучше, чем в этом загнивающем государстве. Верно, товарищи?»

«Дааааааа, – протянул алкаш. – В этой Африке еще не то подхватишь», – заржав, вставил он свои две копейки в разговор.

«Вы что, совсем мозг свой пропили? – возмутилась толстуха. – Угорщина – это Венгрия по-нашему».

«Ты кого это, назвала пьяницей?» – возмутился алкаш, и попер на толстуху позвякивая бутылками в авоське.

Но наши герои этого уже не видели, так как на всех парах мчались домой к сытно накрытому, праздничному столу, который соорудили две семьи, отдохнув, как следует, от опеки Гели и её контроля. Родители в обеих семьях наконец-то выспались, и даже сходили вместе в кино. А после кино решили зайти в ресторан и прокутить там десять рублей, которые мама Максима отложила себе на пальто. «Бог с ним, с этим пальто, – весело сказала она папе Максима. – У нас с тобой как будто второй медовый месяц», – и просидели в ресторане до его закрытия, пока официанты не стали уже трясти ключами, предлагая всем посетителям отпустить их домой.

После новогодних каникул, когда Максим вместе с Гелей вошли в школу, Геля неожиданно для себя ощутила непонятные для нее изменения. Все мальчики поголовно, с радостными улыбками встречали Максима, пожимая ему руку. А девочки, без опаски здоровались с Гелей, проявляя скорее дружелюбие, чем страх. Как мне кажется, на это повлияли несколько факторов. Длительное отсутствие Гели дало возможность одноклассникам подзабыть о грозящей им ежедневной опасности. А также подскочивший до небес авторитет Максима сыграл свою не последнюю роль. Так или иначе, а Геле это нравилось.

Максиму также нравилось настроение Гели, да и пребывание в больнице позволило Геле получить справкуосвобождение от физкультуры. Это, конечно, ничего принципиально не меняло. На физкультуру Геля итак не ходила. Во-первых, потому что она сама не хотела.

«В зал нельзя с едой», – говорила она всегда Максиму.

А во-вторых, этого не хотел физрук. Физрук оченьприочень этого не хотел. И тут их желания неожиданно совпадали. Как-то поначалу, он всё же пытался ее заставить ходить на свои уроки, но очень скоро пожалел об этом. Особенно после того, как директор школы заставил его из своего кармана закупать новое спортивное оборудование, испорченное Гелей. Это было совсем невыносимое и опасное предприятие, заставлять Гелю исполнить вис на гимнастическом турнике. Ну хотя бы потому, что ее еще надо было туда засунуть. Для этого пришлось выстраивать помост из скамеек и деревянных кубов для занятия гимнастикой. Потом четверо сильных одноклассников, поддерживая её с обеих сторон, помогли ей на этот помост взобраться. А уж когда она повисла на турнике, это услышали и дети, которые занимались в классе этажом ниже. Турник сломался пополам, вырывая из паркетного пола крепления и анкерные болты. Это еще полбеды. Физрук, который вызвался страховать Гелю снизу, потом еще долго лечил свой сломанный копчик. Его восстановить оказалось сложнее, чем поломанный турник. Так что физрук с Гелей заключили молчаливый пакт о ненападении. Но поскольку в дневнике в зимнее время было написано принести на урок физкультуры лыжи, Геля исправно таскала их в школу. Хотя как Геля? Их таскал на себе Максим. А поскольку у Гели появился официальный медицинский документ, разрешающий ей не посещать уроки физической культуры, она с легкостью освободила Максима, к его безмерному счастью, от этой утомительной работы.

После новогодних праздников, школьников, особенно старших классов, ждал еще один сюрприз. В школу пришел новый преподаватель НВП. Для тех, кто далек от восьмидесятых и значительно более ранних годов обучения, поясню. НВП – расшифровывается как начальная военная подготовка. Это был обязательный и архиважный предмет в школе той страны, история которой помнит уроки фашизма. И каждый, хоть маломальски уважающий себя мужчина, считал своим долгом отслужить в армии два года в сухопутных войсках. А на флоте, все было как всегда, через Ж… Там долг родине отдавали целых три года. И конечно, все без исключения мальчишки, насмотревшись фильмов про героев Второй мировой войны, бегали по дворам и подворотням с деревянными автоматами, гранатами из пустых консервных банок, наполненных песком для веса, и изображали из себя партизанские отряды. Хуже всего приходилось слабым и немощным детям. Играть в войнушку им очень хотелось, но в партизанские отряды их не брали. И тогда, они по всем законам жанра становились фашистами. Не настоящими конечно, а так, – понарошку. Двор, в котором жил Максим, был довольно дружным, и в фашисты по определению никто идти не хотел. Поэтому «в войну», ребята во дворе Максима, обычно играли с соседним двором. А хотят они того или не хотят, они все равно были фашисты автоматически.

Потому, как не свои.

Нового учителя НВП звали Пал Палыч. И был он отставной подполковник артиллерист. Пал Палыч был, что называется, самым настоящим военным – от макушки своей лысеющей головы, до самых пяток; до блеска его начищенных хромовых сапог. Пал Палыч был не женат. И на вопрос физрука, который сразу почувствовал в нем угрозу в свой адрес, потому, как был тоже одинокий детородного возраста, и сразу понравился географичке, ответил, что если бы ему была необходима жена, то её обязательно бы ему выдали в армии на вещевом складе. Вместе с портянками и шинелью. Физрук немного успокоился, но бдительности решил всё же не терять. Утро Пал Палыча начиналось каждый день одинаково. Как велит Устав, годы тренировки и мышечная память. Будильник звонил ровно в шесть часов утра, пробуждая не только учителя НВП, но и половину соседей многоквартирного дома, в котором ему от государства была положена однокомнатная квартира со всеми удобствами и тёплым туалетом. Тот будильник, он выменял у старого подводника, который в свою очередь снял его, как он сам говорил, с подводной лодки. Когда-то он и вправду был тифоном на старенькой, видавшей виды подводной лодке. Подводник спер его перед увольнением в запас, и приспособил сначала как дверной звонок. Но при первом же применении чудо-устройства, когда в дверь его квартиры позвонил замполит экипажа, тифон сработал не только, как дверной звонок, но и еще как суперсовременная охранная сигнализация. Замполит, который пришел к другу опохмелиться, держа подмышкой бутылку «Столичной», не ожидал, что его встретит душераздирающий рев корабельной сирены. Он так испугался, что у бедняги случился сердечный приступ. И вдобавок ко всему, он не удержался на лестничной клетке и рухнул через перила в пролет. Так его и нашли – на первом этаже. С разбитым от службы сердцем, сломанной шеей и чудом не разбившейся бутылкой водки в намертво сжатой руке. Ею и помянули безвременно усопшего. Теперь можете представить себе, что творилось по утрам в доме, когда в него только переехал Пал Палыч?

Так вот. Возвращаясь к нашему герою. Он надевал свой видавший виды спортивный костюм, который остался у него еще со времен службы в Монголии, и сверкая полуголым задом, потому что штаны со временем растянулись и были ему великоваты, выбегал на пробежку, невзирая на погодные условия. После получасовой пробежки он возвращался домой, принимал душ, и тщательнейшим образом приводил в порядок свою форму. Почему я это так подробно рассказываю? Да потому, что в этом рассказе важна каждая деталь. После того, как Пал Палыч приводил в порядок свою форму, он облачался в нее, и преисполненный гордости, включал старый, черно-белый телевизор для того, чтобы узнать последние новости в стране и за ее рубежом. Делал он это, обычно, поедая прямо со сковородки яичницу с колбасой. Надо сказать, что в его квартире был немудрёный скарб: одна кастрюля, одна сковородка, один стакан и так далее. Пал Палыч, жил всегда в ожидании того, что родина пошлет его в очередной раз в какую-нибудь горячую точку. Туда, где его неоценимый опыт и навыки прирождённого убийцы пригодятся для решения сложных государственных задач. А теперь, переходим к кульминации всего этого действия. Перед тем, как покинуть жилище, и отправиться в родные стены альма-матер, Пал Палыч доставал из холодильника запотевшую бутылку водки, наливал себе стакан до краев. И не морщась, не издавая никаких звуков, выпивал его до дна. Надо сказать, что пристрастие Пал Палыча к алкоголю сыграло в его увольнении в запас ключевую роль. Нет, вы не подумайте. Будто он постоянно пил и ходил по гарнизону шатаясь из стороны в сторону. Скорее наоборот. Его способность – употреблять алкогольные напитки в больших объемах и не пьянеть. Вот его главный бич. Дело было также перед Новым годом, когда в часть приехала высокая проверка, чтобы определить эффективность работы командиров, оценить слаженность подразделений.

И, так сказать, проверить боевую готовность полка.

Полку, в котором служил Пал Палыч, было велено выдвинуться в район рассредоточения. Окопаться людьми и техникой, и ждать дальнейших приказаний. Пал Палыч, как замкомандира полка по технической части знал – первое дело, что надо проверить, так это по Уставу: расставленные палатки, наличие материально-технической базы, и как водится, – полевой кухни с баней для личного состава. Но чего не знал Пал Палыч, так это того, что проверяющим на этих учениях будет генерал Филиных. Знатный любитель бани и коньяка. По этой причине командир полка велел всем офицерам скинуться деньгами и закупить пять ящиков армянского пятизвездочного. Как он сказал – для того, чтобы смазать отношения с генералом. И для того, чтобы на полк было меньше замечаний по результатам проверки. Весь коньяк, который закупили в местном сельмаге, он приказал снести в полевую баню. А вот чего не знал ни командир полка, ни тем более генерал, так это того, что Пал Палыч был отличным офицером, и всегда первым проверял, как устроен быт подчиненных. Так получилось и в этот раз. Пал Палыч нагрянул в полевую баню с проверкой. И после вчерашнего похмелья, решил попариться, пока начальство не добралось к месту дислокации. Но каково же было его удивление, когда в палатке, вместе с вениками и полотенцами, он обнаружил тот самый коньяк.

«Вот шельмы», – подумал он про подчиненных, и откупорил первую бутылку.

Налив себе стакан до краев, он лихо опрокинул его в желудок.

«Не распробовал», – сказал Пал Палыч сам себе, и налил второй стакан.

В это время в палатку заглянул командир второй роты, который, увидав Палыча со стаканом промямлил: «Не рановато будет»? – и робко протянул ему свой стакан.

Палыч ни секунды не колеблясь (коньяк-то не его), налил до краев и другу. Через четверть часа, в помещении полевой бани сидел чуть ли не весь офицерский состав части, а во главе стола восседал виновник неожиданной попойки наш Пал Палыч. Вскоре, как и положено в таких случаях, офицерам стало одиноко и скучно без женского внимания. И они не сговариваясь, послали за поварихами и девочками из медсанбата. Когда девушки почтили присутствием офицерское собрание, мужчины были уже в том состоянии, в котором все женщины – богини. И когда так тянет сделать комплимент с далеко идущими намерениями. И только тот факт, что наш герой никогда не пьянел и постоянно контролировал ситуацию с женской частью коллектива, позволила в этот раз сохранить половину семей части от развода.

Через два часа, когда

большая часть офицеров уже была не в состоянии ходить, Пал Палыч принял волевое решение сопроводить всех по своим палаткам, поскольку кроме него, трезвыми были только женщины, он воспользовался их любезной помощью в транспортировке офицеров. На улице был сильный мороз, примерно -35 оС. И к моменту, когда все офицеры были разнесены по своим местам, в палатке полевой бани был только Палыч, и три женщины из медсанбата. Коньяка не было и в помине, уже как целых три часа.

И озябнув от такого сильного мороза, сам не понимая, что говорит, Пал Палыч произнес историческую фразу: «Не думал, что когда-нибудь такое скажу, но я бы сейчас просто попарился в бане без баб».

На что в ответ, прозвучала не менее историческая фраза, от начальника лазарета, капитана медслужбы Дятловой: «Никогда не думала, что такое скажу, товарищ подполковник, но как можно в баню сейчас без баб?»

И после минутного оцепенения, все громко засмеялись.

В общем, когда в палатку полевой бани прибыл товарищ генерал, он застал в ней разрумяненных от жара каменки Пал Палыча и трех женщин соблазнительного вида. Три женщины, от души хлестали вениками могучую спину и ягодицы подполковника, и при этом очень сильно смеялись.

По итогам проведенных учений, полк, конечно, вышел с огромным листом замечаний. А нашему герою, от греха подальше, предложили написать рапорт на увольнение. Так сказать, со всеми выплатами и привилегиями. Все ведь тоже люди, и все понимали. Но ослушаться приказа товарища генерала, хоть и не официального, не решились.

Вот так Пал Палыч и очутился в нашей школе, где, как я уже говорил, его сразу же заприметила географичка, которая уже изрядно устала от посягательств физрука и его неизменного спутника в лице трудовика. И новый мужчина в коллективе заставил встрепенуться все наше женское болото.

Пал Палыч, или как его сразу окрестили ребята, «ПОЛКАН», сразу, что называется, кинулся с места в карьер. Он вытребовал у директора школы отдельный кабинет для своего предмета, четко мотивируя потребность в его наличии. Директор долго сопротивлялся, но когда узнал, что ПОЛКАН собирается взять себе просто помещение в подвале, и обустроить там кабинет своими силами, перестал возражать и разрешил. Следующим его шагом была Екатерина Витальевна. Екатерина Витальевна была женщиной красивой, и как однажды сказал сам Пал Палыч, – импозантной. Если вы помните в тот день он, как всегда выпив стакан водки, пошел в школу непривычным для себя маршрутом. По пути ему предстояло зайти в цветочный магазин, и приобрести достойный букет цветов для обольщения субъекта противоположного пола. Появившись в бухгалтерии с букетом цветов, он протянул его Екатерине Витальевне, и сняв с головы фуражку, поместил ее подмышку. А затем сделал то, чего вообще никогда от себя не ожидал.

Да от него вообще никто и никогда такого не ожидал.

Он произнес: «Мадам, разрешите мне сегодня пригласить Вас в ресторан», – и наклонившись, поцеловал руку бухгалтерши.

Екатерина Витальевна, хоть и была давно и глубоко замужней женщиной, в первую очередь все равно оставалась Женщиной. Она кокетливо засмеялась в ответ, и одобрительно кивнула головой, подтверждая свое согласие.

Что тут началось! Все женщины в коллективе стали перешёптываться и обсуждать произошедшее со всех мыслимых и немыслимых сторон. Конечно, это стало известно и географичке, которая уже строила на Пал Палыча свои планы. Так что, вечером, у ресторана, совершенно случайно, собралась толпа зевак из членов педагогического коллектива. А за стеклом сидели Пал Палыч и Екатерина Витальевна, сказавшая своему мужу, будто ей нужно задержаться на работе, чтобы закрыть квартальный отчет. Пал Палыч не предупредил бухгалтера, что собирается за ужином обсудить с ней выделение денежных средств из школьного бюджета на оборудование кабинета НВП. Решив, что если такой метод срабатывал на службе, почему он не должен сработать и здесь? Обычно, когда высокую комиссию или начальника поят и угощают в ресторанах, результат встречи всегда имел место быть. Но наш герой не учел специфики места работы, а также не мог предполагать эффект разочарованной женщины. Но и это было еще не все. В тот момент, когда собеседники выпили по бокалу вина и заказали горячее, в зал ресторана ворвалась бешенная, как фурия, и уже накачанная в тренерской отменным коньяком – географичка. И, не снимая пальто, вцепилась в волосы бухгалтерше. От неожиданности бокал с вином, который держала в своих руках Екатерина Витальевна, полетел прямиком на белоснежное платье какой-то дамы за соседним столиком.

Обиженная дама вскочила, и отряхивая платье от красного, как кровь вина, закричала истерическим голосом: «Толик, меня бьют, разберись!»

Толик, не будь тряпкой, вскочил со своего места, и не дослушав извинения и объяснения Пал Палыча, дал ему в морду. Пал Палыч падая, увлек за собой пару столиков, стоявших на пути траектории его падения. Ну что мне вам рассказывать дальше? В зале ресторана началась такая драка, что ресторан пришлось закрыть и вызвать наряд милиции. Самое главное, что весь педагогический состав, во главе с директором школы Лазером Моисеевичем, наблюдал эту эпичную драку со стороны улицы. Наблюдающие смотрели как будто немое кино. Им не хватало только попкорна. Приехавшие милиционеры утихомирили всех участников драки, и сопроводили в отделение милиции для дачи объяснений. В это же отделение вскоре прибыл и директор школы, вкупе со всеми свидетелями. А также физрук и незабвенный муж Екатерины Витальевны. Физрук, сидя в коридоре, успокаивал зареванную, с размазанной тушью географичку, которая его постоянно лупила своей дамской сумочкой. А прибывший муж бухгалтерши, требовал объяснений от жены, и просил дежурного хоть на полчасика оставить его с женой одних в камере. Но когда дежурный увидел состояние мужа и его габариты, он предпочел закрыть его в камере, через решётку которой он и общался со своей женой. Пал Палыч постарался разрядить атмосферу и объяснить ревнивому мужу, что пригласил Екатерину Витальевну исключительно для того, чтобы обсудить возможность выделения средств на ремонт класса. Опешившая от такого заявления бухгалтерша, до этого момента оправдывающаяся перед мужем, мгновенно перестала плакать и повернулась своим зареванным лицом к Палычу.

«В смысле, только про ремонт?» – спросила она угрожающе, уткнув свои руки в бока пальто.

«В смысле, как коллегу?» – продолжала она наступать на Палыча, и угрожающе смотреть на него. – Ах ты патрон холостой! – начала она кричать на него. – Да я тебе не то, что зарплату не дам, тебе ни одна приличная женщина больше никогда не даст!»

И в следующую секунду, её уже оттаскивали от Палыча три здоровых милиционера. Муж бухгалтерши стал истерически орать через решётку и рваться ей на подмогу, раздвигая своими могучими руками прутья камеры, в которой был заточён. Вся дежурная смена бросилась на помощь Палычу, защищая его от разъяренной женщины, которая лупасила его на радость географичке. Муж Екатерины Витальевны, не сумев выбраться из заточения и поняв всю безысходность ситуации, сел на деревянную скамью, и горько заплакал.

На следующий день, вся школа бурно обсуждала «ледовое побоище» произошедшее накануне вечером. Екатерина Витальевна гордо вошла в школу, не снимая больших солнцезащитных очков в роговой оправе. И прямиком направилась в кабинет директора, где сидели уже завучи всех рангов.

Открыв дверь в кабинет директора с ноги, она громко заявила: «Или Я, или Он» – и махнула рукой куда-то за спину, снимая с лица солнцезащитные очки, и обнажая всем присутствующим лилового цвета синяк под правым глазом.

В кабинет директора был вызван Пал Палыч, где и состоялся длительный, и наверное, весьма неприятный разговор, итогом которого стало всеобщее примирение. Пал Палычу было решено выделить деньги на ремонт кабинета для школьников. А он, в свою очередь, принес свои публичные извинения Екатерине Витальевне и учителю географии. Хотя он искренне не понимал, за что он, собственно говоря, должен извиниться. Но история на этом не заканчивается. Муж Екатерины Витальевны, который присутствовал при процедуре публичного извинения, решил всё-таки поговорить с НВПэшником, так сказать, – тет-а-тет. И, уединившись с ним в кабинете, о чем-то долго беседовал. Сама Екатерина Витальевна стояла у кабинета, и прислушивалась к происходящему с довольным видом. Однако, когда разговор двух мужчин был закончен, они оба вышли из кабинета широко улыбаясь, и крепко пожали друг другу руки перед прощанием. Оказалось, что муж бухгалтерши проходил когда-то срочную службу в роте под командованием Пал Палыча, и был о нем самого лестного мнения. Просто при первой встрече они друг друга не узнали. На следующий день, Екатерина Витальевна пришла в школу уже с синяками под обоими глазами. И каждый раз, когда бухгалтерша по той или иной причине встречалась с учительницей географии, последняя саркастически, я бы даже сказал, ехидно, посмеивалась над своей еще недавней подругой. Все бы и оставалось так по-прежнему, до скончания дней, пока слепой случай, или провидение, не вмешались в ситуацию и на этот раз. Пал Палычу поручили подготовить утренний доклад по ситуации на мировой политической арене. В наше время это называлось – политинформация. Так вот, Пал Палыч, как человек обстоятельный, подошёл к поручению со всей ответственностью. Вырезки из газет, наглядная агитация, плакаты и политические карты. Все это было к утру развешено в кабинете учителя математики. Почему математики, да потому, что кроме трудовика и физкультурника в нашей школе был ещё только один мужчина, – это учитель математики. И с ним Пал Палычу было легче всего договориться о месте проведения политинформации. Однако, накануне мероприятия у учителя НВП возникла сложность. Он никак не мог найти на огромной политической карте, маленькое государство в череде островов центральной Атлантики под названием «Гваделупа». На котором развернулись события, о которых должна была пойти речь. Пал Палыч не нашел ничего лучше, как обратиться к первоисточнику. Он бодрым шагом направился в кабинет географии, где и застал географичку за проверкой тетрадей с домашним заданием.

Постучавшись в кабинет, он открыл дверь, и встретился взглядом, с не предвещающим ничего хорошего, – взглядом географички.

«Я вас слушаю», – повелительным тоном сказала географичка, обращаясь к вошедшему Пал Палычу, смотря на него сквозь опущенные на кончик носа очки.

«Я это, – замявшись, сказал Пал Палыч, и с улыбкой продолжил, – я нуждаюсь в Вас».

Географичка, которая уже потеряла надежду с данным экземпляром, расплылась в улыбке, и продолжив, более мягко, спросила его: «Чем я могу Вам помочь, Пал Палыч?» «Ну, зачем так официально, – стесняясь собственных слов, сказал Пал Палыч.– Зовите меня просто Павел, – и смело, но в тоже время кокетливо, подошел к столу географички.

Та сняла очки и положила их на учительский стол. От близости тела предмета ее воздыхания, географичку кинуло в жар. Её аппетитная, по словам физрука, грудь, начала ходить вверх и вниз в ограниченном пространстве белой блузки.

«Так чем же я могу Вам, Павел, помочь? – еще раз спросила она, с придыханием в голосе.

Пал Палыч почесал затылок, и подойдя к карте, спросил, уткнувшись в нее лицом: «А не могли бы вы показать мне, где находится Гваделупа?»

Географичка расценила это, как банальный повод к продолжению общения, и подойдя вплотную к карте, взяла Пал Палыча за руку и ткнула его указательным пальцем в маленький остров в середине Атлантического океана. Ладошки Пал Палыча мгновенно покрылись холодным потом. Из женщин, за последние тридцать лет, к его руке прикасались только мать, которая несколько лет назад умерла, и еще женщина, снимавшая пару дней назад отпечатки пальцев в отделении милиции, после драки в ресторане с участием все той же географички. Дальнейших действий никто из них правильно оценить не мог. Но после, того как Пал Палыч, поблагодарил учителя географии и вышел из кабинета, последняя, весь вечер и всю ночь пребывала в сказочных грезах о своем избраннике, и их будущих совместных детях. На то, что Пал Палыч был уже не молод, географичка даже не смотрела. Ей, казалось бы, был важен сам процесс пребывания в сладостной эйфории. И поэтому, придя наутро в кабинет математики, она, застенчиво улыбаясь учителю НВП, села

за парту во втором ряду у окна. Класс уже был полон учителей, которых на политинформацию, загонял сам директор. Он встал перед преподавателями, и потребовав тишины, предложил докладчику приступить к просвещению публики, по ситуации, как внутри страны, так и за ее пределами. Полчаса, которые были отведены на данное мероприятие, уже истекли, но Пал Палыч обозрел только обстановку внутри страны, так и не добравшись до внешней политики. Хотя все полагали, что и этого вполне достаточно. Все единодушно полагали, что отпущенное время не прошло даром. Даже если большая часть коллектива использовала это время, для того чтобы поправить, или наложить макияж на свои еще сонные лица. Все дружно зааплодировали, когда директор попросил поблагодарить докладчика.

И уже уходя из класса, Пал Палыч повернулся, и в дверях, обращаясь только к географичке, которая сидела с глазами влюбленной коровы, произнес: «Отдельное спасибо учителю географии за то, что показала мне Гваделупу» – и тут же исчез из кабинета.

Видели бы вы глаза физрука, который, повернувшись к географичке, всем своим видом требовал объяснений. Он-то в силу своей необразованности подумал, что Гваделупа стоит в одном ряду с Манту, и относится, как минимум, к физиологии человека.

Оставшись с ней один в кабинете, он набросился на нее с упреками и требованием объяснить, что, в конце концов, происходит. Но географичка, продолжала пребывать в своих розовых мечтах, и сидела с блаженной улыбкой, не понимая, о чем ей пытается сказать физрук.

«Ах так, милая моя!» – взревел физрук, и кинулся прочь из кабинета на встречу с учителем НВП.

Но ворвавшись к нему в кабинет для дачи объяснений, физрук наткнулся на непреодолимое препятствие, – в виде двух бутылок армянского коньяка и тарелку, с уже нарезанной колбасой и бородинским хлебом. Особо физрук оценил то, что на краю стола, отдельно от всего, стояло блюдечко с тонко нарезанным лимоном, посыпанным сверху сахаром и растворимым кофе.

«Давай выпьем, дружище», – радостно, и даже приветливо сказал Пал Палыч физруку, и налил стаканы до половины.

«Отчего же не выпить, с хорошим человеком?» – произнес физрук, и уселся на стул, беря в руку стакан с коньяком.

Выпив терпко пахнущую, и жгучую небо жидкость, физрук показательно интеллигентно закусил ломтиком лимона, оттопырив в сторону мизинец левой руки, которой держал этот самый ломтик.

И довольно грубовато обратился к Пал Палычу: «Я вот чего не могу понять, Палыч. Я в школе работаю уже почти десять лет, а мне географичка никогда свою Гваделупу не показывала. Хотя я все десять лет к ней безуспешно подкатываю. Да на этом крепком орешке, мой друг и товарищ, здоровье, в прямом смысле, положил», – сказал в сердцах физрук.

«Это как?» – опешил от такого заявления Палыч.

«А так, – ответил ему физрук. – Умер замечательный человек, Тимур Артурович, от безраздельной любви к нашему общему предмету воздыхания. Хороший был учитель труда. Не то, что этот Ёсик. Но в одном я с ним согласен, если вы не остановитесь, конечно. Как говаривал Ёсик, я таки буду рад набить вам морду», – и демонстративно поднял кулак правой руки так, чтобы был хорошо виден Палычу.

Палыч достал из ящика письменного стола, за которым они сидели, острый, как лезвие для бритья, нож. От увиденного, физрук похолодел всем телом, а по спине побежали огромные капли пота. Он нервно сглотнул слюну в пересохшем горле и хихикнул.

А Палыч, тем временем, поиграв немного ножом в руке сказал: «Колбаски подрежу, закончилась уже».

Физрук с облегчением выдохнул, и предложил налить еще понемногу. Предложение было встречено с одобрением, и в стаканах вскоре забулькало очередной порцией отменного армянского пойла, купленного у представителей их же сословия в ларьке, недалеко от школы. Когда наши собутыльники допили вторую бутылку коньку, физрук уже еле-еле стоял на ногах и не падал, только благодаря поддержке никогда не пьянеющего Палыча.

Прошло каких-то два часа, прежде чем пьяный физрук и практически трезвый Пал Палыч, стояли на коленях в кабинете географии, перед несравненной Дульсинеей, и объяснялись ей в любви, каждый, как мог. А та, опешившая от обилия внимания со стороны двух нетрезвых орангутангов, вызвалась из сострадания помочь Палычу проводить физрука до дома, с тем, чтобы у Палыча не было шансов, и он пошел потом провожать домой саму географичку. Наутро, конечно, физрук ничего не помнил. А учитель НВП предпочел не вспоминать досадный инцидент вчерашнего вечера. Одно только огорчило физрука, когда на следующий день он зашел к Палычу, чтобы опохмелиться и восстановить хронологию вчерашнего вечера. На столе, в кабинете НВП, лежал листок мятой бумаги, на котором была написана корявым почерком физрука, торжественная клятва. Он, в здравом уме и трезвой памяти (ну это вряд ли), обещает оказать всяческую помощь и содействие, учителю НВП в строительстве военноспортивной полосы препятствий, для формирования у подрастающего поколения, достаточных физических и моральных качеств к защите нашей Родины. А снизу – число, подпись и приписка: «Гадом буду, если обману».

«Из песни слов не выкинешь», – сказал Палыч, и убрал документ в свой сейф.

А физрук своей клятвы не нарушил. За годовые оценки по своему предмету он нашел семь крепких мальчиков и договорился с ними вместо уроков поучаствовать в строительстве полосы препятствий. А чтобы они не филонили, он договорился с Гелей, что та будет за ними следить, и заставлять работать. А за это физрук пообещал ей дополнительное питание в столовой до конца года.

Правда, пришлось пару раз сводить тётю Машу в ресторан, и наговорить ей всяких приятных глупостей. Но, для самого физрука это кончилось даже положительней, чем он ожидал. Географичка, прознав, что ее воздыхатель оказывает знаки внимания другой даме, резко сменила ветер, и стала к физруку более благосклонна. Вот так в нашей школе восторжествовала справедливость, мир и процветание. Каждый получил то, что хотел. Пал Палыч – класс и полосу препятствий, физрук получил географичку и все ту же полосу препятствий, а Геля, – бесплатные обеды. И только одна Екатерина Витальевна получила не то, о чем мечталось. А лишь два долгосходящих, лиловых синяка под обоими глазами.

Костыли

Глава

XII

Стою в трико, колени мерзнут, А мой противник Армянин.

А мне б пожить еще немножко, У мамы я всего один.

Как ни крути, а почти все значимые события в жизни Максима случались именно зимой. Ну или в другие месяцы. Но зимой они как-то по-особенному врезались в память. Помнится, это было в пятом классе, когда начальная школа уже закончена, и подрастающие школьники уже не считали себя малолетками. Хотя до полноценных взрослых им еще было далековато. Геля посчитала, что Максим чересчур вырос, и ему не хватает занятий физкультурой под ее руководством. Она решила, что неплохо было бы Максиму записаться в какую-нибудь секцию. Причем, Максима никто и не спрашивал, хочет он, или нет.

«А может, ты хочешь в какую-нибудь определенную секцию?» – бубнил сам себе под нос возмущенный Максим, расхаживая у себя по комнате, пока никто не видел. – Да нет, – отвечал он сам себе, – мне и в выбранной вами, все нравится».

Со стороны было похоже на беседу умалишенного с самим собой. И хотя Максиму нравилась та секция, которую выбрала для него Геля, он всё равно был возмущен до глубины души самим фактом того, что никто не собирался спрашивать его мнение. Вечером, на семейном совете, который происходил, как обычно, за обильно накрытым столом, во время семейного ужина, Геля объявила, что с понедельника Максим отправляется на секцию греко-римской борьбы.

«Огооооооооо! – вскричал радостно папа, и вскочив со своего места, изобразил как борются борцы со странными звуками. – Это ведь один из моих любимых видов спорта», – сказал папа, садясь на свое место, и радостно кладя себе в тарелку огромную домашнюю котлету из общей тарелки, что стояла на столе.

Суровый, как у Марио Кабретти, в исполнении Сильвестра Сталлоне, взгляд Гели, заставил папу мгновенно погрустнеть, и положить котлету назад в тарелку. Это с его стороны было чересчур опрометчиво, брать что-то съестное со стола до того момента, пока Геля не утолит свою гастрономическую похоть. Не то, чтобы это возбранялось, просто с появлением Гели в семье Максима появилось такое негласное правило. Никто и никогда не решился его проверить или опровергнуть. Да и Геля молчала по этому поводу. Так просто повелось.

В пятницу, все в классе уже знали о том, что Геля определила Максима на борьбу. Все мальчишки поначалу очень скептически отнеслись к этой затее Гели, так как считали, что Максим слабоват для того, чтобы быть крутым борцом. Но Максим, во что бы то ни стало, решил доказать всем, а в первую очередь – самому себе то, что он непременно сможет стать чемпионом чего-нибудь там. Неважно чего, но обязательно чемпионом. В субботу после занятий, Максим, как это бывает обычно, пошел провожать Гелю к себе домой. Он знал, что в это время мама уже приготовила целую выварку украинского борща с пампушками. Это было одно из любимейших блюд Гели. Мама всегда готовила целую выварку, потому что Геля съедала не менее трех литров из пяти. А если разойдется, то и больше. Никто из домочадцев не возражал, тем более, что это было

и небезопасно. Такое пристрастие Гели к украинскому борщу давало домочадцам и свои плюсы. После поедания всего этого вкусняшества, Геля, как правило, шла в комнату, и возлегши на диван, под передачу «В гостях у сказки», мирно засыпала, как минимум – до ужина. А все остальные домочадцы, продолжали есть остатки борща, стараясь не стучать ложкой о края тарелки. Да и потом ходили по квартире на цыпочках, чтобы не разбудить Гелю и дать себе возможность тоже отдохнуть.

Но в этот раз все пошло не так. На вопрос Максима – куда они идут, Геля ответила, что сегодня им кровь из носу надо купить Максиму все необходимое для занятий в секции.

«Как? – возмущенно сказал Максим, останавливаясь посреди тротуара. – Как сегодня? У меня ведь даже денег с собой нет. Да и где мы это все купим. Разве все это можно купить в обычных спорттоварах?»

«Не переживай, – весело, и приободряюще сказала Геля, беря Максима за руку как маленького ребенка. – У тети Рамуты все схвачено. Мы сейчас идем к одному очень уважаемому человеку, который может достать все что угодно».

«К фарцовщику?» – со страхом в глазах и шепотом произнёс Максим.

«Нет, зачем к фарцовщику, – также шёпотом ответила Геля. – Он еврей».

«А что? – спросил Максим, – этот еврей работает в спорттоварах?»

«Нет, – ответила Геля, – лучше».

И продолжая вести Максима за руку, решительно двинулась в неизвестном для него направлении. Вскоре они пришли к старому дому с красивыми резными окнами. На двери, которая вела в парадную, располагались дверные звонки. Напротив каждого звонка была медная табличка с указанием фамилии проживающего. Геля нашла нужную кнопку, напротив которой на табличке было написано: «Блюмштейн Д.Я.» Геля уверенно нажала на звонок, и отошла от двери. Максим робко стоял за могучей спиной Гели, так чтобы его не было видно открывающему дверь. За дверью долго ничего не происходило и Геля нажала на звонок еще раз. Полная тишина за дверями заставила Максима засомневаться, что они пришли по верному адресу. Свое опасение он высказал Геле. Реакция Гели не заставила себя ждать. Она спокойно выслушала своего ненаглядного, и повернувшись к двери, ударила в нее кулаком вполсилы. Дверь стала вибрировать как гитарная струна, на которой взяли аккорд. А со стены, примыкающей к входной двери, отлетел кусок штукатурки.

«Слышу, слышу», – раздался скрипучий, и еле слышный голос откуда-то из недр квартиры.

Прежде чем она отворилась, прошло еще какое-то время. Видно было, что у Гели заканчивается терпение и еда, которую она предусмотрительно взяла с собой из школьной столовой. Когда дверь всё же отворилась, из-за нее высунулся длинный, сучковатый нос в очках-пенсне.

«И что, я вас спрашиваю, вам всё-таки нужно?» – спросил, обращаясь к Геле сучковатый нос.

Геля, не ожидая вопроса с подвохом, немного стушевалась, но найдя в себе силы произнесла: «Мы от тёти Рамуты», – произнесла она, как ответ на пароль.

И крючковатый нос, немного помедлив, отворил дверь пошире, и впустил гостей.

«Как поживает тётя Рамута? Дай ей Бог здоровья и долгих лет жизни», – спросил мистер крючковатый нос.

«Передает Вам низкий поклон, и этот кусок ткани», – Геля достала из своего портфеля какой-то сверток, и отдала его Блюмштейну.

Блюмштейн взял сверток, с опаской развернул его край, и увидев для себя что-то интересное, присвистнул, открыв широко глаза, с которых упали на пол его очки-пенсне. Максим быстро подобрал очки и протянул их портному.

«Меня зовут Давид Яковлевич. Но вы можете звать меня просто – дядя Давид».

Ребята кивнули в знак согласия, и все трое пошли куда-то вглубь дома на второй этаж, где, по-видимому, и жил дядя Давид.

«Так что, молодые люди, я спешу спросить вас, привело к бедному старому дяде Давиду?» – спросил портной, обращаясь к Геле, так как интуитивно счел ее главной в этой компании. Оно и понятно. Максим, до этого момента, не произнес ни одного слова.

«Вот», – показала Геля на Максима, обведя его ладонью с головы до ног, и выдвинув из-за себя в центр комнаты, заставленной манекенами, на которых были надеты брюки, блузки, платья и пиджаки.

«Да, да, – произнес дядя Давид. – Я вижу, что этот молодой человек совершенно не готов к свадьбе».

«Да какая там свадьба, мы не по этому поводу пришли, дядя Давид», – ответила ему в сердцах Геля.

«Божеж мой! – вскричал дядя Давид, и схватился рукой за сердце. – Божеж мой, – повторил он. – Она была ведь еще так молода», – произнес портной. – Яша, Яша, сынок, иди сюда, горе-то какое!»

В комнату вбежал молодой человек с таким же, как у дяди Давида носом, и в белом халате поверх слегка сгорбленного тела. По всему было видно, что он врач.

«Яша, что я тебе скажу», – сказал дядя Давид, и обнял одной рукой сына за плечо, а вторую засунул пальцами в кармашек своего жилета.

«Что, папа?» – спросил у него Яша.

«Наконец-то пригодился твой черный костюм. Срочно доставай его, и неси Фиме»

«Да что случилось, папа?» – спросил у отца Яша.

«Ты помнишь твою троюродную тетю из Даугавпилса?»

«Конечно, помню, папа, как её можно забыть? Она заняла у нас сто рублей год назад».

«Это, скажу тебе сын, было лучшее вложение денег», – произнес дядя Давид.

«Почему, папа?» – спросил Яша.

«Да потому, что мы-таки еще не скоро ее увидим, но это к делу не относится. У твоей тети была подруга».

«Она что, тоже у нас заняла?» – спросил Яша.

«Конечно, нет, – ответил дядя Давид, – хуже».

«Да что может, папа, быть хуже, чем занять у нас денег?»

«Она умерла и не пригласила нас на поминки, – ответил дядя Давид. – А ведь ты знаешь, как я люблю поминки. Я на поминках всегда красивый. Да и поесть всегда есть что, а подарки дарить не надо».

«Да нет же, все живы и здоровы, и передают Вам привет», – с улыбкой на лице произнесла Геля.

«Яша, ты слышал? – спросил дядя Давид, обращаясь к сыну. – Нет, я этого не переживу, – продолжил он. – Одна новость хуже другой. Тогда зачем же вы мне голову пудрите, со своей тетей? – обратился он к детям. —

Что вам надо, в конце-то концов?»

«Понимаете, – начала Геля. – Это Максим, – обратилась она к портному, показывая рукой на своего избранника. – Максим очень хороший. Он мне всегда таскает портфель из школы. Он всегда делает зарядку и бутерброды для меня, и мамы с папой. Он каждый день чистит зубы с утра, и особенно тщательно – перед сном».

«Яша, это к тебе», – недослушав, сказал дядя Давид, и развернувшись, стал уходить, махнув рукой в сторону Гели.

«Почему к Яше? – возмутилась Геля, – он что, тоже портной?»

«Нет, – остановившись, тихо сказал дядя Давид, и перейдя на шёпот сказал, – он лучше, чем портной. Он – моя гордость и опора в старости. Он зубной техник».

«А кто такой зубной техник?» – спросил, первый раз открыв рот, Максим.

«Это, скажу я вам – тот, кто будет меня обеспечивать, когда мои руки перестанут держать иглу, молодой человек», – ответил дядя Давид, обращаясь на этот раз к Максиму.

Максим, с признаком удивления, многозначительно помотал головой глядя на Гелю, и произнес: «СОБЕС!!!»

«Сами вы – СОБЕС, молодой человек! – ответил дядя Давид. – Разве СОБЕС помогает жить? Скорее, наоборот, – сказал он, и противно засмеялся. – Ну так, что у вас?»

«У нас вот что», – не выдержав, ответил Максим и протянул дяде Давиду фото из журнала с борцом в синем трико.

«Аааааааа, так вы, молодой человек, хотите понапрасну, без денег, то есть, совсем бесплатно, ломать себе кости?»

«Да нет», – ответил Максим, и потупил глаза.

«Так да? Или нет?» – спросил у него дядя Давид.

«В общем, я хочу заниматься борьбой, а у меня нет борцовского трико», – выпалил, как будто выстрелил, Максим, глядя в лицо портному.

«Ну да, ну да, – прошептал дядя Давид, и направился в дальний конец комнаты. – У меня, безусловно, есть то, что вам надо».

Дядя Давид открыл ящик какого-то старинного шкафа, и извлек из его недр старое борцовское трико, синего цвета с белыми полосками по бокам. Он сильно встряхнул его, и вся комната наполнилась вековой пылью, полетевшей с этого старинного артефакта во все стороны.

«Вот, молодой человек. Думаю это то, что вам нужно», – он протянул сверток Максиму, который принял его, как будто Павел Корчагин впервые берет в свои руки знамя революции.

Максим чуть ли не расплакался от счастья. Его остановило только присутствие рядом с ним в комнате Гели.

«Ну, чего стоишь?» – сказала Геля, обращаясь к Максиму. «Надо примерить, – пояснил дядя Давид. – Хотя я итак вижу, что вам оно к лицу».

«Снимай штаны», – сказала Геля, и стала расстегивать ему ремень брюк.

Максим отшатнулся от нее, и произнес с некоторой степенью злости: «Я сам!!!»

«Где можно переодеться?» – обратился он к портному.

Дядя Давид указал на стоящую недалеко ширму, и проводил Максима за нее.

«Ох уж эти дети», – ласково сказал он, стоя рядом с Гелей, сложа руки на груди.

«И не говорите», – вторя ему, ответила Геля с улыбкой, смотря на силуэт Максима, переодевающегося за китайской ширмой.

Через пару минут, из-за ширмы вышел не то грек, не то римлянин в своем новом, если можно так сказать, борцовском трико.

«Божечки мои! – вскричал портной. – Я не зря его хранил столько лет, оно просто создано для тебя».

«А вот мне что-то не очень так кажется», – сказал Максим, оттопырив одну ногу и постоянно поправляя трико между ног.

«И что может в этом смущать такого импозантного молодого человека? – сказал дядя Давид, обращаясь к Максиму. – Нет, Яша, ты только посмотри, мы ему практически за бесценок предлагаем отличную вещь, а ему что-то не нравится. И что, конкретно, вам не нравится, молодой человек?» – спросил портной.

Максим, стесняясь всех присутствующих, и особенно Гелю, сказал робким голосом: «Там тесновато».

«Где это, там, молодой человек?» – переспросил портной.

«Там», – так же робко повторил Максим, и указал на затянутое в плотную ткань свое хозяйство.

«Ну и что? – сказал дядя Давид. – Все еврейские дети немножечко уменьшены в этом месте, отсюда и дискомфорт. Ну, так это дело поправимое».

«Вас что, природа в этом месте обделила?» – спросила Геля, обращаясь к дяде Давиду.

В ответ дядя Давид усмехнулся, и поправив пенсне, сказал своему сыну: «Нет, ты слышал, Яша, природа нас обделила. Нет милочка, нас обделила судьба. То мы по пустыне неизвестно зачем мотаемся сорок лет, то, непонятно зачем, кто-то решает, что нас многовато, и что часть кожи на нас лишняя. Нет, мы, конечно, готовы терпеть унижения и лишения, но неплохо бы было знать – за что? Приходите через неделю, мы все исправим, молодой человек. А сейчас раздевайтесь, и не смущайте Яшу своей лишней кожей».

Максим отправился обратно за ширму, чтобы надеть те вещи, в которых он пришел в дом этого странного портного.

«Ну вот, полдела сделано», – радостно сказала Геля, стоя у порога дома портного и весело смотря на Максима.

«Ага», – ответил ей Максим, как будто понимал, о чем говорит Геля.

«Теперь осталось дело за малым», – сказала Геля, и взяв в очередной раз Максима за руку, потащила его в неизвестном направлении.

«А сейчас-то куда?» – усталым и недовольным голосом спросил Максим у Гели.

«А сейчас, мне надо достать тебе борцовки», – сказала Геля, не останавливаясь ни на минуту.

«Это еще зачем?» – недовольно возразил ей Максим, и тут же сам пожалел об этом.

«Ты что? Собираешься босыми ногами по татами бегать?» – рявкнула Геля так, что хозяйство Максима в этот момент могло бы без труда уместиться в только что примеренном трико, и причем, без всякого старания со стороны дяди Давида.

Максим покорно опустил глаза и подчинился натиску Гели. Только через пару кварталов, не понимая, куда они идут, он всё-таки отважился задать вопрос: «А куда нам надо, Гелечка? Уж, не к очередному ли еврею?»

Гелечка, услыхав такое ласковое и такое редкое к ней обращение, немного оттаяла и с не меньшей лаской ответила Максиму: «Надо зайти к дяде Валере».

«А для чего?» – спросил ее Максим.

«Дядя Валера в прошлом был чемпионом СССР по боксу. У него из прошлой жизни осталась обувь, боксерки. Это, конечно, не борцовки, но в каком-то смысле, даже лучше, – так мне сказал дядя Валера».

Наконец, пройдя еще несколько кварталов, Геля и Максим пришли к дому дяди Валеры. Машина его была на месте, а вот на звонки никто не отвечал. Теряя терпение, Геля начала что есть силы колотить ему в дверь, но желаемого результата это не дало. На их счастье, в соседнюю квартиру поднималась соседка, которая и рассказала двум подросткам, что видела соседа, уходящего в магазин.

«Скоро, наверное, должен прийти, – сообщила она им радостную новость. – А пока, чего вам здесь торчать? Заходите ко мне, подождите его. А я вас пока чаем угощу».

Это была роковая ошибка для пенсионерки.

Через полчаса, в холодильнике старушки закончилась вся, какая бы то ни была – еда. Геля слопала даже старую горчицу, которую старушка берегла себе на горчичные ванны. Причем, горчица была в порошке, но это не остановило Гелю. Она развела горчичный порошок по всем правилам, и вынув мякиш у батона, заполнила ею все образовавшееся пространство. Поочередно кусая батон то с одной стороны, то с другой, у Гели на лице вырисовывались коричнево-зеленоватые усы из горчицы. Когда Максим просто попытался понюхать получившуюся смесь, он плакал так, что не мог остановиться до появления дяди Валеры, за которым отправилась старушка, так как уже не знала, чем кормить своих незваных гостей. А выгнать она их уже боялась. К приходу дяди Валеры в квартире старушки закончилась и горчица, и довольная Геля, покинула опустошённое ею жилище пенсионерки.

«Как варвары, в свое время покидали разграбленные ими деревни, – выбежавшая на лестничную клетку пенсионерка, кричала вслед уходящей Геле и Максиму. – Валера, не пускай её. Это не девочка, это посланник сатаны. У нее в животе черная дыра».

Но было уже поздно. Дети исчезли в темноте дверного проема квартиры напротив. Покопавшись на антресолях своей молодости, дядя Валера достал пыльные от времени боксерки, и усевшись на диван, придался сладким воспоминаниям о своей былой молодости.

«Вот помню в детстве, ты, наверное, не помнишь эту историю Максим, я целых пять лет занимался хоккеем, – говорил дядя Валера. – Отец меня отвел, сказал, что я должен быть сильным и быстрым. Я-то тогда не понимал, что он имеет в виду, не то, что сейчас. Когда пришло время выбирать между учебой и игрой, выбрал, конечно, учебу, а как тут не выбрать, когда батя со шлангом от стиральной машины каждый вечер встречал. Вот я значит, чтобы учебу-то и поправить, с хоккеем завязал. Но тело уже привыкло, нагрузки-то не хватало. Поэтому я, втихаря от бати, пошел в боксерский зал рядом с домом, отзанимался я там, значит, почти семь лет. Я ведь не из-за того, чтобы за себя там, скажем, постоять ходил, нет. Боксеры народ неконфликтный в силу простых причин. На улице ведь тебя самого могут избить и даже без причины. Да чего уж там говорить, даже подготовка не поможет. Особенно, если толпой мутузят. Особенно, если чем-то тяжелым. Можно, конечно, и самому победить. Но нужно быть готовым к тому, что пострадавший, даже если он сам напал на тебя, в любой момент может побежать писать на тебя «заяву». Поэтому к нам частенько приходили в зал милиционеры. Так сказать, собирать характеристики на драчунов.

«И ты знаешь, Максим, женщины ведь тоже были не исключение, – сказал дядя Валера, и с пониманием посмотрел на Гелю. – Одна девочка сломала челюсть своему парню; да, да, – нехорошо. Но это, брат, сила любви. А вторая девочка, к примеру, шла домой вечером, и у нее попытались отобрать сумку. Сумку она из рук выпускать не стала, тогда ей сломали нос. Каким-то образом она сумела кинуть обидчика через прогиб, ну, ты должен знать – это такой вот бросок в борьбе».

«И что?» – с удивлением и вниманием спросила Геля.

«Да ничего. Девчонке нос чинили в больнице, через пару недель была как новая. Даже краше», – сказал дядя Валера, и засмеялся.

«А с парнем что?» – не унималась Геля.

«Все, – сказал дядя Валера с грустным лицом. – Сломала она ему и жизнь, и позвонок».

«Да вы чтооо», – сказала Геля, схватившись обеими руками за лицо.

А Максим как-то сразу побледнел и, посмотрев на Гелю, громко и тяжело сглотнул слюну.

«Поэтому, – продолжал дядя Валера, – как шутил наш тренер, если вы идете с девушкой в подворотне и на вас напали, то – бегите. Девушек много, а вы у мамы такой один».

Он так громко и заразительно засмеялся, что Максим глядя на него, засмеялся невольно вместе с ним. Но, посмотрев на суровое лицо Гели, они оба прекратили смеяться одновременно. Как по команде.

«Ладно, – сказал дядя Валера, – я вижу ты, Максим, всерьез решил заняться боксом. Поэтому я с легкостью и гордостью передаю тебе эти боксерки. Носи на здоровье и не посрами честь семьи на ринге».

Максим взял боксерки в руки и, посмотрев сначала на Гелю, а потом на дядю Валеру, сказал едва дрожащим голосом: «Я не боксом буду заниматься».

«А чем тогда?» – удивленно спросил дядя Валера.

«Я буду заниматься греко-римской борьбой», – ответил Максим.

«А чего вы мне тогда оба мозги битый час компостируете? Я тут перед ними распинаюсь, а они, видите ли, борцы выискались. Эх… вы», – сказал в сердцах дядя Валера и вставая, махнул на прощание рукой, уходя на кухню.

Максиму было неудобно, что он расстроил дядю Валеру, и он отправился за ним на кухню, чтобы как-то его подбодрить. Когда Максим зашел на кухню, он увидел, что дядя Валера варит в турке кофе.

Подумав немного, он обратился к нему: «Хотите, я вам анекдот расскажу?»

Дядя Валера, не отвлекаясь от процесса приготовления кофе, буркнул себе под нос: «Нет».

Максим подумал немного, и обратился к нему еще раз: «А про боксера, хотите анекдот?»

Дядя Валера, услышав, что анекдот будет про боксера, заметно повеселел и улыбнувшись сказал: «Давай. Валяй, рассказывай».

«Значит, так, – начал Максим. – После второго раунда боксер спрашивает у своего тренера, – ну как, смогу ли я его победить? – Безусловно! – отвечает тренер.– Если ты будешь так махать руками, он, в конце концов, простудится, заболеет воспалением легких и умрет».

Дядя Валера на секунду замер, обмозговывая все, что ему только что сказал Максим, и через мгновение разразился громким и задорным смехом. В этот момент в кухню вошла Геля. И подчиняясь всеобщему веселью, начала смеяться вместе со всеми. Глядя друг на друга, наши герои начинали смеяться все сильнее и сильнее, раззадоривая себя. И в какой-то момент из носа дяди Валеры вылезла большая, зеленая сопля, которая от смеха надулась в огромный пузырь. Руки дядя Валеры были заняты туркой и газовой конфоркой, он не смог ничего поделать с соплей, которая, подчиняясь законам всемирного тяготения, упала прямо в турку с кипящим кофе. Увидев это, все стали смеяться еще сильнее, и свалившись на пол, катались по нему, держась за свои животы.

Когда приступ смеха прошел, дядя Валера обратился к Максиму, положа ему руку на плечо: «Вот за что я тебя люблю, Максим, так это за твое чувство юмора. И стойкость к суровым условиям», – сказав это, он покосился на еще улыбающуюся Гелю.

«Ну что ж, – сказал дядя Валера, – борьба так борьба. Желаю тебе удачи в этом нелегком деле».

И Геля с Максимом, счастливые, с боксерками в руках, отправились домой.

Все выходные Геля тренировала Максима правильно стоять в борцовской стойке. К этому процессу подключался папа Максима, который для тренировок сына приволок из гаража старый матрац.

«А это еще зачем?» – с недоумением спросил Максим, когда увидел папу в дверях квартиры с матрацем в руках.

«Это, сынок, для того, чтобы ты в понедельник пошёл в школу живым», – с сарказмом ответил ему отец.

И тараканы, которые с любопытством следили за тренировками Максима с Гелей, стали саркастически смеяться, потряхивая своими длинными усами из-за плинтуса.

К понедельнику, Максиму все же удалось закрепить правильную стойку, о чем ему и сообщила довольная результатом Геля. В школе Максим появился с высоко поднятой головой и ощущением, что он уже одной ногой на пьедестале почета за первое место в Олимпийских соревнованиях по греко-римской борьбе. Ну, если не чемпионом Олимпиады, то, по крайней мере, чемпионом СССР Геля его видела четко.

Если бы Максим писал эту книгу, то я думаю, что отдельную её главу он бы отвел человеку, который сыграл в его жизни не последнюю роль. Этим человеком был тренер Максима по этой самой борьбе, Семизаров Юрий Васильевич. Юрий Васильевич, был человеком, что называется, на своем месте. Талантливый педагог, тонко чувствующий детскую душевную организацию, он был оптимистом не только по природе, или в силу своей профессии. Мне кажется, что он был оптимистом по праву своего рождения. Дети сами тянулись к нему, и старались на тренировках выкладываться на полную катушку, лишь бы сделать своему педагогу приятное.

При входе в зал спортивной борьбы, Юрий Васильевич обратился к Максиму: «Максим, вот хорошо, что ты пришел, а где же твое борцовское трико?»

«У меня его пока нет, но через неделю обязательно появится».

«Ну, ничего, – сказал тренер. – Будешь пока заниматься в чем есть. Вот, познакомься», – подвел его тренер к неимоверно высокого роста, молодому человеку.

Этим молодым человеком оказался ученик школы, в которой учился Максим. И звали его Саша Думпис. Саша Думпис учился в десятом – выпускном классе. И при росте примерно в 185 сантиметров, Саша весил больше ста килограммов. Максим стоял перед ним, как козявка перед лошадью.

«А что я с ним буду делать?»– открывши рот от удивления, спросил Максим у тренера.

«Разберёшься. Ты же с Гелей справляешься, вот и с ним найдешь, что сделать», – наклонившись к уху Максима, сказал ему Юрий Васильевич с саркастической ухмылкой.

«Ну что ж, – подумал про себя Максим. – А ведь мне и вправду будет полезен такой опыт», – и через плечо посмотрел на сидящую в углу зала Гелю.

Она держала на своих коленях огромного размера плетеную корзинку, которую ей собрала мама на тренировку Максима. Мама в душе надеялась, что из этой корзины и Максиму немного достанется. Но все её ожидания были тщетны, в черной пустоте Гелиного желудка вся еда исчезала без остатков со стремительной быстротой. Поедая батон, разрезанный пополам, с обильно уложенной поверх него докторской колбасой, на которую Геля сверху накладывала еще значительного размера слой майонеза, она с неиссякаемым интересом наблюдала за тем, как Саша Думпис швыряет её любимого из одного конца зала в другой. Максим пытался забежать ему сзади, и обхватить за талию для броска; падал ему в ноги, чтобы пройти в партер. Но все его попытки были безрезультатны. Саша хватал Максима за шиворот из любого положения, и в следующую секунду Максим уже летел под потолком, через весь зал, для того, чтобы плюхнуться к ногам восхищенной Гели, и вскочив, снова, как смелый «мальчик-спальчик» броситься в бой на великана Сашу Думпис.

К практически вымотанному, и обессиленному Максиму, в очередной раз, пока он приходил в себя на матах, подошёл Юрий Васильевич, и наклонившись над ним, спросил: «Ну, ты как, Макс?»

Максим, переводя дыхание, и смахивая пот со лба, ответил ему: «Нормально. Жить буду».

«В общем, так, Макс, – наклонившись к нему, стал говорить тренер. – Такими темпами, ты быстро станешь калекой, а за это, твоя Геля сама меня размотает по татами. А я еще молодой, и очень хочу дожить до старости».

«Что же мне тогда делать?» – спросил Максим у тренера.

«Вот! Первый здравый вопрос за тренировку. Что-то не получается, подойди к тренеру и спроси, что делать, что не так? А у тебя, все брат – не так. Ты физику уже начал проходить?» – спросил тренер у Максима.

«Конечно, но причем здесь физика?»

«Физика, брат, причем везде, особенно в борьбе. Так, давай вспоминать. Вы начали проходить динамику?» «Да», – ответил Максим.

«Отлично. Тогда вспоминай, чему равна сила действия?»

Максим немного подумал и ответил: «Силе противодействия».

«Правильно, – похвалил его тренер. – А теперь подумай, сила Саши равна твоей силе противодействия? Можешь ли ты его победить, используя только лишь одну свою силу?»

Максим опять немного подумав, ответил тренеру: «Нет».

«И здесь ты молодец, – в очередной раз похвалил его тренер. – Так что же нам надо сделать с телом, которое имеет массу и силу больше, чем у тебя?»

«Надо не мешать его падению», – просияв, ответил Максим, чем заслужил от тренера очередную похвалу.

«Только ты подумай, пока идешь к нему. Как тебе организовать так, чтобы он начал свое движение? Ты меньше его, легче, а следовательно, быстрее и выносливее. Используй это преимущество».

Максим на секунду задумался, а наблюдавшая за происходящим Геля, начала от нервов активнее жевать батон. Что-то намечалось, подумала она, и не ошиблась. Максим, полный уверенности, встал и пошел на Сашу, который при приближении противника, попытался, как обычно, схватить его за шиворот. Но Максим, неожиданно увернулся, и стал бегать вокруг Саши, как будто танцуя. Саша Думпис стал кружиться вокруг себя, стараясь уследить за Максимом, и поймать его своей рукой. Но, к сожалению, из-за своей неповоротливости, не мог этого сделать. Тогда, изрядно его вымотав, Максим остановился перед Сашей, но на расстоянии, больше вытянутой руки. Уставший бегать Думпис, потянулся за Максимом, и тот, схватив его за руку, просто притянул к себе и вниз. Невероятно, но падение гиганта, кажется, привело в восторг весь зал. Мальчики, боровшиеся на ринге, остановились, не веря своим глазам. А с потолка помещения, которое находилось под залом, посыпалась штукатурка. Никто не мог поверить в то, что непобедимый Думпис всё-таки оказался на полу. Да еще и победил его хлюпик из младшего класса, который тренируется первый день.

Геля, вскочившая от радости со своего места, бросилась к Максиму, по пути пробежав своими ножищами по все еще лежащему Саше. Она обхватила Максима, и стала кружить его в воздухе. Это была первая победа Максима и над собой, и над обстоятельствами. Она многому научила Максима, и оставила в его жизни, и в жизни Саши Думписа свой, неизгладимый след. А точнее, как показал рентген, Геля, пробегая по Саше, сломала ему всё-таки два ребра. Но это обстоятельство, еще больше сблизило Сашу и Максима, которые на всю жизнь стали закадычными друзьями.

Через неделю тренировок настал день, когда надо было идти за переделанным борцовским трико к портному Блюмштейну Давиду Яковлевичу, или попросту – дяде Давиду. Но, очутившись на пороге квартиры Блюмштейна, дядя Давид сказал, что заказ еще не готов. И попросил детей прийти еще через неделю. Погода стояла отличная, запас бутербродов у Гели казалось, был неограничен. И поэтому, испортить ей настроение было невозможно. Максим предложил Геле отправиться в парк, и немного погулять. Тем более, что был выходной день, и в школу завтра идти было не надо. Геля согласилась, но, – в предложенный Максимом парк, они не пошли.

На вопрос Максима, почему надо обязательно идти так далеко, в другой парк, от Гели был получен вполне ожидаемый ответ: «В этом парке, – замечательный ларек с хот догами».

Придя в парк, Максим как будто на некоторое время отвлекся, и даже стал забывать о том, что рядом с ним мерно прогуливается огнедышащий дракон, способный уничтожить целую деревню. Ну, если и не уничтожить, то лишить их запаса провианта на целую зиму. А там уж они сами умрут от голода. Солнышко так сладко пригревало, на душе было так хорошо, что Максим закрыл глаза, и представил себе, что он в Одессе. Почему в Одессе? – спросите вы. Да потому, что другого такого места Максим не знал. Тогда Одесса была еще частью одной, большой и могучей страны. Максим часто ездил к своей бабушке, проездом через Одессу. И однажды даже останавливался там на ночлег вместе со своим папой. Об Одессе у Максима были самые прекрасные воспоминания в жизни. Он успевал покупаться в теплом, но в то же время бодрящем море. Они с отцом ходили на привоз. В том месте, где жил Максим тоже был городской рынок. И даже, скажу я вам – не плохой. Но сравниться с Одесским привозом, – ему было невозможно. Горки помидоров «бычье сердце», ароматная кинза, пряности, сводившие с ума своими ароматами. Висящая на веревочках, умопомрачительного вкуса чурчхела. Все это можно было не только увидеть, но и попробовать.

Однажды, папа Максима, решил купить немного домашнего вина себе на ужин и пару литров, чтобы привезти домой. Они подошли к длинному ряду бочек. Продавцы, стоящие с ними рядом зазывалами покупателей, наперебой предлагали свой товар.

Папа Максима, подойдя к первому попавшемуся продавцу, попытался открыть рот, и не успев сказать ни слова, услышал голос продавца: «Как же мы рады, что вы всётаки пришли».

Папа Максима, немного опешил, ведь перед ним стоял только один продавец.

И обращаясь к нему, спросил: «Кто это? Мы?»

А продавец ему и отвечает: «Я и моя бочка. А шо, вы таки не рады нас видеть?»

«Нет, что вы, – ответил ему папа, – мы с вашей бочкой ещё даже не знакомы».

На что продавец ему ответил: «Если вы хотите с ней познакомиться, то давайте уже быстрее, скоро восемь часов».

«А что, после восьми у вас сухой закон?» – спросил папа. «Да неее, шо вы, в восемь у нас закрывается ЗАГС».

«А причем здесь ЗАГС и ваше вино?» – спросил папа.

«Да если вы его попробуете, то точно женитесь на нем», – ответил ему продавец.

И все окружающие дружно засмеялись. Папа попробовал всё-таки вино из той бочки. Равно, как и еще, как минимум, из двадцати других. Под конец своего алкопутешествия, он был уже такой веселый и готовый на все, что продавцы колбасы и помидоров давали ему закусить просто потому, что он хороший человек. А Максим, шел рядом со своим папой, и поедая чурчхелу, бережно завёрнутую в вощеную бумагу, руками, потрескавшимися от времени, и постоянной, тяжелой работы, – продавщицы тети Фимы.

«Дааааааааааааа, вот это было время», – сказал Максим с закрытыми глазами.

«Какое время?»– спросила его Геля, возвращая в реальность из мира грез.

Максим открыл глаза, щурясь от солнца, которое казалось, вернулось с ним в реальность из Одессы.

И увидав огромное лицо Гели, махнул рукой и тихо сказал: «Да так, ничего особенного».

Бутерброды у Гели закончились уже полчаса назад, и желудок её подавал неоднозначные сигналы. Заприметив знакомый ларек с хот-догами, Геля скомандовала: «Нам сюда», – и двое влюбленных голубков, двинулись в указанном Гелей направлении.

Возле ларька столпилось несколько мальчишек, явно не из этого района. По возрасту они были примерно ровесниками Максима и Гели. Они что-то бурно обсуждали, и разговаривая с продавцом хот-догов, что-то ему объясняли. Геля с Максимом встали за ребятами в очередь, но процесс выбора у ребят занял слишком много времени. А Геля была очень голодная.

Поэтому она растолкала ребят своим телом, и подойдя к окошку сказала: «Нам, пожалуйста, 15 хот-догов, пока ребята выбирают, что они хотят».

Максиму даже понравилось, что Геля так вежливо, и без применения излишней силы взяла ситуацию под свой контроль. Но – не тут-то было.

Один из мальчишек возмущенно обратился к Геле: «Эй ты, жируха! А пузо-то не лопнет от пятнадцати хот-догов? Встань в очередь, и подожди!»

Продавец уже начал отдавать Геле первые хот-доги. Но, услышав такое обращение к своей старой знакомой, поспешил закрыть окно ларька, и спрятаться в его недрах. Геля засунула один хот-дог в рот, как раз в тот момент, когда этот прыщавый выскочка открыто стал ей хамить.

Геля могла бы и сама разобраться, причем со всеми сразу. Но, предпочла дать возможность проявить себя Максиму.

Проглотив, не жуя, хот-дог, она взяла второй в руку, и, обращаясь к хаму, сказала удивительно спокойным голосом: Сейчас мой парень, тебе резинку от трусов на шею намотает».

«Парень?» – удивленно спросил хам, и стал, озираясь по сторонам, искать парня этой гигантихи.

Максим стал вертеть головой по сторонам, подражая хаму, и делая вид, что он не с ней.

Не найдя парня Гели, он вновь обратился к ней: «Что-то я не вижу здесь страшного тролля, который был бы твоим парнем. Может, он за ларьком в баке – объедки собирает, где же он?» – обратился хам к Геле, и смачно сплюнул на асфальт.

Геля, продолжая жевать свой хот-дог, ответила ему так же спокойно и не возмущенно, как в первый раз: «Да вот же он», – и указала рукой с хот-догом в направлении Максима.

«Этот недоросток?» – грубо, и даже как-то агрессивно, спросил у Гели хам. Максиму не хотелось ни с кем драться. Но из двух зол: получить от шпаны, или от Гели, – он выбрал первое. Хам, вызывающе подошел к Максиму с руками, засунутыми в карманы новеньких, модных джинсов. Остальные члены банды тоже подошли поближе. Из всех присутствующих, только Геля сохраняла невозмутимое спокойствие, и продолжала поедать свои хот-доги.

«Ну, чё?» – подойдя вплотную, процедил хам, обращаясь к Максиму.

Максим понял, что драки не избежать, и решил, не откладывая в долгий ящик, начать первым. Он с силой двинул хаму прямо в челюсть кулаком, от чего раздалось клацанье челюстью и на асфальт полетело два сломанных зуба, а хам упал за ними следом. Вся компания оцепенела, и находилась в замешательстве. В следующую секунду на Максима кто-то набросился сзади, обхватив его за шею. Но, недельные занятия борьбой не прошли даром. Максим cхватил нападавшего за руки и провел бросок, после которого нападавший разлегся рядом с хамом.

А вот, что было дальше, – Максим помнил только со слов Гели. Очнулся он уже дома, когда на улице было темно. Он лежал на диване в большой комнате, а из кухни слышался тихий разговор и периодический смех. Максиму стало любопытно, что там происходит. И войдя на кухню, он увидел своих, и Гелиных родителей, пьющих за обеденным столом чай. А во главе стола сидела Геля, и рассказывала им историю героического подвига Максима. Она, конечно, опустила из рассказа тот факт, что после броска Максима его свалили на землю и пинали все оставшиеся члены банды. Пока Геля не вмешалась, и не раскидала всех обидчиков. Для вывоза всех пострадавших, понадобилось семь машин скорой помощи и два наряда милиции, которая также прибыла на место массовой драки. Но узнав, что это была драка с Гелей, быстро ретировалась к себе в отделение. От полученного стресса, Геля, всё-таки выломала металлическое окно у ларька, и заставила продавца срочно сделать ей не менее двенадцати хот-догов. Продавец не стал сопротивляться и подумал, что пусть она съест лучше хот-доги, чем его.

Весть о героическом поступке Максима быстро долетела до стен школы, благодаря усилиям Гели. Все одноклассники хлопали его по плечу, и глядя в его лицо с многочисленными синяками, одобрительно кивали головой. Только один человек, покачав головой, поругал его.

И этим человеком был его тренер Юрий Васильевич.

«Ну, во-первых, – говорил он. – Следы драки должны оставаться только на лице противника. А во-вторых,

сильный человек никогда не полезет в драку, потому, что ощущает свое превосходство и ответственность за использование своей силы. Ты понял, Максим?» – спрашивал он его, сидя в углу спортивного зала.

«А как же Геля?» – немного обидевшись, что его не похвалили, спросил Максим.

«А что Геля?» – поинтересовался тренер.

«Геля же, использует свою силу», – с обидой в голосе сказал Максим.

«Мдааааааа, – помычал тренер, потирая подбородок, а потом продолжил. – Геля никогда не была слабой, она родилась такой. И поэтому не знает, что это такое. К тому же, ты ведь помнишь, что мы с тобой пытаемся все объяснить с точки зрения науки. А что нам говорит по этому поводу наука?» – спросил тренер у Максима.

«Я помню, помню, – сказал Максим. – На каждое действие есть свое противодействие».

«Да нет же, дурашка, – засмеявшись, сказал тренер, и потрепал Максима по волосам. – У каждого правила есть свои исключения», – и они оба засмеялись, как старые знакомые.

В конце недели настал срок забирать от портного Блюмштейна долгожданное трико. Геля с Максимом, в очередной раз, отправились на порог давно известного им дома, чтобы, когда Давид Яковлевич откроет старую и скрипучую дверь, в очередной раз услышать, что трико не готово.

Не удовлетворенный ответом Максим, которому уже страсть, как хотелось похвастаться на тренировках своим умопомрачительным нарядом, возмущенно сказал: «Давид Яковлевич, ваш Бог сотворил наш мир за шесть дней.

А вы не можете перешить мне трико уже три недели».

Опешивший Давид Яковлевич посмотрел на маленького оратора сквозь спущенные на крючковатый нос пенсне, и ответил Максиму: «Молодой человек, я таки знаю, за сколько Господь сотворил мир. Но вы видели этот мир? Разве вы хотите, чтобы ваше трико было точно таким же страшным? Конечно, нет, – сам себе ответил Блюмштейн, – поэтому, заходите через неделю», – и Геля с Максимом отправились восвояси несолоно хлебавши.

Через неделю Максим с Гелей всё же получили долгожданное трико. И Максим даже в нем участвовал в соревнованиях разного уровня. Геля всегда была его главной и самой большой, в прямом смысле, болельщицей. Даже его родители не так болели за Максима, как Геля. Хотя он был их сын, плоть от плоти. Максим усердно тренировался и постепенно стал добиваться значительных результатов. Он занял почетное первое место на городских, а затем на областных соревнованиях. Юрий Васильевич очень радовался за своего ученика, ставя его всем остальным в пример. На носу было первенство СССР среди юниоров. Целых полгода Максим усиленно тренировался, чтобы не посрамить честь родного города. Геля лично следила за его распорядком дня, и в особенности за его питанием. Она следила, чтобы ему не клали много еды. С излишками Геля была сурова. Она быстро расправлялась с едой, которую считала лишней. И заглядывала в рот Максиму, когда тот поедал остатки. Забрать их она не могла, так как это нарушит его спортивный режим. А Геле очень хотелось, чтобы Максим стал чемпионом и великим борцом.

Чемпионат СССР планировался к проведению в городе Смоленск. Максим отправился туда со всей командой на поезде. А Геля, как главная фанатка, вместе с родителями Максима на автомобиле дяди Валеры. На время проведения тренировок и взвешивания, родственникам спортсменов категорически запрещалось общаться с ними. Но на Гелю этот запрет не распространялся. Это стало возможно после того, как Гелю, на входе в общежитие, где жили спортсмены, попытался остановить дежуривший в этот день каратист, – кандидат в мастера спорта по карате кёкусинкай. Обладатель коричневого пояса по карате, плакал как ребенок, стоя на коленях перед пятиклашкой, и болтая в воздухе сломанной рукой.

На второй день пребывания у Максима было намечено контрольное взвешивание для определения весовой категории борца. На весах получилось на четыре килограмма больше, чем планировал тренер. Юрий Васильевич, со злым лицом покосился на Гелю и прошипел: «Геля, епона матрёна». «А что Геля, чуть что – сразу Геля, я здесь ни при чём».

«Так, – думал вслух тренер, – надо что-то срочно делать, иначе мы попадем в следующую весовую категорию. А там уже Витя Короваев».

«Эврика! – сказал тренер, и поднял палец вверх, как Архимед, – есть идея».

Следующие два дня Максим провел в парилке спортивного клуба «Молот», где с него сходило семь потов, а после парилки он надевал на себя всю имеющуюся одежду, и бегал по залу, пока одежда не становилась на нем мокрой с головы до ног.

На зачетном взвешивании у Максима был недобор 100 граммов, которые он с лихвой наел прямо в зале после взвешивания, поедая горячие чебуреки из рук Гели.

«Ешь, мой миленький», – приговаривала Геля, отправляя один чебурек в рот Максима, а второй – себе в рот.

По итогам жеребьёвки, схватки у Максима начинались только на второй день. И поэтому, к своей первой схватке Максим пришел уже с весом плюс три килограмма, что давало ему ощутимое преимущество. Уже на второй день Максим вышел в полуфинал и получил почетную грамоту за самую быструю победу на соревнованиях. Памятуя о проблемах Максима на областных соревнованиях, Юрий Васильевич рассказал своему подопечному о некоторых хитростях борцов. И Максиму удалось провести свой фирменный бросок прогибом, за одну целую и две десятых секунды после начала схватки. Что, собственно говоря, было круто даже для профессионального борца. В финале ему предстояло бороться с борцом из Прибалтики Альбертом Звейниексом, который уже три года подряд был чемпионом своей весовой категории среди юниоров СССР. Так что схватка предстояла серьёзная. Юрий Васильевич не отходил от Максима ни на минуту, постоянно раздавая ему ценные указания. Максим был максимально сосредоточен. Когда противники вышли на рукопожатие на центр татами, казалось, в воздухе повисла мертвая тишина. Судья, подойдя к борцам, напомнил им основные правила ведения поединка и дал старт, громко свистнув в свисток. В следующую секунду Звейниекс провел прием, который Максим никак не ожидал, и получил за это два очка в плюс. Только сильная рука Юрия Васильевича и его авторитет удержали Гелю от того, чтобы сломать Звейниекса пополам. В течении всего первого раунда Максиму не удавалось подобрать ключик к своему сопернику. Раз за разом он проигрывал, отдавая Альберту очки. Наконец, прозвучал спасительный свисток, и объявили перерыв. Когда Максим пришел в свой угол и тренер попытался дать ему наставление, Геля всё же не выдержала.

Она подбежала к своему любимому, и оттолкнув тренера, сказала: «Ну-ка, тряпка, встань в стойку. Покажи, как ты стоишь».

Максим хоть и нехотя, но встал. Геля начала его учить тому, что видела на тренировках, повторяя все, что мог бы сказать ему тренер. Юрий Васильевич не ожидал такого поворота. Геля говорила все правильно, как будто сама была тренером. Геля попросила Максима встать в стойку, чтобы продемонстрировать ему неточности в его приеме. Когда Максим встал, Геля взяла его за руку, с силой продернула так, что его тело полетело в объятия Гели. И не останавливая движение Максима, Геля провела бросок.

Вы, как и многие другие, неоднократно гуляли в осеннем лесу. Может даже ездили собирать грибы. Я вот обожаю собирать грибы в сосновом лесу. И вот вспомните это ощущение чистоты, спокойствия, какой-то безмятежности на душе, когда идешь по лесу. Вспомнили? А теперь вспомните этот характерный звук, когда вы наступаете на сухую, сосновую ветку, случайно оказавшуюся под вашей ногой. Именно такой звук и прозвучал в кромешной тишине спортивного зала, когда Геля всем своим весом упала-таки на бедного Максима после проведенного броска. На этом, карьера борца Максима был в принципе и закончена. Открытый перелом берцовой кости со смещением, – показал рентген. Геля потом долго извинялась перед Максимом и перед тренером. И даже перед родителями Максима и своими. И Максим даже увидел первый и последний раз в жизни, как Геля плакала. Медаль за второе место на первенстве СССР среди юниоров и почетную грамоту, Максиму принесли прямо в палату. Геля ухаживала за Максимом лучше родной матери, тем более, что ее Геля к своему суженному и не подпускала. Маме удавалось проведать сына только тогда, когда Геля уходила поспать.

Несмотря на свое триумфальное поражение, Максима считали в школе чуть ли не героем. Все ребята приходили к нему поздравить с победой, а заодно и попросить походить на костылях. Максим не был жадным мальчиком, и с удовольствием разрешал всем брать его костыли. Но через некоторое время, желающих попробовать костыли чемпиона стало столько, что Максиму приходилось подолгу сидеть и ждать, пока их вернут. Тогда Яше, однокласснику Максима и коммерсанту от природы, пришла в голову гениальная идея.

«А давай будем брать по десять копеек с желающих, – предложил Яша. – Восемь копеек тебе, а две мне».

«А тебе-то, за что?» – спросил Максим.

«За идею», – ничуть не смущаясь, ответил Яша.

Но это уже другая история про то, как Максим с Яшей попали на учет в детскую комнату милиции. Яша в первый, а Максим в очередной раз.

Побег

Глава

XIII

Из жизни каждый что-то вынес, Кто опыт, кто мешок муки.

Но из последних хулиганов, Выходят только мужики.

«Сергей, иди немедленно домой».

«Сейчас мама, еще пять минут. Мы с друзьями доиграем, я сразу приду».

«Никаких пяти минут, уже поздно, на улице темнеет, десять часов вечера».

Обычно, именно так выглядел каждый летний вечер во дворе Максима. Вообще Максиму очень повезло с местом проживания. Да и ребята во дворе подобрались очень увлеченные, толковые, как говорил обычно папа Максима. Их увлечения не распространялись на какой-то конкретный период года, или на определенный, конкретный вид занятий. Они были молоды, не знали проблем бытового характера. По крайней мере, не в том объёме, как их папы и мамы. Они были поглощены дружбой, беззаботностью и желанием узнать и попробовать все на свете на вкус, цвет и зуб. Зимой это были постоянные снежные баталии. Дети строили замки из снега, не уступающие своими размерами настоящим. Делились, как всегда, на две команды, и предварительно подготовив и проработав тактику и стратегию, начинали штурмовать непреступные стены. Конечно, так или иначе, во всех событиях присутствовали не только мальчики, но и девочки. Куда же от них деваться,

особенно если их предводителем была Геля. Когда снега было маловато для того, чтобы строить замки, то ребята доставали из чуланов, или родители привозили из гаражей с сезонного хранения, лыжи, коньки и хоккейную амуницию. На лыжах Максим, сразу скажем, бегал – так себе. Помнится в первый раз, когда папа принес ему лыжи, он думал что это проще пареной репы. И что он с первого раза будет чувствовать себя на них, как заправский олимпиец. Надо было видеть этого олимпийца. Максим, в ватных штанах и теплой, похожей на полушубок куртке, надел на ноги, привезенные из командировки в прибалтийку беговые лыжи Karjala. Стоя на краю котлована, он ощущал себя великим Гарий Напалковым (прыгуном с трамплина). Максиму не было страшно за себя, больше всего Максим боялся расстроить папу с мамой, если с лыжами что-то случится. Но желание ощутить свободное парение, и прыгнуть с импровизированного трамплина, было сильнее страха получить люлей от родителей.

Постояв на краю несколько минут, Максим, как ему казалось, поймал настроение, оценил направление ветра, огляделся по сторонам на всякий случай, и оттолкнувшись палками от склона начал скольжение вниз. Скорость стремительно нарастала, набегающий поток ветра начинал свистеть в ушах. Еще мгновение, и Максим оторвавшись от поверхности, летел в неизвестность. Все было бы ничего, если бы Максим перед прыжком спустился вниз и проверил место предполагаемого падения. Если бы он сделал это, как любой нормальный человек, то он бы увидел, что внизу находятся полуразрушенные сваи, оставшиеся в котловане после закладки строительства спортивного бассейна. Котлован вырыли еще лет семь назад. Он успел зарасти травой и деревьями. Но планы у строителей поменялись, и с тех пор, место стройки находилось в запустении. В общем, наш

герой, долетев до дна котлована как буревестник, парящий над водной гладью, рухнул в него, угодив одной лыжей на металлическую арматуру, торчащую из полуразрушенной сваи. Казалось бы, он должен быть счастлив, что сломалась только одна лыжа, а не его спина или судьба. Ан, нет.

«Чертовы мушкины какашки», – выругался Мак-

сим. – Надо же было так попасть. Что я теперь папе скажу? Да ладно папе, что я теперь скажу Геле? Она ведь завтра собиралась со мной идти в парк кататься на лыжах».

Но Максим не унывал. Безвыходных ситуаций не бывает. По дороге домой он встретил Андрея Перервина.

«Андрей, – окликнул его Максим. – Слушай, я завтра собрался с Гелей покататься на лыжах в парке», – обратился он к другу.

Андрей осмотрел скептическим взглядом лыжи, которые держал в руке Максим и зашелся смехом.

«Да как же ты будешь кататься, если у тебя лыжи сломаны? Да тебя Геля сама вместо лыж завтра использует».

«Ха ха ха, – саркастически ответил ему Максим. – Конечно, лучшее счастье для человека – это несчастье товарища, – продолжил он, глядя в лицо Андрею. – Вот правильно говорят, что ты гниловат, Андрей».

«Это кто такое говорит?» – возмутился Андрей и выпрямился во весь рост, чтобы казаться выше.

А мы все помним, что Андрей на физкультуре стоял первым, с конца.

«Да неважно. Важно лишь то, что я хотел у тебя на один день одолжить лыжи, чтобы не расстраивать родителей и Гелю. Я знаю, что у тебя точно такие же лыжи папа притащил домой».

«Ну уж нет, фигушки», – заартачился Андрей, и взяв портфель повернулся, чтобы идти домой.

«Хорошо», – спокойно ответил ему Максим.

И как бы невзначай, в спину уходящему Андрею сказал: «Хорошо, я тогда скажу Гелечке, что попросил лыжи для завтрашней прогулки у тебя. А ты мне пожадничал».

Эти слова мгновенно возымели свое действие. Андрей остановился как вкопанный, но поворачиваться лицом к Максиму не спешил. По всему было видно, что он обдумывает варианты ответа и последующие за этим последствия. Хотя ответов было всего два, он простоял так примерно секунд десять. На мой взгляд, Андрей просчитывал вероятность того, что Геля, узнав, что он не дал лыжи, придёт за ними сама. И всё равно получит желаемое, но вот будут ли целы при этом все кости в его теле после её визита, – это неизвестно.

«Ладно, – сказал он. – Пойдем, я дам тебе лыжи на один день. Но ты мне за это будешь должен упаковку жвачки».

Андрей был жадноватым мальчиком. Но у Максима тоже не было выбора, и он согласился, так как сломанными кости могли оказаться в этой ситуации – не только у Андрея.

Это оказался один из тех дней, когда Максиму было весело даже с Гелей. Сначала он, конечно, как и положено возлюбленному и оруженосцу, тащил свои и Гелины лыжи целый час до парка, хотя парк был в пятнадцати минутах ходьбы от дома Максима и Гели. Но с Гелей любой путь увеличивается на неопределённое время, по причине того, что ей обязательно нужно остановиться у каждого места, где продают пирожки или мороженное. Добравшись, наконец, до парка, Максим замерз уже так, что готов был сразу повернуть обратно в теплую и уютную квартиру, где мама наварила целую кастрюлю ароматного борща с фасолью. Максим ел очень мало и неохотно, особенно борщ, и уж тем более, после появления в их жизни Гели. Но в этот момент ему так захотелось именно маминого борща, что слюна сама собой потекла у него изо рта. Очнулся от своих фантазий он только тогда, когда понял, что Геля ему что-то говорила. Она решила, что Максим смотрит голодными глазами на то, как она поедает очередной чебурек.

Геля протянула его ему со словами: «Съешь мой миленький. Только мясо не кусай. Откуси вот, сбоку, немного теста», – и вставила чебурек против воли Максима, ему в рот.

Максим от неожиданности поперхнулся, то ли собственной слюной, то ли жиром, капавшим с чебурека.

Он вежливо отодвинул противный чебурек рукой в сторону и сказал ласково Геле: «Нет, Гелечка, я не могу забрать у тебя еду».

Гелечка даже прослезилась от такого беспокойства за нее. Дойдя до места, Максим надел свои (Андрея) лыжи и вопросительно посмотрел на Гелю. Та одобрительно кивнула ему.

Максим, не распознав жеста, спросил: «Геля, ты едешь?»

Геля отрицательно покачала головой и сказала, что останется, потому что у нее в руке чебурек. Она не может с чебуреком надеть лыжи. Тогда Максим вызвался ей помочь. Он разложил ее лыжи и подготовил крепления, прежде чем могучая нога Гели сорок третьего размера встала на них. Застегнув крепления у нее на ногах, он взял свои палки и в очередной раз вопросительно посмотрел на Гелю, стоящую в лыжах у тележки с чебуреками.

«Езжай, милый, я тебя догоню», – как-то неубедительно прозвучал голос Гели.

Делать было нечего, и Максим помчал по лыжной трассе, обгоняя зазевавшихся детей и мечтая о далеком будущем, в котором он на этот раз был капитаном корабля, отправившегося в опасное, но увлекательное плавание к неизведанным землям. Делая очередной круг, Максим останавливался на секунду возле Гели каждый раз, наблюдая в ее руке новый чебурек. В какой-то момент Максим заметил ребят из соседней школы, которые стояли недалеко от Гели и о чем-то хихикали, показывая пальцем на Максима. Максим остановился рядом с ними и вежливо поздоровался.

Один из ребят, тот, что казался постарше, обратился к Максиму с нескрываемым веселым пренебрежением:

«Что лузер, катаешься?»

Максим не знал, что значит слово «лузер», и подумал, что это вроде приветствия.

И ответил им, в их же манере: «Да, лузеры. Катаюсь».

«Чтооооооо? – возмущенно произнес один из них. – Ты кого лузером назвал, какашка африканская? Да ты и кататься-то не умеешь», – и ребята, сделав грозный вид, подошли к Максиму вплотную.

В любой другой ситуации это вылилось бы для Максима в печальную историю о походе не за моря, а к травматологу в дежурную больницу. Но в дело, как всегда, вмешалась Геля. Подойдя к Максиму, она растолкала своим могучим телом хулиганов.

И положа покровительственно руку своему избраннику на плечо произнесла: «Да мой Максимка, быстрее всех вас на лыжах бегает. Верно, Максим?»

Максиму ничего не оставалось делать, только как положительно кивнуть головой.

«Кто? Этот хлюпик? Может, поспорим?» – сказал самый рослый хулиган.

«А почему бы и нет?» – сказала Геля, и протянула свою руку, чтобы скрепить пари рукопожатием.

«Я в тебя верю, – сказала она, повернувшись к Максиму, когда ребята отошли, чтобы приготовиться к забегу. – Ты посмотри на них. У них ведь даже лыжи самые дешёвые, пластиковые. Не то, что у тебя, – настоящие, деревянные. Да и название у них ты видишь? Fisher, – с улыбкой сказала Геля. – Ты знаешь, что это означает?» – спросила она Максима.

Тот отрицательно покачал головой.

«На английском – это рыбак. У них даже лыжи для рыбалки. Как они на них бегать будут? Давай, соберись, я верю в тебя. Ты порвешь их, как пачку ссаных салфеток!» – грозно произнесла Геля, отчего Максиму стало как-то поспокойнее. «А обувь у них, ты глянь на их обувь. У них ботинки пристегиваются прямо к лыжам. Не то, что у тебя – валенки. Да они просто замерзнут в них».

Хулиганы достали из кармана какую-то баночку, и открыв ее, начали намазывать мазью лыжи. Издали, она была похожа на шоколад. Они мазали, косясь на Максима, и хихикали.

«Смейтесь, смейтесь, рыбаки хреновы, – думал про себя Максим. – Смеется тот, кто смеется последним».

Когда все были готовы, Геля сняла с себя красного цвета шарф, и положив его на снег, обозначила место старта. Все участники подошли к линии и заняли свое место. Со стороны хулиганов было трое участников. Со стороны Гели, – один.

Геля подняла правую руку, в которой держала чебурек, вверх, и скомандовала: « На старт!» – все участники напряглись.

Далее последовало: «Внимание! Марш!»

В следующую секунду Максим увидел, как рыбаки рванули вперед, оставляя его позади.

«Ничего, долбоклюи, сейчас вы все сдохнете, и в своем трико быстро замерзнете. А я, в своих шароварах и валенках, ваши задницы отогревать потом не буду».

Но рыбаки все никак не сдыхали, а все дальше и дальше удалялись от Максима.

«Лыжню! Лыжню!» – кричали они яростно всем, кто попадался им на пути.

Внезапно Максиму приспичило сходить по-

маленькому. Да так приспичило, что сил терпеть никаких не было. Максим огляделся, рыбаки были уже далековато, а сзади никого не виднелось. Он бы мог, конечно, раздеться, снять теплую куртку, лямки с плеч от ватных шароваров, и справить нужду где-нибудь в лесу. Но он решил справиться прямо на лыжне. Время, как говорится, – деньги. Ну не бегать же, в самом деле, в самый разгар гонки по лесу? Он вытащил своего петушка прямо через оттянутые вниз, края шароваров, и неловко пустил струю на белый снег. Он не учел сильного бокового ветра и особенностей конструкции своей одежды. Петушок все время вырывался на свободу из рук Максима, стараясь обоссать все свои лыжи и шаровары вместе с ними. Из-за сильного мороза, моча огромной желтой глыбой мгновенно намерзла на его лыже и частично, на лыжне.

«Лыжню!» – внезапно услышал Максим чей-то громкий крик.

Обернувшись, он увидал, как на него с огромной скоростью несется какой-то мужик в ослепительном лыжном костюме. Он даже не успел подумать, что ему делать и просто попытался отскочить в сторону, завалившись на бок. Лыжник, поскользнувшись на застывшей пирамиде мочи, которая препятствовала его движению, упал рядом виновником мокрого происшествия.

«Ах ты, ссыкун хренов!» – заорал он на Максима, и больно ткнул его палкой в задницу.

Затем он вскочил на лыжи, и быстро умчался за горизонт.

«Дааа, – подумал Максим. – Если бы я так бегал, то рыбаки бы уже давно были в заднице».

Он схватил палки, и что есть мочи рванул вперед. Максим так вспотел в своих шароварах, что думал, вот-вот отдаст концы. Ему самому не было понятно, – то ли он обоссал все штаны, то ли это одежда намокла от пота.

«Ничего, ничего, – подумал он про себя. – Зато я такого робота могу сделать из желудей и шишек».

Максим мчал что есть мочи, но рыбаков так и не было видно. Силы начинали медленно покидать нашего бегуна.

Но когда Максим вышел на финишную прямую, то неожиданно для себя увидел вдалеке спины, убежавших от него рыбаков. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы увеличить скорость, но в самый неподходящий момент с его ноги соскочил валенок, вместе с креплением и лыжей. Ничего другого Максим не придумал, как схватив лыжи в руки, в одном валенке и босой ногой, рванул что есть мочи к финишу. Он, конечно, не победил, пришел последним. И все хулиганы ехидно посмеивались над ним. Но что было удивительно, Геля при этом сохраняла стоическое спокойствие. Она помогла Максиму одеть его валенок.

Взяв его лыжи в руку, и обращаясь к своему ненаглядному, произнесла: «Лыжи – это не твой конек», – и с диким хрустом, сломала одну лыжу Андрея пополам, прямо о свое колено.

Максим не успел и слова сказать, а только потом грустно подумал: «Как же я теперь буду рассчитываться с Андреем? Одной пачки жвачки будет точно маловато».

Грустный, усталый и расстроенный поломкой лыж донельзя, Максим и Геля отправились домой. Всю дорогу Максим про себя репетировал речь, которую он должен сказать Андрею Перервину, в оправдание за поломанные лыжи. Но придя домой, Максима ждал неожиданный сюрприз. Оказалось, что Геля в парке сломала об колено левую лыжу. А Максим, в своем безумном прыжке в котлован, сломал о бетонную сваю правую лыжу. А поскольку лыжи у мальчиков были одинаковые, он смог собрать из них нормальную пару, чтобы вернуть Андрею в целости и сохранности. А папе с мамой, Максим все объяснил вечером, перед сном. И они даже не стали его ругать за это. Однако папа сказал, что в этом году, он ему лыжи больше не купит. Во-первых, их просто не достать, – дефицит.

А во-вторых: «Это нам не по карману», – сказал он.

Максима наказание со стороны папы ничуть не расстроило. Тем более, что он и сам понимал степень своей вины. У него была масса других дел, которыми он мог заниматься, помимо сомнительного удовольствия кататься на лыжах с Гелей. На следующие выходные, был намечен турнир по хоккею среди мальчишек двора, в котором жил Максим, и пацанов из соседнего. Максим был просто незаменимой фигурой во всех командных турнирах. И заслуги Гели – здесь нет. Просто у Максима была отменная реакция. И он, как никто другой, подходил на роль голкипера. Тем более, что никто из мальчишек не соглашался вставать в ворота. Всем хотелось быть нападающими. Мама Максима, когда видела грязную и рваную одежду, в которой Максим приходил каждый раз после игры, возмущалась.

«Больше нет таких дураков, которые захотят встать в ворота!»

«Мама, – возмущенно и обиженно говорил Максим. – Ты не понимаешь, это очень почетно – быть голкипером. Ведь никто не может так ловить и отбивать, как я. Все ребята меня хвалят и ценят».

А мама ему отвечала на это: «Конечно, хвалят, чтобы ты, дурачок, никуда из ворот не уходил. Небось, не хотят, как ты в грязи, как свиньи валяться. Да и мать, если увидит, наверное, так выпорет! Не то, что я тебя, даже пальцем еще не тронула. А надо было бы сказать отцу, чтобы выпорол тебя шлангом от стиральной машины.

Этак на тебя одежды не напасёшься».

Но Максим только улыбался на это, он знал, что родители его очень любят и никогда так не сделают. В отличие от Гели, за которой, не заржавеет. Максиму очень нравилось, что стоя на футбольных воротах только у него есть на руках потрясающие заграничные вратарские перчатки, которые отец Кости Зайцева привез ему из ГДР.

А Костя

не был дураком, и в воротах стоять, как и все, не хотел, поэтому он позволял Максиму играть в его неимоверно крутых перчатках. А вот зимняя амуниция для вратаря в хоккей, была не только дорогая, но еще и недоступная, для покупки простому человеку. Ее просто не было в спортивных магазинах. Поэтому Максим, самостоятельно сшил себе защитные щитки из двойного слоя толстенного поролона, запиханного в плотную парусину и снабжённого резинками и ремнями для крепления на ноге. Защитную маску Максим выменял у одного мальчика, на блок американских жевательных резинок «Donald», которые ему подарил дядя Валера. С ним, я вам скажу, Максиму было очень тяжело расстаться, но желание обладать настоящей вратарской защитной маской оказалось выше. Сложнее всего оказалось с клюшкой. Достать ее не получилось; купить тоже. Тогда Максим попросил папу, помочь ему с этим вопросом. А папа, в свою очередь, попросил товарища, работающего на деревообрабатывающем заводе, изготовить по лекалу из многослойной, влагостойкой фанеры вратарскую клюшку для Максима.

«На хрена оно мне надо, – говорил знакомый. – Я лист фанеры испорчу, а потом мне прораб – как втулку на левую резьбу развальцует. Мало не покажется».

Никакие уговоры не могли повлиять на мужика. И даже бутылка самогона не возымела действия, хотя глаза явно заблестели. И только после того, как папа сказал, что тот – оплот империализма, на нашей русской земле, и что из-за таких, как он, у нашего хоккея нет будущего, и быть может, – он сейчас ломает карьеру будущему Третьяку!

«Я все расскажу мужикам в курилке. Они тебе наш хоккей не простят. И вот тогда посмотрим, с правой резьбой у тебя будет штуцер, или с левой. А может, и вообще твои три четверти и оторвут к хренам собачьим!»

«Ну ладно, ладно, не кипятись, – сказал друг. – Давай свое лекало и бутылку. Приходи через три дня, все будет готово».

Через три дня, клюшка, как и обещали, была готова. Но это было еще полдела. Теперь ее предстояло привести в божеский вид. Не мог же Максим играть фанерой. У папы Максима оказался знакомый, который работал на производстве, занимающемся выпуском гражданских самолётов.

Вообще, в той стране, в которой довелось жить Максиму, слово «друг» и «блат» имели огромное значение и важность. В то время, знаменитая поговорка: «Не имей сто рублей. А имей сто друзей», – обретала совсем другой смысл. И даже, если ты имел не очень престижную работу с небольшой зарплатой, то недостаток возможностей и денег могло с лихвой компенсировать обилие нужных людей в твоей жизни. И вдвойне замечательно, если ты мог назвать этих людей друзьями. Вот и в этот раз, друг Максиминого папы, не отказался выкрасить вратарскую клюшку в секретной краске, предназначавшейся для покраски ступеней ракеты «СОЮЗ».

«Но об этом – ни слова, а то нас всех повезут в разных машинах по разным подвалам, и тебе, – сказал он, глядя Максиму в глаза, – будут первому засовывать иголки под ногти и спрашивать, где у американцев стоят пусковые установки».

Максим отвел папу в сторону, и наклонив его голову, тихо сказал: «Может не надо, папа?»

«Да не бзди, Корчагин. У нас в городе американскую агентуру никто искать не будет».

Папа Максима, конечно, так пошутил. Но Максиму стало очень не по себе, от мысли, что он может оказаться в подвале с иголками под ногтями.

Результат превзошел все, даже смелые, ожидания. Клюшка получилась яркая, разноцветная и даже с символической надписью-наклейкой «СОЮЗ», что было очень патриотично и немного пугающе для Максима, который знал о том, как, и где, была покрашена эта клюшка. И в течение недели после ее получения он не мог заснуть по ночам, в ожидании, что за ним с папой вот-вот придут и увезут в неизвестном направлении.

Появление Максима на импровизированной хоккейной площадке вызвало всеобщий интерес и даже где-то зависть ребят. Все подходили и рассматривали его экипировку, спрашивая, где ему удалось все это достать.

А Максим уклончиво отвечал: «Места надо знать».

Геля во всем этом была самой главной поклонницей своего ледяного героя. Она присутствовала на каждом состязании Максима, укутанная в теплый полушубок, пуховый платок и с неизменным термосом горячего чая и корзинкой бутербродов. Кроме того, Геля выступала, как гарант честной, и что немаловажно – безопасной игры, в основном для Максима. Если не дай Бог, кто-то превысил силу в отношении вратаря красной команды, за которую играл Максим, Геля бросала все, и единолично принимала решение о наказании провинившегося игрока и назначении буллита. Андрей Юсупов, который был на год младше Максима и являлся общеизбранным судьей, просто стоял в этот момент в сторонке, чтобы случайно не попасть под руку Геле, и не остаться на всю жизнь инвалидом, сидящим на скамейке болельщиков. Впрочем, такое было довольно редко, поэтому Максима и поставили на ворота.

Чтобы поменьше его травмировать в поле.

С приходом весны, когда снег начинал активно таять и по дорогам начинали бежать нескончаемые потоки воды, образовывая в фантазиях обитателей двора Максима полноводные реки, жизнь мальчишек не останавливалась. Они мастерили парусные суда и устраивали соревнования между парусниками разных классов. Поначалу, это были просто куски коры деревьев, с вставленными в них веточками, на которые были нанизаны куски бумаги вместо парусов. Но, как и все затеи во дворе Максима, они трансформировались во что-то большее. Ребята стали записываться в кружки моделирования. Класс по кораблестроению был переполнен. На уроках и переменах все мальчишки только и делали, что обсуждали чертежи предстоящих построек. У тех, кто помладше, и у тех, кто не особо рукастые, были в планах постройки – одномачтовые суда. Чем больше был возраст корабела, тем солиднее постройку он себе планировал. Строились трехмачтовые и четырехпалубные фрегаты. Чертежи передавались из рук в руки для копирования. Севка Смирнов, у которого папа служил на торговом флоте, обучил всех мальчишек вязать ванты, ставить правильно паруса. Ведь папа у Севы был заядлым яхтсменом и передавал свою страсть сыну. Были и те, кто не участвовал по тем или иным причинам в регате дворового масштаба. Однако они очень хотели принять участие и стать членами этой дружной семьи мореходов. Тогда именно, Максим придумал, чем их занять. Одни из них приходили на регату с импровизированными горнами и становились глашатаями, объявляющими начало состязаний. Другие были судьями, и определяли порядок стартов и имена победителей в подгруппах. Соревнования никогда не проводились в один день. Ребята растягивали их на недели. А в случае, если к ним присоединялись участники из других дворов, то могли растянуться и на месяц. Но и это было еще не все. Когда на регату пришел Вовка Пеньков со своим кораблем на батарейке, которая питала импровизированный моторчик от игрушечной машинки, на ось которого был закреплен пластмассовый винт от детского кораблика, во дворе начался бум на кораблики с различными моделями двигателей, и паруса постепенно ушли на второй план. Вовку, конечно, в тот день не допустили до регаты.

Был жуткий скандал.

Вовка был высоким мальчиком, и возвышаясь над всеми на две головы, кричал свысока: «Вы не имеете право, в правилах нет ничего о том, что нельзя иметь двигатели».

А ему в ответ кто-то, кто уже был готов выиграть состязание, кричал: «Да пошел ты, со своим двигателем, к братьям Черепановым».

А он им в ответ: «Да вы все макаки рукожопые и поделки ваши говновозные. Да вы все просто мне завидуете, и я вас всех бы победил».

Может так бы и продолжалось, но в дело, как всегда, вступила Геля.

Она подошла к Вовке, взяла из его несопротивляющихся рук его шедевр, и повернувшись к публике, произнесла: «Он будет участвовать в регате».

В ответ послышался хоть и робкий, но возмущенный шумок. Но когда Геля оторвала у творения Вовы двигатель с винтом, и отдала его ему обратно, все возмущения стихли. Послышались радостные смешки, а Вовка, который уж было обрадовался своей победе, чуть не расплакался от обиды. В конечном счете, Вове большое спасибо. Он открыл во дворе эру не просто моделирования, а эру моделирования управляемого транспорта. Максим, кстати, тоже записался в кружок радиолюбителя. И даже собрал свое собственное радио в обычной мыльнице. Ему очень тяжело давались все эти премудрости и физические процессы. Но он добросовестно, травил самостоятельно плату. Паял на нее сопротивления и транзисторы, предварительно сдавая преподавателю теоретическую базу о назначении каждого элемента. Мотал катушку на ферритовый стержень и так далее. В результате всего, самой главной оценкой своей работы был тот момент, когда Максим, щелкнув тумблером включателя, и покрутив ручку, услыхал сначала треск динамика, который в дальнейшем сменился голосом диктора. Вы бы видели в этот момент лицо Максима. Мне кажется, что светом своей улыбки он мог бы затмить даже свет солнца на небе. Но на самом деле целью Максима было совсем другое. Он должен был научиться делать станцию для дистанционного управления рулем своего корабля. А это уже новейшее слово в регате дворового масштаба. Долгими ночам под одеялом, с фонарем в руке, Максим изучал литературу, которую удавалось раздобыть в кружке. Сборка пульта управления и ответной – приемной части заняли несколько месяцев. И вот, когда радостный Максим пришел со своим линкором времен Второй мировой войны, да еще и с пультом дистанционного управления в деревянной коробке, он обнаружил досадную вещь, – почти все ребята на старте были точно с такими же пультами для дистанционного управления кораблем. Это, конечно, лишало Максима преимущества, но оставляло ему надежу на победу за счет своей ловкости в управлении судном.

Геля, радостно махая своим красным шарфом, изо всех сил подбадривала Максима, сидя на импровизированной трибуне из придомовых скамеек. Итак, все участники были на своих местах. Глашатаи уже протрубили в свои горны и объявили участников регаты. Еще мгновение, и судья дал старт, просвистев в боцманскую дудку. Корабли рванули с места, разрезая своими винтами водную гладь ручья, впадающего в канализацию. Ручей был очень длинный и широкий, со множеством поворотов и опасных «скал». При прочих, равных технических характеристиках судов, результат зависел от навыков того, кто им управлял. Но на первом же повороте выяснилось одно досадное недоразумение. Оказалось, что все ребята, которые пришли на старт со своими радиоуправляемыми моделями, учились у одного и того же преподавателя. А следовательно, и знания в этой области у них были одни и те же. Когда первый достигший места поворота корабль попытался повернуть на новый курс, все остальные корабли, не сговариваясь, сделали то же самое. Началась такая свалка из кораблей, что непонятно было, где и чей находится, и куда вообще плывет. Оказалось, что все передатчики и приемники были настроены на одну и ту же частоту, что позволяло управлять всей флотилией с одного пульта. Поначалу мальчики так расстроились, что стали искать способы как по-быстрому сменить частоту управления кораблями. Но на помощь всем незадачливым корабелам пришёл все тот же Максим. Он быстро смекнул, что недостаток в управлении кораблями, можно легко обернуть себе в пользу. И на следующие выходные он торжественно пригласил Гелю и маму с папой на показательные выступления мальчиков на озеро, находившееся не так далеко от дома. Родители всех участников пришли к назначенному сроку, нарядно одетые, для того, чтобы увидеть сюрприз, приготовленный детьми. Геля заняла привычное ей место рядом с тележкой, на которой тучная продавщица в смешных и грязных нарукавниках торговала сосисками, завернутыми в тесто.

Конечно, это было круто. Особенно для того времени. Мальчики репетировали всю неделю, не допуская к просмотру никого из посторонних. Они научились управлять целой эскадрой разношёрстных, радиоуправляемых кораблей, с помощью одного пульта. Корабли плыли в гордом строю управляемые волей одного единственного Максима. Одновременно поворачивая направо, а потом, вдруг повинуясь неведомой силе, поворачивали налево и застывали в плавном скольжении. Особой гордостью Максима было его умение повернуть все корабли оверштаг. Этого маневра, кроме него, никто повторить так и не смог. Родителям и присутствующим гостям так понравилось представление, что они уговорили ребят повторить его через неделю на выходных. Геля так переживала за Максима

в то время, пока он управлял флотилией, что не заметила, как съела все сосиски в тесте у зазевавшейся продавщицы. Продавщица заорала, как раненая чайка, когда увидела, что в емкости не осталось ни одной сосиски.

«Люди дорогие, да что же это делается! Обокрали средь бела дня! Вызывайте милицию с собаками!» – кричала и плакала продавщица.

Геля по привычке решила разрешить конфликт силой своего очарования. Но в дело вмешались папы Максима и Гели. Они так были растроганы выступлением, что решили скинуться и заплатить за все съеденные Гелей сосиски, несмотря на то, что самим теперь не видать этих самых сосисок до следующей зарплаты.

Весна. Она всегда вносит смуту, смятение, в сердца еще не окрепших и романтичных юношей и девушек. А как, и самое главное, – куда и во что, выплескивать всю эту необузданную энергию, нерастраченную, замерзшую в юном теле, в то время, как вокруг царят пуританские настроения. И дух коммунизма заставляет соблюдать рамки приличия. Если бы на тот момент дети читали труды великого Фрейда, то они-то точно бы знали определение своей фрустрации. Старшие ребята во дворе Максима, насмотревшись на радиолюбительские подвиги младшего поколения, решили не ударять в грязь лицом и придумать что-нибудь эдакое. И закипело. Родители детей в очередной раз не могли понять и принять тот факт, что дети постоянно чем-то заняты. Что-то таскают, что-то крутят и вертят. Поскольку дома, в которых жили ребята, стояли каре, а для тех, кто не знает что это такое – объясняю. Каре, это не стрижка. Каре, это боевой порядок в основном – пехотных формирований, построенных на местности (поле боя, параде, смотре и так далее) в виде квадрата или прямоугольника. В нашем случае дома стояли буквой П. Так вот. Ребята перебрасывали с крыши на крышу мотки проводов. Опускали их вниз и затаскивали в квартиры. Родители постоянно ругались на своих чад за то, что те, не спросив разрешения, тянули провода под плинтусами в свои комнаты. А самое главное, что они не говорили родителям, зачем это, собственно говоря, нужно. Такой провод был опущен и в квартиру Максима, который без разрешения просверлил отверстие в деревянной фрамуге окна, чтобы затащить провод внутрь. Если бы вы слышали, какой стоял крик, когда мама увидела всю эту стройку. Но, покричав немного для приличия и посетовав на то, что теперь придётся на зиму что-то делать с окном, папа, с разрешения мамы, решил помочь Максиму. И они вместе прокладывали провода под плинтусом, отдирая их монтажной фомкой. А потом заколачивали обратно, большим молотком.

В городе был объявлен план «Перехват». В районе, в котором жил Максим, странным образом из почти всех телефонных будок стали пропадать динамики. Наушники было не достать. Поэтому мальчишки под покровом ночи, а иногда и средь бела дня, выворачивали переговорное устройство из телефонной трубки, чтобы дома смастерить самодельные наушники. Но для чего? А для того, что старшие ребята смастерили из тех материалов, что удалось им достать, самодельную любительскую, проводную радиостанцию. Ох, каково же было удивление родителей, когда каждый день в 21:00 без лишних напоминаний и принуждений, все ребята были умыты, со сделанными домашними заданиями и молча лежали в постели в полной темноте. Ведь именно в 21:00 старшие ребята, по очереди читали всему двору нетленные рассказы Артура Конан Дойла. Сюжеты детективных историй так захватывали детей, что некоторые, особенно чувствительные, даже вскрикивали во время напряженных моментов. Геля, когда узнала, что ребята придумали такую забавную вещь, как чтение книг по радиостанции, решила, что ей непременно надо это услышать. И когда она с Максимом заперлась в его комнате, легла на диван при выключенном свете, – одновременно для Максима погас и свет в конце тоннеля.

А родители, хоть и подумывали о том, что рановато еще для внуков, не стали входить в комнату.

«Мало ли что», – сказал папа, знающим тоном.

Диван, на котором спал Максим, был узковат для двоих. Он и для одного был – не очень. Но Максим его обожал, и никогда не раскладывал. С годами он уже принял форму тела Максима и в эту ночь, отчаянно сопротивлялся тому, что в их отношения с Максимом влезает еще кто-то. Но Геля была непреклонна. Она всем телом навалилась на прижатого к стенке дивана Максима, стараясь прижаться как можно плотнее ухом к динамику, надетому на голову своего избранника. И вот, спустя уже минут тридцать прослушивания незабвенной классики, когда руки Мориарти стиснули шею Шерлока Холмса, и вот-вот должна была наступить развязка сюжета, Геля всё-таки не выдержала и от напряжения заорала что есть мочи, переживая за прославленного сыщика. Родители, сидевшие в соседней комнате, подскочили в креслах от испуга.

«Ну вот, – закричал отец, и помчался в комнату Максима в своем любимом трико и домашних тапочках. – Я же говорил, – продолжал он на бегу, – она точно ему что-то сломала, – и, обращаясь к матери, добавил, – тебе надо было всё-таки поговорить с Гелей, рассказать ей, как это правильно делается».

«Да что это?» – непонимающе переспросила мама.

«То самое», – тихо прошипел папа, и показал неприличные движения телом.

«Да ты что, дурак? – отмахнулась от него мама, и несильно ударила его по плечу. Не думаешь ли ты, что они этим там занимаются?»

«А чем еще, позволь полюбопытствовать, бабуля», – ответил ей отец и хихикнул.

«Я те покажу бабуля!» – выругалась мама, и тихонько приоткрыла дверь в комнату.

В комнате было темно и тихо.

Выглядывая из-за плеча мамы, папа сказал: «Помоему, она его убила. Надо вызывать милицию».

Мама повернулась к папе, и глядя ему в глаза, сказала: «Ты что, хочешь, чтобы она и их убила? Сами разберемся».

«Ребята, у вас все хорошо?» – спросила мама у чернеющей пустоты.

Ответа не последовало.

Мама опять спросила: «Максим, у тебя все нормально?»

Но когда ответа не последовало и во второй раз, мама открыла дверь нараспашку, ожидая самого худшего, и включила свет. Глазам испуганных родителей предстала такая картина. У дивана были сломаны все четыре ножки, и он всей своей длинной лежал на полу. На диване, раскорячившись, лежала Геля, а Максим лежал на ней, как новорожденный младенец на теле матери. Они оба были опутаны какими-то проводами.

Во вспыхнувшем свете комнаты раздался истерический плач мамы: «Убилиииии!!!»

Но покойный внезапно пошевелился, и мама притихла.

«Ма, чего ты орешь? – поднимая голову, обратился Максим к маме. – Па, чего она?» – задал он вопрос и отцу.

«А чего вы тут делаете?» – непонимающим и застенчивым одновременно голосом, спросил отец у детей.

«Мы? Мы, ничего», – ответили дети.

Но потом, конечно, под пристальным расспросом родителей, дети признались, что слушали книгу по радио.

Мама, конечно, поругалась для приличия. А отцу так понравилась эта идея, что по вечерам (когда Гели не было) он сам приходил к Максиму в комнату, и ложился с ним рядом для того, чтобы послушать интересную книгу на ночь. Иногда к ним присоединялась мама, и они слушали ее втроем, обнявшись дружной семьей на диване своего сына.

А папа в эти моменты подшучивал над мамой и говорил ей: «Ну что, не успела ты побыть бабкой?» – и они вместе весело смеялись.

А вскоре наступило лето. Обжигающее своими жаркими лучами, и манящее трехмесячной непредсказуемой романтичностью. Ребята так увлеклись ежевечерним прослушиванием книг, что совершенно позабыли, что есть еще и другие увлечения. И первым, конечно, об этом вспомнил Лешка Комнаткин. Он напомнил ребятам, что по первому каналу начался их любимый фильм – «Д Артаньян и три мушкетера». Все ребята обожали этот фильм и каждый из мальчишек мечтал быть, как Д Артаньян. Но это было позволено только избранным. А остальные – довольствовались ролью гвардейцев Кардинала. Ну, вы, конечно, помните, кого обычно брали на роль фашистов? Правильно. Именно этих ребят брали и на роль гнусных и противных всем гвардейцев Кардинала. Все ребята, как всегда подошли к этому мероприятию со всей пролетарской ответственностью. В магазинах тканей пропадали одна за другой ткани небесно-голубого цвета и черного. Мама Андрея Перервина была очень доброй женщиной. И поэтому соглашалась каждый год шить для всех, кто захочет, плащи мушкетеров из небесно-голубого, и соответственно, гвардейцам Кардинала – из черного материалов. Шпаги делали из оцинкованного профиля, свернутого в два слоя, который воровали на городских свалках. Или из длинной проволоки катанки, диаметром не менее 5 миллиметров. Из оцинковки получались сабли, из проволоки – шпаги. Для безопасности на концы холодного оружия надевали строительную «колбасу», как ее называли тогда мальчишки. Но на самом деле это было уплотнение для заделки швов между панелями жилых домов. Да……….Надо не забыть о шляпах. Какой же мушкетер без шляпы? Обычно их делали из газет, создавая по лекалу шляпу папье-маше. Потом, конечно, эти шляпы высыхали и раскрашивались, но всегда оставался вопрос о том, где взять для шляпы перья. И решение, как всегда, было найдено.

Максим с друзьями пробрались в городской зоопарк; билеты туда они никогда не покупали потому, что знали место с секретным лазом. У вольера с орлами они обычно добывали перья, когда играли в индейцев. Но на этот раз им нужен был другой, с павлинами. Роли в команде были распределены. Действовать нужно было быстро и слаженно. Андрей, Леша и Сергей находились на шухере. Денис с другим Андреем подсыпали зерно, приманивая птиц. Самая трудная и ловкая работа должна была достаться, как всегда, Максиму, Коле и второму Максиму. На общем собрании, Гелю решено было не брать.

«А то в прошлый раз, – говорил Коля, – мы ее взяли». «И что?» – спросил Максим.

«А то, – отвечал Коля. – Мы ничего не успели сделать. Павлины как увидали Гелю, от испуга стали орать, как сумасшедшие и нести без остановки яйца. На их крик прибежали охранники, и нам пришлось удирать».

«А если охранники в этот раз появятся внезапно, и мы не успеем удрать, что тогда делать? – спросил Максим. – В прошлый раз Геля хоть задержала их. А её они побоялись задерживать и передавать милиции. Тем более, что и милиция, узнав о том, что это Геля, решила не приезжать, от греха подальше».

«В общем так, – сказал Андрей. – Делай что хочешь, но чтоб ее с нами не было».

«Ладно, – ответил Максим. – Я что-нибудь придумаю».

И он объяснил Геле, что очень за нее переживает. Что боится, чтобы не получилось, как в прошлый раз, и что ей лучше подождать у ворот зоопарка и дать им сигнал, о том, что приближается милиция. Геля ничего не поняла, но от мысли, что за нее кто-то переживает, расплылась в улыбке, и не задавая лишних вопросов, обещала подежурить у входа в зоопарк.

Все были на своих местах, мальчики начали ловко разбрасывать зерна по вольеру с небольшой оградой и приманивать павлинов легким курлыканьем.

«Ты что, дебил?» – спросил один Алексей у другого.

«Почему?» – поинтересовался тот.

«Да потому, – ответил первый Алексей, – что павлины глухи, как Бетховен».

«Да ты гонишь», – с удивлением ответил первый.

«Я те отвечаю», – добавил второй Алексей, и они продолжили разбрасывать зерно из пакетов в вольеры.

«Слушай, – спросил второй Алексей у первого, – а почему зерно так странно пахнет и влажное?» «Не знаю», – ответил первый.

«А ты где его взял?» – спросил второй.

«У отца в гараже, оно было в баке с резиновой перчаткой. Я подумал, что не нужно, и забрал».

В этот момент птицы, уже изрядно наевшись зерна, и подойдя почти вплотную к ограде, стали вести себя неадекватно. То есть не так, как обычно. Они стали пошатываться, громко кричать, но не так, как обычно орут, когда им страшно. А так, как будто первый раз поют песню в школьном хоре. Максим уже схватился за перо одного павлина, как вдруг вторая птица внезапно взмыла в небо, и перелетев через ограду, села на спину одному из Андреев.

«Ты же говорил, что они не летают!» – закричал, как полоумный второй Андрей.

В этот момент, когда Андрей заорал, Максим от испуга дернул руку и вырвал огромный клок перьев из задницы того павлина, который еще гулял в вольере. Почему еще? Да потому, что этот павлин взлетел на ограду и стал орать так, что медведи в соседнем вольере начали вставать

на задние лапы. Они грозно рычали на посетителей, а изо рта у них летели слюни. Бабулька, которая подошла в этот момент к вольеру со своим внуком, при виде огромного гризли на задних лапах всего в трех метрах от нее с внуком, рухнула без сознания прямо на асфальт. Все звери в зоопарке, повинуясь общей истерии стали орать так, что посетители бросились, как обезумевшая толпа при пожаре, к выходу из зоопарка. Павлины, неорганизованной стаей, стали вылетать из вольера и нападать на ребят.

Максим крикнул товарищам: «Рвите перья!»

И ребята, не переставая орать, стали хватать птиц за что ни попадя и вырывать то, что попадалось под руку.

Спустя какое-то время, Леша крикнул во всё горло, заглушив крики остальных ребят: «Шухер! Охрана!» – и мальчики кинулись врассыпную, чтобы их не смогли поймать вместе.

На следующий день, доморощенные Атос, Портос, Арамис и Д Артаньян красовались в шляпах мушкетеров короля, украшенных самыми яркими и прекрасными перьями, которые они отобрали для себя. А остальные, так и быть, отдали гвардейцам Кардинала. Правда, к ним во двор всётаки приходили милиционеры, после того, как в газете вышла статья о массовой истерии, случившейся в городском зоопарке по непонятным причинам. Но, к всеобщему ликованию, они ничего не узнали, и отправились восвояси несолоно хлебавши. Мамы хулиганов пребывали в возмущении и негодовании. Павлины, которые вылетели из вольера и напали на ребят, то ли от страха, то ли от непривычки летать, и повинуясь инстинктам, опорожнились на взлете и обгадили всю одежду ребят так, что она не отстирывалась ни в стиральных машинах, ни руками матерей. Ребята, в шутку стали называть друг друга «обосранная команда».

«А я, – решительно подала голос Геля, – Портосом, всегда была я!» – утвердительно рявкнула Геля.

«Гелечка, любовь моя, – вкрадчиво начал Максим. – Да на кой ляд тебе быть Портосом? Это ведь бегать, потеть». «Зачем бегать?» – спросила Геля у Максима.

«Как зачем? – отвечал ей избранник. – А как же выполнять поручения капитана Де Тревиля?»

«Вот, я так и знала, что самое легкое вы оставили себе, – возмутилась Геля. – Я тоже хочу отдавать приказания и не бегать, как дура, по дворам».

«Да, так и будет, Гелечка. Мы хотим, чтобы ты играла самого главного героя во всем этом романе», – улыбаясь, сказал Максим.

И все ребята захихикали так, чтобы Геля этого не увидела.

«Я не могу, Максим, ведь Д Артаньяна изображаешь ты», – наивно, и от всей души произнесла Геля.

«Нет, душа моя. Мы хотим, чтобы ты была Кардиналом Ришелье».

Геля округлила глаза и на мгновение задумалась, подняв глаза в небо, как будто роясь где-то на чердаке своей памяти, пытаясь отыскать любую информацию об этом персонаже.

«А он точно – самый главный?» – через минуту спросила Геля Максима.

«Главнее его – только король Франции, но его у нас не будет».

«Ладно, – ответила Геля. – Так и быть, буду Кардиналом. Что мне надо делать?»

«А ничего, Гелечка, – ответили ребята. – Ты просто сиди в своём замке, и жди вестей от гвардейцев».

Это были самые лучшие и яркие дни в жизни Максима. Все ребята с рассвета до заката носились по дворам и его окрестностям, изображая схватки мушкетеров. Они падали замертво, получив удар шпагой. И никогда не били в спину, повинуясь законам чести, а предупреждали словами: «Защищайтесь, сударь».

Сударь. Это слово стало, как и слово, – честь, неотъемлемой частью лексикона мальчишек того времени. Слова, которые неотрывно следовали за делом. И как было досадно, когда они выросли, и наблюдая за подрастающим поколением, ощутили, что слова, которые в их детстве имели вес, все больше употребляются всуе. А границы чести и достоинства стираются маркетинговыми задачами и бизнес-проектами. Но до этого было еще далеко.

А пока этого не случилось, солнце и свежий воздух заставляли Максима ощущать себя счастливым, вопреки всему. По вечерам, придя домой, он ел так, как он никогда в своей жизни не ел. А Геля, повинуясь духу соревнования, и не желая уступать пальму первенства в этом единоборстве, ела в два раза больше, чем обычно. Мама Максима ощущала себя поварихой на производстве. Отпахав целый день на работе, она по нескольку часов стояла у плиты, чтобы приготовить ужин на всю семью и чтобы хоть чутьчуть еды осталось на завтра. Но эта идиллия оборвалась внезапно, как и началась.

Вечером, придя домой, мама Максима, как обычно, готовила еду. Папа после работы заглянул в гараж к дяде Валере и помог ему с ремонтом машины. И когда он пришел домой, было уже поздно. На улице зажглись фонари и стих привычный шум потока машин. Дома было тихо. На кухне горел свет, а за обеденным столом сидели мама Максима и Гели.

«А где дети? – спросил папа, и мама Гели тихо заплакала. – Да что случилось?» – понижая голос до шёпота, спросил папа у мамы.

«Дети», – дрожащим голосом ответила мама Максима.

«Что с ними?» – испуганно спросил папа. «Не знаем, они еще не приходили домой».

«Тогда чего вы ревете здесь, как две беременные белуги?» – спросил у них осмелевшим голосом папа.

«Еда», – сказала мама, и показала на нетронутую еду в холодильнике.

«А что с ней не так?» – не понимая, спросил папа.

«В том то и дело, что ничего. Она не тронута, – отвечали женщины. – Геля себе такого никогда не позволяла, она бы ни за что не пропустила ужин».

«Мдааааааа, – сказал папа Максима, и почесал затылок. – Так чего же вы, старые клячи, сидите? – внезапно взорвался, от осознания серьезности ситуации, папа. – Надо срочно звонить в милицию», – произнес он и рванул в комнату к телефону.

«Ало, ало, милиция?»

На той стороне провода раздался сонный и ленивый голос дежурного: «Отделение милиции №12, дежурный капитан Коровин».

«Коровин, миленький, у нас дети пропали!!!» – громко, и с испугом в голосе, произнес папа.

«Минуточку, записываю, – раздалось в трубке.

Спустя мгновение: «Имя, возраст, особые приметы, когда пропал?»

Папа стал судорожно вспоминать и называть подробности происшествия и приметы Максима.

Потом, замешкавшись, повернулся к жене и спросил:

«Когда пропали?»

Она заплакала, и сказала: «Только что».

«Только что», – повторил папа в трубку дежурному милиционеру.

«Граждане, – раздалось с той стороны трубки. – Вы что, офонарели? У вас дети вечером домой к сказке не пришли, а мы по вашей милости сейчас всю милицию района будем поднимать? Вот когда трое суток пройдет, приходите в отделение и пишите заявление о пропаже. Раньше не положено даже заявление принимать, а не то, чтобы искать начинать».

«Капитан!» – закричал папа так, что даже тараканы, которые уже попили чай и готовились ко сну, из любопытства повылезали из-за плинтуса, и уставились на папу.

«Капитан, – повторил он, и штукатурка посыпалась с потолка. – Мальчик 12 лет и девочка Геля, тоже 12 лет, не пришли домой к ужину».

На той стороне провода послышался грохот. Как будто кто-то упал с кресла.

«Извините, – наконец, ответил подобострастный голос с той стороны трубки. – А это случайно, не та Геля?»

«Да! – заорал папа, – именно, та самая!»

«Так чего же вы сразу не сказали, я сейчас доложу в управление».

И через семь минут во дворе дома, в котором проживал Максим, стояла с включенной мигалкой дежурная машина милиции. А милиционер, записывал в свой блокнот все, что ему говорили мама и папа. Через пятнадцать минут выяснилось, что дома нет еще нескольких мальчиков, родители которых, так же пришли во двор дать показания сотрудникам органов правопорядка. Узнав, что в деле замешана та самая Геля и Максим, на место происшествия прибыл Начальник управления МВД города. Он лично вызвался возглавить поиски пропавших ребят, вовремя смекнув, что дело пахнет серийным маньяком. И за это расследование можно получить не меньше, чем героя СССР.

Записав показания всех родителей, капитан отрапортовал Начальнику управления МВД города, а тот, в свою очередь скомандовал: «По машинам!» – и махнул рукой, призывая выдвигаться.

Но один из милиционеров закричал: «Стойте, я что- то слышал».

Все остальные бросились к нему. В углу двора, под высокой и раскидистой яблоней возвышалась какая-то огромная темная куча. Это куча издавала страшные урчаще-грохочущие звуки. Милиционеры приняли настороженную стойку, и достав табельное оружие, начали медленно приближаться к пугающей куче. Лейтенант, который её заметил, был первым, кто приблизился.

Он был юн, отважен и еще не искушён в своей профессии. Лейтенант подошел к куче вплотную, и тронул ее дулом пистолета. Куча вздрогнула, как живая, и лейтенант от неожиданности и испуга произвел выстрел в неизвестном направлении. Все вокруг на мгновение стихло, включая кучу.

Но уже через секунду раздался такой душераздирающий вопль: «Мои верные гвардейцы!!!» – и темная куча стала подниматься все выше и выше.

Происходящее действие своим сюжетом напоминало фильм ужасов.

Папа Максима, который однажды был вытащен им на фильм «Зловещие мертвецы», явственно представил себе сюжет фильма, и закричал во весь голос: «Зомби!» – и бросился бежать.

Повинуясь стадному чувству, милиционеры тоже стали орать, и последовали за папой Максима. Одна мама Гели, почувствовала своим материнским сердцем в голосе зомби свою родную кровиночку.

«Геля!» – закричала она, и бросилась навстречу громадине.

«Мама? – с удивлением сказала гора. – А где мои гвардейцы? – произнесла она, и стала озираться по сторонам. – Что случилось? Где все, и почему так темно?» – спросила Геля всех, и никого одновременно.

«Гелечка, – начала рыдать мама. – Где все мальчики?» – спросила она дочь.

«Не знаю, мама, я кажется, заснула».

«Вспоминай, – подбежал к ней взволнованный папа Максима. – Вспоминай, Гелечка, что они говорили? Может, ты знаешь, куда они могли деться?»

Но Геля ничего не могла вспомнить, и посмотрев на маму Максима, и на свою, начала плакать вместе с ними.

Хотя, ее плач был больше похож на работу старого дизельного двигателя от какого-нибудь трактора, с периодическими завываниями, провалами в работе и оживанием, после секундного молчания, но, тем не менее, это был плач расстроенной девочки.

«Вспомнила! – неожиданно крикнула Геля, и все присутствующие вздрогнули и обратили свои взгляды на нее. – Мальчики говорили про какие-то острова».

«Какие острова?» – с любопытством спросил Начальник МВД города.

«Не знаю», – неожиданно робко для себя, ответила Геля.

«Надо осмотреть место преступления», – сказал Начальник МВД.

«Какое место преступления?» – не понимая его, спросил папа Максима.

«Давайте осмотрим комнаты мальчиков, может, что-то найдем», – предложил Начальник МВД.

И вскоре, полицейские вместе с родителями, обнаружили в комнате Максима, на его письменном столе три книги: «Остров сокровищ», «Таинственный остров» и «Робинзон Крузо».

«Ну? – с начальственным видом спросил Начальник

МВД. – И что все это, собственно, значит?»

«Не знаем», – удивленно развели руками родители.

А тем временем мальчики, начитавшись в очередной раз романов о приключениях на необитаемых островах, решили почувствовать себя первопроходцами, так сказать, открывателями новых земель. Захотели ощутить на своей коже соленый ветер и дух приключений. Но они еще не знали, что вскоре им предстоит ощутить на своей шкуре не соленый ветер, а папин ремень, гуляющий по всей заднице. Ну и потом, слезы матери и горячие пирожки с повидлом. Любая взбучка в семье Максима заканчивалась горячими пирожками с повидлом.

Сергей предложил ребятам отправиться на острова неподалеку от города, которые образовались в пойме реки, протекающей через весь город. Мальчики с радостью восприняли его предложение, ведь каждый хотел ощутить себя Робинзоном.

«Но, предлагаю два условия, – сказал Сергей. – Вопервых, вся наша затея должна быть втайне от родителей и друзей, и в особенности – от Гели», – сказал он грозно, посмотрев на Максима.

«А чего я? Я-то здесь причем? Я могила», – стал, как будто оправдываясь, говорить Максим.

«А во-вторых, – продолжил Сергей, – предлагаю не брать с собой на остров никаких благ цивилизации».

«То есть как?» – спросили ребята.

«А так, – стал объяснять им Сергей. – Будем строить жилище, и добывать себе пропитание и огонь, как настоящие дикари. Убегаем на острова в чем мать родила».

«Вот это крутизнаааааа», – нараспев проговорили ребята.

«А когда?» – с нетерпением в голосе, спросил Коля.

«Предлагаю завтра, а чего ждать? Собирать нам нечего», – сказал Сергей.

И мальчики пожали друг другу руки в знак согласия.

Между ними было решено, что после того, как они начнут завтра игру в мушкетеров, и Геля уйдет к себе в воображаемый замок, они тайно сядут на автобус, идущий за город. Доберутся до последней остановки, а оттуда пешком до островов. А там, у Коли были припрятаны пустые половинки от морских спасательных плотиков, которые ребята предполагали использовать, как каноэ для того, чтобы добраться на остров. Постелив в них соломы, чтобы было удобнее сидеть, и смастерив импровизированные весла, ребята уселись в плоты, и отправились на остров. Прибыв к месту дислокации, Сергей, как идейный вдохновитель, и неофициально признанный лидер на этой вылазке, стал раздавать всем указания и нагружать работой.

В первую очередь, надо было обустроить быт. Хотя до вечера было еще далеко, всем было велено поторапливаться. Ребята начали строить два шалаша. Из расчета по четыре человека в каждый. Коля вспомнил, как первобытные люди делали оружие из кремниевых камней, и изготовив тесало, привязал его к палке шнурком от своего кеда. Получился даже очень неплохой топор, которым ребята вырубили стволы деревьев для перекладин в шалаше. Затем они собрали хворост и сухую траву для стен и крыши. Снятой со стволов коры срубленных деревьев, и распустив ее на длинные полосы, которые использовали как веревки, они связали всю конструкцию воедино. Ребята тщательно вымели пол внутри шалашей и застелили его мягким и душистым сеном.

«Так, – сказал Сергей, проверяя на прочность получившиеся конструкции.– Отлично, молодцы. Осталось решить один очень важный вопрос».

«Какой?» – спросил Максим.

«Что в первую очередь ищут поселенцы на новом месте?» – назидательно расхаживая взад и вперед, спросил Сергей.

«Чистую воду», – не дождавшись ответа, сказал он как будто сам себе.– Половина ребят, Максим, Коля и Андрей – отправляются на поиски воды. Леша, второй Андрей и второй Максим отправляются на добычу еды».

«Да где мы ее найдем?» – возмущенно спросил второй Максим.

«А мне плевать, – неожиданно рявкнул Сергей. – Найди, укради, роди, делай что хочешь, но еду будь добр – обеспечь».

Сергей вдруг улыбнулся сам себе, как ловко он вспомнил эту фразу из одного фильма про солдат срочной службы. В своих глазах он выглядел очень мужественно. И что самое главное, его слова возымели действие на ребят.

«А ты что будешь делать?» – возмущенно спросил Коля.

«А я буду руководить», – задрав голову кверху, и заложив руку за пазуху, как Наполеон, сказал Сергей.

Но через секунду уже рассмеялся и сказал: «Шучу. Я остаюсь организовать очаг, добыть огонь».

Через пару часов ребята вернулись в лагерь, каждый со своей добычей. Команда, которая искала воду, решила, что если они находятся у воды, то вырыв достаточно глубокую яму, в ней соберётся чистая, грунтовая вода, которая будет отфильтрована песком, находящимся в грунте. Их теория оказалась верна. И уже через час работы у них в яме было достаточное количество чистой воды, для питья и приготовления пищи. Но для ее транспортировки в лагерь надо было придумать, во что ее налить. В качестве стаканов они сделали конусы все из той же коры. А для хранения воды в лагере решили использовать половины плотов, на которых приплыли на остров. Вторая группа, которая занималась добычей еды, решила, что можно поймать утку; они в большом количестве плавали в осоке рядом с берегом. Но как ее поймать? Силки делать слишком долго и к вечеру не успеть. Решено было ловить на крючок, который сделали из проволоки, заточенной об камень и привязанной к импровизированной веревке из коры. Каково же было их удивление, когда ничего не подозревающая утка ухватила самодельный крючок.

И как потерпевшие при погроме евреи, стала орать во все свое утиное горло: «Помогите, хулиганы жизни лишают!»

Но помочь ей было некому. В руках ребят она брыкалась, щипалась, вертелась, как могла, пытаясь освободиться из рук малолетних варваров.

«Поймать-то мы ее поймали», – сказал Максим. – А вот как, и самое главное – кто, ее убьёт?»

Ребята никогда еще и никого не лишали жизни, и для них это был очень сложный выбор, между голодом и жизнью дикой утки. Леша вызвался первым. Но как это сделать? Андрей предложил свернуть ей шею. Леша начал медленно поворачивать голову утки по часовой стрелке. Утка так орала, что ребята начали плакать. Но задача оставалась задачей. Леша продолжал поворачивать голову утки, закрутив ее уже на четыре оборота вокруг своей оси. Только после этого, утка перестала кричать и казалась мертвой. Но стоило ему отпустить голову, как шея раскрутилась в обратную сторону и утка, которая до этого казалось, уже умерла, вновь ожила и стала орать, как показалось ребятам – еще громче.

Тогда Максим, не выдержав подобных мучений животного, подошел к Алексею и сказал: «Дай я. Я видел, как это делают в деревне».

Он зажал голову утки между пальцев, и с силой тряхнул тело утки вниз. Позвонки шеи жертвы предательски громко хрустнули, и безжизненное тело повисло в руках Максима. Вымазанные все с ног до головы в крови своей жертвы, с дорожками от слез под глазами, оставленные на грязных лицах, ребята принесли распотрошенную и очищенную от внутренностей утку в лагерь. Никто из других ребят не стал задавать лишних вопросов об их виде, и почему они заплаканные. Все всё поняли без лишних слов.

«Надо закатать ее в глину, – предложил Коля. – Я видел, как делают в одном научном фильме про первобытных людей».

Они закатали утку в глину так, чтобы получилось огромное глиняное яйцо и положили его в огонь.

«А когда она будет готова?» – спросил Андрей.

«Не знаю, – ответил Коля. – Я думаю, что это должно будет понятно по ситуации».

И все ребята, сидя у костра на фоне темнеющего неба, смотрели на языки пламени и ждали того самого момента, о котором говорил Коля. Внезапно глиняное яйцо, которое уже приобрело ярко белый цвет, с громким звуком треснуло. И на лицах ребят появилась торжественная улыбка. Все поняли, что тот самый момент настал. Они бережно достали яйцо из ярко красных углей палками. И дав ему немного остыть, раскололи о стоящий рядом камень. Яйцо развалилось на две почти равные половины, явив миру и ребятам серое мясо утки, кости которой, от пребывания в такой печи, стали мягкими, и их можно было есть, как хворост.

«Ох и вкусна», – весь перепачкавшийся от жирного мяса, говорил Сергей, уплетая полагавшуюся ему порцию добычи.

Все молча кивали головой, и не отставая от своего командира, наворачивали утку. А потом еще долго лежали у теплого костра, и с блаженной улыбкой смотрели на звезды, казавшиеся им такими далекими, но всё же близкими.

На следующий день, было решено, что для стабильного пропитания одной удачи и крючка из проволоки мало. Поэтому надо придумать и смастерить нехитрое оружие. Для охоты, и конечно, для защиты.

«А мало ли что», – сказал Сергей, и многозначительно поднял палец вверх.

Коля предложил делать копья из веток и все ребята к обеду имели в своем арсенале копье, которое вырубили из веток деревьев. А чтобы заострить его, им пришлось положить один конец в костер. И когда оно достаточно прогорит, заточить о прибрежные камни. Но все изготовленные копья остались валяться у палаток, после того, как ребята увидели, что сделал Максим. Он нашел ветку, у которой на конце были три отростка, и сделал из нее трезубец, как у Посейдона.

«Так лучше охотиться на рыбу», – сказал он, когда ребята вопросительно посмотрели на его творение.

Вечером, вся ватага, сидя у костра и рассказывая друг другу страшные истории, ждала, пока запечется пойманная днем рыба.

Ребята, в относительной беззаботности, провели почти неделю на острове. И были у них и угри, неожиданно пойманные на ночной рыбалке, и лягушачьи лапки, потому что кто-то вспомнил о французах и их страсти к земноводным, и жаренные на костре кузнечики, которых ребята ели, как семечки. И даже полевые крысы, мясо которых оказалось очень нежным и вкусным. Я уже не говорю про голубей. Они в огромном количестве попадались в силки, так умело изготовленные Лешей. Жизнь казалась им прекрасной и беззаботной, в отличие от жизни их родителей, которые выплакали все слезы, и уже неоднократно в мыслях похоронили своих детей, представляя, что с ними сделал этот ужасный маньяк, в плен которого они так неосторожно попали.

Все закончилось неизвестно бы чем, и когда, если бы не случай. На общем собрании было решено, что одного мяса дичи ребятам мало. И что для полноценного роста организма им нужны овощи и фрукты. Кто-то из ребят сказал, что по дороге на остров, видел недалеко сады какого-то садоводства. И наши Чингачгуки, решили совершить вечернюю вылазку для пополнения запасов, соорудив себе на головы индейские повязки из имеющихся в их распоряжении большого количества перьев, пойманных когда-то уток. Они под покровом сумерек выдвинулись в садоводство. Для большей конспирации они переговаривались знаками, а также звуками, имитирующими разных животных. Заприметив подходящий сад, они нашли лаз в заборе. В саду стоял сумасшедший запах спелых яблок и груш. Ребята стали забираться на деревья, рвать плоды и бросать их тем, кто стоял внизу. А те, в свою очередь, складывали их себе за пазуху. Неожиданно, в самый разгар сбора урожая, дверь садового домика отворилась, и на пороге возник пожилой мужчина в одних трико.

«Кто здесь?» – спросил он в пустоту ночи.

Колька решил выпендриться, и изобразил крик совы, вися вниз головой на дереве. Старик стремительно скрылся в домике, а через минуту появился на прежнем месте с двуствольным ружьем в руке.

Он опять крикнул в пустоту: «Кто здесь?» – и взвел курок ружья.

Ребята от испуга замерли, стараясь не проронить ни слова. Старик вглядывался и вслушивался в темноту ночи. И в этой пугающей тишине, когда напряжение дошло до своего апогея, Андрей громко пукнул. От неожиданности, не в силах сдержаться, дети стали смеяться во весь голос. А старик испугался и случайно нажал на спусковой крючок охотничьего ружья. Раздался громкий выстрел и последовавший за ним крик в темноте. Ребята попрыгали с дерева, и не замечая дыры в заборе, рванули через его верх. Впереди всех, бежал с диким воплем Андрей. Дед, который выстрелил в пустоту, от испуга, что он кого-то убил, сразу же, как честный человек позвонил в милицию и все рассказал.

Прибывшая на место происшествия милиция произвела опрос деда и выяснила, что тот уже с неделю наблюдает на острове по вечерам горящий костер, и подозревает, что на нем укрылись беглые рецидивисты, о которых говорили по радио. В районе незамедлительно был объявлен планперехват. На место был вызван спецназ и милицейские собаки, которых доставили на остров с помощью катера рыбнадзора.

Милиционеры без труда обнаружили место предполагаемых преступников, и окружив его со всех сторон,

старший начал говорить в мегафон: «Граждане бандиты, ваше логово окружено. Прошу выходить по одному с поднятыми руками. Оружие и финки кидать перед собой на землю».

После того, как он повторил это дважды, в кустах раздалось шуршание, и детский испуганный голос крикнул: «Дяденька милиционер, мы сдаемся. Не стреляйте, пожалуйста».

На ошалелых от увиденного, блюстителей порядка, под лай милицейских собак, стали выходить чумазые и заплаканные дети. Детей, конечно, напоили горячим чаем, отвезли в участок, куда вместе с родителями сорванцов, незамедлительно прибыл Начальник отдела МВД города, с тем, чтобы возглавить операцию, и доложить руководству о благополучном ее завершении. За что, впоследствии, и был представлен к ордену. Андрею, как оказалось, старик попал солью из ружья в ту самую задницу, которая и издала выдавший всех ребят «пук». Он потом еще долго не мог сидеть на ней. А ребята в классе стали дразнить его «товарищ Саахов» и громко, но по-доброму, вместе с Андреем смеяться над всей произошедшей с ними историей.

Это было по-настоящему счастливое детство. Детство, о котором мечтал каждый, а у Максима оно было.