Kitobni o'qish: «Плесень»

Железная дорога пролегала посреди тайги. Стояла тихая, летняя ночь. Пассажирский поезд, который ехал уже пятые сутки к конечной станции, до которой оставалось не более четырёх часов, плавно продвигался среди деревьев. Почти все окна вагонов были темны, отражая слегка колышущиеся деревья. Только в немногих окнах ещё горел свет. Одно из таких окон, открылось, и в лес, тёмный, дремотный лес полетел небольшой свёрток. Прямоугольный, мелькнувший желтоватым отсветом, взвился в воздух и пролетев небольшое расстояние, затерялся среди кустов и деревьев. Окно закрылось. Через несколько минут свет в нём погас. Поезд продолжал свой путь.

До отправления поезда оставалось буквально пара минут. Лиза, уложив свои вещи в двухместном купе, познакомилась с соседкой и вышла в коридор. Она стояла у окна и смотрела как капли дождя стекают по другой стороне стекла. Вечерело, но из-за тяжёлых туч, казалось, что уже наступила ночь. Сквозь оконное стекло можно было увидеть вдалеке огни города, города, в котором Лиза родилась и выросла, в котором прожила двадцать три года, и, который покидала навсегда. По крайней мере таково было её решение. Из-за темноты снаружи девушка прекрасно видела своё отражение. И струйки дождя, что стекали по оконному стеклу, казались слезами на её щеках. Хотя, она и в самом деле плакала. Но это уже было привычно, наверное, поэтому Лиза не сразу осознала, что слезинки катятся по её щекам. Так же привычно было для неё видеть слегка удивлённые взгляды людей, той же соседки, проводницы, других пассажиров, которые они бросали в её сторону. Она то, давно привыкла к своему образу, который так тяжело укладывался в умах “нормальных” людей. То, что она выглядела в свои двадцать три, точно так же, как и в свои восемнадцать, и в свои шестнадцать, и даже в свои двенадцать. Да она практически не изменилась. Прибавилось немного роста, но незначительно. Если в двенадцать росту в ней было 85 сантиметров, родилась она очень маленькой и росла очень медленно. Сейчас она была примерно полтора метра, без пары сантиметров. Щуплое телосложение, как у подростка. И белизна. Белыми были волосы, не седыми, а именно белыми, какие бывают у кукол. Белой была кожа, настолько белой и тонкой, что казалось она просвечивала насквозь. На коже не было ни одного пятнышка, ни родимого, ни веснушки, ни даже маленького прыщика. Никогда в своей жизни Лиза не переживала из-за прыщика на носу или где-либо ещё. Ещё одна особенность, которая отличала её от “нормальных” людей – Лиза никогда не загорала. Не в том смысле, что она не загорала на пляже или не любила этого делать, нет, просто её кожа не была восприимчива к ультрафиолетовым волнам. Она могла несколько часов находиться на пляже, на самом солнцепёке и совершенно не загореть, коже оставалась белой. Наверное, именно поэтому сверстники дразнили Лизу – молью, бледной поганкой, белянкой… Об этом не хотелось думать, не хотелось вспоминать, но что можно сделать если воспоминания напоминают о себе сами.

До нового места жительства Лизы поезду придётся проделать путь в сотни километров, по времени же, около пяти суток. На этот случай Лиза запаслась парой книг, купила в киоске пару сканвордов, скачала на телефон несколько фильмов. Сейчас же на неё нахлынули воспоминания. Они были хаотичными, непоследовательными. Они были обо всём сразу, о всей её жизни. И об университете, и о бабушке, и о выпускном балле, и о родителях. Они скакали, плясали пред её внутренним взором. Лиза уняла внутреннюю дрожь и решила, что за время поездки, она постарается упорядочить воспоминания, как говориться – вспомнить всё, и, расставить всё по полочкам. Поезд дёрнулся и огни за окном начали своё движение. Где-то вдали сверкнула молния, но звука грома слышно не было. Был слышен только перестук колёс, который всё более и более ускорялся. Лиза зашла в своё купе, соседка разговаривала с кем-то по телефону. Девушке звонить было не кому. Родных не осталось. Друзей не было. Или были, когда-то давно, в детстве? «Об этом тоже надо вспомнить» – подумала Лиза. Она прилегла на своё место, прикрыла глаза. «Так», – начала размышлять она, – «ехать примерно пять суток, с соседкой около двух, а дальше одна». В такую даль, в которую ехала она, много желающих ехать туда же не было. Что ж, одна в купе (вот повезло так повезло, одна в двухместном купе). Ей было не привыкать к одиночеству (ну не любила Лиза компаний, даже из одного человека или, может быть просто привыкла к одиночеству). Колёса поезда мерно перестукивали тук-тук, тук-тук, вагон слегка покачивался и это убаюкивало. Сон пришёл внезапно, мысли оборвались. Лиза провалилась в глубокий сон без сновидений.

Пробуждение стало таким же неожиданным, как и погружение в сон. В дверь купе постучали и почти сразу она открылась. Проводница, весёлая женщина средних лет, с пышной копной рыжих волос заглянула в купе улыбаясь во весь рот.

– Доброе утро, – сказала она. – Через пол часика завтрак. И прикрыв за собой дверь, удалилась будить остальных пассажиров. Лиза сладко потянулась, потёрла глаза, взглянула в окно и увидев проплывающий в нём пейзаж, поняла, что он ей ни о чём не говорит и не напоминает. Пожелав доброго утра соседке, она пошла в туалет, почистить зубы, умыться.

На завтрак дали яичницу с беконом, кусочек масла, булку с кунжутом и чай. А так хотелось кофе. Позавтракав, Лиза пошла к проводнице, узнать есть ли у неё кофе. Кофе был, растворимый, не известной марки, и, как оказалось в последствии с непредсказуемым, непередаваемым отвратительным вкусом. Ничего не оставалось делать, как дождаться, когда будет более-менее продолжительная остановка и вот тогда купить хороший кофе. Соседка вновь увлеклась телефоном, тем самым ясно давая понять, что к общению не расположена, ну ни капельки. Лизу это конечно же ничуть не расстроило. Она вышла из купе и встала у окна. За окном мелькали деревья, поля, речки. Была середина лета, всё было зелено и живо. Девушка смотрела в окно отрешённым взглядом и не замечала всю эту буйность красок и жизни. Взгляд её был устремлён внутрь. Такой взгляд порой можно заметить у некоторых людей, вот стоит человек с открытыми глазами, смотрит куда-то, но по выражению его лица понятно, что все образы, которые сейчас у него перед глазами, никак не связаны с тем миром, который прямо перед ним. Эти образы зачастую связаны с фантазией, мыслями о будущем или воспоминаниями. Лизавета, вспомнилось, что так называл её отец, смотрела в прошлое. Радостных воспоминаний было не очень много, больше не то, чтобы плохих, но не радостных. Раннее детство, как и большинство людей, Лиза помнила очень смутно. В детский сад она не ходила, так как часто болела. В этот период её детства самым ярким воспоминанием была бабушка, Ефросинья Викторовна, баба Фрося. Милейшей души человек, с такими же белыми волосами, как и у внучки, только они у неё побелели от возраста. Когда они гуляли вдвоём, то были похожи на два одуванчика. Ефросинья Викторовна очень любила свою внучку, ну и конечно же слегка баловала. У девочки всегда были в наличии конфеты, спасибо бабуле. Сама она к сладкому относилась не то, чтобы равнодушно, а как к обыденности, ну есть и есть, можно и съесть. Поток воспоминаний прервала девочка лет одиннадцати, в белом с огромными цветами платье, с двумя красиво завитыми косичками и огромными глазами. Она вышла из соседнего купе, круто развернулась, упёрла руки в боки и заявила – не хочу я эту кашу, сами ешьте, – и демонстративно повернулась к окну. Однако голос, вероятно отца девочки, прозвучавший из купе, не грубо, но очень требовательно и властно, заставил юную бунтарку подчиниться и принять свою участь. Тяжело вздохнув, девочка развернулась и вернулась в купе, прикрыв за собой дверь. Девочка эта напомнила Лизе её подругу, лучшую подругу, с которой они были не разлей-вода. Маша, единственная в классе, кто решился дружить со странной девочкой Лизой. Лучшая подруга, которая подарила ей радость общения, веселье игры, таинственность секретов, совместный досуг и труд, сколько домашних заданий Лиза помогла ей сделать. Лучшая подруга, которая первая (кто же как не лучший друг?) дала вкусить горечь предательства. В самом начале учебного года, Лиза отправилась в школу, настроение было отличное, под стать погоде, в тот день было солнечно, тепло и сухо. До школы было не далеко, и, Лизавета шла неспешным шагом. К школе вела широкая аллея, но ближе к учебному заведению, она как бы раздваивалась, потому что посередине были высажены кусты акации. И вот, подходя по одной из дорожек к школе, Лиза услышала на соседней, по другую сторону густых кустов, знакомый голос подруги. Обрадовавшись, она подошла ближе к кустам и невольно услышала неприятную для себя правду.

– Да как ты можешь дружить с этой молью, – спрашивал голос старосты их класса, Новиковой Оли. – Да, дружить с белянкой, фу, – чуть не хором, подпели ещё три голоса, ближайших подруг-подхалимок Новиковой Насти, Вики и ещё одной Насти. И тут, Лиза услышала страшные слова.

– Да, вы что, девчонки? Нужна она мне… Просто, она умная, домашку мне помогает делать, если бы не она, у меня троек было бы полным-полно. А так, я твёрдая ударница, и родители не ругаются. Вот, если бы ты Вика, помогала бы мне с домашкой, я, ну ни в жизнь, не дружила бы с этой поганкой бледной, больно надо. Давайте, я с вами дружить буду, а не с этой, самой противно притворяться. Только с уроками помогайте мне, пожалуйста.

Повисла минутная тишина, и затем голос старосты вынес вердикт:

– Хорошо, ты в команде, в команде лучших, нормальных девочек. И с уроками поможем. Только, если увидим тебя с «Этой», на нашу дружбу не рассчитывай.

– Ой, девочки, этот так здорово, спасибо вам. Да, я на километр больше не подойду к этой бледнолицей, – произнёс голос лучшей подруги, которой с этого мгновения у Лизы не было.

Что самое странное, слёз не было, не было истерики, была только пустота… И с этой самой пустотой, преданная девочка, на ватных ногах, продолжила свой путь в школу. Она никому не рассказывала о случившемся, даже любимой бабушке, просто что-то произошло внутри, что-то с корнем было вырвано из её души, из сердца. Было больно, даже дышать. Боль сковывала движения. Боль и пустота, пустота и боль. Говорят, что время лечит, но это не так. По прошествии времени, боль утихла, улеглась, свернула свои иглы, которые в тот день вонзились прямо в сердце. Но боль не ушла, Лиза это знала, чувствовала. Боль свернула свои длинные, острые иглы, но лишь для того, чтобы напитать их кончики ядом. Теперь, стоя у окна, Лиза вновь почувствовала, как боль расправила свои острые иглы и вонзила в душу, впрыскивая яд обиды в самую сущность девушки. Пустота и боль, после того случая всегда сопровождали Лизу, а после очередного предательства, только усилились, а пустота стала необъятной.

Поезд продолжал свой путь, он одновременно и удалялся, и приближался. Удалялся от города, где Лиза родилась и выросла, от всей её прошлой жизни и приближался к другому городу, который девушке не был знаком, но который она выбрала для дальнейшей жизни. За окном менялись пейзаж за пейзажем. В дали сверкнула своими водами река, промелькнула берёзовая роща, а в небе облака будто соревновались друг с другом разнообразностью форм и очертаний. «Белые, белые облака, как мои волосы» – подумала Лиза, любуясь этим зрелищем. Говорят, любимые нами люди, что ушли от нас, там. Мама и папа… Прошло примерно три года с того первого случая, когда боль впервые вонзила свои отравленные иглы в сердце маленькой девочки и как будто бы всё наладилось. Ну нет друзей, к этому, к сожалению, можно привыкнуть, но зато есть любящие тебя родители и конечно же бабушка. Но боль сдаваться не собиралась. Как-то вечером, когда уроки были сделаны, ужин съеден, и Лиза с бабулей сидели у телевизора, раздался звонок в дверь. Лиза, думая, что это папа с мамой вернулись с работы, они работали на одном предприятии, побежала открывать дверь. Но на пороге стоял полицейский в форме.

– Здравствуй девочка, – сказал нежданный гость.

– Есть в доме кто-то из взрослых? – задал он вопрос.

– Здравствуйте, да, мы с бабулей, сейчас позову, – ответила девочка. – Вы проходите.

Полицейский, казалось бы, нехотя переступил порог дома и остался стоять в прихожей. Бабушка Фрося вышла из комнаты, и Лиза увидела, как лицо бабушки изменилось и как та положила руку на сердце. Взрослые прошли на кухню, а Лиза пошла смотреть телевизор. Но когда до неё донеслись из кухни всхлипывания Бабули она тоже направилась туда же. Картина, представшая перед ней, удивляла. Полицейский стоял, поглаживая бабушку по плечу, та же трясущимися руками пыталась сделать хоть один глоток воды из стакана, который так и плясал в её руке. Лиза не знала, как реагировать на такую ситуацию, поэтому спросила первое, что пришло ей в голову:

– А, мама с папой скоро придут?

Бабушка подняла на внучку глаза полные слёз, еле сдерживая рыдания, сказала:

– Лизонька, девочка, они больше не придут. – И больше не сдерживалась.

В тот день боль чуть не убила Лизу, вонзив глубоко, глубоко свои отравленные иглы. А пустота заполнила собой всё и этого ей казалось мало. Она как – будто просачивалась сквозь кожу, и окружала собой пространство вокруг девочки, создавая свой неповторимый ореол, ореол пустоты. Лиза потеряла сознание.

Позже, когда Елизавету уже выписали из больницы, она узнала, что произошло. У большегрузной машины отказали тормоза, и она на большой скорости врезалась в маршрутное такси, перевернув, смяв её. Не выжил никто, в том числе и родители Лизы, возвращавшиеся с работы домой. Боль слегка утихла, пустота же разрослась до неимоверных размеров. На дворе стояло лето, такое же тёплое как в этом году, году, когда Лиза уезжала навсегда из родного города. До школы было ещё полтора месяца, на улицу не хотелось, друзей нет, теперь и родителей тоже нет, а бродить одной, сами понимаете – одиноко. Лиза ходила по квартире, как будто стараясь что-то или кого-то найти, и, иногда находила бабушку. Бабушка Фрося постарела ещё сильнее, как-то вдруг и сразу. Улыбчивое лицо стало печальным-печальным, печаль, словно загар въелась лицо любимого человека. Лиза же как – будто стала ещё бледнее. Она истаивала, истончалась будто хотела слиться с пустотой, что окружала её. Дни тянулись долго, как будто день забыл сколько в нём часов и длился месяцами. Но, как это и бывает всегда в жизни, когда ждёшь наступления чего-то или, когда закончится определённый период, учебный год наступил неожиданно.

– Завтра в школу, милая. – Сказала бабушка.

Из пустоты пробился голос Лизы: – Хорошо. И больше ничего сказано не было. Бесцветное, безжизненное, бесплотное, серое – «Хорошо».

С учёбой были проблемы. Сквозь ореол пустоты плохо просачивалось то, что говорили учителя, одноклассники и все остальные люди. Пустая оболочка девочки по имени Елизавета, окружённая той же пустотой, ходила в школу и возвращалась домой, ела и спала, что-то кому-то говорила и кого-то слушала. Учителя не ругали её, не делали замечаний, смотрели и их взгляды говорили, что они всё понимают, сочувствуют, сопереживают, смотрели с жалостью в глазах. Девочку их взгляды не занимали, ведь это она, а не они потеряли родителей, это она, а не они бредут по жизни, окружённые пустотой. Это ей, а не им больно так, что хочется кричать, выть, всех застрелить, всех обнять, расцарапать все глаза, что смотрят на неё и выплакать свои. Боль стала её постоянным спутником, но была не резкой и сильной, а постоянной и ноющей. Лиза пыталась поделиться своей внутренней пустотой с чистыми листами бумаги, пыталась нацарапать на них ручкой, хоть какую-то мысль, своё внутреннее ощущение, боль, в общем всё что было на сердце, внутри. Но если внутри пустота, что можно из неё извлечь? Впрочем, девочка сочинила несколько стихов, а мысли, что она пыталась выразить, зачастую, так и оставались, если можно так сказать: недовыраженными, не смогли родиться. Начали, но не смогли… Поэтому, у неё было полно недописанных листов, строк, предложений. Но стихи Лиза периодически перечитывала, были они конечно же о пустоте, о предательстве, о смерти. Сейчас стоя у окна, в поезде, она вспомнила один из них:

Не везёт в любви,

В смерти повезёт

Только не грусти,

Мне сказал пророк

Зарастёт травою

Холмик у реки,

Он тебя укроет,

Только не грусти.

Грустно!

А поезд продолжал своё движение мимо городов, сёл, деревень, рек и озёр, лесов и полей. Глядя на всё это своими глазами-окнами, но не запоминая. Не ведая забот и треволнений ни Лизы, ни, кого-то ещё из тех людей, которых он заглатывал в своё нутро и выплёвывал из него на разных вокзалах, станциях, полустанках.

День близился к вечеру, но было ещё очень даже светло, ведь на дворе стояло лето. Проводница объявляла, что через десять минут будет длительная остановка, около сорока минут, и, просила всех, кто собирается выходить из вагона, поразмять ноги, прикупить чего-нибудь, не опаздывать. Елизавета собралась сходить за кофе и печеньем. Вокзал был большим и красивым. В нём было много людей, кто ходил, кто-то сидел, кто-то, сбившись в кучку о чём-то беседовал. Все были заняты. Изредка девушка ловила их любопытные взгляды, которые как бы говорили: «Это ещё, что за привидение?». Лиза оглядела вокзал и пошла неспешным шагом искать продуктовый магазин или ларёк. Она уже привыкла к тому, как реагируют люди, когда видят её и потому, не обращала внимая на любопытные взгляды, которые разглядывают её бледность и белёсость. Купив то, что собиралась, походила по вокзалу, разглядывая то, на что можно было посмотреть и взглянув на огромные часы с гербом города, поняла, что пора возвращаться. Выйдя на улицу, она заметила, что стало темно. Тяжёлые тучи надвигались на вокзал, на перрон, на поезд, на неё. Дождь, ливень сплошной стеной приближался по полю, прилегающему к вокзалу. Ей не хватило нескольких метров, чтобы укрыться от ливня в чреве поезда и в вагон она входила мокрая насквозь. Благо было во что переодеться. Попросила соседку выйти из купе, так уж случилось, что девушка стеснялась своей внешности, а тут ещё и переодеваться перед незнакомой женщиной. Но та, окинув её взглядом, в котором читалось: «было бы на что смотреть», вышла. Лиза сняла мокрую одежду и переодевшись в сухую, открыла дверь купе, нашла взглядом соседку и сказала: «Спасибо, можете заходить». Соседка ещё постояла немного и только после этой мхатовской паузы, соблаговолила занять своё место. Поезд тронулся, стук колёс пытался перестучать дождь. Сидя у окна купе Лиза слушала как соревнуются колеса с каплями дождя в том, кто кого перестучит. Колёса выстукивали какое-то подобие монотонной мелодии, дождь же пытался убедить всё вокруг, что миром правит хаос. Иногда в это стучащее соревнование вмешивался отдалённый рокот грома, и молния рассекала небо, как бы предупреждая: «Если кто-то из вас собьётся с ритма стука, тот будет неминуемо наказан». Мелодия колёс и дробный стук крупных капель дождя убаюкивал. И, конечно же, Лиза не заметила, как заснула. Сон, как часто она прибегала к его спасительному забытью. Лиза любила вздремнуть после обеда в выходной день. Сон спасал от реальности, от перипетий жизни, от воспоминаний, от боли и пустоты, от суеты, от людей, от всего, что окружало её. Ей, за редким исключением не снились сны. Сегодня настало то редкое исключение. Лиза видела отца, но не полностью, она почему-то не могла вспомнить в подробностях его лицо. Помнила только, что оно было добрым. Добрыми были глаза, улыбка, даже нос казался добрым и ямочки на щеках. Ещё, Лиза помнила, что на лице отца были усы. А вот руки она помнила очень хорошо. Сильные руки папы, которыми он её обнимал, которыми подкидывал её вверх и ловил, когда она была маленькой. В такие моменты ей не было страшно, рукам отца она доверяла, и они никогда её не подводили. Ещё отец не любил одежду с коротким рукавом, даже в жару он носил рубашки с длинным рукавом, закатанными по локоть или чуть выше. Лизе так же запомнились волоски на руках у отца, они были такие мягкие и она любила их гладить, когда они вместе смотрели мультики или читали книжки. Маму Лиза помнила очень хорошо. Это была красивая женщина с тёмными, длинными, вьющимися волосами, до середины спины. Стройная. Ей очень шли сарафаны. Она часто улыбалась. Она была счастлива. Порой у Лизы возникал вопрос: как у такой красивой женщины могла родиться дочь такая, как она? Но она никогда не хотела знать на него ответа. И вот этой ночью, эти любимые ею люди пришли к ней во сне. Она видела, как папа с мамой в ослепительном солнечном свете идут к облаку, и заходят в него. Внутри облака были сиденья, а также там были другие люди. Вдалеке, среди других облаков, стояла не молодая женщина, с облаком на голове, или это были волосы, такие же, как и у неё. Женщина махала рукой маме с папой. Это бабушка Фрося, поняла девушка. Родители помахали ей в ответ, сели на свободные места и дверь, представляете, в облаке закрылось, и оно стало двигаться. Оно влилось в поток других облаков, которые двигались упорядоченно, как машины на проезжей части. Вдруг Лиза заметила, чёрную-чёрную тучу. Она мчалась на огромной скорости, нарушая чинное движение облаков. Лиза хотела зажмуриться, но не могла. И вот, эта чёрная туча разрослась до неимоверных размеров, заполнила собой пол неба, скрыла солнечный свет и врезалась в облако, в котором мирно сидели её родители. Чёрное смешалось с белым. Но чёрного было больше. Раздался лязгающий звук. Лизавета открыла глаза. Она лежит на кровати в купе. Поезд, лязгнув ещё раз и задрожав всеми своими суставами, дёрнулся в последней конвульсии, остановился и тяжело выдохнул воздух из тормозной системы. В окне был «нарисован» вокзал. Немногочисленные люди не спеша сновали по «нарисованному» вокзалу. Повернув голову, девушка увидела соседку с чемоданом, готовую покинуть этот мир, который зовётся – закулисье вагона поезда дальнего следования. Соседка слегка улыбнулась, и пожелав хорошей дороги, навсегда покинула свою спутницу. Лиза осталась одна. В который раз.

Девушка полежала ещё, глядя в потолок купе минут десять, пытаясь окончательно проснуться и вспомнить воспоминания, которые успела вспомнить. Вот ведь абракадабра. Скинув ноги в тапочки, вновь посмотрела в окно. Вокзал. Большой. Чистый. Первые мысли этого утра. Солнце постепенно набирало силу, пытаясь забраться в каждый уголок, под навесы и крыши, и осветить их собою. Жаль, подумала Лиза, что солнце не может забраться своими лучами в душу, чтобы там стало светло и тепло. Чтобы боль растаяла как снег. После всего, что произошло в её жизни и после решения уехать из родного города, дышать стало легче. А удаляясь всё дальше от своего прошлого, становилось ещё легче. Но тяжесть ещё была, и боль, она знала, чувствовала, никуда не делась. Свернулась калачиком, свернув свои иголки, как ёжик.

Продолжительность стоянки, как объявила проводница, продлится час и целых пять минут. Долго. Можно размять слегка затёкшие ноги. Шагнув на перрон, девушка зажмурилась от яркого утреннего солнца. Вокзал оживал. Вокзал был современным. Сказать, что он был красивым, тут уж, как говорится на вкус и цвет. Но он точно был удобным. Раздвижные двери, скамейки удобные и целые, колонны отделаны мрамором, витражные окна тонированы. Люди неспешно, за редким исключением, перемещались в пространстве сообразно своим планам, желаниям, нуждам. Стоя на перроне, Лиза огляделась вокруг. В дали справа от вокзала, если стоять к нему передом и спиной к поезду, виднелись многоэтажки города. Слева, то ли лес, то ли парк. Зелёная крона шелестела под лёгким ветерком. Если повернуться спиной к вокзалу, вагоны поезда загораживали основной обзор, а поверх вагонов виднелась небесная даль. Синева, ни облачка. И много путей, состоящих из рельсов и шпал. «Пути, куда они ведут, и какой из них мой?» – промелькнула мысль в голове, украшенной белыми-белыми волосами. Оставив эту мысль, что посмела бесцеремонно вторгнуться в мирное созерцание окружающего мира, прямо там на перроне у вагона, девушка продолжила осматривать вокзал. Постояв минут десять, глядя на окружающий мир, Лиза вздохнула и пошла к дверям, которые открываясь и закрываясь заглатывали или выплёвывали людей. Беззубый рот дверей разомкнул перед ней свои «губы» и, простояв несколько секунд, девушка шагнула в них.

Вокзал внутри был чист, отделка была современной, стояли скамьи для ожидающих, несколько магазинчиков, обрамлённых стеклом, кофе-автоматы, закусочные, билетные кассы и справочная. За спиной, через затемнённые, огромные, от пола до потолка окна виднелся перрон, впереди была арка выхода в город, ну и входа из города, если направляться в здание вокзала, а не из него. Виднелись металлоискатели, стояли полицейские, осматривающие входящих. Окна на этой стене были не очень большие и не тонированные. Справа, почти во всю стену информационное табло с расписанием поездов, над ним огромные часы. Утро, возвещали часы, восемь тридцать пять по местному времени. Слева расположились кассы, справа от них виднелась большая дверь с надписью «Ресторан», а слева, ну куда же без них, ТУАЛЕТЫ. Людей было не так чтобы и много, но были. Лиза как обычно опустив глаза в пол, двинулась, без особой цели вперёд. Уже много лет она именно так и передвигалась в этом мире, глядя в землю, в пол, в общем вниз, не глядя в лица людей, в их глаза. Ведь очень часто, эти глаза говорили. Одни говорили, что они удивлены видом то ли девушки, то ли привидения, другие, что им искренне жаль от того, что тебе досталась такая внешность и, что они сопереживают, но поделать ничего не могут. А многие, к сожалению, говорили, что они обязательно всем расскажут, как повстречались с ТАКИМ вот чудом, даже не в белых перьях, а в белом пухе. Живя в таком режиме, девушка повидала на своём, недолгом веку уйму всяких ботинок, кроссовок, туфель, сандалий и другой обуви. Она жила в мире обуви, а не в мире людей. Сделав полукруг по вокзалу, Лиза остановилась у витрины с книгами. Стояла и читала названия. Красивые обложки, современные авторы и классики, названия и жанры на любой вкус. Девушка, читала и читала названия, разглядывала обложки потеряв связь с настоящим. Сейчас ничего больше не существовало. Лишь изредка вторгался голос говорящий несвязные слова. Сколько она так простояла? Десять минут, пол часа или несколько лет? Голос вдруг, смог прорваться сквозь её отрешённость, и она уловила что-то знакомое, что-то нужное именное ей. «Повторяю» – сказал голос, – «Поезд номер 453 следующий по маршруту «» отправляется через десять минут с третьего пути». Лиза с некоторым усилием оторвала взгляд от зачаровавших её обложек, направилась к одной из закусочных. Что-то типа «Бургер-Кинга» местного масштаба. «Королевский бутерброд» гласило название. На стойке красовался слоган: «Положи-ка себе в рот, самый вкусный бутерброд». «Ух, какой же это должен быть рот, чтоб вместил весь бутерброд» – мелькнула мысль в голове у Лизы. Очереди не было, девушка быстро пробежала глазами меню, выбрала «бутерброд со вкусом» и газировку, оплатила и всё так же глядя в пол, направилась к выходу на перрон, где поезд уже заждался свою пассажирку. Он прямо весь вздрагивал от нетерпения двинуться дальше в путь и шипя, нервно выпускал воздух, давая понять, что ждать он больше не намерен. Лиза поспешила к своему вагону. Проводница приветливо улыбнулась, пропуская Лизу в чрево этого металлического, зелёного монстра. Она ещё шла по коридору к своему купе, а поезд, конвульсивно дёрнувшись уже начал своё движение.

Вокзал уже пропал из виду, за окном мелькали дома, машины, деревья. Поезд проехал небольшой мост, через небольшую речку. Девушка, глядя в окно, неспешно жевала бутерброд, который оказался очень, даже не дурным на вкус, запивая газировкой. «Картинка» за окном менялась со скоростью поезда. Лиза решила вернуться к своим воспоминаниям.

Примерно через полгода, после смерти родителей, Лиза решила сделать над собой усилие и заняться уже учёбой. К этому решению её подвигли не постоянные увещевания бабушки, а простая мысль, жить то надо. Жить дальше, несмотря ни на что, вопреки всему. Боль и пустота никуда не делись. Затаились, ожидая случая, чтобы накинуться на неё с новой силой. Но Лиза, понимая это, всё же начала зубрить, читать, делать домашнюю работу и всё остальное, что делают в школе. Оценки сразу стали лучше, много лучше, даже отличными. Если по началу, после смерти родителей, учителя ставили её четвёрки с натяжкой, тройки по доброте душевной или ничего не ставя, после её молчания, то теперь в табеле напротив её фамилии стояли пятёрки. Кроме физкультуры. Маленькая, щуплая девочка плохо бегала, скакала, лазала по канату. Твёрдая троечница. Одноклассники не третировали, хотя, за глаза продолжали называть её молью, бледной поганкой, одуванчиком и всеми другими прозвищами, что раньше не стеснялись говорить ей в лицо. И то радовало. Так, день за днём прошли годы и настал последний выпускной год. Лизе, как прочим ребятам из её класса предстояло выполнить, написать множество работ для успешного окончания школы и дальнейшего поступления в Вуз. Почти все работы у неё были или готовы, или в стадии написания. В них она была уверена, уверена в том, что получит за них высший балл. Вот только с биологией как-то не задалось. Она никак не могла выбрать тему для аттестационной работы. Фотосинтез растений, бактерии, корневища, споры, влияние окружающей среды на рост растений. Лиза любила биологию и хотела поступить в Вуз на биологический факультет, но какую же выбрать тему.

Однажды, сидя за столом в своей комнате и листая книги по биологии, Лиза от долгих раздумий, глубоко вздохнула, выдохнула и подняла взгляд к потолку, пробежала глазами от угла до угла и уставилась в одну точку. Маленькая, черная точка, почти в самом углу, на стене у самого потолка. Приглядевшись, она обнаружила, что точка не одна, их несколько, малозаметные, чёрные точки.

– Ба, – позвала Лиза, – иди сюда, пожалуйста. Посмотри, что это?

Бабушка, шаркая тапочками вошла в комнату. Посмотрела сквозь толстые стёкла очков в направлении, куда показывала внучка.

– Батюшки, – выдохнула женщина. – Это же – плесень. Стены отсырели что ли? Вот напасть-то. Её же заразу такую не так просто вывести. Ладно, позвоню в ЖЭК, может что сделают или хоть посоветуют, чего. И вышла из комнаты, всё так же шаркая тапочками.

В голове Лизы начался процесс, она вспоминала всё, что знала о плесени. И решила, это и будет тема её работы по биологии. Первый, наверное, самый трудный шаг, выбор темы, название работы «Плесень» был сделан.

Поезд судорожно дёрнулся, и его конвульсии оторвали Лизу от воспоминаний. Дверь купе открылась, в проёме появилось улыбающееся лицо проводницы.

– Всё в порядке? – спросила женщина.

– Да, нормально, – улыбнувшись ответила Лиза и отвернулась к окну.

– Сейчас будет остановка, не на долго, – продолжая улыбаться, сообщила проводница. – Товарный пропустим и снова в путь. Помолчав, словно обдумывая что-то, глубоко вздохнув, проводница продолжила, с нотками жалости в голосе.

– Ты, девонька, если нужно чего, заходи ко мне, не стесняйся. Поболтать захочется или чаю, заходи, чаю заварю как для себя, с травками. И не переживай денег не возьму.

Лиза молча смотрела в окно, ей очень хотелось и в то же самое время очень не хотелось сближаться, пусть даже на короткое время, с кем-либо из людей. Глядя в окно, она почувствовала, как в глубине души начали расправляться чёрные иглы боли. Проводница, постояв немного, и не дождавшись ответа, шумно вздохнув, стала закрывать дверь купе. И, уже почти закрыв, в щёлочку, проговорила: – заходи, а. – Дверь закрылась.

Лиза знала, что вызывает жалость у сердобольных женщин, но научилась не реагировать на сентиментальность добрых женщин.

Остановились на каком-то полустанке. Одноэтажное здание выглядело удручающе. Никаких вывесок, с названиям не было, кроме одной, выцветшей, на одном из зарешёченных окон, сообщавшей (интересно кому?), что именно здесь можно купить билеты. На платформе людей не было, только стая собак, особей около дюжины, грелась на солнышке, абсолютно не обращая внимания на происходящее вокруг. Лиза окинула взглядом унылую картину за окном. Бетонные плиты перрона потрескались, в трещинах плит и из-под фундамента здания пробивалась трава. Краска на фасаде выгорела, штукатурка во многих местах осыпалась, многие окна были заколочены фанерой или досками. Один угол здания, отсыревший, был сплошь покрыт плесенью. Весь покрытый плесенью, абсолютно весь – чёрной, иссиня-зелёной, белой плесенью. Угол вернул Лизавету к воспоминаниям. А вернувшись к ним, девушка даже не заметила, как поезд вновь отправился в путь.

Собаки вместе с платформой и полуразрушенным зданием станции исчезли из виду, будто их и не было. Почти сразу за окном замелькал лес, густой, по-летнему зелёный, слегка волнуемый ветром. Лиза, отвернувшись от окна подогнула под себя ноги и спиной привалившись в угол, прикрыла глаза.

Выпускной год, последний в школе. На примете пара-тройка университетов, куда она хотела бы поступить. Конечно, был один в который девушка пошла бы не задумываясь. Лучший в городе, к тому же славился кафедрой Биологии. Лиза обожала биологию. С самого начала, да даже ещё до начала, учебного года она готовилась к сдаче экзаменов, зачётов, контрольных. Ей в этом плане было легко. В отличие от сверстников и одноклассников, которым хотелось повеселиться, сходить компанией в кино, на дискотеку, да не важно куда лишь бы был «народ», «туса», «веселуха». Нет, ей, конечно, тоже этого хотелось. Но для «Бледной моли» там места не было, её там не ждали и не звали.

Записавшись в библиотеку Лиза, набрала нужной литературы. Тяжело даются знания, еле донесла. Последующие дни проходили однообразно, сидя, лёжа, бродя по комнате листала она страницу за страницей. Когда начался учебный год, появилось некое разнообразие в виде посещения занятий в школе. Волнения и переживаний не было, девушка была уверена, что сдаст все зачёты и экзамены на отлично. И светила бы ей золотая медаль, если бы не физкультура. Многие предметы Лиза готова была сдать, вот прямо, хоть сейчас. Она стала договариваться с преподавателями о том, чтобы они экзаменовали её раньше срока, в неурочное время. Здорово же, когда один на один с учителем, и никто не пялится на тебя с ехидной ухмылкой на лице. Учителя, конечно же шли на встречу «бедной Лизе», сиротке. И к концу полугодия практически все зачёты с блеском были сданы. Снисхождения по предметам со стороны преподавателей не было, просто ученица была хорошо подготовлена. Оставалось сдать только экзамены, которые были официально назначены на определённые даты. И ещё работу по биологии, любимый предмет Лиза оставила, так сказать, «на десерт». Написанию этой работы она решила посвятить зимние каникулы. Глубоко нырнув в омут воспоминаний, Лиза вздрогнула и «всплыла» на поверхность текущего дня от того, что открылась дверь её купе, за которой, словно видение, образовалось улыбающееся (а бывает ли иначе?) лицо проводницы. Рыжая женщина, с сочувствием, пробежалась взглядом с ног до головы пассажирки, заявила:

– Обед через полчаса. Картошечка пюре, с курочкой или рыбкой, макароны с котлеткой или парой сосисочек. Что подать юной Леди? – Подмигнув выпалила стюардесса железных дорог.

Глубоко вздохнув, будто и вправду после долгого погружения под воду, Лиза посмотрела в окно, постепенно возвращаясь в реальность. За окном плыли облака, далеко, ближе к горизонту, виднелся грозовой фронт. Туда же к горизонту тянулась лента дороги с движущимися по ней точками машин. По обе стороны дороги, на сколько хватало глаз, слегка колыхаясь от ветра, росли подсолнухи.

– Мне, будьте уж любезны, мэм, пюре с рыбой, – в тон проводнице ответила девушка и продолжила; – А, не будете ли вы столь любезны, Мадам, сообщить мне, если конечно это не является государственной тайной, и от этого не пострадает ни один кролик на земле, не предвидится ли в ближайшее время предвиденных или же непредвиденных остановок? Хочется, знаете ли, совершить небольшой променад, пройтись, поразмять затекшие суставы. Литературу Лиза сдала на отлично.

Лицо проводницы слегка вытянулось от удивления, и, уже не в той изысканной манере, ответило:

– Да, минут через сорок будет станция, стоять будем двадцать минут, поэтому далеко бы не надо уходить. – Моргнув пару раз, удивлённое лицо ретировалось. Когда дверь в купе закрылась, Лизавета зевнула (долгое бездействие всегда вызывает сонливость), встав, потянулась и решила пойти ополоснуть лицо водой. Выйдя в коридор, посмотрела в окно. Там было то же небо, те же облака, правда горизонт был светел. Была и дорога, не близко и тянулась она не к горизонту как в окне купе, а вдоль, параллельно движению поезда, на котором девушка с белыми волосами уезжала из прошлого.

Туалеты находились в обоих концах вагона, а купе Лизы было аккурат по середине вагона. Взглянув влево, девушка увидела рыжую проводницу, заглядывающую в купе через три двери от её. Та предлагала обитателям этого, ограниченного пространства, выбрать из ограниченного меню, свою, ограниченную нормой порцию обеда. Лиза пошла направо. Ополоснув несколько раз лицо холодной водой и вытерев его кружевным полотенцем с красивой вышивкой, это бабушка Ефросинья вышивала, девушка застыла напротив зеркала. Она как будто хотела увидеть в отражении, которое покачивалось в такт поезду, хоть какие-то изменения в своём лице, но не могла. Лицо выглядело одинаково, наверное, уже лет десять. Вздохнув, пошла обратно, должны принести обед. Конечно, впрочем, как и всегда, аппетита не было, но с биологической точки зрения, организм нужно поддерживать. К двери купе Лиза подошла одновременно с проводницей, но не улыбающейся и не рыжей, а молоденькой, примерно её возраста, белокурой девушкой с лицом, заспанным и печальным, одновременно. Видимо её очень сильно опечалило, что её разбудили. В руках у молоденькой проводницы была пластиковая тарелка, накрытая фольгой, пластиковая вилка и стакан в подстаканнике с чаем.

– Это мне? – спросила Лиза.

«Новая» проводница окинула её оценивающим взглядом, пытаясь понять, кто же перед ней: девочка, поседевшая от испуга, девушка, поседевшая от горя или старушка, поседевшая от старости, но хорошо сохранившаяся. И после небольшой паузы сказала:

– Если вы из этого купе, то да.

Лиза открыла дверь, забрала свой обед и шагнула в свою временную обитель, бросив через плечо:

– Спасибо.

«А что, она мне кто? Подруга, сестра? Никто. И нечего меня так рассматривать, не на выставке». Такие мысли, как скакуны, пронеслись в голове девушки. И конечно же аппетит от этих мыслей не прибавился, а наоборот скатился вниз по шкале личных ощущений. Поковырявшись вилкой в пюре и облизнув вышеозначенную вилку, Лиза пришла к выводу, что пюре приготовлено очень даже, не плохо, но есть его всё равно не стала. Попробовав рыбу и приятно удивившись, что та, прям-таки хороша на вкус, съела половину. А вот чай, чай она выпила полностью, очень кстати, в сумке, оказалась пачка песочного печенья. В общем чай был выпит с превеликим удовольствием.

Через некоторое время стало заметно, что поезд сбрасывает скорость. В окне начали мелькать пригородные дома. Проехав мост через неширокую речку, поезд стал передвигаться «пешком». Закинув ноги на стол, слегка затекли, Лиза смотрела в окно на небольшой городок, в котором предстояло сделать короткую остановку. В городке было много зелени, деревья и кусты росли не как попало и не абы как. Была видна упорядоченность. Дома в основном одно-двухэтажные, но не ветхие, а аккуратные, хорошо окрашенные, некоторые даже премиленькие. Людей на улицах было не много, так же редко попадались на глаза и машины. Видно было, что жизнь в городе протекает тихо, спокойно, размеренно. Вот в окне появилась площадь, на ней огороженная невысоким забором, стояла церковь. Из красного кирпича, не очень высокая, на окнах резные ставни, выкрашенные в синий цвет, купол церкви блестел, отражая солнечные лучи. В ажурные ворота, что выходили на площадь входили люди, направляясь к храму.

– А, какой сегодня день? – спросила сама себя Лиза и начала высчитывать.

– Так, отправление было в пятницу, ночь наступала дважды, значит сегодня воскресенье. Придя к такому выводу, девушка без труда сделала и следующий: – Воскресенье, люди идут на службу.

Поезд подошёл к вокзалу, именно подошёл, не спеша, даже вальяжно. Судорожная дрожь пробежала по всему составу, начиная с головы, и, выпустив воздух, словно вздохнув, как вздыхает путник после долгого перехода, замер. Лизавета помнила о том, что стоянка будет короткой, минут двадцать, но всё же решила выйти на перрон, размять ноги. Здание вокзала было, как казалось, всё в этом городе, не высокое, но аккуратное, ухоженное. Вокруг было чисто и даже стояло несколько кадок с различными растениями.

«Какая разная у нас страна», – подумала девушка, припомнив предыдущую станцию.

Походив, разминая суставы, вдоль вагона, Лиза увидела несколько женщин, которые продавали каждый что-то своё. Среди прочего: семечек, рыбы и фигурок из глины, она заметила у одной женщины домашний сыр. Сыр Лиза обожала. Разный сыр, только без плесени. Договорившись о цене, она купила двести грамм свежего, козьего сыра. Какой же вкусный источал он аромат. Но пора и в путь, поезд вот-вот должен был отправиться в дальнейший путь. Уже и рыжая проводница выглянула из дверей вагона, оглядывая перрон. Завидев свою «странную» пассажирку, она как обычно заулыбалась и призывно замахала рукой.

В купе Лиза нарезала сыр тонкими ломтиками, уселась поудобнее, откусила кусочек и прикрыв от удовольствия глаза, стала медленно жевать, наслаждаясь вкусом. А вкус у сыра оказался отменным и аромат был изумительно – сырным. В общем, девушка ничуть не пожалела о покупке. Наоборот, радовалась, что ей посчастливилось купить хороший сыр. Открыв глаза, Лиза обнаружила, что поезд движется.

«Ох, а я и не заметила, как мы тронулись», – подумала она. – «Ну и ладненько, ехать-то всё равно надо. Еду, еду, уж двое суток, а впереди дорога растянулась ещё на трое. Трое суток воспоминаний».

Поезд, мягко покачиваясь набирал скорость, ритм перестука колёс всё ускорялся. За окном всё так же мелькали пейзажи. Вдали стала видна сопка, за которую, казалось нехотя, заползало солнце. Вечерело. За окном, которое выросло в размерах и обрамилось тяжёлыми, зелёными с золотым шторами, кружились лёгкие снежинки. Сзади, шаркая тапочками, подошла бабушка и слегка приобняла свою внучку. Лизавета, вновь погрузилась в воспоминания.

– Пошли к столу, – сказала бабушка. – Поедим, до двенадцать ещё пятнадцать минут. А уж потом посмотрим салют. Кто-нибудь да выйдет, запустит.

Вот-вот должен был наступить Новый год. Стол накрыт скромно, три вида салатов: сельдь под шубой, оливье и гранатовый браслет; нарезка копчёной колбасы, маринованные огурцы и грибы, и сыр. Пять сортов! Бабушка Фрося тоже была охоча до сыра.

– Что, Лизонька, опять поковыряешь вилкой в салатах, пару кусочков колбаски съешь и за сыр примешься? – улыбаясь спросила бабушка, тогда как глаза смотрели на внучку, грустно. – Кто ж салаты есть будет? Я же старалась, готовила.

– Бабуль, ну не начинай, каждый год одно и то же, – ответила девушка. – Просила же тебя не готовить много. А раз наготовила, тебе и кушать, – улыбаясь продолжала она.

– Так для тебя старалась, – парировала бабушка. Поела бы от души, глядишь румянец на щеках появился бы. Ты ж, вон, только сыр уплетаешь, сыроежка моя.

– Ба, ну нет аппетита. А так, ради тебя, твоих стараний, да и ради праздника, съем чего-нибудь. Положи мне, пожалуйста, по ложке каждого салата. Так уж и быть, наемся от пуза, – смеясь проговорила Лиза.

– Ой батюшки, – нарочито громко, да артистично всплеснув руками, – воскликнула бабушка, – дождалась-таки, дожила до счастливого дня!!! Вишь как, внученька решила диету прекратить и за день недельну норму съесть, – смеясь продолжала она.

– Вот сейчас поешь хорошенько, может и замуж захочешь, – продолжая смеяться и накладывать салаты, не унималась баба Фрося. – Уж я тебе и жениха найду, да хоть принца, мне б до твоей свадьбы дожить, вот счастья бы было, ничего другого не надо.

– Ну какой принц, бабушка, я только за сыровара пойду, – так же смеясь ответила Лиза. – Где ж принц для меня сыр брать будет? Ещё начнёт бедных сыроваров разорять.

Отсмеявшись, обе поели салатов, запивая соком, по кусочку того, сего и прижавшись друг к другу встали у окна, смотреть фейерверки. Простояли далеко за полночь, потом убрали со стола и пошли спать. С тех пор как не стало родителей Лизы, каждый Новый год проходил однообразно. На утро девушка, сразу после умывания и чашки чая, засела за свой стол. Разложив на столе литературу, которую смогла отыскать, свои записи сделанные на уроках биологии; в читальном зале библиотеки; на открытой лекции одного заезжего профессора. Ручки разных цветов, листы бумаги А4 формата, сшитые и пронумерованные. Ученица выпускного класса Василькова Елизавета была полностью готова к написанию финальной работы по своему любимому предмету. Она была уверена в своих способностях. Именно поэтому, работу по биологии девушка решила написать и сдать после других предметов, так сказать – оставила на десерт. Хотела насладиться, вначале написанием, а потом и сдачей работы. Но в первый день Лиза написала только заглавие: «Плесень», дальше этого она не продвинулась ни на йоту. Перечитывала, что-то записывала вновь, сидела с закрытыми глазами, формируя мысли в голове. Порой бросала взгляд на угол, где виднелись чёрные точки плесени, которую они с бабушкой так и не вывели. Один раз она даже заговорила с этими самыми точками.

– Вот, – сказала Лиза, – о тебе собираюсь писать, но как-то начать всё не могу. Помогла бы! Но ты не можешь. Ведь правда?

И тут случилась первая странность, о которой девушка в последствии забыла до поры, до времени. Точки в углу на стене, как будто отреагировали на её слова. Стали более насыщенными, налились чернотой. Лиза зажмурилась, потёрла глаза кулаками, поморгала много раз и вновь взглянула в угол. Точки как точки, плесень обыкновенная, именно так она и должна выглядеть. «Переутомилась, наверное, натрудила глаза», – подумала Лизавета. Пора отдохнуть.

Заглянув в комнату к бабушке и, обнаружила, что та мирно дремлет перед телевизором в кресле с вязанием на коленях. Конечно же Лиза не стала тревожить сон любимой бабушки, единственного близкого человека. Прикрыв дверь, стараясь ступать как можно тише, она прошла на кухню. Заварила себе чаю, сварила пару сосисок, нарезала сыра и достала пачку печенья. Вечерело, на улице шёл снег, крупные хлопья плавно падали на землю. Лиза не торопливо поглощала ужин, одновременно пытаясь упорядочить в голове прочитанное. Она знала, что если сформулирует и выстроит мысли в голове, то уже не забудет и с лёгкостью перенесёт эти мысли на бумагу. Но пока этого сделать не удавалось. Казалось вот, ещё чуть-чуть, но чуть-чуть всё ускользало.

«Какое оно скользкое это чуть-чуть», – подумала Лиза. Съев ужин и решив отложить на завтра «охоту» на скользкую ниточку мыслей, ухватив которую и потянув, всё встало бы на свои места. Девушка помыла за собой посуду, прошла в свою комнату, расстелила постель и вернулась в комнату бабули. Подойдя, наклонилась и поцеловала её в щёку, от чего та проснулась, поморгала, улыбнулась увидев внучку и сказала:

– Батюшки, задремала. – Глянула в окно, перевела взгляд на часы, продолжила; – Ох, стемнело, вечер уже. Ты Лизонька кушать, наверное, хочешь? Я сейчас тебя покормлю.

– Ба, сказала Лиза, положив руку на плечо бабушки, остановив её порыв встать, – Ба, я уже поела. Пойду спать, глаза устали. Ты тоже ложись. И снова поцеловала, уже в другую щёку.

В порыве нежности пожилая женщина с белыми волосами, обняла и притянула к себе, юную девушку, но с такими же белыми волосами.

– Лизоветочка, Лизонька, внучка моя, облачко моё, одуванчик, – лепетала бабушка, гладя внучку по голове.

– Бабуль, Ба, ну ты чего? – сказала Лиза, мягко освобождаясь от объятий. – Перестань, а то сейчас обе расплачемся, проплачем до ночи и утром проснёмся с опухшими глазами, – строго сказала девушка.

Окончательно высвободившись из объятий бабушки, Лиза быстро ушла в свою комнату. Боль и обида, что таились в глубине её души, чуть не вырвались наружу. Она уже почувствовала, как чёрные иглы боли начали впиваться в самое сердце и сковывать все внутренности. Слёзы, неистощимый источник слёз, готов был хлынуть из глаз. Обида на родителей, что оставили её (хотя в глубине души и понимала, что их вины в этом нет), на весь мир, что не принимает её. Но она сдержалась. Неимоверным усилием воли не дала иглам вонзиться в сердце и удержала мириады слёз. Кроме одной.

Сразу не легла. Постояла у окна, глядя в небо, пытаясь разглядеть звёзды сквозь круговерть снежинок. И только окончательно успокоившись, легла в постель, и, довольно-таки быстро, уснула. В отличие от многих предыдущих ночей, этой ночью Лизавете снился сон. Чёрные точки, что так основательно обосновались в углу, на стене их квартиры, с ними что-то происходило. В начале они стали менять цвета, становились и жёлтыми, и красными, зелёными, белыми и опять чёрными. Потом они отделились от стены и стали кружиться по комнате, как снежинки, но на пол не падали. Наоборот, они льнули к потолку и там выстраивались в причудливые узоры или даже в созвездия. Уж созвездия Лиза знала, астрономия была её хобби, если можно так сказать, нравилась ей астрономия. Потом, точки переместились нас стену и стали выстраиваться в геометрические фигуры, а потом в уравнения. И когда точки изобразили на стене жирным шрифтом знак =, Лиза проснулась. Проснулась и поняла, сегодня она напишет работу по биологии и напишет идеальную работу.

Умывшись и выпив чаю, Лиза сразу села за стол, схватила ручку, руки так и «чесались» писать. Ей было абсолютно ясно, что писать, как формулировать мысли, как строить предложения. В голове было ясно и там всё было, как говорится, разложено по полочкам. Но всё же девушка решила писать сначала в черновике. Мало ли!

Писала целый день, почти не отрывалась от работы. О среде благоприятно влияющей на распространение плесени. О видах плесени. О полезных свойствах (раньше и представить себе такое не могла), в особенности о пенициллине, как его открыли, как широко использовали в медицине. О том, как именно пенициллин в годы Великой Отечественной войны, спас множество жизней людей от смерти и множество конечностей, этих людей, от ампутации. О благородной плесени, используемую в основном при приготовлении некоторых видов сыров. О средствах борьбы с различными видами плесени. Писала и писала.

– Привет, Ба, – не поднимая головы и не отрывая ручку от листа, бросила, когда та заглядывала в комнату. Выходила на кухню, съесть печеньку другую, другой раз пожевать сосиску. Чай заваривала и брала с собой. Погрузилась полностью, ушла с головой. Ближе к шести часам вечера, Лиза отложила ручку, откинулась на спинку стула, потянулась и прикрыв глаза глубоко и удовлетворённо вздохнула. Резко навалилась усталость, но усталость приятная. Она испытывала огромное удовольствие от проделанной работы. Глубокое удовлетворение. Экстаз!

– Бабуль, – сказала Лиза, входя в комнату и потирая руки, – завтра я перепишу работу на чистовик, много времени это не займёт, а потом, если не будет холодно, пойдём, побродим по заснеженным тропка в парке. Ты как на это смотришь?

– Смотрю я на это положительно, Лизавета, – ответила бабушка. – Надо воздухом свежим дышать, надо. А теперь давай я тебя покормлю. Пока ты писала, я пирожков напекла, с луком и яйцом, как ты любишь. И чай свежий заварила и варенье есть, сливовое. Идём?

– Бабулечка моя! – сказала Лиза, подошла, присела рядом, взяла руки любимой бабушки в свои, поцеловала каждую и прижала их к своей груди, – спасибо тебе.

Так они просидели несколько минут, и каждая украдкой вытирала слёзы. Потом с улыбкой посмотрели друг на друга и пошли на кухню пить чай. На следующий день, как следует выспавшись, Лиза переписала на чистовик, то, что было написано вчера, почти без редактирования. Пообедав, она с бабушкой, как и договаривались, пошли дышать свежим воздухом. Парк, в который они пошли, находился не далеко, рукой подать. Погода стояла хорошая, было около двенадцати градусов мороза, шёл небольшой снег. Снежинки красиво кружились в свете фонарей, которые в прошлом году установили вдоль дорожек парка. Внучка с бабушкой не спеша бродили по аллеям парка иногда о чём-то разговаривая. В ранних, зимних сумерках им было хорошо брести вот так, рука об руку, даже без слов.

– Завтра пойдём снова? – спросила Лиза.

– А, чего бы, не пойти, пойдём, – отвечала бабушка.

Прогулки продолжались три дня, а потом бабуля занемогла. Возраст давал о себе знать, подскочило давление. Пришлось даже вызывать врача на дом. Лиза подумала было, что придётся пропустить пару дней школы, но не пришлось. Давление стабилизировалось, и бабушка почувствовала себя гораздо лучше.

В первый день после каникул Лизу разбудил будильник, только он как-то странно звонил. Как гудок поезда. Лиза открыла глаза, почему-то всё вокруг слегка покачивалось и что-то, где-то стучало. Поезд ещё раз пронзительно засвистел, в ответ послышался свист другого поезда. За окном была ночь и мелькали вагоны встречного товарного поезда. Лиза поняла, что заснула, как есть, не расстелив постель, не переодевшись. Исправив эту «оплошность», девушка снова легла в постель, и убаюканная мерным покачивание вагонов мирно проспала до утра. Не успела Лиза открыть глаза, как тут же открылась дверь купе и появилась всё та же рыжая проводница, Мария Матвеевна Рубашкина. Вчера она заглянула узнать не нужно ли чего и задержалась поболтать. Говорила-то в основном проводница, она же в процессе беседы и предложила познакомиться. Мол, нам вместе ещё многие километры ехать.

«Вместе, да не совсем, у меня своё купе, у вас своё», – подумала Лиза, но вслух не сказала.

Спросила, так, приличия ради, – Мария Матвеевна, а вы ко всем в купе заглядываете?

– А, как же? Конечно, это же моя работа. Должна я заботиться о своих пассажирах, может им надо чего. Да и об остановках предупреждаю и кому пора готовиться на выход, вещи собирать да укладывать. Но к иным и заглядывать не хочется. Вот едет здесь одна семья, была бы моя воля, я к ним ни в жизнь не заглянула бы. Хочешь расскажу почему?

Лиза не хотела, о чём и сказала проводнице. Та похоже расстроилась. Но девушку это не очень волновало, ей не хотелось лезть в жизнь других людей, лишь бы и в её жизнь не лезли. Она демонстративно отвернулась к окну и спросила, – остановки то предвидятся в ближайшее время?

– Да, будут, – ответила Мария Матвеевна, – но сегодня только короткие: три, пять, семь минут. Люди бы только вышли, кто приехал, да зашли кому ехать. Такой у нас сегодня график. К вечеру, однако, будет долгая, полтора часа. Постояла, помолчала и поняв, что продолжения разговора не предвидится, промолвила: – Пойду я, надо же работать. Ты приходи за чаем, что ли, у меня печенье и конфеты есть, не дорого, честное слово. А я ближе к обеду сама к тебе загляну.

Лиза обернулась и вопросительно посмотрела на рыжую женщину, та вновь улыбнулась во весь рот.

– Надо же узнать, что мадемуазель будет вкушать на обед, фуагра или лягушачьи лапки в клюквенном сиропе, – улыбаясь сказала проводница. Подмигнула правым глазом и исчезла за дверью. Лиза осталась в привычном одиночестве.

Пейзаж за окном несколько изменился. Не было видно ни домов, ни других строений, ни дорог, ни даже столбов с проводами. Видны были перелески, поля, на некоторых среди зелени можно было заметить цветы. Они как будто вспыхивали и мелькали среди зелёной травы, разноцветными лампочками. Порой попадались на глаза небольшие водоёмы. То дальше, то ближе виднелись сопки. Повыше, пониже, голые и покрытые травой, на некоторых росли низкорослые деревья, попадались и высокие. Одна сопка, довольно высокая, поросшая травой и цветами, привлекла к себе внимание девушки тем, что на самом её верху, почти по центру, росло одинокое дерево. Сосна. От ветра она раскачивалась из стороны в сторону и её густые, зелёные ветви, будто бы приветливо махали девушке, глядевшей на неё из окна, проезжающего мимо поезда. Так же одиноко, как эта сосна, стояла Лиза у доски с докладом по биологии перед всем классом. Лица одноклассников были в нескольких метрах от неё, но она чувствовала себя одинокой. Ведь им не было до неё дела, как не было дела до одинокой сосны на сопке, пассажирам проезжающего мимо поезда.

Эмма Михайловна, которую за глаза все ученики называли просто «Эм», учительница по биологии, настояла на том, чтобы Лиза прочла доклад, свой шедевр, публично, перед всем классом. Как Лиза ни старалась уговорить учительницу, чтобы всё прошло с глазу на глаз, Эм была непреклонна. Пришлось смириться. Как только Лизавета озвучила название – «Плесень», сразу послышались смешки и перешёптывание. И с этой поры у неё появилось новое прозвище.

– Ну, здравствуй, благородная Плесень, – порой слышала она, приходя в школу. Реже, проходя мимо группы ребят, нарочита громко, кто-нибудь говорил: «Если кому нужна медицинская помощь, попросите Пеницилинчика, и дружный смех. Но «Плесень», закрепилась прочно, даже все предыдущие прозвища, отпали, как бы за ненадобностью.

Что же до Эммы Михайловны, та была в восторге от доклада своей ученицы. Глаза её сияли, она охала и ахала, и, после того как Лиза закончила читать, минут пять ходила взад-вперёд, приговаривая; – Великолепно! Это просто восхитительно!

– Учитесь, – говорила она, обращаясь к остальным ученикам. – Это вам, не пестики-тычинки… Великолепный, научный труд! Я рекомендую… Да, непременно рекомендую профессору Васютину принять Василькову к себе в университет. Такой, талант! – говорила Эм, глядя на Лизу.

– Покажу твою работу, сегодня же договорюсь о встрече, Николай Пахомович, я уверена, заинтересуется. Да что там, он, как и я, будет в восторге. – не умолкала учительница.

–Тебе, Василькова всенепременно нужно на биологический факультет, – торжественно объявила она, – к Николаю Пахомовичу, к Васютину; – и, как бы иссякнув, как будто из воздушного шарика выпустили воздух, не села, а упала на свой стул.

Лизу конечно порадовало, что Эм так восторженно восприняла её работу. И польстило то, что эту работу покажут профессору. А новое прозвище, что ж это была та самая ложка дёгтя в бочке мёда.

После уроков зашла в магазин и помимо прочего купила «многошоколадный» торт. Отпраздновать успешную сдачу зачёта с бабулей. Тихим, зимним вечером, уютно устроившись на кухне, бабушка с внучкой пили чай с тортом. Девушка взахлёб рассказывала, единственному близкому человеку, своей бабушке о том, как она презентовала свою работу по биологии.

– У Эм глаза просто блестели, у неё даже рот приоткрылся, когда она слушала, – говорила она. Поток слов так и лился, даже чай остыл.

– Ещё она обещала показать мою работу Васютину, это профессор биологии. Он в университете преподаёт. Сказала, что познакомит его со мной, потому что моя работа, шедевр; – не умолкала Лиза, запивая слова чаем.

Бабушка смотрела на внучку с умилением и тихо радовалась, не перебивая. Прервав ненадолго свою тираду, прервавшись на поглощение торта, Лиза продолжила рассказ. Когда поток слов окончательно иссяк и рассказывать было почти уже нечего, девушка налегла на торт. И вот, торт доеден, чай выпит, восторг улёгся, огонь в глазах приугас, Лиза, глубоко вздохнув сказала:

– Ба, я теперь не моль и не поганка, и даже не одуванчик. У меня новое прозвище, я теперь – Плесень. Сказала и её глаза потускнели, стали безразличными.

– Ба, – сказала, Ба, – что ж это они, вы ж вместе… столько лет, с первого класса. Что ж они тебя не любят-то так?

Лиза посмотрела на бабушку, глаза её сузились и в них мелькнул чёрный огонь.

– Да ладно, бабуль, я-то их тоже не люблю. Не ненавижу, нет, но не люблю. Только ты и осталась у меня, кого я люблю, – сказала девушка и положила свою руку поверх морщинистой руки своей бабушки.

Поезд продолжал наматывать на колёса километры пути. Вид из окна поменялся, исчезли сопки и поля, теперь железнодорожные пути пролегали через миллионы деревьев, через тайгу. От того, что тайга была очень густая, и, некоторые деревья подступали очень близко к путям, в купе сделалось сумрачно, как будто наступил вечер. Хотя часы показывали одиннадцать часов утра. Иные деревья, растущие особенно близко к ж/д насыпи, касались своими ветвями мчащиеся мимо вагоны, словно хотели схватить чужака, вторгшегося на их территорию. Стволы деревьев, кроны, листья и иголки мелькали за окном со скоростью движения поезда. У Лизы даже стало рябить в глазах и появилось лёгкое головокружение, поэтому она отвернулась от окна.

Вспомнив предложение рыжей проводницы, сходила за чаем. Прикупила, у неё же, пачку печенья. Вернувшись в купе, попивая горячий чай с печеньем, девушка вновь погрузилась в воспоминания. В этот день их было много, потому что, как и сказала проводница Мария Матвеевна, остановок было не много и очень короткие. За окном сплошь тайга, деревья да деревья, не на что посмотреть. Однообразие. Поэтому Лизу практически ничего не отвлекало.

Встреча с профессором Васютиным вспомнилась, как-то вскользь, мимолётно. В нём ей запомнилось то, что он был в костюме и усы. Усы, наверное, потому что они были и у папы. Профессор похвалил её работу и дал гарантию, что девушка с такими знаниями, такими задатками, с такими успехами по всем предметам, про физкультуру профессор деликатно промолчал, без проблем поступит к ним в университет. Обретя, таким образом, уверенность в своём будущем по поводу поступления после школы, Лиза со спокойной душой завершила учебный год. Были контрольные, зачёты, подготовка к выпускным экзаменам, прогулки с бабушкой, посиделки на кухне с ней же. Новое прозвище прижилось и присосалось как пиявка. Редко, только когда кому-нибудь нужна была помощь по учёбе, её называли по имени. А так, в разговорах между собой, дразня её, для всех ребят в школе она была – Плесень.

Закончилась зима, за ней, вместе со снегом растаяли и весенние месяцы. Настало лето. В июне были сданы с лёгкостью все официальные выпускные экзамены. В день, когда Лиза получила аттестат грянул гром. В прямом и переносном смысле. Возвращаясь из школы, где им, выпускникам, в торжественной обстановке вручили дипломы, довольная оценками, Лизавета купила торт, отпраздновать с бабулей. Когда до дома оставалось метров пятьсот, вдруг поднялся сильный ветер, вокруг внезапно потемнело от налетевшей стаи туч, над головой надсадно прогремел гром и полились потоки дождя. Пока бежала до своего подъезда Лиза вымокла насквозь.

«Вот будет сюрприз для бабули», – подумала она, – «скажу обмывала диплом».

Войдя в квартиру, тут же на пороге сняла с себя всю одежду, кроме нижнего белья. Бросив: – привет, Ба, – прошла в ванную комнату за полотенцем. То, что бабушка Фрося не ответила её не удивило.

«Спит», – подумала Лиза, – «не в первой».

Насухо вытерлась и пошла к себе в комнату, переодела нижнее бельё и накинула халат. Войдя в комнату бабушки, сказала, не громко, чтобы не будить если в самом деле спит:

– Бабуль, я там в прихожей всё «намокрила», но ты не переживай, я сама же и вытру. Ефросинья Викторовна не отзывалась, она лежала на своём диване, и она не спала…

На похоронах народу было не много. Был дядя, сын Ефросиньи Викторовны, родной брат отца Лизы с женой и сыном. После смерти родителей Лиза их и не видела, только пару раз звонили бабушке. Они как-то сторонились их семьи, как будто и не были в кровном родстве. Даже в это скорбное время, по приезде, никто не обнял племянницу и сестру. Лёгкий кивок головы, – Здравствуй. Как ты? – это, то немногое, что услышала от них девушка. Были ещё родственники, двоюродные и ещё какие-то, дальние, но вели себя так же. Будто боялись, не то заразиться, не то испачкаться. С неохотой пожимали руку и тут же находили предлог отойти. Но друг с другом некоторые обнялись. Были ещё несколько соседок, пожилые женщины, живущие долгое время по соседству их семьёй. Была здесь и Алевтина Петровна, тоже соседка, бывшая партийная работница, которая никак не хотела оставлять свою активность. Лезла везде и всюду. Лизавете часто случалось выслушивать от неё выговоры. Вообще, Алевтина Петровна, ну прям очень не любила Лизу и винила её во всех бедах их семьи. Однажды поднимаясь по лестнице к квартире, Лиза увидела такое зрелище: её баба Фрося стояла в дверях, в глазах горел яростный огонь, лицом к ней, спиной к девушке стояла бывшая партработница.

– Я вам, Ефросинья Викторовна, говорю, всё она, из-за неё всё это. А как же иначе? Со всей ответственностью заявляю. Надо принять меры, нужно что-то делать. Она ведь и вас сведёт…

Но договорить не успела.

Бабушка наставила на неё палец и не громко, но отчётливо проговорила:

– Слушай ты, активистка партийная, не смей, что б я больше не слышала больше этих разговоров. Не лезь в нашу семью, не то я быстро исключу тебя из партии, – и громко хлопнула дверь перед самым носом активной соседки.

Лиза поднялась на площадку и поздоровалась, – здрасте, тётя Аля.

Та, как будто не услышав, стояла возле их двери, рот приоткрыт, лицо красное и часто, часто моргала. Потом опомнившись, вздрогнула, оглянулась на Лизу, перестала моргать, глаза налились злобой, а лицо из красного стало белым. Процедила сквозь зубы: – и тебе не хворать. Резко повернулась и пошла к своей двери. Замерла, постояла так с пол минуты о чём-то думая и повернувшись в пол оборота выговорила:

– И никаких, тётя Аля! Для тебя, Алевтина Петровна и никак иначе, – сказала и ушла в свою квартиру, тоже хлопнув дверью

Девушка в свою очередь, зашла к себе. Бабушка была на кухне, капала себе корвалол. Увидев внучку, выпила лекарство и крепко, крепко её обняла. Стала гладить по голове, по спине приговаривая:

– Лизонька, девочка моя, внученька, уж ты моя дорогая, не бойся, пока живу никому тебя в обиду не дам.

«Вот именно, бабулечка», – подумала Лиза, глядя на людей, пришедших на похороны, – «вот именно, пока жива!»

Вот и сейчас, даже в такой день, злобная соседка, стоя с другими женщинами, что-то им говорила, бросая испепеляющие взгляды на девушку. Несколько раз она кивала в сторону Лизы, а один раз даже ткнула пальцем в её направлении, продолжая при этом что-то говорить. Явно, не доброе. Но Лизу это мало беспокоило, она как будто ничего не слышала и не видела. Нет, она не утратила ни слух, ни зрение. Просто слушая, она слышала, как слушаешь радио через помехи. И глядя, видела, как сквозь пелену. Она осталась одна, совсем одна во всём мире. Она никому не нужна теперь. Что ж и ей никто не нужен. Её больше никто не любит, и она не любит больше никого. А кое-кого начинает и ненавидеть.

День заканчивался, люди расходились. Последними ушла семья дяди, ушла без каких-либо обещаний, помочь в случае чего, без слов поддержки, типа – держись.

– До свидания, Лиза, – не громко и как бы нехотя, сказал дядя. Его жена и сын вышли молча.

Закрыв за ними дверь, Лизавета села в любимое бабушкино кресло и сидела так, без движения, довольно долго. Потом встала и стала бесцельно ходить из комнаты в комнату разглядывая различные предметы, мебель, стены. Бросив взгляд на угол, где были чёрные точки плесени, остановилась, и, не зная зачем и почему сказала, обращаясь к этим точкам, – теперь у меня есть только ты. Вот ведь ирония, осталась плесень и … Плесень. И вновь ей показалось, что чёрные точки как будто отреагировали на её слова, стали насыщеннее, налились чернотой и вновь побледнели. Лиза поморгала и потёрла глаза, – «показалось, наверное», – подумала она. Переодевшись в домашнюю одежду, побродила ещё некоторое время по квартире, пошла на кухню. Выпила чаю с вареньем, съела пару блинчиков и пару кусочков сыра, легла спать. В эту ночь случилась первая странность. Или не странность, но что-то необычное, а может не случилось. По крайней мере, девушка утром была убеждена, что это ей приснилось, хотя было всё очень реалистично. Она долго не могла заснуть, ворочалась и к тому же ей было зябко. Почему ей было холодно, да так, что пробирала мелкая дрожь, она не могла понять. Не могла и согреться, хотя лежала она под тёплым одеялом. «Может из-за стресса, из-за того, что произошло?» – думала она.

Как бы то ни было, Лиза лежала в кровати пытаясь согреться и заснуть. И тут, то ли в полудрёме, то ли в бреду, Лиза заметила, как от стены, из угла с плесенью, стали отделяться точки. Миллионы чёрных точек, теперь не как снежинки, а как бабочки с чёрными крылышками, отделялись от стены, порхали и неспешно приближались к постели девушки. Подлетая, они садились на руки, на ноги, на живот и распускали свои крылышки без узоров, просто чёрные. Пока не покрыли её почти полностью. Всё это происходило как будто в некоем сумраке или тумане. Словно пляска теней. Словно во сне. Чёрные точки-бабочки покрыли плотным слоем, прямо поверх одеяла сначала ноги, потом всё выше, до пояса, выше, до груди. И Лиза почувствовала, что согревается. Получилось некое дополнительное одеяло из чёрных бабочек. От тепла стало хорошо и уютно, и не заметно для себя девушка заснула.

Проснувшись утром, конечно же, она не обнаружила никаких чёрных бабочек, ни единого крылышка. Всё было, как всегда, всё было на своих местах и даже точки плесени находились всё в том же углу.

«Приснится же», – подумала Лиза.

Примерно неделю она не выходила из дома. Порой, сидя в кресле или бесцельно, тенью, бродя из комнаты в комнату ей казалось, что, например, на кухне что-то происходит. Наверное, бабушка готовит обед? Но войдя в кухню, разочарованно обнаруживала – «никого», разворачивалась и шла опять бродить или сидеть. Брала в руки бабушкино вязание, прижимала его к груди, к лицу, гладила и тихо плакала. Было больно и пусто. Чёрные иглы боли, затихшие на время, спрятавшиеся в ожидании своего часа, свившиеся в комок – распрямились, активизировались, пронзая все внутренности. И было такое чувство, что иглы не просто впиваются в самое сердце, но и впрыскивают в него яд, черноту, сгустки тьмы. Отчего казалось, сердце замирает, впадает в ступор, работает с перебоями. Если бы Лизу в этот момент попросили нарисовать сердце, она нарисовала бы его чёрным.

Неделя слилась в один долгий-долгий день. Вроде бы какие-то мысли и приходили в голову, но не задерживались, улетучивались, словно дым. Поэтому ни одну из них Лиза вспомнить не могла. Но как-бы то ни было, а нужно было взять себя в руки. Да бабушка умерла, но она то оставалась живой. И хоть аппетита не было даже не как обычно, а практически вообще, но продукты, удивительное дело, заканчивались. Сделав над собой неимоверное усилие, девушка решила: буду жить дальше… как-нибудь. Первое: сходить в магазин, пополнить запасы продуктов. Потом документы: для поступления в университет, для получения пособия, для вступления в наследство. В общем, лето пролетело в заботах, беготне, очередях, кабинетах, бумагах, подписях. Начался новый, абсолютно новый, ведь университет не школа, учебный год. В любом новом начинании, каждый человек в праве ожидать новых ощущений, новых надежд. Но как известно, слава человека, будь то слава славная или дурная, следует за ним по пятам. В группе, где предстояло учиться Лизе, было двадцать три человека. Все лица, все двадцать одно лицо, были новые и одно знакомое – Иван Перескоков. Он учился с Лизой в одной школе, в параллельном классе. У него была слава: дамского угодника, красавчика, весельчака и балагура, модника, разбивателя девичьих сердец, сыночка богатых родителей, головной боли учителей и просто мерзкой личности. Была у Вани любимая «игра» – догонялки, если это можно так назвать. Он «бегал» за девчонками, а девчонки, очень даже многие, «бегали» за ним. Если какая-нибудь из почитательниц его «догоняла», то вешалась ему на шею и держалась изо всех сил, сколько могла. Но обычно не долго. После непродолжительного романа Ване надоедала «дама на шее» и он сбрасывал «камень с шеи» и начинал «бегать» за какой-нибудь новой девушкой или какая-нибудь новая, сама вешалась ему на шею. Очень много девочек из старших классов были, кто пару дней, кто почти месяц, подружкой Вани Перескокова. Но он не мог быть долго ни с одной и потому перескакивал от одной к другой. Вот и сейчас Иван знакомился и разговаривал с одной девушкой, смотрел на другую и уже примечал третью. Лиза тихонько стояла в сторонке. Она почти и не думала о мальчиках, парнях, с её то внешностью, но на Ваню нет-нет, да и бросала пылкий взгляд. Но понимая истинную сущность вещей, всякий раз останавливала себя. Ваня если бы и стал встречаться с ней, разве только смеха ради. Лиза была уверена, что он пошёл бы на это, именно для того, чтобы над нею посмеяться и не одному, а в кругу друзей. Посмеяться, подшутить над кем-нибудь он любил. И чаще подшучивал не по-дружески, а подленько. Доставалось и учителям, некоторых он довёл до слёз и нервного срыва, своими скабрезными шуточками. Ну вызывали родителей в школу, ну проводили беседы, даже чем-то грозили, но ему как-то всё сходило с рук. А вот когда шутить пытались над ним, даже по-дружески, этого он не любил. И вот Иван Перескоков принёс свою славу (скорее дурную, чем нет) в университет, но не только свою, но и славу Елизаветы Васильковой. Случилось это так: двадцать три новых абитуриента, не знакомых друг с другом, кроме двух, но они ещё не столкнулись лицом к лицу, знакомились, о чём-то разговаривали, сидели ходили в ожидании занятий. Когда в аудиторию вошли несколько преподавателей, все стали садиться на место, какое кто нашёл. По очереди представившись, преподаватели, так же представили новым учащимся куратора их группы. Девушку с четвёртого курса Новикову Александру. Перескоков промолчать не мог.

– Простите, Александра, а вы возьметесь, так сказать, за личное попечение над очень симпатичным студентом?

Несколько человек прыснули от смеха. Девушка-куратор, проигнорировав реплику нерадивого студента, вкратце рассказала о своих обязанностях, о планах, в общем обо всём том, о чём обычно говорят в таких случаях. Попросила записать её номер телефона, предупредив, что если кто-то будет звонить по вопросам, не связанным с учёбой, то она пожалуется своему жениху. А он, между прочим, кандидат в мастера спорта по боксу.

Самолюбие Перескокова было задето. Он стал мрачным и бубнил себе под нос: – подумаешь КМС, как мне смешно, какие мы строптивые, какая морда сивая… – громче сказать было боязно, но вот на ком-нибудь отыграться, это да. Он покрутил головой, поискал глазами и увидел, как будто что-то знакомое или кого-то. В это самое время куратор Александра делала перекличку и как раз громко зачитывала: Василькова Елизавета.

– Можно просто, Плесень, – ехидно засмеявшись, и довольно громко, сказал Перескоков, прежде чем Лиза ответила «я». По аудитории прокатилась волна смеха.

Лиза сидела, опустив глаза. Как, ну как после такого, встать и сказать «я». Снова было больно и обидно.

«Что я такого сделала?» – думала девушка.

Но всё же пересиливая боль и стыд она встала, посмотрела на Перескокова, в этот момент её глаза утратили свою бесцветность, налившись чернотой ненависти, сказала чётко и внятно, – «Я, это я Лиза Василькова».

Таков был первый день в университете. И никто, ни куратор Александра, ни преподаватели, ни сокурсники не сделали замечания Перескокову и ни словом не поддержали Василькову.

Дальше Лиза ушла с головой в учёбу. Для Перескокова же дел было не початый край. Помимо восхваления себя любимого, он всем, порою без всякой необходимости, так между делом, рассказывал почему у Васильковой такое прозвище. Увы, многие, кто не может делом заявить о себе, часто стараются втоптать кого-то в грязь, ведь тогда, в своих глазах они сами себе кажутся выше. Только фокус в том, что это им лишь кажется. Буквально за неделю, полторы большая часть университета знала прозвище Лизы. Но всё же ей было не очень сложно в общении с другими студентами. Ведь, студент это уже, не школьник, не подросток, а взрослый человек, или по крайней мере старающийся им стать. И если за глаза, говоря о ней многие говорили – Плесень, то общаясь с ней лично, называли по имени. А с преподавателями так вообще без проблем, Василькова пленила их всех, своими знаниями, усердием, дисциплиной. Очень часто её ставили в пример. Но лучше бы они этого не делали. Всё-таки взрослые не совсем понимают молодёжь. Ставя её в пример, они вызывали лишь ревность и зависть, в такие дни девушка чаще слышала в свой адрес – Плесень. Лиза старалась, правда, очень сильно старалась никак не реагировать на всплески враждебности, благо опыт в этом у неё был. Она в этом плана прошла хорошую школу – Школу. Казалось, эти насмешки никак не влияли на девушку, но всё же они оставляли свой след в её душе. Лиза всё больше не любила окружающих людей. Если на прямой линии обозначить две точки и назвать одну «Нелюбовь», а другую «Ненависть» и поместить на эту прямую Василькову Елизавету, то она окажется ближе ко второй. Как бы там ни было, но день за днём, месяц за месяцем и первый год обучения в университете завершился. Для Лизы он завершился на отлично в плане успеваемости. Про дом, квартиру, бытовые дела и заботы в этом году вспоминать было особо нечего. В отличие от следующего.

Какое-то движение за окном привлекло внимание девушки, выглянув в него она увидела лосиху с детёнышем, бросившихся через кусты в чащу от грохочущего чудовища. Пережитые эмоции в воспоминаниях возбудили в Лизе аппетит.

«А, который сейчас час? Не плохо бы и съесть чего-нибудь», – подумала она. «Да и размяться тоже не помешает».

Встала, открыла дверь купе, а за дверью, улыбается рыжая проводница, женщина Мария Матвеевна, собственной персоной, с подносом в руках. На подносе было несколько пластиковых тарелок, накрытых фольгой.

– О, обед! – воскликнула Лиза, – я как раз проголодалась.

–А, я тут как тут, да не с пустыми руками, – ответила проводница. Сегодня картошечка пюре, с рыбной котлеткой. Приятного аппетита.

– Спасибо, – поблагодарила девушка. – А, скажите пожалуйста Мария… эээ Матвеевна, верно?

Проводница утвердительно кивнула головой.

Лиза продолжила: – Мария Матвеевна, вы говорили, но я забыла. Остановки будут? Походить бы по твёрдой земле, размяться.

– Остановки, ну, посреди тайги, если только вынужденная. Приспичит, допустим машиниста по-маленькому, он и остановит состав, до кустиков сбегать. Или знакомого медведя заприметит, так чтобы поздороваться, тоже остановит, – улыбаясь во весь рот сообщила Мария Матвеевна.

Лиза лишь слегка улыбнулась шутке.

Проводница ещё постояла, всё так же улыбаясь и видимо ожидая бурной реакции на свой каламбур, или неудержного до колик смеха, и, не дождавшись, сказала уже без улыбки, – к вечеру будет долгая остановка, два с половиной часа простоим. Потом всю ночь без остановок, а к утру и ты уже доедешь. – Пойду, – продолжала она, – мне ещё остальных пассажиров кормить нужно, а я стою тут с тобой, болтаю, будто у меня других дел нет. И повернувшись уже собралась идти дальше по вагону, да вовремя спохватилась, заметив, что её седая юная пассажирка стоит с пустыми руками.

– Ох, что ж это я… ты свою-то порцию забери, кушай на здоровье, приятного аппетита, ещё раз, – лепетала она.

– Ещё раз спасибо, – ответила Лиза.

Проводница пошла разносить обед другим пассажирам, а Лизавета вернулась в купе. Пообедав, сходила за кипятком, заварить пакетик чая и вернувшись, села поудобнее, стала смотреть в окно и наслаждаться ароматным чаем. Потихоньку вновь стала погружаться в воспоминания, стала перемещаться из реального сейчас в то, что было когда-то. А как же это было?

Почти два года учёбы прошли без особых потрясений, выдающихся событий, ярких дней, запоминающихся мгновений. Лиза училась и училась хорошо. Она числилась одной из лучших абитуриенток университета. Даже, казалось, ладила с окружающими, хотя изредка, проходя по коридорам универа, слышала, понятно в свой адрес: Плесень. Но она научилась, казалось бы, не обращать на это внимания, научилась «проходить мимо». Да и понимала, что многие, называя её Плесенью, делали это не со зла, за компанию, так сказать. Они просто не знали, да чего уж там, и не хотели знать, как её зовут по-настоящему. Многие, но не все. Перескоков, вот он, делал это злонамеренно, пытаясь задеть, уязвить, унизить. На втором курсе, он стал делать это чаще и злее, потому что у него начались проблемы в университете. Прогулы, плохие оценки, не сданные зачёты, отвратительный характер и поведение, всё это не могло пройти даром. Не помогали даже деньги родителей. Поэтому он злился. Поэтому и вымещал злобу на Лизе. Выбрал жертву, девочку для битья, потому что был уверен в безнаказанности. Ну что она может ему сделать? Над «Плесенью» можно шутить, измываться, ёрничать. Не с каждым так получится. В этом Иван Перескоков убедился на собственной шкуре. Прилетало, пару раз…

На втором курсе, сразу после Нового года к Ивану присоединилась некая Хворостова Софья. Её, после пары-тройки свиданий бросил тот самый Иван. И она злилась. И она считала, что Ванечка слишком много внимания уделяет, какой-то серой мышке, точнее белой. Пусть даже таким вниманием. Ведь он тратил время на эту «Плесень», а не на неё.

Более, менее Лиза справлялась с нападками этих двух, стараясь избегать любых контактов с ними. А когда не удавалось, старалась абстрагироваться от их издёвок. Однако, каждый камень, брошенный в огород ну или сад её души, оставался лежать там тяжёлым грузом. Копились камни, копилась ненависть. Лиза где-то слышала или читала такое изречение: «Время разбрасывать камни и время собирать», и в ней росла уверенность, что это время непременно настанет. Её обидчики будут собирать то, что посеяли. Камни горечи и обиды, все, вся их масса обрушится на тех, кто смеётся над ней. Пока смеётся. Такие мысли навевали Лизавете прочно обосновавшиеся в её душе, чёрные иглы боли, впивавшиеся прямо в сердце, отравляя его своим чёрным ядом.

Что же качается домашних, житейских забот, здесь царило практически благополучие. Да, она осталась одна, но она многому научилась у бабушки, даже пирожки печь. Уборка, стирка, глажка всё это было какой-то обыденностью. Она, как любая девочка, хоть и не такая как все, умела всё это, можно сказать, с пелёнок. Что до готовки, так существует масса рецептов, было бы время, продукты и желание. Желание посещало Лизу не часто, даже, наверное, очень редко. Она выбрала и приспособила под себя, под свой вкус, самые простейшие рецепты. Да и любимый сыр, разных сортов, всегда имелся в холодильнике. Уж за этим она следила. Ну и огромным преимуществом, как считала она сама, было то, что рядом абсолютно никого не было. Никто не наговорит гадостей.

Единственная трудность заключалась в том, как незамеченной уйти из дома и так же, невидимкой вернуться. Как на зло это удавалось не часто. Лиза постоянно встречалась с соседкой, той самой, бывшей партийной работницей, как будто та следила за девушкой. То во дворе, то на лестничной клетке, то у мусорных баков, то прямо перед квартирой.

– Здравствуйте, Алевтина Петровна, – здоровалась Лиза.

Соседка вначале молча оглядывала её с ног до головы, затем, сквозь зубы цедила, – и тебе не хворать; – и тут же начинала, уже довольно громко говорить; если рядом кто-нибудь был, то обращаясь к этому человеку, а если никого не было, устремляла взор в небеса, ну или в потолок.

– Мне вот интересно, кто же это всё-таки мусорит у нас на каждом шагу? То фантики от конфет, то огрызок от яблока, вишнёвые косточки и везде, везде. В подъезде, у подъезда, хотя вот, урна стоит. Сил нет донести? Даже в контейнер не могут бросить, силёнок не хватает что ли? Представляете, ставят мусорные пакеты рядом. А кто за них должен наклоняться, поднимать, закидывать?

И демонстративно не глядя на Лизу, заявляла: – ну ничего, я этого или ЭТУ мусорщицу обязательно поймаю, с поличным.

«Жили бы мы в древней Спарте, она бы меня точно со скалы сбросила бы», – думала Лиза и быстренько уходила. От греха подальше.

Другие соседки, бабушки-пенсионерки, пытались урезонить Алевтину Петровну.

– Ну чего ты прицепилась к сиротке? Ей и так, с детства не сладко живётся, – говорили они.

Но старых партийных работников переделать очень сложно, если вообще возможно. Они закалены как сталь. Их можно только сломать.

В одно весеннее утро Лизу разбудил яркий солнечный луч, просочившийся сквозь щёлочку в шторах. Упал прямо на её бледное лицо. Лиза открыла глаза и тут же закрыла, заморгала от яркого света, слегка переместила голову на подушке, чтобы солнце не слепило и улыбнулась неожиданному гостю. И в этот момент зазвонил будильник, возвещая о том, что пора вставать и собираться на учёбу. А луч солнца, словно испугавшись внезапного шума, скрылся за большим белым облаком. Лиза всё ещё лёжа в постели перестала улыбаться, на смену улыбке подползало предчувствие. Встав с постели, отдёрнув шторы, девушка провела внутренний осмотр. По ощущениям всё было в полном порядке, ни температуры, ни кашля, ни насморка, ни головной боли. Но что-то всё же было не так. Пока умывалась, завтракала, заправляла постель, всё пыталась обнаружить причину беспокойства, но не находила. Вышла из дому, прошла через двор, мимо мусорных контейнеров, даже не забыла забросить в них пакет с мусором. И уже почти дойдя до остановки, осознала, что ни в подъезде, ни во дворе, ни возле мусорки не встретилась со злобной соседкой. Данное откровение Лизу не обрадовало, наоборот, она насторожилась ещё больше. И тут, вдруг, как это всегда бывает – щелчок, вспышка, озарение – девушка поняла причину беспокойства. Боль и чёрные иглы, что причиняли эту боль. Их как будто бы и не было. Как будто вообще, никогда-никогда не было. Словно кто-то или что-то пыталось убедить девушку в том, что игл нет, не было и не будет. Но Лиза знала, чувствовала, что иглы не то, что были, они и сейчас, там, рядом с сердцем, только притаились. Зачем? Она чувствовала, что эти чёрные иглы, напитанные чёрным ядом готовы сжаться в чудовищной хватке и вонзиться прямо в сердце. Готовы причинять боль. Но почему же в данный момент складывается ощущение, что их нет. Это сильно беспокоило Лизавету. Но она не могла найти ответа или причины, почему это происходит и ей ничего не оставалось, как продолжить свой путь в университет. Лиза шла и чувствовала тяжесть, словно небо, всё-всё небо, сколько его есть, отцепилось от чего-то там, наверху и всей своей массой навалилось на её худенькие плечи.

Началось на второй паре. На любимом предмете Лизы – биологии. Преподаватель, Ульяна Андреевна, добрейшей души человек, объявила тему: «Благоприятная среда для возникновения и распространения плесневых грибов». Лиза уже начала записывать в тетрадь тему, как вдруг в тишине раздался голос.

– А, давайте у Плесени и спросим, какая ей нужна среда для размножения, – и громкий, скабрезный смех, который тут же поддержало несколько учащихся.

– Перескоков! – строго сказала Ульяна Андреевна, – первое: что ты себе позволяешь? Второе: о чём ты вообще?

Лиза напряглась. Перескоков встал и с наглым выражением лица, громко и чётко проговорил.

– Позволяю себе высказать предложение узнать об источнике у самого источника, – и уставился прямо на Лизу.

– Поясни, – попросила преподаватель.

– Запросто, – ухмыляясь ответил Иван.

Лиза опустила глаза в тетрадь и почувствовала, как иглы боли пришли в движение начали сжиматься.

– У Васильковой надо спросить, она же Плесень, – взрыв смеха. – Я лично, абсолютно уверен, что она, ну вся покрыта плесенью. Даже её интимное место. Уверен. Не верите? А давайте её разденем, прямо здесь, в виде научного эксперимента, только я в сторонке постою, у меня аллергия на плесень, могу умереть. – Эта его тирада сопровождалась дружным смехом сокурсников. Особенно старались два дружка Перескокова.

– Иван, – насупив брови и уперев руки в бока, тихим, не сулящим ничего хорошего, голосом сказала Ульяна Андреевна, – немедленно извинись перед Елизаветой и вон из аудитории. Я же со своей стороны, буду настаивать на твоём отчислении.

В аудитории воцарилась тишина, смех стих моментально. Слышалось только шуршание тетрадей. Лиза сидела без движения, всё так же не поднимая головы. Перескоков же выпятив грудь и сделав вид будто совершает великий подвиг, сощурив глаза проговорил в наступившей тишине.

– Да знаю я, что всё преподаватели, учителя-хреновы, спят и видят, как бы от меня избавиться. Но вот вам – тут он показал кукиш, – сам уйду. Проживу без вашего, высшего образования. Пойду к отцу в фирму, – продолжая говорить, он начал собирать свои вещи.

– И извиняться ни перед кем не буду, особенно перед Плесенью.

Мысль пронеслась в голове Лизы, – так он уже планировал уходить из универа, знал, что выгонят… и устроил на последок… выместил всю злобу на крайнего, а крайней оказалась она… Но почему я? За что? И после этих двух вопросов, которые девушка задавала себе, «разверзлись хляби небесные». Слёзы потекли, хлынули, а тело била мелкая дрожь. Перескоков вальяжной походкой шёл по проходу, направляясь к двери. Лиза вскочила и ринулась к той же двери, громко всхлипывая и почти ничего не видя из-за слёз. Она выскочила первой из двери, а Иван Перескоков сидел на полу и удивлённо хлопал глазами. Убегая, Лиза не заметила, слёзы застилали глаза, впереди идущего и пробегая мимо, врезалась в своего обидчика. Долго ещё удивлялись, после этого случая все университетские, как щуплая, худенькая, почти девочка, Василькова Лиза, сбила с ног посещающего «качалку», упитанного, почти мужчину, выше её на две головы Перескокова. Лиза же этого даже не заметила, так бывает в стрессовой ситуации. Она добежала до туалета, попыталась привести себя в чувство, ополоснув лицо в умывальнике холодной водой. Это не очень помогло. Слёзы душили её, иглы, внутри распрямились и теперь медленно сжимались. Тут ещё как на зло, Лиза услышала голоса, и они приближались. Кто-то явно шёл в туалет. Лиза с поспешностью закрылась в дальней кабинке и притихла, очень не хотелось сейчас встречаться с кем-либо. Ведь тут только два варианта развития событий, либо начнут жалеть, что в её случае маловероятно и либо, да уж скорее всего, будут смеяться. И если не тут же, сразу, так после, обязательно. Голоса стали громче, уже можно было различить о чём они говорят. Подслушивать, конечно же, не хорошо, но иногда обстоятельства делают нас невольными свидетелями, чего-либо. В данном случае Лиза стала свидетельницей большой подлости. Один голос она узнала сразу, и уж с его обладателем, вернее с обладательницей ей, ну очень не хотелось встречаться. Особенно в данный момент. Голос принадлежал Хворостовой Софье. Да и говорила в основном она, второй голос Лизе не знакомый, звучал реже и больше выдавал удивлённый реплики.

– Да ну, не может быть! – говорил не знакомый голос.

– Точно тебе говорю, – отвечала Софья, входя в туалет.

Лиза затаила дыхание. Благо собеседницы были так увлечены, что не обратили на дальнюю кабинку абсолютно никакого внимания.

– Это – факт, я сама видела, да и другие видели, и подтвердят, – продолжала Хворостова.

– Ну, не верится мне! – отвечал второй голос, – чтобы Плесень и такое, у неё же и ухватиться не за что. Кто на неё польстится-то?

Услышав своё прозвище, Лиза застыла, вжала голову в плечи. – «Что же такое она видела?» – подумала она.

Потекла вода в умывальнике, но голоса звучали отчётливо. Разговаривающие не таились, так как были уверены, что они тут одни. Все же на парах, в аудиториях.

– Ой, Вика, ты в каком мире живёшь? – жеманно проговорила Софья, – сейчас столько охотников на экзотику. А ты глянь на Плесень, чем не экзотика? Я тебе говорю, её видели, как она садилась в дорогущую машину, а в окне этой машины видели «папика», лысый такой, морщинистый и толстый; – продолжала врать Хворостова.

– Да ты чё! – восклицал голос, принадлежащий незнакомой Вике.

– А, ещё, Ленка с параллельного потока, ну Ленка Петрова, пухленькая такая блондинка, с двумя косами. Так вот она, когда приехала на дачу с родителями, своими глазами видела, как та вышла из джипа и вошла, с какими-то мужиками в ворота шикарной усадьбы. Богатенькие за экзотику хорошо платят. На что же наша Плесень живёт по-твоему?

– А Ленке этой верить можно? – не сдавалась Вика, – может она её спутала с кем-нибудь, обозналась.

– Ха, не смеши меня, Викусь. Как можно спутать Плесень с… с… с не Плесенью? – выдала Софья и громко и довольно наигранно засмеялась.

Лизу, сидящую в кабинке, захлестнул целый водоворот чувств. Сначала её наполнила ярость, глаза испускали гневные молнии, в ушах гремел гром или канонада сражения. Она уже собиралась выскочить из своего нежданного «укрытия», впиться в лицо наглой обманщице и расцарапать его в кровь. Вцепиться в её волосы и повыдирать пару-тройку клочков. Потом, на смену гневу пришёл испуг, она ведь никогда в жизни не дралась. К тому же она маленькая, щупленькая, хилая, а Софья выше её на голову и ещё спортом занимается, волейболом. Ещё не известно кто кому расцарапает и вырвет. На смену же страху пришла целая компания чувств: боль, обида, отчаяние и опустошение. Вновь потекли слёзы.

А Хворостова отсмеявшись, продолжала: – Ты, Вика, ещё и не то услышишь. Я-то уж такого наслушалась, и сама уже целую неделю, по секрету, рассказываю тем, кому доверяю. Там ещё столько интересных и пикантных историй. «Только я их ещё не придумала», это Софья подумала про себя. А вслух сказала, – если будешь кому-то рассказывать, то только близким подругам. Лады? А хотя, кому посчитаешь нужным, тем и рассказывай, пусть все знают.

– Ой, ну прям в голове не укладывается, – сказала в ответ Вика, – с виду то она девочка-припевочка… и не подумаешь даже… что она такое творит.

– Творит, Викусь, творит, потому что тварь та ещё, – злобно изрыгнула Хворостова, – внешность она обманчива.

– Да, это сенсация, прям! – воскликнула Вика.

– И пусть об этой сенсации узнают все. Народ должен знать правду, – торжественно заключила Софья и продолжила, – что-то мы, Викусь, заболтались, пойдём уже, сейчас перемена будет и этот благоухающий кабинет будет набит желающими сделать пи-пи.

Смеясь, они вышли из туалета, даже воду в умывальнике забыли закрыть.

Лиза украдкой выбралась из своего «убежища», прислушалась, никаких голосов поблизости слышно не было, не слыхать было даже шороха. На автомате, закрыла воду и направилась к выходу. Если действительно вот-вот будет перерыв между парами, ей нужно тоже уходить. Да, идти сразу домой, теперь, зная какие слухи о ней распространяются в университете, каждая встреча грозит насмешками. Приоткрыв дверь и убедившись, что в фойе никого нет, быстрой походкой прошла к выходу. Выйдя на улицу, постояла под лучами весеннего солнца, часто дыша. Воздуха не хватало, она не могла надышаться. Хотела было вздохнуть полной грудью, в груди кольнуло. Больно. Слёзы высохли. Злоба, как на ускоренной перемотке, сначала дала всходы, потом цвет, потом и созрела, да так, как в самые урожайные годы пшеница.

«Что я им сделала? Чем навредила или помешала? Разве я им что-нибудь говорила плохое или про них? Что им всем от меня надо?» – такие мысли вертелись в голове Лизы. «Может, помешала тем, что родилась? Или тем, что такая вот уродилась?»

– Уродина! Квазимодо! – зло выговорила девушка в никуда.

Оглянулась по сторонам, нет ли случайных прохожих, которые могли её услышать. Никого.

– Ненавижу! – так же зло продолжала Лиза говорить в пустоту, – ненавижу этот несправедливый мир, ненавижу этот день, ненавижу Хворостову, ненавижу Перескокова.

А он тут как тут. Сидит на лавочке, не далеко от университета, ест мороженое и чему-то улыбается. И если Лизе идти домой, как она обычно ходила, то ей придётся пройти мимо той самой лавочки, где сидит этот ублюдок.

– Ну уж, нет. Лучше я пройду лишний километр, чем проходить рядом с этим… – дальше слов она подобрать не смогла. Слишком богатый был выбор.

Со словами: «Не трогай, вонять не будет»; развернулась и пошла домой другой дорогой, в обход.

Весенний день был тёплым и солнечным, и, если бы не обстоятельства этого дня, то Лиза бы наслаждалась лишним километром, по дороге домой. Но ни яркое весеннее солнце, ни трели птиц, ни весёлая капель, ни водные процедуры воробьёв, не трогали девушку. Не грели её и не радовали. Она шла полная мрачных мыслей и дрожала мелкой дрожью. Подходя к своему подъезду, увидела соседку, Алевтину Петровну, которая, прикрыв глаза, грелась в лучах весеннего солнца. Встречаться с соседкой, которая тебя по какой-то причине, мягко говоря, недолюбливает, не хотелось. А, сегодня, после всего, что произошло, особенно. Но что поделаешь, она же не может, хотя ей и очень хотелось этого, проскользнуть мимо партработницы, хоть и бывшей, невидимкой.

– Здравствуйте, Алевтина Петровна, – нехотя, но как можно вежливей, поздоровалась Лиза.

Соседка чуть приоткрыла глаза, потом снова их прикрыла, выказывая тем самым своё пренебрежение к девушке. Почти не разжимая губ, процедила, со вздохом, – ну, здравствуй Ли…, и не договорила. С бывшей активисткой произошла стремительная метаморфоза. Только что на лавочке сидела, грелась милая, безобидная пенсионерка и вот – глаза широко открылись и даже выпучились, белки налились кровью, щёки покраснели, как после длительной пробежки, губы сжались. Вся она как-то подобралась, словно вот-вот прыгнет. Морщинистые пальцы стали судорожно сжимать край лавки.

«Посади её сейчас на броневичок, она устремилась бы на штурм Смольного», – подумала Лиза.

– Не смей, – сквозь зубы, изменившимся голосом начала соседка, – не смей мусорить, ни в подъезде, ни во дворе, – и перейдя на что-то похожее на визгливое карканье, продолжила, – ни где, вообще.

Лиза застыла как вкопанная. Стояла и хлопала глазами, ничего не понимая.

– Я знаю, это ты! – устремив на девушку указательный палец, продолжала соседка. – Я нашла фантики от конфет на лестничной площадке, обошла все квартиры, никто таких конфет не ест. Значит ты!

Ком подступил к горлу, слёзы чуть было не хлынули, но преодолев это Лиза проговорила: – Зачем вы так? Я и конфет почти совсем не ем, не помню даже когда последний раз покупала. И вообще, меня родители и бабушка учили быть аккуратной, не мусорить, потому что… Договорить она не успела. Соседка рывком вскочила со скамейки и вновь направив на девушку указательный палец, только теперь скрюченный, словно судорогой, визгливо, начала говорить такое, от чего у Лизы, наверное, волосы на голове побелели бы. Если бы уже не были такими.

– Родители? Бабушка? Да ты ж их и сжила со свету, свела в могилу. Из-за тебя все несчастья. Говорила я твоей матери, когда она ходила на сносях – сделай аборт. Так не послушала… И где она теперь? Лежит на кладбище, ещё и отца с собой забрала. А Ефросинья…, я сколько раз говорила, что от тебя одни беды, а сколько ещё будет… Тоже не слушала. Даже заступалась за тебя. Ведьма!

Сплюнула под ноги Лизе и уже чуть слышно, сквозь зубы, – нужно было тебя утопить, как котёнка.

Лиза смотрела на озверевшую вдруг, или не вдруг, может она всегда была такой, соседку испуганным и недоумевающим взглядом. Ей хотелось одновременно проснуться от этого кошмара, провалиться сквозь землю, исчезнуть навсегда, как будто её и не было никогда. Развернувшись, она опрометью бросилась к двери подъезда. Соседка ещё что-то продолжала изрыгать, но Лиза её уже не слышала. В ушах стучало, дышалось с трудом. Не заметив, как взбежала на третий этаж, не скоро, руки дрожали, открыла дверь в квартиру, и закрыла её за собой на все замки. И как есть, прямо в одежде и обуви, бросилась на свою кровать. Слёз не было. Может быть, если бы она поплакала, ей бы и полегчало, но слёз не было. Только хриплое дыхание вырывалось из её груди. Не хватало воздуха, вакуум сомкнулся над ней. И боль, чёрные иглы хорошо знали своё дело. От всего пережитого навалилась огромная усталость и такая тяжесть, будто всемирное тяготение приложило все свои усилия на её хрупкое тело. Постепенно Лиза заснула или вернее, провалилась в какой-то полусон, полузабытьё. В этом непонятном состоянии девушку наполнили сновидения. Не совсем ясные и чёткие. Какие-то теневые всполохи метались от стены к стене, ползли по полу и потолку, тянулись к ней. Неясные, тёмные и колышущиеся, словно тени фигуры, наполняли комнату. Вот от общей массы отделилась одна. Лиза почему-то знала, это Ваня Перескоков. Вот он размахивает руками, явно что-то говорит, но не слышно. Вот он, как от дуновения ветра, отрывается от пола и плавно скользить к остальным призрачным людям. Теперь из массы теней отделяются две. Они, взявшись за руки, кружатся в каком-то странном танце. Конвульсивно дёргаясь, от чего их очертания то и дело размываются, создавая нечто бесформенное. Ещё, Лиза почему-то догадывается, что они смеются, радуются, как радуются достигшие одной, общей для них цели. Это Софья Хворостова и Алевтина Петровна. Но вот и они, всё так же держась за руки и кружась, соединяются с толпой. Толпа, тени, туманные очертания, стоит, слегка колыхаясь. Ей, толпе, всё равно, что происходит где-то там, с кем-то за пределами их марева. Туманная толпа – это мир. Он так же расплывчат и туманен и ему так же на всё наплевать.

– Ненавижу! – кричит Лиза и просыпается.

За окном сгустились глубокие сумерки.

«Который час? Сколько я спала?» – были первые мысли Лизы. Потом она вспомнила всё что произошло в этот день.

«Что же теперь делать? Как быть, как жить дальше? Может обратиться к кому-нибудь за помощью, за советом? А к кому?» – проносились в голове девушки вопросы. Ответов на них у неё не было. Единственное, что она твёрдо решила, это бросить университет. Она не сможет там больше учиться. Подумать только, уже целую неделю Эта Хворостова распускает по всему университету сплетни. Причём, в них нет ни капли правды, одна ложь. Даже если получится всё это опровергнуть, что с того, и так косо смотрят, а теперь… Прощай университет, прощай мечта стать биологом. Лиза посмотрела на часы, они показывали без четверти двенадцать. Долго же я спала, – подумала она. В животе заурчало. Лиза вспомнила, что ела последний раз сегодня утром, да и то не плотно, не удивительно, что организм потребовал хлеба. Хлеба и можно без зрелищ. В комнате было темно, но глаза Лизы привыкли к такому освещению, тем более она знала где, что стоит. Основной свет включать не стал, включила торшер, он светил мягко, но ярко. Пошла на кухню, приготовить себе что-нибудь поесть и там тоже включила бра, висевшее на стене. Яркий свет в данный момент раздражал, а для готовки и не нужно много света. Достала хлеб, сыр, пару помидоров, огурец, зелень. Начав резать хлеб, обнаружила, что нож затупился. Пришлось потратить время на его заточку, но уж постаралась на славу. Наточила нож так остро, что и хлеб, и сыр резались как мягкое масло. Тонкими дольками, как Лиза любила. На разделочной доске лежал огурец и ждал своей очереди. Начав резать огурец и покрошив уже больше половины, Лиза вдруг застыла. Ей послышался какой-то звук. Девушка стояла и прислушивалась. В какой-то момент, почему-то, её левая рука легла на разделочную доску, ладонью вверх. Нож Лиза держала в правой руке, а вот лезвие ножа она положила в ладонь левой. И тут звук вроде бы повторился. Лиза повернулась посмотреть. Левую ладонь пронзила острая боль. Дело в том, что девушка стала оборачиваться на звук через правое плечо, в пол оборота повернув корпус. Рука, сжимавшая рукоятку ножа, двинулась за плечом и потянула за собой нож. Лезвие ножа, остро отточенное, легко разрезало тонкую кожу. Отдёрнув руку с ножом, девушка несколько секунд смотрела как расширяется порез и кровь наполняет ладонь. В глазах потемнело, голова закружилась. Лиза не переносила вида крови и сейчас, только усилием воли не потеряла сознание. Сверхусилием. В голове пульсировали мысли: – не падай…, ты одна…, помочь не кому…, не падай…, упадёшь в обморок, истечёшь кровью…, не падай…

Левую ладонь она сложила лодочкой и держала перед глазами на уровне груди. Ладонь наполнялась кровью, кровь уже просачивалась сквозь пальцы. Не опуская ладонь, продолжая держать её перед собой, словно драгоценный сосуд, хрустальную чашу, священный Грааль наполненный, будто волшебным нектаром, покачиваясь и держась за стены здоровой рукой, вышла из кухни. В голове клубился туман, мысли путались, и девушка не совсем осознавала, что делает, но, почему-то ей непременно нужно было выйти из кухни. Она словно пыталась сбежать с места преступления, где она «зарезала» свою ладонь. Так, превозмогая «желание» рухнуть без чувств на пол, девушка дошла до угла, где обосновалась плесень и зачем-то вытянула ладонь, наполненную кровью в направлении плесени. В глазах зарябило, как бывает, когда сильно зажмуришься, а потом резко откроешь глаза. Яркие, как блестящая сталь, точки завихрились перед глазами Лизы. Потом точки почернели и перестали хаотично «прыгать». Теперь они, очень даже упорядоченно, стали отделяться от стены, и, словно мухи, с лёгким жужжанием, или это просто гудело в голове, устремились к раненой ладони. Сначала Лизе захотелось отдернуть ладонь, спрятать за спину.

«Почуяли кровь», – подумала она.

Но что-то, какое-то внутренне чувство остановило её. Дальше она только наблюдала, будто была в ступоре или трансе. Наблюдала как-бы со стороны, будто вышла из тела или как будто смотрела чёрно-белое кино. Вообще у неё было такое чувство, что всё это происходит не с ней. Целое облако, рой чёрных мух всё отделялись и отделялись от стены. Мухи-точки уже покрыли ладонь Лизы, словно она надела перчатку. Крови стало не видно и полуобморочное состояние улетучивалось. Ушла и боль, ладонь больше не болела. Точки-мухи продолжали наслаиваться на руку, она была покрыта уже по локоть и теперь утолщалась. Покров становился плотнее. Когда точки перестали мигрировать со стены на руку, Лиза подняла её к потолку, пошевелила пальцами, пальцы слушались. У девушки сложилось впечатление, что ей оказали экстренную медицинскую помощь. Перевязали рану, остановили кровь. И сделала это не добрая медсестра, а плесень, живущая на стене её квартиры. В мягком свете торшера девушка продолжала рассматривать руку в «перчатке», воздетую к потолку, провела по ней правой, здоровой рукой, как будто погладила пушистого зверька. Порез на ладони перестал «подавать признаки жизни», не болел и не пульсировал. Руке стало тепло и это тепло передавалось, постепенно всему телу. Покой и умиротворение наполнили душу. Лиза даже забыла про голод. Хотелось погрузиться, залезть внутрь тепла и забыться долгим сном. Лиза зевнула и пошла к кровати, и, не расправляя улеглась поверх покрывала. Тепло от «перчатки» достигло аж до пальцев ног. Глаза слипались, но всё же девушка увидела, как новые точки-мушки подлетали к кровати и покрывали её тело, становясь тёплым одеялом.

Утром Лиза не проснулась, а вскочила как ошпаренная. Резко села на кровати и стала озираться по сторонам, широко раскрытыми глазами. В комнате всё было на своих местах. Никаких мушек или бабочек и других насекомых и в помине не было.

Вспомнила – рука, ладонь, порез.

Медленно поднесла левую ладонь к лицу, ожидая увидеть страшный порез, быть может ещё кровоточащий. Присмотрелась, приблизила ладонь поближе. Помимо обычных линий, которые есть на всех ладонях, прибавилась ещё одна. Еле заметная, белёсая, ничуть не похожая на шрам. Повернула ладонь тыльной стороной, как будто порез мог «эмигрировать» на другую сторону, или же она могла прорезать ладонь на сквозь. Но и на тыльной стороне никаких порезов не было. Присниться вчерашнее происшествие не могло, в этом Лиза была абсолютно уверена. Прикосновение холодного лезвия ножа, боль от его острия, кровь, всё было натурально, такое не может присниться. С некоторой долей страха и любопытства направила взгляд в угол, на плесень точки на месте. Сидела и просто смотрела на эти точки несколько минут.

– Это вы, меня вылечили? – выставив ладонь в сторону угла, не сказала, а скорее прошептала Лиза. – Типа пенициллина, да?

Точки «моргнули». Поменяли цвет, на секунду поблекли и опять стали такими, как были.

Лиза зажмурилась. Ей было и страшно, и любопытно. Страшно, потому что всё смахивало на какую-то чертовщину. И ещё потому, что не известно было чего ещё можно ожидать от всего ЭТОГО. Любопытно от того, что было интересно, а как всё происходило и, что же будет дальше.

«Кухня» – мелькнуло в голове. «Нужно сходить на кухню, там она порезала руку и крови было довольно много. Остались же какие-то следы. Если их нет – значит она сошла с ума. Какая досада.»

Не открывая глаз, опустила босые ноги на пол. Пол прохладный, она это чувствовала, значит то, что происходит сейчас, происходит на самом деле. Открыв глаза, ещё с минуту смотрела в угол. Ничего. Осмотрела пол, заметила небольшую, тёмную, с красноватым отливом точку. Кровь, капля засохшей крови.

«Почему всего одна капля?» – подумала Лиза. Ведь крови была полная ладонь и она точно помнила, что та сочилась сквозь пальцы. Напрягла память: «так, да, именно в этом месте её ладонь и «атаковали» мухи-точки. Наверное, впитали в себя, когда «перебинтовывали» рану. Переступив кровавое пятнышко, прошла на кухню. И уже при входе обнаружила на полу несколько засохших капель на линолеуме. Дальше ещё, а у стола целую россыпь. На столе лежал нож с окровавленным лезвием, разделочная доска, на ней тоже виднелись брызги крови. Рядом в тарелке лежали нарезанный сыр и овощи. Один огурец не дорезан до конца и тоже со следами крови. Кровь везде успела засохнуть. Лиза смотрела на это «место побоища» силясь что-нибудь понять. Подошла к столу и машинально сунула в рот кусочек сыра. Желудок моментально отозвался довольным урчанием.

«Ой, я ж почти сутки не ела» – вспомнила девушка. Окровавленный огурец бросила в мусорку, нож и разделочную доску в мойку и стала ублажать желудок, который требовал добавки. Импровизированный завтрак, который был несколько часов назад ужином, был съеден за пару минут. Остался один ломтик сыра. Лиза всегда оставляла самое вкусное, на последок. А что может быть вкуснее сыра? Лиза уже была готова насладиться этим ломтиком сыра, но не донеся его совсем немного до рта, застыла.

«А, что если? ну, как бы в знак благодарности, что ли… заодно и выясню, взаправду всё это или нет… Если она, оно, ну то, что там, разумно… это значит будет первый шаг с моей стороны… к установлению контакта…» – такие мысли пронеслись в её голове с огромной скоростью. Осмотрев ломтик сыра в своей руке со всех сторон и решив, что такой «дар», или подношение, или знак благодарности, вполне приемлем, не опуская руки, вышла из кухни. Глядя во все глаза на плесень, ступая медленно, всё ближе и ближе приближалась она к углу. Там же, в углу стояла небольшая угловая этажерка, больше для красоты. Лиза подошла и положила кусочек сыра на верхнюю полку этажерки, смахнув предварительно с неё пыль, свободной рукой. Ничего говорить не стала, просто постояла немного, глядя на точки на стене. Ничего не произошло. Точки как точки, плесень как плесень.

Вернувшись на кухню, поставила кипятиться чайник, вымыла посуду. Нож мыла с осторожностью, помня, что он очень острый, проверено. Отмыла от капель крови стол. Вскипел чайник, и Лиза заварила себе ароматного чаю.

– Пока чай стынет, надо бы и пол отмыть, – сказала сама себе девушка.

Ведро и швабра стояли в ванной комнате, по пути за ними, Лиза свернула к углу. «Сыр с этажерки нужно выбросить» – решила она. Нужно руководствоваться здравым смыслом, как учила её бабушка Фрося. Но не дойдя да цели пару метров, застыла на месте с широко раскрытыми глазами и ртом. Сыр, что она оставила на этажерке, был полностью покрыт плесенью. Расстояние от верхней полки этажерки до самой нижней точки на стене было примерно метра полтора. И сейчас это расстояние было чистым, свободным от плесени, а вот сыр, лежащий на полке, полностью покрыт плесенью и отнюдь не благородной. Да так обильно, будто пролежал тут не меньше недели. Из ступора девушку вывело клацанье её же зубов, когда закрылся рот.

«Да что это? Что происходит? Может я всё-таки схожу с ума?» – думала Лиза, глядя на сыр, покрытый плесенью.

– Ведь ещё пол часа назад, он был без, без этого, – проговорила она вслух.

Больше ничего не происходило, а стоять вот так просто и глазеть на сыр не имело никакого смысла, Лиза всё же пошла за тем, за чем шла. За ведром и шваброй. Сыр она решила пока не трогать, – посмотрим, что будет дальше, решила она. Пятна крови отмываются всегда с трудом. Потратив на оттирание этих пятен около часа времени, забыв про чай, который давно остыл, девушка удовлетворённо осмотрела проделанную работу.

– Я справилась! Я молодец! – похвалила сама себя.

Вновь поставила чайник на плиту и пошла посмотреть, а что же там сыр.

А сыра на полке не было. Ни сыра, ни плесени, которая покрывала его. Только след от её руки, когда она вытирала с полки пыль. Лиза отступила на шаг и остановилась. Кружилась голова, катастрофически не хватало воздуха. Дышала она, как и прежде ровно и размеренно, но воздуха не хватало. В районе лёгких разгорался пожар. Лиза зашлась в кашле, согнувшись в три погибели, и увидела на полу, рядом с правой ногой солнечного зайчика. День, улица, весна, свежий воздух. Это то, что ей нужно, именно свежий воздух. Рванувшись с места, девушка наскоро оделась и опрометью выскочила за дверь. Пока спускалась с третьего этажа, дышать было ещё тяжело. Но как только оказалась на улице и свежий, весенний воздух наполнил её лёгкие, стало легче. Солнечные лучи прогревали озябшую за зиму землю, деревья, дома, людей, птиц. Последние оповещали мир о долгожданной весне, радостными трелями. Лиза стояла и дышала, и никак не могла надышаться. Уперев руки в колени, согнувшись чуть не пополам. Её сейчас можно было бы сравнить со спринтером, пробежавшем только что стометровку или с марафонцем, который финишировал спустя сорок километров. Лёгкие постепенно успокоились, пульсация в висках практически прекратилась, руки перестали дрожать. Оглянувшись вокруг, она посмотрела на прохожих, на порхающих туда, сюда птиц, на ручейки и островки ещё не растаявшего снега. Всё пробуждалось после зимней спячки. А у неё в голове, словно заевшая пластинка, звучало: «Что происходит? Что это за чертовщина? Что же со мной происходит?

Дойдя до парка и обнаружив пустую скамейку, села на неё обхватив голову руками. Была суббота, выходной и довольно много людей пришло погулять в парке, погреться в лучах весеннего солнца. Были здесь и пожилые люди, и молодёжь, и родители с детьми, поэтому вокруг было оживлённо и шумно. Плюс, если к разговорам, детскому смеху и плачу прибавить юную капель и трели всевозможных птах, то даже очень шумно. Учитывая то, что произошло с Лизой, учитывая стресс и нервное перенапряжение, мысли в голове, для неё звуки сливались в сплошную какофонию. На параллельной аллее, примерно в метре от лавки, где сидела Лиза, стояла другая лавка. На ней что-то оживлённо обсуждала пара средних лет. Вначале Лизе было абсолютно безразлично о чём они говорят, её волновало лишь одно: как ей жить дальше? И если с университетом она твёрдо решила расстаться, то как поступить с квартирой? Её же не бросишь, как универ. Где, жить-то тогда? Но неожиданно, что-то заставило девушку прислушаться к разговору, что происходил на соседней лавке.

– Послушай, – говорил мужской голос, – не руби с плеча, тебе нужно попытаться понять его и принять.

– Тебе легко говорить, – отвечал женский, – ты всю жизнь с этим имеешь дело, а для меня это ново.

– Но у меня ведь тоже был первый раз, мне тоже было непривычно и даже страшно. И через долгую паузу. – Как сейчас помню.

И продолжил, с таким пылом, с таким энтузиазмом, – милая! Ты просто положи руку на него; не отдёргивай; пусть даже он зарычит; почувствуй его тепло и предай ему своё; дай понять – ты хозяйка и он просто обязан тебя слушать; уверен, у тебя всё получится.

– Хорошо, – отозвался женский голос, в котором не чувствовалось того же энтузиазма, – хорошо, я попробую.

«А, это они про собаку», – догадалась Лиза. Но этот разговор, как будто подсказал как действовать ей самой. Набрав в лёгкие побольше свежего весеннего воздуха и шумно выдохнув, подняла взгляд к небу, к белым облакам, девушка повторила слово в слово то, что сказал женский голос на соседней лавочке. Причём, так же, без энтузиазма.

– Хорошо, – глубокий вздох, – хорошо, я попробую.

Сказать всегда легко, сделать, выполнить задуманное, вот тут нужна сила воли. Около часа ещё сидела Лиза на лавочке в парке, почти без движения. И хоть солнце светило ярко, но весенний воздух ещё не прогрелся и от долгого сидения на улице, да ещё практически без движения, девушка почувствовала, что подмёрзла.

– Брр, – такой звук издала Лиза, передёрнувшись всем телом. И будто бы пробудившись от зимней спячки, встала со скамейки, попрыгала чтобы согреться, потёрла руки друг о друга, потом щёки и наконец похлопала себя по бокам. Огляделась по сторонам, народу поубавилось и уже наступали ранние сумерки.

– А, теперь мне нужен горячий чай, – тихонько проговорила сама себе.

По дороге домой зашла в магазин, купила печенье к чаю, благо кошелёк лежал в кармане пальто, которое она надела, когда выскакивала из дома второпях. Пока грелся чайник, грелась и Лиза, придвинув табуретку к батарее отопления и положив на неё руки.

«Хорошо, что отопление ещё не отключили» – думала она. Чай пила медленно и вообще находила на кухне столько всего, что необходимо было сделать прямо сейчас, немедленно. Ах, увидала микроскопическую соринку на полу, надо поднять; чайная чашка стоит на целый сантиметр левее, чем обычно; на самом краю стола, у стены крошки, целых три штуки; под батареей на плинтусе пыль; ножи на магнитном держателе висят не по ранжиру, а ложки лежат не той стороной. Столько неотложных дел, конечно же, появилось только от того, что нужно было, хоть как-то отсрочить то, что она решила сделать, сидя на скамейке в парке. Просто было страшно. Чего можно было ожидать? Да всего, что угодно. А когда присутствует неопределённость, когда не знаешь, что может произойти, тогда становится страшно. Страх выползает из потаённых закоулков, из бездн души, вливается в лёгкие с каждым вдохом, злобным шёпотом вползает в уши, туманами кошмаров застилает глаза. Страх обнимает, липкими пальцами касается кожи, тёмной водой поднимается снизу, доходит до груди и тогда становится трудно дышать, до шеи и только хрип прорывается через гортань, и наконец, накрывает с головой и тогда уже ничего сделать невозможно. Тогда ты уже в полной власти страха, он парализует всё тело. И именно в такие моменты, не всегда, но бывает, откуда-то извне приходит отвага. Она как молния разрезает и озаряет тьму. Именно такие переживания переживала (ха, масло-масляное), Лиза. Всё тело словно одеревенело, дыхание было частым, ладони вспотели, мысли неслись галопом в неведанную даль. Но у неё не оставалось выбора, если из университета, а туда она твёрдо решила не возвращаться, её выжили люди, то уж «паразитам» она не позволит выжить себя из квартиры.

Войдя в комнату, где в углу, на стене обосновалась плесень, Лиза включила все световые приборы, какие в комнате находились. Люстру под потолком, торшер, настольную лампу и даже фонарик. Включила и положила на стол направив луч прямиком в угол. При таком обилии света ей было не так страшно. Посмотрела на плесень, долго, изучающе и стала ходить взад, вперёд по комнате, на плохо гнущихся ногах. Словно делала разминку. Потом, решившись, словно в омут с головой, поставила табуретку ближе к этажерке, той, что стояла в том самом углу, влезла на неё и набрав в лёгкие побольше воздуха, положила руку на стену. Прямо на точки. И тут вдруг, ничего не произошло. Почему вдруг, да потому что она была уверена, что начнётся, что именно не знала, но должно было начаться. Ведь так всегда бывает в фильмах, особенно в ужастиках. Но, её не закрутила воронка, вырвавшаяся из стены. Не открылся портал в другое измерение и из портала не протянулись к ней когтистые, окровавленные руки. В девушку никто не вселился, и она не стала нервно дёргаться, пускать слюну и говорить замогильным голосом. И видимый мир не стал разрушаться у неё на глазах. Но вот внутри. Внутри себя Лиза увидела, будто в кромешной тьме далёкий огонёк маяка. Он пульсировал, он приближался и разрастался. С его светом к ней приходило понимание. Оторвав руку от стены, Лиза уже не думала, что ей всё это привиделось, не казалось, что она сошла с ума. Она смотрела на плесень другими глазами. Полного понимания ещё не было, но контакт состоялся. Лиза слезла с табуретки, скованность и страх оставили её. Она смотрела на угол, на точки плесени на стене и думала: «А, что делать дальше?». Поддавшись какому-то внутреннему порыву, она сказала, обращаясь к плесени как к равному собеседнику, даже как к другу.

– Ты понимаешь меня, чувствуешь меня?

Точки на стене побледнели, сделались менее чёрными.

«Если это да», – подумала Лиза, – «нужно задать вопрос, ответ на который должен быть отрицательным», – размышляла она.

– Мне ещё немного страшно. Ты не причинишь мне вреда?

Точки налились чернотой.

«Значит», – размышляла девушка, – «когда точки бледнеют это значит согласие, значит – да, а если наливаются чернотой, темнеют, это – нет. Надо бы для верности задать ещё пару вопросов. Как же всё-таки боязно…»

– Ты понимаешь меня? Слышишь мой голос?

Точки побледнели и через мгновение приобрели обычный цвет.

– Я сошла с ума?

Точки на короткий миг налились чернотой.

– Хорошо! Я сейчас в большой беде. В очень сложном положении. Ты мне поможешь?

Чернота точек поблекла.

– А, как? Что ты можешь сделать для меня?

Точки никак не отреагировали, просто пришло понимание, что вопросы нужно задавать такие, на которые можно ответить – да или нет. И ещё Лиза осознала, что в случае необходимости, она сможет понять плесень. На уровне чувств, на каком-то глубинном, первозданном уровне. Уровне, который уходил корнями в то время, когда Земля была безвидна и пуста, когда атомы, химические элементы, микроскопические частицы носились в хаосе над бездной. Когда ещё Дух Божий не упорядочил их движение и не соединил их в то, что стало жизнью. Они понимали друг друга на том, начальном уровне бытия.

Немного подумав Лиза задала свой следующий вопрос, с некоторыми пояснениями и с превеликим трудом, выдавливая слова, – у меня, как я уже говорила, сейчас очень сложный период в жизни… и… в общем, есть три человека, которые просто отравляют мою жизнь… двое, из университета и жуткая соседка… ты поможешь мне… ну, проучить их, что ли… наказать… даже, наверно… отомстить?

И, прежде чем изменилась тональность точек, Лиза уже знала ответ. Точки поблекли – Да. Теперь у Лизы был такой союзник… хотя она сама ещё не знала всех возможностей, нежданного благодетеля и заступника.

Теперь чувства девушки изменились кардинально. Страх, неуверенность, неопределённость улетучились. На смену им пришли: спокойствие, умиротворение и жажда сладкой мести. Сладкой для неё, а для кого-то очень даже горькой и беспощадной. Вместе с этими чувствами пришла и усталость. «Словно вагон с углём разгрузила», – подумала она, – «хотя я ведь никогда уголь не разгружала…» Лиза совершенно потеряла течение времени. Сколько его прошло, она не могла сказать, но темнота за окном и чувство голода, говорили о том, что не мало. Лиза вновь, в полный голос обратилась к плесени: – сегодня я устала, давай завтра продолжим… ну, разбираться в… в наших отношениях и строить планы… Хорошо? И ещё, у меня к тебе просьба – если я вдруг замёрзну ночью, ты меня согреешь, как в прошлый раз? Укутаешь?

Точки три раза поблекли.

Прежде чем лечь спать, Лиза решила поужинать. Сидя на кухне, попивая горячий чай с вареньем и бутербродом с сыром, она «сканировала» свои внутренние ощущения. Что это не сон, не бред, не игры съехавшего набекрень разума, она уже не сомневалась. Всё происходило наяву. Как это возможно, она не знала. Что из всего этого выйдет? Поживём увидим. Как это отразится на ней самой? Хороший вопрос. А есть-ли уже сейчас какие-либо перемены в ней? Лиза задумалась, прислушиваясь к внутренним ощущениям. А ведь, пожалуй, что есть. Лизавета даже перестала жевать, прислушиваясь к голосам внутри себя; к потокам воздуха, которые её лёгкие направляли то внутрь, то наружу; к течению крови, что стремилась к сердцу и, что брала истоки от сердца.

И она поняла – ИГЛЫ. Те самые иглы, что прятались в самых отдалённых уголках её души, те самые иглы, что причиняли ей боль при малейшем удобном случае, иглы вдруг стали мягкими. Будто чёрные капроновые ленточки, что носили ещё советские школьницы, которые заплетали девочкам в косы, как будто они были очень туго затянуты, конусом, да так туго, что стали когтями, иглами. И вот их словно освободили. Они стали распутываться и уже не имели острых окончаний и не могли причинить боль. Они просто разматывались и заполняли своей чернотой душу Васильковой Елизаветы, девушки с белыми волосами.

А поезд продолжал, покачиваясь и перестукивая колёсами, своё движение по пути, что когда-то, кто-то проложил среди тайги. Миллионы деревьев разной высоты и толщины безмолвно наблюдали за его движением. Листья различной формы заглядывали в окна его вагонов, звери, слишком близко подобравшиеся к полотну железнодорожных путей, вскидывали головы и пускались наутёк, подальше от громыхающего чудища. А внутри чудища ехали люди, ехали по своим делам, ехали со своими мыслями, проблемами и переживаниями, ехали с предвкушениями и ожиданиями, с планами на будущее и с воспоминаниями о прошлом. У Лизы планы на будущее были туманными. Она конечно, знала, чем будет заниматься, но вот, что из этого выйдет, каким будет это её будущее этого, наверное, не знал никто. В отличие от будущего, воспоминания были ещё очень яркими, свежими, но Лиза очень надеялась, что когда-нибудь они полностью сотрутся из её памяти. А пока, воспоминания девушки двигались, как и поезд, в котором она ехала, по рельсам прошлого, приближая её к сегодняшнему настоящему. Она сидела в своём купе поджав ноги, облокотившись спиной к стене и прикрыв глаза. Воспоминания полностью поглотили её, Лиза сейчас, скорее была там, чем здесь, хоть и находилась здесь, а не там. Даже когда дверь купе открылась, и, уже хорошо знакомая рыжая проводница появилась в проёме, девушка не шелохнулась. Даже веки её не дрогнули. Проводница, решив, что её пассажирка, утомившись от долгой дороги уснула, не сказав ни слова ретировалась, стараясь закрыть за собой дверь как можно тише. Лиза приоткрыла глаза и посмотрела в окно. За окном мелькали деревья, а в редких просветах между ними, мелькало солнце, которое завершив свой дневной обход, ярко-багровым шаром, клонилось к западу. В то утро, ярко-оранжевый шар только-только поднимался из-за горизонта на востоке и лучи его мелькали между домами и шторами, стараясь осветить каждый закуток, залить, затопить своим светом весь мир.

Да, то утро! Тонкий, тонкий лучик солнца, как лазерная указка, нашёл брешь, маленькую щёлку в плотных шторах на окне и нацелился ей в правый глаз. Веко на глазу слегка дёрнулось, и эта слабая вибрация запустила целый цикл последствий. Слегка расширились ноздри от глубокого вдоха, чуть пошевелился палец на левой руке, а правая ладонь, скользнув по телу, поднялась от поясницы к груди. Потом всё тело пришло в движение и из положения «на боку» переместилось в положение «на спине». Открылся сначала один глаз, за ним второй, один закрылся, второй сделал тоже, потом открылись оба и уставились в потолок. Потом к движениям тела прибавился звук, голос: – Хорошо! – сказал её речевой аппарат. Так хорошо себя Лиза, казалось, никогда в жизни не чувствовала. Вчера с её плеч свалился такой огромный груз: страх, неопределённость, даже одиночество. А внутри, в душе словно порхали бабочки. Иглы, чёрные иглы, что причиняли нестерпимую боль исчезли. Внутри теперь были капроновые ленты и двигались, будто в каком-то танце. Они скользили то вверх, то вниз, иногда, ненадолго переплетались и вырывались из объятий друг друга, продолжая скольжение каждая в своём направлении. Иногда ленты завязывались в огромные банты, замирали и вновь скользили. Это скольжение дарило приятное, не передаваемое словами ощущение. И пусть ленты были чёрными и пусть они заполняли её душу своей чернотой. Пусть. А, кроме этого прекрасного ощущения, было ещё что-то. Знание, пришедшее откуда-то извне. Лиза абсолютно точно знала, что раньше этого не было. Знание не было пророческим, она не знала в точности, что произойдёт, но знала, что может произойти, на что она может надеяться. Знание каким-то образом было неразрывно связано с плесенью. С тем, что плесень может сделать для неё: стать одеялом, занавеской на окне, кровоостанавливающей повязкой, преобразить её саму в любого человека и даже убить ради неё и для неё. (Брр – Лиза, сидя в купе, аж передёрнулась при этом воспоминании). Знание открывало ей доступ к возможностям плесени, а возможности эти были почти безграничны. Она это просто ЗНАЛА. И Знание давало возможность действовать так, как Лиза и представить себе не могла. Необычно, даже сверхъестественно, но не волшебно. Это было не волшебство, что-то другое, но природу этого феномена, девушка определить не могла. Не могла подобрать эпитет, но явление было необычное, не нормальное в общепринятом понимании, выходящее за рамки разумного. Причём ей не нужно было говорить какие-нибудь сакральные фразы, типа трах-тиби-дох, не нужно было совершать какие-либо ритуальные действия. Ни тереть кувшин, ни чертить на полу знаки, ни кропить кровью, ни танцевать с завываниями. Просто возникало желание, иногда она его проговаривала, будто разговаривала сама с собою, желание согласовывалось с её внутренним миром и вуаля… А всё же ни тогда, когда всё происходило, ни теперь, когда, сидя в поезде Лиза вспоминала о тех днях, она не могла объяснить словами происходившее. Как можно объяснить необъяснимое?

В то утро, весеннее, яркое утро Лиза проснулась другим, по внутренним ощущениям, человеком. Внешность её не изменилась ни капельки. Но была такая лёгкость, что она даже «мурлыкала» какую-то мелодию пока заправляла постель, умывалась. Приготовила нехитрый завтрак: яичница с обжаренной докторской колбасой, несколько кусочков сыра (как же без него?) и ароматный чай с молоком. Насладившись утренней трапезой, Лиза решила подышать свежим воздухом, да и квартиру проветрить не помешает. Открыла окно, глубоко вдохнула свежего, весеннего воздуха, закрыла глаза; вновь подумала – «Хорошо!» – и с наслаждением выдохнула. Окна её квартиры, что находилась на третьем этаже пятиэтажного дома, глядели во двор. Девушка услышала под окном голоса, прислушалась. Узнав в одном из нескольких голос Алевтины Петровны, соседки, что невзлюбила её, Лиза осторожно выглянула из-за шторы. Рядом с подъездом стояли две лавочки, на одной из них сидели и грелись в лучах весеннего солнца три соседки, бабулечки-пенсионерки. На другой лавке, напротив, широко раскинув пустые рукава «сидела» норковая шуба. Гордость Алевтины Петровны, подарок сына. Лавки были с высокими спинками, и зловредная соседка расположилась за спинкой лавки, на которой «грелась» её шуба. Она будто стояла за трибуной на митинге или за кафедрой на лекции. Эх, не отпускало её прошлое. Бывшая партийная работница что-то вещала своему электорату, бабушкам, сидевшим напротив, при этом активно размахивала руками и бдительно следила за своей шубой. Мало ли. Лиза приоткрыла окно чуть побольше, отодвинулась от него чуть подальше, чтобы её не было видно с улицы и прислушалась чуть получше.

– … ты ж не в каменном веке живёшь, Васильевна, – поучала бывшая партийная, – шубу, если она дорогая и хорошая, как у меня, обязательно нужно проветрить, перед тем как в шкаф убрать на хранение. Чтоб моль не завелась. При слове «моль» она кинула злобный взгляд на окна Лизиной квартиры. Вон, одна завелась, никак не выводится, – визгливо сказала она.

«Помнят мои школьные прозвища» – подумала Лиза и на всякий случай отошла от окна ещё на пол шага.

– Что ты Петровна прицепилась к девчушке? – попыталась заступиться за Лизу одна из бабулек с лавки, напротив.

Гневный взгляд и крючковатый палец одновременно устремились в сторону выступившей с защитной речью. И после пол минутного молчания, визгливый голос выдал тираду: «Не смей, не смей Макаровна, лезть в то, что не понимаешь своим деревенским умом. Ты вот всю жизнь коров доила, только ближе к пенсии в город перебралась. А я, как родилась в городе так с детства приобщилась к его жизни, к его ритму, к его нуждам. Я уже в молодости с Такими людьми дело имела. Мы по партийной линии живо прижучивали и прищучивали всяких таких. Это тебе не за вымя дёргать, тут думать надо. Я в отличие от тебя думать могу и умею. В маразм ещё не впала и с ума не сошла. Всё равно выведу её на чистую воду! Вот увидите! Все увидите!»

Нервно схватив трясущимися, от негодования, руками свою шубу, пыхтя как паровоз с красным от гнева лицом, бывшая партработница засеменила в сторону подъездной двери. Напоследок одарив опешивших собеседниц испепеляющим взглядом. Лиза стояла в задумчивости. Она теперь не задавала себе вопросы типа: за что? Почему именно я? – она думала, как выйти из сложившейся ситуации, как избавиться от проблемы.

– Избавиться от проблемы, – проговорила девушка вслух, появилась с недавних пор у неё такая привычка.

– Проблема… ну, это понятно кто, – продолжала говорить Лиза вслух, прохаживаясь по кухне. А, что там говорила эта «проблема»? Я, мол ещё в маразм не впала… с ума ещё не сошла…

Девушка прошла в комнату и встала возле угла, того самого, где обитала плесень, и улыбнулась.

– Завтра… а хотя зачем откладывать? сегодня – проговорила Лиза, глядя на точки. Точки слегка побледнели.

Повесив шубу в шкаф, при этом приняв все меры предосторожности от появления моли, Алевтина Петровна подумала, что сегодня она чего-то перегнула палку. Включила чайник, достала варенье, мёд, печенье и конфеты, и выглянула в окно. Окна её квартиры тоже выходили во двор, на лавки и располагалась этажом ниже квартиры, где жила Лиза. Окликнув соседок, сказала, – Макаровна, Васильевна, Степановна, а идёмте ко мне. Я чай поставила. Попьём чайку-то, и к чаю кой-чего найдётся. Я чего-то сегодня взбеленилась малость, муха что ли какая укусила, – нервно усмехнулась, – так чайком запьём, вареньем заедим. Подымайтесь. Я дверь открою. Бабульки на лавке переглянулись.

– А, чего ж, можно, – сказала Васильевна.

– Да, чай с вареньем не помешает, – сказала Степановна.

– А, я лучше домой пойду, молочка вскипячу, да с пряниками, – с некоторой обидой в голосе, сказала Макаровна.

Бабулечки поднялись с лавки и две пошли в гости пить чай, а третья пошла домой.

Лиза подошла к открытому окну на кухне. Снизу из открытой форточки кухни Алевтины Петровны, доносились неясные голоса. Говорили пенсионерки громко, возраст всё-таки, но членораздельно до девушки долетали лишь некоторые фразы. Вроде вспоминали свои молодые годы. Иногда слышался смех. В разгар чаепития приспичило бывшей партработнице ещё раз проверить, ещё раз полюбоваться своей гордостью, своей красавицей, шубой. Сказав, что отлучится буквально на минуту, ушла. Гостьи в хорошем расположении духа продолжали угощаться чаем и всем остальным. Страшный крик прервал их благодушие. Степановна поперхнулась чаем, у Васильевны выпала изо рта откушенная печенька. Лиза открыла окно и высунула голову на улицу, хотелось лучше слышать. Бабульки, со всей возможной в их возрасте скоростью, ринулись на крик и увидели свою гостеприимную хозяйку у раскрытого шкафа. Она обернулась к вбежавшим подругам и показывая пальцем на свою норковую шубу, зычно причитала.

– Да, как же так? Ох, да, что же это делается? Да, откуда же она взялась-то? Да, вон сколько!

Потом стала махать руками, как будто отгоняя каких-то мошек или может мух. Схватила шубу, бросила на пол и опустившись на колени, стала неистово бить свою драгоценность. Её подруги смотрели на неё недоумевая и хлопали глазами.

– Помогли бы хоть, чего стоите, – продолжая колотить по шубе, с мольбой в голосе сказала Алевтина Петровна.

– Да, чем, помочь-то? – в один голос спросили её подруги.

– Ты пыль, что ли выбиваешь? – спросила Степановна.

– Какая пыль! Вы на старости лет совсем ослепли что ли? Не видите моль! Вон её сколько! Да вся чёрная, какая-то. Ой, сожрёт мою шубу-то. Ой, вон и половину рукава уже съесть успела. Вот напасть-то какая.

Васильевна со Степановной продолжали стоять и хлопать глазами, ничего не понимая. Никакой моли они не видели. Ни чёрной, ни белой, ни бледной, ни, какой-либо другой расцветки. Говорили они все очень громко, порой переходя на крик.

Лиза с высунутой на улицу головой, улыбалась. И в этот момент она поняла, что вовсе не обязательно высовывать голову в окно, прикладывать ухо к стене, подслушивать под дверью. Когда, где и как-бы ни действовала «её плесень», сама девушка как будто тоже находилась там. Не как действующее лицо, а как сторонний наблюдатель. Она могла просто сидеть и, например, пить чай, обедать, вышивать крестиком (если бы умела), вязать (здесь бабушка постаралась, научила), а перед ней прямо в воздухе проецировалась картина происходящего. Правда проекция была в чёрно-белых тонах, контуры людей и предметов слегка размыты, звук искажён. Слова были понятны, но тембр голоса мог меняться от очень низкого, до очень высокого, даже в одной короткой фразе. Каким образом этот феномен работал Лиза не понимала, не знала и честно, знать не хотела. Главное, те, кто отравлял ей жизнь, наказывались и по личному мнению Лизы – заслуженно. И чёрные ленты сменившие чёрные же иглы, приятно шелестели у неё в душе.

А, Алевтина Петровна тем временем перестала хлопать по шубе и теперь сидела на полу, переводя взгляд с шубы на стоявших рядом соседок. Взгляд у неё был блуждающий и почти безумный. Она раскраснелась от крика и махания руками. Бывшая партийная работница попыталась что-то сказать, продолжая блуждать взглядом, но только беззвучно открывала рот. Потом, немного успокоившись, всё же смогла выговорить.

– Это чего было-то? А как же? Где, эти-то, чёрные, моль чёрная, где, спрашиваю? Их ведь вон сколько и все на шубу накинулись, поедом-поедают… А шуба-то, вот она, целёхонькая… Так куда ж эти-то делись? Моли чёрные… Я ж своими глазами… Они ж, эти мелкие, эти чёрненькие и по рукам моим ползали, и по ногам… Я ж их прям чувствовала…

Казалось, она сейчас заплачет, но нет, сдержалась, видно партийная закалка сказалась. Ставшие свидетельницами данного происшествия соседки стояли молча, смотрели и слушали Петровну, и хлопали глазами. Наконец, одна из них, та которая Степановна, сказала заикаясь:

– Ты, Петровна, того, ты не нервничай, это ведь как, может и была моль, да это самое, улетела небось. Небось испугалася. А так, может и того, и не было ничего, ну ни моли, ни чёрных этих, ну как их… Вот не было и всё тут. Ты, Петровна, Алевтинушка ты наша, соседушка, да ты ж сегодня прям с утра какая-то не такая… Ну, прям, не в своей тарелке…

– Да тарелки я помою, не переживай Степановна, – всё ещё сидя на полу, сказала Алевтина Петровна. – А, всё же, куда оно делось-то, полчище чёрномольное, – почти легла на пол, заглянула под диван, – туда что ли спряталось или в окно упорхнули все? –пробормотала она, задумчиво глядя на окно.

– Алевтинушка, Аля, – сказала Васильевна, – может Вите, сыночку своему, позвонишь? Пусть приедет, погостит с недельку. Присмотрит за тобой, сын чать. Тебе самой полегче будет и спокойнее тебе будет, рядом с сыном-то. – И уже тише, повернувшись к Степановне, – и нам спокойнее будет.

– И правда, Алевтина, позвони, – поддержала Степановна. – Или дай мне номерок телефона Вити, я сама позвоню. А пока дайка я тебе валерьянки накапаю, я видала у тебя на кухне пузырёк.

Мало, по малу инцидент был исчерпан. Алевтина Петровна сидела в кресле, охала и отпивала маленькими глотками из кружки валерьянку. Взгляд её ещё немножко блуждал и был слегка диким, но в целом она успокоилась. Добрые бабулечки-соседки отряхнули шубу, сдули с неё пылинки и повесили в шкаф. Потом, убедившись, что «пострадавшая» приходит в чувство, ретировались, о чём-то перешёптываясь между собой. Сыну Алевтины Петровны, Виктору, решили пока что не звонить.

– Что беспокоить человека по пустякам, – сказала бывшая партийная работница.

Но! Но, на следующий день «пустяки» продолжились. Началось всё с раннего утра. Как и многие пенсионеры Алевтина Петровна просыпалась рано. Она сделала всё то, что делала по утрам уже многие годы. Туалет, водные процедуры, завтрак и всё такое. После завтрака беглый осмотр квартиры на предмет порядка, может мусор, где завалялся, пыль может где, или даже, не дай Бог – паутина. Проверила всё ли на своих местах, не криво ли висят картины на стене и фотографии. В это утро решила заглянуть в шкаф, как там её гордость – шуба. Честно, когда подошла к шкафу, тряслись поджилки, и, взявшись дрожащими руками за ручки, далеко не сразу решилась открыть двери шкафа. Открыла. Уф, отлегло. Шуба на месте, в полном порядке и ничего, ничегошеньки лишнего, главное – никого лишнего. Уже в приподнятом настроении обследовала кухню и обнаружила, что мусорное ведро полное, пора освобождать. Взяв мусорный пакет и накинув прямо на домашний халат пальто, пошла на мусорку. Контейнеры для мусора находились не далеко, хотя она много писала в разные инстанции чтобы их перенесли подальше. Ей же воняет. А на улице весна! Солнце поднялось уже довольно высоко, прогревая всё вокруг, в том числе и её уже не молодые косточки. Птицы щебетали на все лады и вместе с капелью успокаивали её расшатанные нервы. Казалось, что даже тот кусок льда, что был у бывшей партработницы вместо сердца, начал слега подтаивать от этой весенней благодати. В этом блаженном расположении духа, женщина бросила свой мусор в контейнер, и как ответственный, хоть и бывший партийный работник, осмотрела периметр вокруг контейнера. Вдруг кто из нерадивых соседей бросил мусор мимо. В этот раз всё было в пределах нормы. Развернувшись, пошла в сторону дома, но прошла лишь пару шагов, и в какой-то нерешительности остановилась. Смутила её одна из соседок по дому, имени она не помнила. Та тоже шла на мусорку, потому что в руке у неё был мусорный пакет. Но она почему-то остановилась и как-то странно смотрела на Алевтину Петровну.

– Здравствуйте, – поздоровалась бывшая партработница.

– Здравствуйте Алевтина Петровна, – сказала в ответ соседка и спросила, – А, зачем же вы вот так-то?

– Как это так? – слегка закипая спросила в ответ Алевтина Петровна.

– Ну, мусорите. Вы же сами тут следите за чистотой и порядком. Ругаете всех. А, сами. Пять метров не смогли дойти до контейнера?

– Милочка, уж коли я взялась следить за чистотой, то первая показываю в этом пример.

– Хорош пример, – сказала соседка, кивком головы показывая на что-то за спиной Алевтины Петровны.

Сомнения закрались в душу пенсионерки, уж больно уверенно говорила и вела себя соседка. Её начало знобить и нервно покашливая она медленно повернулась. На асфальте, метрах в пяти от контейнеров, одиноко лежал её порвавшийся мусорный пакет. Алевтина Петровна застыла с открытым ртом, лицо залилось краской, а глаза лихорадочно бегали по сторонам, как бы ища оправдания её поступку. Наконец, через какое-то время она смогла выговорить:

– Но я же… он же здесь прям стоял… что ж я буду бросать… когда они вот, стоят в двух шагах…

– Ну уж не знаю, Алевтина Петровна, что это вы, – ответила соседка.

– Я… я, наверное, задумалась, весна вот… птички поют… замечталась, молодость вспомнила. Я сейчас всё исправлю, подберу. Вы уж по-соседски не говорите никому. Стыдно то как. Последнее Алевтина Петровна сказала, скорее, самой себе, очень тихо. Да, такое прекрасное утро обернулось таким конфузом. Уже дома, накапывая в стакан валерьянку, она всё сокрушалась: как, как такое вообще могло произойти? Тем более со мной! Как? Ничего не понимаю. Выпила залпом лекарство и рухнула в кресло. Отдышавшись и немного придя в себя, обнаружила, что пузырёк с валерьянкой пуст.

Нужно в аптеку сходить, купить валерьянки и лучше два, а то и три флакончика, – подумала Алевтина Петровна.

Посидев ещё некоторое время, охая и ахая поднялась из кресла, вдруг, в полной мере ощутив груз своего возраста. Стала собираться.

Нужно кошелёк проверить, – решила она.

Хоть жила Алевтина Петровна одна, но для кошелька и других ценных вещей у неё были укромные уголки, никогда не оставляла на видном месте. И всегда, такая уж у неё была натура, извлекая кошелёк из потайного места, подозрительно оглядывалась по сторонам, а вдруг кто подглядывает.

Нужно посчитать наличность, проверить на месте ли карты, банковская и дисконтные, особенно аптечные. Ага, обрадовалась она, мозг работает в штатном режиме, раскладывая всё по полочкам. Хорошо! Выудив кошелёк из тайника, надела очки и достала наличные. Очки и без того увеличивали её глаза, но вдруг они округлились настолько, что казалось, вылезут из орбит. Деньги прямо в руках превращались в труху, осыпаясь на пол чёрными хлопьями. Охнув, пенсионерка стала судорожно доставать из кошелька дисконтные карты, банковскую, мелочь, но и они рассыпались в прах в её руках. Как в руках фокусника, купюры, монеты, карты мгновенно сгорают и рассыпаются от малейшего дуновения ветерка, так же происходило и сейчас. В панике, отбросив кошелёк, словно он обжигал пальцы, бросилась к выходу из квартиры. На лестничной площадке Алевтина Петровна нос к носу столкнулась с другой пенсионеркой, Васильевной, что жила этажом выше. Та застыла на месте увидав ошарашенную и перепуганную подругу, даже забыла опустить ногу, которую подняла для шага вперёд.

– Алечка, что с тобой? – спросила Васильевна.

– Там, – задыхаясь от страха и показывая пальцем на дверь своей квартиры, ответила Алевтина Петровна, – прах и пепел.

– Опять шуба что ли?

– Нет, хуже, – истеричным голосом ответила Алевтина Петровна.

– Да, что за прах, что за пепел? Пойдём Петровна, глянем.

– Нет, чуть не взвыла бывшая партийная работница и глаза её округлились ещё больше.

– Ладно, ладно. Давай я одна посмотрю. Ты не против?

– Да, да, смотри… если хочешь, только без меня.

Соседка с опаской заглянула в распахнутую дверь, даже принюхалась. Не пахло ни дымом, ни газом и на первый взгляд ничего подозрительного, и опасного видно не было. Неспешно ступая, обошла все комнаты, заглянула за каждую дверь. Ничего необычного, кроме небольшого бардака в зале.

– Алечка Петровна, – позвала она, – да, вроде всё в порядке и никого посторонних нет, заходи.

На негнущихся ногах, с трясущимися руками и стучащими от страха зубами, озираясь по сторонам, вошла хозяйка квартиры.

– Петровна, скажи мне, тебе пенсию добавили, что ли? – слегка улыбаясь, успокаивающим тоном спросила Васильевна. – Вон, деньгами соришь, – продолжила она, показывая рукой на разбросанные по полу деньги.

Алевтину Петровну внезапно одолела икота, да такая частая и громкая, она ни сказать ничего не могла, ни остановить этих судорожных сокращений диафрагмы.

– Ну ка, давай садись, вот сюда, в кресло, а я пойду тебе водички налью, попьёшь и пройдёт, икота-то, – сказала сердобольная Васильевна и пошла на кухню налить воды.

Вернувшись со стаканом, предложила:

– Ты бы соседушка, позвонила что ли Витеньке, сыночку-то. Пусть бы приехал, погостил бы у матери, помог чем, присмотрел за тобой. Что-то не ладно с тобой. Я вот уже волнуюсь за тебя. А?

Алевтина Петровна сидела в кресле уставившись на лежащие на полу карточки, купюры и монеты, и пыталась что-то сказать, но мешала икота. Васильевна подала ей воды, та судорожно, громко глотая осушила стакан.

– А, где прах и пепел? – отдышавшись спросила она.

– Ну какой прах, какой пепел? – спросила в ответ Васильевна.

– Ну, он же здесь был, я видела своими глазами, трогала руками, он же, они же через мои пальцы, сквозь пальцы сыпались, прямо на пол, вот сюда.

– Ну и где он? Нету же! Деньги есть, карточки и всё! Ты не переутомилась часом? Может к врачу?

– Я не сошла с ума! И маразма у меня нет! – воинственно начала Алевтина Петровна, но почти сразу сникла и уставшим голосом, – Витеньке позвоню, вот прям сейчас, только успокоюсь малость. Васильевна, будь добра, накапай мне валерьянки. Ой, батюшки, так она же закончилась. Я ж за ней в аптеку-то и собиралась…

– Ты давай сиди, сейчас я тебе телевизор включу, и сама в аптеку схожу, куплю тебе валерьянки.

– Спасибо тебе, Васильевна, только купи три пузырька, пожалуйста.

Больше в этот день, в жизни Алевтины Петровны ничего экстраординарного не происходило. Васильевна принесла аж пять флакончиков валерьянки. Сказала: – если, что я у тебя займу.

Алевтина Петровна позвонила сыну, попросила приехать. Не вдаваясь в подробности, сказала, что самочувствие не очень, нервишки пошаливают. Сын обещал приехать на следующий день, то есть завтра. Вроде бы всё утряслось, и Алевтина Петровна чувствовала себя увереннее, хотя и бросала тревожные взгляды в затенённые уголки квартиры. Вечерело. Помимо тревожных взглядов пенсионерка раз десять, если не больше, заглядывала в шкаф. Шуба висела целёхонькая, никакой моли не было. Не было в шкафу и скелета, и даже не прятался любовник. Жизнь, как казалось, возвращалась в привычное русло. И хотя нервишки более-менее стабилизировались и бывшая партийная работница раза три-четыре приложилась к валерьянке, спала она плохо. То ли чудилось, то ли снилось ей большое скопление людей. Никак демонстрация? Люди шли, как положено, с лозунгами, флагами и воздушными шарами единым потоком, текли как река в своём русле. Но у острова, который был прямо посередине и был ничем иным, как Мавзолеем, поток людей разделялся. Одни шли направо, другие налево. А в самой высокой точке острова, стоял броневичок, а на нём Ленин, собственной персоной. Он что-то вещал, что-то завещал с наслаждением коверкая звук «р». Уходящие налево люди, почти все, ну по крайней мере многие из них, были знакомы Алевтине Петровне. Там был и Карл Маркс с Энгельсом, и Сталин с Берией, Хрущёв с Брежневым, в общем все великие деятели и учителя её мировоззрения. Направо же шли люди казавшиеся незнакомыми, но Алевтина Петровна понимала, что знает их. На многих из этих людей она писала анонимки, «песочила» их на различных собраниях, клеймила позором в товарищеских судах и просто ненавидела за то, что они думают не так как она, не так как партия. И вот те, что шли налево, как шли, так и ушли, испарились, словно лужа на солнце. А те, что шли направо, собрались то ли в заводь, то ли пруд или озеро и оттуда на неё смотрели сотни глаз. Глаза смотрели на неё, какие с осуждением, какие вопросительно, а иные укоризненно. Алевтина Петровна ёжилась под этими взглядами, безнадёжно ища поддержки тех, что сгинули в левой стороне, но они ушли, оставив её одну. Они растаяли как снег от яркого солнца, а влага, испарённая от них, по утру, росой покрыла её старое тело. Проснулась Алевтина Петровна в холодном поту, разбитая и с головной болью.

Лиза же, в отличие от своей соседки, выспалась просто отлично и ей тоже снился сон. Во сне она стояла босиком на краю обрыва, в небе светило солнце. Ей не было страшно, хотя высота обрыва была очень велика, она даже не смогла разглядеть дна. Примерно в километре, сквозь прорехи в облаках виднелся другой край раскинувшейся перед ней пропасти. Из глубины слышался едва слышный шум, шелест и поднималось что-то чёрное, напоминающее то ли щупальца, то ли змей. Когда это чёрное, извиваясь поднялось выше, стало видно, что это ленты, капроновые, шёлковые чёрные ленты. Ленты были разной ширины, были самых обычных размеров, были шириной с тропинку, а некоторые как четырёхполосное шоссе. И Лиза могла ходить по этим лентам прямо над пропастью. Ветер обдувал её своей свежестью. И овеянная вольным ветром, надышавшись чистым, горным воздухом, пусть только во сне, девушка проснулась с необычайной лёгкостью в душе и во всём теле. Даже всегдашняя бледность на один короткий миг отступила перед лёгким румянцем на щеках.

А Алевтина Петровна уже долгое время сидела на своей кровати, будто не решаясь встать, словно боялась, что ноги подведут и не удержат её. Как снег на голову, пришло осознание, что она далеко уже не молода, да что там, она довольно-таки старая женщина. Ещё, к тому же она и бывшая… Было время, когда она была одним из самых активных адептов партии, но теперь, теперь она – бывшая. Оказывается, это слово – БЫВШАЯ, очень и очень страшное. Оно означало, что тебя списали в утиль, в небытие и никогда ей уже не быть такой, какой была когда-то. Осознание этого факта давило на старческие плечи, и она как будто съёжилась и это добавило новых морщинок, и, головная боль усилилась. Она была на грани. Сидя на постели в ночной рубашке, бывшая активная партработница вспоминала потрясения двух последних дней и ночной кошмар. Оглядывая свою комнату, ей казалось, что она видит глаза, те самые из жуткого сна, с укором глядящие на неё, прячась в рисунке на обоях. А малейший шорох, казался шелестением крылышек чёрной моли, что с аппетитом поедала её шубу.

– Ох, голова, прям раскалывается, – сказала Алевтина Петровна в пустоту, – уж, не опухоль ли? Надо дойти до кухни, там у меня лекарства… таблеточку от головы… ну да, нет головы, нет и боли головной… сарказм, лучше, чем маразм… – шаркая непослушными ногами в сторону кухни, говорила она сама с собой.

– Ах, ты ж старая маразматичка, – довольно громко выругала она себя. Вот, память – решето… расклеилась… А, сегодня же Витинька, сынок приедет… надо стол накрыть к его приезду-то… Ах, уж он то, сыночка мой, разберётся с этой чехардой…умный он у меня и по моим стопам пошёл, партия другая, но ничего… главное в партии и человек не маленький… что-что, а я думаю, человек обязательно должен быть партийным… – так бормоча в полголоса добралась до кухни. Даже головная боль уменьшилась, но таблетку проглотила, запив полным стаканом воды и от поступившей в организм влаги, показалось, словно некоторые морщины распрямились. Мысли о сыне, казалось, вдохнули в неё жизнь. К приезду сына Алевтина Петровна достала всё самое лучшее, что нашла у себя в закромах. Балычок, банку красной икры, греческие маслины, сыр, вишнёвый компот и когда-то давно купленную бутылку коньяка. Голова, то ли от действия таблетки, то ли от приятных забот перестала болеть. Включила телевизор, что висел здесь же, на кухне, на стене и приступила к приготовлению любимого салата сына – «Мужские грёзы». Пока занималась приготовлениями слушала новости. За готовкой, когда уже почти всё было готово, нарезано, намазано, разложено по тарелочкам, не сразу обратила внимание на то, что телевизор почему-то молчит. Бросив на него взгляд, застыла с ложкой в руке. Вместо телевизионной картинки на экране телевизора была рябь. И очень странная рябь. Она была объёмная и выходила за рамки экрана. Рябь вилась по бокам телевизора, свисая с него словно новогодний дождик с ёлки, а из самого центра, рябь осыпалась на пол крупными хлопьями, как конфетти. Алевтина Петровна зажмурилась и стояла так довольно долго, пока до её слуха не дошли слова: «В Европейской части России возможны осадки в виде снега…». Открыв глаза, она увидела на экране телевизора девушку-диктора на фоне карты, которая рассказывала о погоде. Телевизор работал в штатном режиме, но Алевтину Петровну бил озноб. Страх забрался под кожу. Прилагая неимоверные для её возраста усилия, бывшая партработница всё же продолжила приготовления, ведь судя по времени сын должен был прибыть с минуты на минуту. Открыла окно, дышать было тяжело. И почти тут же услышала знакомый голос, сынуля приехал! Выглянув в окно, увидела на лавке своих закадычных подруг и сына, который отпускал водителя, который его привёз. Машина уехала, а Виктор, проходя мимо соседок, поздоровавшись, задержался. Алевтина Петровна видела, как соседки наперебой что-то говорят её сыну. Наверное, про шубу, да про кошелёк рассказывают – подумала она. Ну вот, теперь и родной сын будет считать её сумасшедшей.

Витинька, сынок, подымайся. У меня всё готово, я уж заждалась тебя, – крикнула она, выглянув из окна.

– Иду, мам, иду. – Ответил Виктор.

Соседки посмотрели на неё с сочувствием. Макаровна даже перекрестилась.

Голытьба, тёмная колхозница, дура суеверная – выругалась Алевтина Петровна и поспешила к двери, потому что Виктора на улице уже не было.

«Подымается», – решила она, спеша к двери.

Успела вовремя, только дверь распахнула, а он вот, стоит прямо перед ней.

– Здравствуй, сынок, – сказала Алевтина Петровна и попыталась забрать у него из рук сумки и пакеты.

– Не надо, мам, тяжёлые, отдёрнув руки с пакетами, сказал Виктор и шагнул ей на встречу, поцеловав в лоб, – привет, мам!

– Ну, заходи, заходи. Как же я рада, что ты приехал, вырвался, дела отложил.

– А, как же иначе!

– Я тут наготовила, салатик твой любимый приготовила. Разувайся, мой руки. Голоден небось?

– С превеликим удовольствием перекушу, и я ведь тоже тебе гостинцев привёз, – сказал Виктор, опуская свою ношу на пол. – Ты мамуль иди, я сейчас разуюсь, руки помою и пакеты принесу. Вместе и разберём.

– Хорошо, я на кухне буду.

Алевтина Петровна отправилась на кухню, а Виктор, сняв обувь пошёл в ванную мыть руки, но не дошёл. Его остановил истошный крик матери. Бросившись на крик, он увидел свою родительницу стоящей у накрытого стола визжащую как при апокалипсисе. Бегло окинул взглядом кухню, всё вроде было в порядке. Взял мать сзади за плечи и спросил, – мам, ты чего?

– Да, как же… это, опять… шуба, кошелёк, потом телевизор, теперь вот это… это… всё пропало… всё на помойку… – захлёбываясь словами, говорила Алевтина Петровна.

– Что это, мам? Что на помойку-то?

– Всё… всё, что наготовила… ты, что не видишь, – переходя на истошный визг, так же взахлёб, судорожно хватая воздух ром, ответила женщина.

– Зачем же на помойку? Всё выглядит очень даже аппетитно.

Алевтина Петровна посмотрела на сына безумным взглядом. В это время в дверь, толкая друг друга, протиснулись соседки. Они на улице услышали крик и бросились на помощь, а мать с сыном просто забыли закрыть за собой дверь на ключ.

– Аппетитно? Что? Вот это! Да ведь всё… абсолютно всё в плесени – переходя на хриплые всхлипывания выговорила Алевтина Петровна.

– Да, какая плесень, мам? – слегка закипая, спросил Виктор.

– Плесень, Витя, зараза такая! Или тебе цвет её нужно знать, так вот, посмотри. Или вкус? Так возьми, попробуй. – Уже зло, почти прокричала пенсионерка.

– Ну нет же никакой плесени, – тоже повысив голос сказал Виктор. – Вот, можешь у подруг спросить.

– А, подруженьки пожаловали, ну как всегда, вовремя. И, что же они скажут? А, я знаю! Скажут, что ничего не было, и моль мою шубу не ела, и деньги трухой не осыпались, и телевизор исправен! Не так ли подруженьки?

Бабушки-соседки вместе с Виктором стояли опешивши. А Алевтина Петровна продолжала свою тираду переходя то на крик, то на что-то похожее на карканье, то на шипение.

– Раскусила я всех вас… раскусила, на куски раскусила… все вы, заодно… вот, мол, совсем с ума съехала Петровна… съехала на броневичке, да под горочку… А, не получится… я ещё… я в своём уме… вот…

И показав им кукиш, принялась смахивать со стола всё, что приготовила к приезду сына.

Пока соседки хлопали глазами, да причитали, Виктор уже звонил в скорую. Позвонив, попытался успокоить разбушевавшуюся мать. Пытался обнять её, успокаивал словами, силой хотел усадить её на стул. Алевтина Петровна брыкалась, пыталась укусить сына, обзывала его, почему-то конокрадом и проклятым расхитителем социалистической собственности. Приехавшая бригада скорой помощи быстро заключила её в смирительную рубашку и сделала успокоительный укол, который подействовал лишь отчасти. Когда Алевтину Петровну вели в смирительной рубашке к машине скорой помощи она улыбалась и говорила, громко, на всю улицу и почему-то картавя: «А вот и мой бгоневик, поедем на бгонивике, всех ласкулачим, а потом по гельсам в Финляндию, в залив, в шалаш, писать мемуагы и гыбачить.

Василькова Елизавета сидела в кресле, в своей квартире и глядела прямо перед собой, казалось в никуда. На самом же деле она смотрела на проекцию, что висела перед ней прямо в воздухе. Если бы в комнате, случайно, оказался сторонний наблюдатель, он ничего не увидел бы. Лиза же видела во всех деталях, хоть и в слегка расплывчатом, чёрно-сером формате, всё, что происходило с бывшей партийной работницей. И видела, и слышала. Перед ней на журнальном столике были чай, варенье и три печеньки. Когда машина скорой помощи двинулась, увозя скрученную смирительной рубашкой, поющую: «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг», Алевтину Петровну, Лиза посмотрела на печеньки. Улыбнувшись, взяла одну из трёх, повертела в руке и со словами: «Одна есть», сломала пополам.

День клонился к вечеру, весенний воздух начал остывать и любители сплетен, обсуждавшие сегодняшнее происшествие, разбрелись по домам. Притихли и птицы, словно они тоже принимали участие в обсуждении сплетен, но теперь, когда разошлись люди и им тоже не, о чем стало щебетать. Но это только сегодня, но ведь будет завтра и послезавтра, да, и в последующие дни история о том, как сходят с ума бывшие партийные работники будет обсуждаться на досуге. И будет обрастать новыми фактами и подробностями, которых и в помине не было. Как снежный ком, катящийся с горы, эта история будет обрастать словами, действиями, участниками, пока не разобьётся о новую сенсацию, о которой можно будет поговорить.

Лиза сидела возле окна, смотрела в темнеющее небо и считала появляющиеся в нём звёзды. Она испытывала моральное удовлетворение, хотя сейчас оно было менее эмоциональным, слегка остывшим. В первые минуты, когда она увидела, как машина скорой помощи увозит соседку в смирительной рубашке, девушка готова была прыгать от переполнявших её эмоций. Настолько сильны были её переживания, что она, не до конца осознавая, что и зачем делает, подошла к углу и глядя на плесень, сказала на распев: «Спасибо! Спасибо! Спасибо!» Как будто в ответ на благодарность девушки, произошло нечто необычное, странность. Небольшой участок стены, покрытый плесенью, вдруг набух, зацвёл и осыпался мелкой пылью на полку, что стояла в том углу, у стены. И Лиза знала, что нужно делать, какое-то внутреннее чувство подсказало девушке дальнейшие действия. Она достала из комода носовой платок, аккуратно, ладошкой смела в него плесневую пыль и так же аккуратно, с некоторым благоговением, свернула его.

«Теперь, где бы я ни была, ты будешь рядом», – подумала Лизавета.

За окном зажигались огни города, в небе стало ещё больше звёзд, Лиза вновь сидела у окна и строила планы. Коварные планы мести. Она вспомнила, как сидела в кабинке туалета, в университете, вспомнила, что говорила Хворостова и какие чувства испытывала она сама в этот момент. Ложь Хворостовой стоила Лизе дорого. Позор, сплетни, унижение и насмешки, и, как следствие расставание с университетом. Расставание с мечтой.

Что ж, – подумала Лиза, – на ложь я отвечу ложью. Только моя ложь будет более изощрённой и более наглядной, а не просто слова.

Для воплощения плана, что сформировался в её голове, Лизе нужна была информация. Нужно было знать где находится Софья в определённое время.

– Нужно попасть в университет и желательно не заметно, не привлекая к себе внимания, – сказала сама себе Лиза. Встала со стула и начала ходить по комнате, продолжая озвучивать свои мысли вслух. Остановилась перед зеркалом и глядя на своё отражение, горько усмехнулась.

– Ха, не заметно! С моей-то внешностью. Тут надо быть не белой вороной, а серой мышкой. Таким человеком, который всегда, за редким исключением, находится среди всех, но его никто не замечает и потом, даже не могут вспомнить; ни как его зовут, ни как он выглядит. Такие люди есть в каждом коллективе, организации, они всегда среди нас, только о них никто не помнит, их попросту не замечают. Такой человек-фантом.

Продолжая смотреть в зеркало, Лиза всё так же вслух перебирала возможные варианты,

– Может волосы перекрасить или парик надеть, очки, побольше тонального крема… А рост? А фигура? Голос? – задавала себе неутешительные вопросы девушка.

Но, тут отражение в зеркале подмигнуло ей и стало меняться. Белые, кучерявые волосы на её голове стали соломенного цвета, короче и с зачёсом на бок. Плечи стали шире, руки длиннее, увеличился рост. На щеках образовался лёгкий пушок бороды, под носом еле заметные усики, а на носу пара веснушек и очки. Из зеркала на Лизу смотрел мальчик, молодой человек, как раз из той «породы», которых не запоминают, тот самый человек-фантом. Причём Лиза видела и себя, но как бы в оболочке из другого человека. Как-будто оболочка была надета на неё. Девушка подняла одну руку, другую – отражение повторило её движение. Сделала шаг вправо, шаг влево – отражение тоже. Улыбнулась – молодой парень в зеркале улыбнулся в ответ, обнаружив при этом отсутствие верхнего, переднего зуба. Удивительно, но Лиза не то, что не испугалась, она даже не удивилась. Она познавала новые возможности плесени.

– Хорошо, сказала Лиза, – всё ещё глядя на своё отражение внутри другого отражения. Говорила она вроде как с отражением или сама с собой, но прекрасно понимала к кому на самом деле обращается.

– Хорошо, в универ я попаду неузнанной, выясню интересующую информацию… А дальше?

Отражение заморгало как голограмма и стало меняться. Буквально через минуту Лиза увидела в зеркале Софью Хворостову и себя внутри неё. И как поняла девушка, так могла видеть только она, все остальные могли лицезреть только внешнюю оболочку.

– Хорошо! Здорово! – выдохнула Лиза. Осталось только совместить объект с декорациями.

Повинуясь какому-то внутреннему чувству, импульсу, девушка нащупала в кармане халата, платочек с плесневой пылью, слегка сжала его и прикрыла глаза. Открыв глаза, она увидела в зеркале как сменяют друг друга, как будто в ускоренной перемотке кадры из немого кино. Вот она, конечно, в образе Хворостовой, идёт по улице в обнимку с каким-то парнем. А вот, Хворостова сидит на коленях у толстого, лысеющего мужчины, обнимая его и смеясь. Вот она выглядывает из окна, дорогой машины и машет кому-то рукой, а в машине, вместе с ней трое мужчин, пожирающих её глазами.

– Я всё поняла! – восхищённо, на выдохе, не сказала, а выдохнула Лиза. – Вот завтра и начнём.

Заснула Лиза с блаженной улыбкой в предвкушении сладкой мести. Снилась ей всё та же бездна, и чёрные ленты, поднимающиеся из глубин. Лент становилось всё больше, и они заполняли собой всё вокруг. Чёрные ленты, уже устилали всю видимою, до горизонта землю, тянулись вверх, словно хотели закрыть своей чернотой, синеву неба. Сны про бездну с чёрными лентами снились Лизавете каждый день, но только в этот период её жизни. Ни до «пробуждения» плесени, ни после того, как эта эпопея закончилась, сны Лизе не снились, за редким исключением.

Настало утро. Лиза проснулась очень возбуждённой. Адреналин зашкаливал, в венах как будто текла не кровь, а раскалённая лава, заставляя пульсировать все видимые жилки. Лиза пребывала в предвкушении. Девушке казалось, что ей предстоит принять участие в театральном действе, костюмы готовы, роли распределены, жертва назначена. А главным действующим лицом будет именно она, хоть и под разными личинами. Выполнив стандартный, каждодневный «ритуал» – туалет, умывание и т.д., Лиза неспешно позавтракала. Времени у неё было предостаточно. Университет совсем рядом, а ей и нужно оказаться там незадолго до перерыва, когда студенты находятся на парах, в аудиториях, а фойе и коридоры пусты. Вымыв посуду, переодевшись, девушка встала перед зеркалом и стала перевоплощаться, или переодеваться в молодого человека, или становиться Леонидом, Лёней. Так она решила назвать этого персонажа. Волосы на её голове уже сменили цвет и причёску, уже появились на носу веснушки и очки, как вдруг девушка остановила этот процесс.

Если я в таком виде, в виде Лёни выйду из своей квартиры или даже из подъезда, и кто-нибудь из соседей увидит… нет, не стоит рисковать, – подумала Лиза. Сделаю это где-нибудь поблизости от университета, – решила она и погладила платочек, в котором была завёрнута плесневая пыль. Потом аккуратно, стараясь не помять его, положила в карман. По дороге до университета не встретила ни одного знакомого лица, ну и хорошо. А незнакомые встречные её сейчас не волновали, как и их изумлённые, удивлённые, насмешливые взгляды. Не доходя до университета метров сто, Лиза увидела четыре кабинки уличных туалетов.

Здорово! – подумала она. Закрылась в одной из них, но не прошло и пяти минут, из этой самой кабинки вышел Лёня. Молодой человек оглядел себя со всех сторон, удовлетворённо хмыкнул, поправил очки, улыбнулся, демонстрируя отсутствие зуба и направился в здание университета. В фойе университета стояла тишина и не удивительно, учебный год подходил к концу, и студенты усиленно готовились к сдаче сессии, никому не хотелось иметь «хвосты». Лиза, озираясь вокруг, глядя сквозь очки, глазами Лёни испытывала ностальгию. Но лишь краткое мгновение. Она вернулась, вернулась инкогнито для выполнения чётко поставленной цели отомстить.

«Прям, граф Монте Кристо», – мелькнула мысль в её голове.

Вот, вот должен был начаться перерыв и Лёне нужно смешаться с общей массой учащихся и слушать, нужна информация. Информация о Софье Хворостовой, где она; что планирует делать; что говорит; с кем дружит. Нужно, по возможности, оказаться около неё или возле её друзей и знакомых и слушать, слушать. Ведь для дальнейших действий, Лиза должна точно знать где находится объект её мести. Не хватало ещё чтобы эта Хворостова, столкнулась лицом к лицу с собой….

Во время перерыва Лёня-Лиза подходил то к одной, то к другой группе студентов, стоял рядом, слушал. Если на него обращали внимание, он улыбался, иногда говорил: «Привет» и о нём тут же забывали. Лиза радовалась удачно подобранному «костюму». Лёня был идеальным человеком-фантомом, идеальной серой мышкой. На него не обращали внимания, не реагировали, он никого не интересовал. То, что и было нужно. Внимание же Лизы, находящейся «внутри» Лёни привлекла группа девушек, среди которых была близкая подруга Хворостовой, и, там же были две или три девушки, которые занимались с ней в секции волейбола. Лёня не спеша подошёл поближе, встал, облокотившись о колонну и достал лист бумаги, делая вид, что читает. Здесь, Лиза услышала нужную информация, причём очень для неё благоприятную. Первое – Софья Хворостова сегодня отсутствовала в университете, у неё начались дни, которые периодически случаются в жизни каждой женщины, просто, не вдаваясь в подробности, в этот раз они сопровождались сильными болезненными ощущениями. Такое порой случается. Второе – сегодня вечером состоится очередная тренировка юных волейболисток и Софьи, по уже известным причинам на этой тренировке не будет.

«Этот шанс я не упущу», – твёрдо решила Лиза.

Информация получена и можно было со спокойной душой оставить студентов с их заботами и заняться своими.

Зал, где проводились тренировки университетской команды по волейболу, находился в отдельном корпусе. Он был довольно-таки вместительным, но имел одну особенность. Войти в него можно было через любую из пяти дверей, войдя в любую из них человек оказывался как бы на смотровой площадке, огороженной парапетом. Зрительные места находились ниже, ну а в самом низу располагалась площадка, с натянутой сеткой и ограничительными линиями. К площадке и к местам для зрителей вело несколько лестниц.

Тренировка была в самом разгаре, несколько девушек скакали через скакалки, другие перепасовывались и отрабатывали падения, кто-то оттачивал подачи. Тренер ходил, смотрел, что-то подсказывал. Все были увлечены тренировочным процессом. Мячи скакали, летали, ударяясь об пол и стены, подошвы издавали характерный звук от трения об доски пола, иногда слышался смех или вздох разочарования, порой проклятия. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, все замерли, когда, откуда-то сверху послышался голос, только парочка мячей, по инерции, продолжали скакать по полу.

– Слышь, тренер! – сказал голос, который узнали все присутствующие на тренировке.

Подняв головы все увидели на верху у парапета Хворостову Софью, которая отсутствовала на тренировке, казалось бы, по объективным причинам. Но вот, она здесь, в юбке много выше колен и топе, который больше походил на какую-то рваную тряпку и почти ничего собой не прикрывал. В руке Софья держала открытую бутылку пива.

Слышь, тренер! – снова, громко сказала Хворостова и приложилась к горлышку бутылки. Лиза, а это конечно же была она в образе объекта своей мести, никогда не пила алкоголь, но решила, что всё должно быть правдоподобно. Хотя и сейчас она не стала пить пиво, только сделала вид, что пьёт. Когда она задрала вверх бутылку, пиво конечно же полилось ей в рот, но возвращая бутылку в исходное положение она выплюнула его обратно. При это её чуть не стошнило. Совладав с рвотным рефлексом, встав в вызывающую позу, глядя вниз на застывших в недоумении людей, продолжила. Выражаться при это старалась вульгарнее.

– Короче, мне надоело скакать за этим мячом. – вновь приложилась к бутылке. – Я больше не буду отбивать ладони и пальцы об этот круглый, кожаный колобок. И, да, тренер, ты больше не будешь пялиться на мою молоденькую, упругую, аппетитную попку.

Сделав вид, что вновь отпивает пиво, Лиза в «оболочке» Ховорстовой Софьи развернулась и покачиваясь, как будто выпила не одну бутылку пива, активно раскачивая бёдрами, направилась к выходу.

Позднее, долго и безуспешно пыталась настоящая Хворостова убедить двух своих подруг, пришедших к ней после рано закончившейся тренировки, что она весь день сидела дома. Не смогла. Они видели её своими глазами, что она вытворяла и слышали своими ушами, что она говорила. Против Софьи играл ещё тот факт, что от неё пахло спиртным. В этот день она никуда не собиралась, сидела дома и позволила себе пару бокалов вина. Ну, а подруги-то видели, как она, как минимум пару-тройку раз, приложилась к бутылке пива… Софья ещё порывалась позвонить тренеру или прийти завтра на тренировку и всё объяснить, доказать свою невиновность. Но подруги в один голос убеждали её не делать этого.

– Не вздумай даже, Сонь, ты бы видела его лицо… да, он тебя готов был порвать… и кстати, завтра тренировки не будет… вообще, теперь неизвестно, когда следующая… да, он отменил все тренировки, пока… сказал, что объявит, когда будет… – по очереди тараторили подруги.

Хворостова была порядком раздражена и тут ещё одна из подруг подлила масла в огонь.

– Сонь, – сказала подруга, – а, дай мне, пожалуйста, тот отпадный топик, ну, в котором ты сегодня на тренировку приходила. Он такой… такой сексуальный… такой развратный… У меня на днях родители уезжают на пару дней и ко мне придёт Серёжа. – Закатив глаза, представляя, как это будет, выдохнула, – ему точно понравится!

– Какой топик? Какая тренировка? – взорвалась Софья. – Вы с ума спрыгнули что ли?

Но подруги только переглянулись и глупо заулыбались.

В конце концов, видя, что подруги ей не верят, Хворостова психанула и выгнала их из своего дома.

Лиза же сидела дома, в удобном кресле, которое поставила напротив угла с плесенью, и пила свой любимый чай с вареньем, и наслаждалась обожаемым ею сыром. Взглянув на плесень, она подмигнула и сказала: это ещё цветочки, мы ещё наломаем хворосту, – и улыбнулась. Точки плесени слегка поблекли и стали прежними. Чёрные ленты в её душе медленно скользили, казалось, в каком-то причудливом танце, шелестя и одаривая девушку непередаваемыми ощущениями.

Земля слухами полнится! Сарафанное радио работает без сбоев и помех, передавая слухи и сплетни, «строго по секрету», с обязательным условием: «только никому». Ха! Чем секретнее слух, тем сильнее чешется язык скорее рассказать о нём, пусть даже первому встречному. Сплетни, обрастая всё новыми подробностями, передаются от человека к человеку, словно вирусы, воздушно-капельным путём. Воздушным – потому что при помощи звука; капельным – потому что некоторые с таким упоением распространяют сплетни, что аж брызжут слюной, порой ядовитой. Вот и о том, что вытворяла на тренировке Хворостова Софья, уже на следующий день шепталось, наверное, пол университета. Лёня, который на самом деле был Лизой, с удовольствием слушал подробности о скандале между Хворостовой и тренером, подробности, из которых, некоторых не было и в помине. Но нужно было усугубить, закрутить гайки покрепче, выжать все соки, выбить почву из-под ног, сжечь мосты. Ведь Софья ещё держалась, рьяно доказывая, что это какая-то нелепица, ошибка, чья-то злая шутка и она тут абсолютно ни причём. Лиза в «костюме» Лёни, улыбаясь, наблюдала как Хворостова, раскрасневшись и чуть не переходя на крик, пыталась доказать свою невиновность группе студентов.

Побудь-ка в моей шкуре, – думала Лизавета. Ты оболгала меня используя только слова, лживые слова, а я имею возможность, благодаря «моей» плесени, унизить тебя наглядно. И многие увидят тебя во всей красе, и тут уж никакие оправдания, Софочка, тебе не помогут. Потому что в ответ на твои оправдания, ты будешь слышать: «Да, я своими глазами видел или видела!»

А Лёня отлично справлялся со своей обязанностью добывать информацию. Благодаря неприметной, не запоминающейся внешности он беспрепятственно передвигался по университету, периодически останавливаясь послушать о чём говорит та или иная группа студентов или, даже преподавателей. На него не обращали внимания, как будто его не существовало. Лизавете только того и нужно было. Конечно, были разговоры «пустые», потому как не касались интересующей её темы. Но Лёня терпеливо слушал и был вознаграждён за своё терпение. Он выяснил, что, оказывается Лиза была не единственной, кто пострадал от ложных сплетен, которые распространяла Хворостова. Маша Гриднева, она училась на первом курсе, точнее, заканчивала его. При поступлении в университет, Маша почти сразу записалась в секцию волейбола, потому что занималась им ещё в школе, да и любила она этот вид спорта. Причём у неё были довольно-таки хорошие результаты. По крайней мере лучше, чем у Хворостовой, которая занималась там же. Тренер часто хвалил Машу, в отличие от Софьи, которой, напротив чаще делал замечания. А Хворостова, она очень честолюбива и не любит быть на вторых ролях. Ну, она и пустила слух, как и в случае с Лизой, что Маша Гриднева по уши влюблена в тренера и не даёт ему проходу. Мол она и под его окнами бродит, и письма с записками шлёт, и пишет стихи о своей любви, и отправила тренеру откровенные фото, и, даже угрожала покончить с собой если тот не ответит ей взаимностью. Когда слухи дошли до тренера, он попросил Гридневу прекратить посещать тренировки. Не хотел быть скомпрометированным. Просто, тренер был самых честных правил… Для Маши Гридневой это был удар, ей нравился волейбол, а тренер, вообще-то был не в её вкусе. Но как остановить сплетни? И ни объяснения, ни обещания, ни слёзы не помогли Гридневой. Ведь слухи и сплетни, даже без подтверждённых фактов, бросали тень на репутацию тренера. А ему это надо? Репутацией тренер дорожил.

Лизавета решила воспользоваться этим обстоятельством. Дождавшись окончания занятий, она с помощью своего «волшебного» платочка с плесневой пылью приняла облик скромной девушки, на удивление похожий на Лёню. На её счастье, Маша Гриднева вышла из университета одна. Лиза подошла к ней, представилась своим настоящим именем и заинтриговав, сказав, что у них есть нечто общее, предложила посидеть в кафе, пообщаться. За столиком в кафе, попивая чай, Лиза рассказывала новой знакомой, придуманную ею же историю. О том, как она со школы увлеклась волейболом, как стала заниматься им в университете, как стала добиваться хороших результатов, как хвалил её тренер. Но кто-то пустил омерзительный слух о ней, в котором, конечно же, не было ни слова правды. Рассказала, как ей пришлось бросить секцию, как было больно и гадко на душе. По сути, Лиза пересказала Маше Гридневой её же историю, только чуть изменённую и примеренную на себя. В этом и был расчёт. Во-первых – напомнить о том, что со временем могло забыться, так сказать, наступить на мозоль, напомнить о былой боли, разбередить старые раны. Во-вторых – дать понять, что она не одинока в своих переживаниях, что есть тот, кто может её понять, потому что пережил нечто подобное, почти то же самое. Привести к осознанию того, что Хворостова, по сути, есть зло, которое обязательно должно быть наказано. И в-третьих – всколыхнув прошлое, возбудить в девушке жажду мести. Тем более, уверяла Лиза, ничего особенного, непристойного и морально недопустимого Маше делать не придётся. По плану Лизы, Маша должна была прийти в определённое время, в определённое место и просто пофоткать одну известную им обеим особу. Так же, она заверила Машу, что назначенные время и место будут точными и ей не придётся понапрасну тратить своё время.

– У меня есть шикарный осведомитель, – сказала Лизавета.

По выражению лица Маши Гридневой было понятно, что она почти согласна, но было видно и то, что ещё остались некоторые сомнения. А может быть, лишь тень сомнений.

– А, что, если Софья увидит, как я её фотографирую? – спросила Маша.

«Ах, вот, что её беспокоит», – подумала Лиза и ответила.

– Знаешь, даю тебе гарантию, не увидит, но если даже и увидит, даже если будет смотреть на тебя в упор, на тебе это никак не отразится.

Лиза говорила это так убедительно, что жалкий редут сомнений пал под натиском желания отомстить. Но всё же Маша не дала согласия сразу, тут же за столиком в кафе. Она обещала подумать. Девушки обменялись номерами телефонов и разошлись. Но в тот же вечер Маша позвонила и дала своё согласие. И в жизни Хворостовой Софьи наступила безотрадная пора.

Происходило примерно следующее. Лёня, слонялся по фойе и коридорам университета прислушиваясь, к разговорам. Особенно он внимательно слушал там, где речь шла о Хворостовой, либо она сама была участницей беседы. Ему было важно уловить в разговорах планы или намерения двух параллельных событий, в одном из них Хворостова должна была принимать непосредственное участие. События эти должны были произойти в один и тот же день, примерно в одно время, для того чтобы, пока настоящая Софья находилась бы в одном месте, Лиза в другом, не опасалась бы, что столкнётся с ней лицом к лицу. Лиза помнила, что параллельные прямые не пересекаются и потому, в параллельных событиях не может принимать участие один и тот же человек.

Ха, для всего человечества является аксиомой то, что один человек не может находиться в двух местах одновременно, – злорадно думала Лиза, – для всего человечества, но не для меня.

Один раз Лёня услышал, что через день Софья Хворостова идёт в театр с родителями, и буквально минут через двадцать пять, он услышал о планах группы студентов провести тот же вечер на «Веранде». Тёплая погода, кафе по открытым небом, хорошая копания из десяти-пятнадцати человек, еда и общение – красота. Лиза позвонила Гридневой, назвала место и время.

В назначенный вечер, пока Софья с грустью и тоской (ну, не любила она театр) досматривала первый акт, трёх актового спектакля, Маша Гриднева прохаживалась возле кафе «Веранда», готовая в любой момент начать фотографировать. Группа студентов весело проводила время в самом кафе, соединив, с согласия администрации, несколько столиков в один большой. Лиза находилась метрах в пятистах от кафе и сжимая в руке заветный платочек, готовилась сыграть в своей постановке главную роль, роль Хворостовой. Она немного волновалась, хоть это был и не дебют. Она уже играла эту роль и по её, личному мнению, довольно, не плохо. Оглядевшись по сторонам и никого не обнаружив поблизости, девушка решила – пора. Метаморфоза или перевоплощение, как всегда, произошло безболезненно. Вот только что, среди небольшой рощицы, что окружала парковую зону, стояла щуплая девушка похожая скорее на подростка, не высокого роста, с худыми руками и плечами, грудь только-только обозначилась. Главной отличительной чертой девушки была бледная, почти прозрачная кожа и абсолютно белые брови, ресницы и волосы на голове. Так она выглядела минуту назад и если бы кто-нибудь видел её, то сильно бы удивился, потому что на том же самом месте, вдруг оказалась совершенно другая девушка. Существенно выше ростом, поджарая, было видно, что спорт ей не чужд, каштановые волосы собраны в хвост, на щеках играет лёгкий румянец и грудь, грудь на два размера больше! «Новая» девушка оглядела себя с ног до головы, посмотрелась в маленькое зеркальце, удовлетворённо подмигнула своему отражению и тоже посмотрела по сторонам. Никого рядом не было, никто не пялился на неё удивлённо.

Ребята, собравшиеся в кафе хорошо и весело проводили время. Они общались, рассказывали истории, анекдоты над которыми громко смеялись. Беззлобно подшучивали друг над другом. Ели, пили, кое-кто и выпивал. Рядом с кафе остановилась машина. Всех присутствующих в кафе она привлекла внимание визгом тормозов и громкой музыкой, несущейся из салона. Разговоры затихли, взоры обратились на автомобиль, стёкла которого были тонированы, наглухо. Все четыре двери авто открылись одновременно, но первой из машины с заднего сиденья вылезла девушка. По её поведению можно было предположить, что она изрядно пьяна, да и открытая бутылка вина в руке, служила подтверждением этому. Она громко смеялась, так, как смеются только пьяные, вульгарные женщины и девушки. Стараясь перекричать звучащую очень громко музыку, она прокричала: «Парни, ну выходите уже! Вот кафешка классная, посидим тут. Ну хоть немного. Я уже устала ездить по городу. Давайте, выходите! Дама, приглашает кавалеров!». Последнее предложение она выкрикнула игривым голосом и громко рассмеялась.

– О, да это же Софья Хворостова, – сказало сразу несколько голосов из компании студентов.

– Да, она пьяная! – сказал кто-то из парней.

– А, с кем это она? – спросила одна из студенток.

И словно в ответ на этот вопрос из машины вышли трое мужчин, лет по тридцать, а то и старше, сомнительной внешности. Коротко стриженные, накачанные, в кожаных куртках.

Эту массовку – машину и трёх мужчин, Лизе любезно «предоставила» её плесень. Каким образом? Лизе это было всё равно, её интересовал только результат, только достижение цели – месть Хворостовой.

Мужчины огляделись по сторонам, посмотрели на кафе и на его посетителей и один из них, тот, что был за рулём, пробасил: «Что-то здесь народу многовато. Палевно, как-то».

– Да, стрёмно, – подтвердил второй. – Может лучше к Саньку на хату забуримся?

Третий молчал.

Хворостова, пошатываясь повернулась к кафе, медленно осмотрела присутствующих, отсутствующим взглядом, махнула рукой в сторону кафе и смеясь, всё так же громко проговорила: «Болото! Кафе ваше болото, а вы все лягушки, а вот я никакая не лягушка. Я королева! А мы, мы к Саньку поедем! Вас тут слишком много, квакаете тут. А мне интим нужен. Сань, Санечка, усади меня в машину, пожалуйста, ой, как голова кружится, укачало, наверное.»

– Укачало! Пить меньше надо! – сказал Саня и взяв Софью на руки усадил на заднее сиденье.

Потом все трое спутников Хворостовой тоже расселись по своим местам. Хлопнули двери, и, машина резко сорвавшись с места укатила в неизвестном направлении.

Наутро, когда настоящая Хворостова, проведшая прошлый вечер в театре с родителями, пришла в университет, была просто в шоке. Многие смотрели в её сторону с нескрываемым сарказмом, а кое-кто и с презрением. Шутка ли, больше десяти человек одновременно лицезрели её в весьма непристойном свете. Даже близкие подруги не верили ей, когда она, раскрасневшись и порой переходя чуть не на крик, доказывала, что была в театре.

– Ну, хотите, родителей спросите… хоть сейчас поехали, спросим… у меня и билеты остались, дома…

Подруги смотрели скептически, они не верили ей, ведь десять! Даже больше человек утверждали, что видели Хворостову у кафе в сомнительной компании. Не может же одновременно померещиться такому количеству людей. С ума по одиночке сходят.

В этот же день, после полудня, когда занятия в университете закончились, Маша Гриднева встретилась с Лизой в том самом кафе «Веранда». Маша показала фотографии со вчерашней «фотосессии».

– Знаешь, весь универ жужжит как улей и только о Хворостовой, -сказала она, глядя на Лизу удивлёнными глазами. – Хотя она сама утверждает, что была в театре. И да, она ведь прям на меня смотрела, когда я фоткала и ничего… Я-то, слегка испугалась, думаю, вдруг те мужики мне что-нибудь сделают… но… они как будто меня и не видели…

– Я же тебе говорила, что всё будет нормально, – ответила Лиза. – Тебе нечего бояться, ты в полной безопасности. – И отхлебнув чай, попросила, – Маша, напечатай, пожалуйста эти фотки. Потом, когда будут ещё, новые, я ими обклею всю доску почёта в универе, шикарный будет коллаж.

На протяжении месяца или около того, Софья Хворостова жила, как-бы в двух измерениях, в двух параллельных мирах. И если один был постоянен, то второй появлялся внезапно, на короткий промежуток времени, словно выныривал из глубины, как кит, для того чтобы набрать воздуха и погрузиться вновь в пучины пространственно-временного континуума. Она периодически оказывалась в двух местах одновременно. Отследить какую-либо последовательность или алгоритм этого двойственного пребывания одного и того же объекта в разных местах не представлялось никакой возможности. Да, и кто бы взялся за это дело? Софья Хворостова могла спокойно сидеть дома у телевизора, или весело проводить время на дне рождения у подруги, и, одновременно с этим, быть совершенно в другом месте. При этом, в том, другом месте она всегда вела себя вызывающе, развязано, в руке у неё всегда была початая бутылка алкоголя: пива, вина или шампанского и обязательно рядом находились свидетели её эскапад, довольно хорошо знающих её.

Хворостову видели сокурсники в кинотеатре, где она устроила скандал, явившись туда в подпитии, с неизменной бутылкой в руке и естественно её попросили удалиться и на этом основании она и устроила скандал.

В другой раз, когда на подмостках в парке выступали самодеятельные коллективы города, в том числе хор, состоящий из преподавателей и студентов университета, в котором она училась. Там она, с тремя другими девушками, которых никто ни до, ни после не видел, одетых (если это можно назвать одеждой), откровеннее некуда, устроили танцы (если это можно назвать танцами). С диким гиканьем, неудержным, громким смехом, странными телодвижениями, громкими выкриками и попытками, не в такт, подпевать артистам. К тому же, они обрызгали несколько человек, которые находились слишком близко к ним, из бутылок с шампанским, которыми они размахивали во время своих танцев. И только, когда кто-то из присутствующих предложил вызвать полицию, группа буйнопомешанных девиц вместе с Софьей, нетрезвой пробежкой, двинулась к выходу из парка. Они шествовали по центральной аллее, громко и истерично смеясь, так, что даже сгибались пополам или приседали, периодически прикладывались к бутылке, каждая к своей. Своим поведением они, несомненно, привлекали к себе внимание окружающих. Центральная аллея парка вела к ажурным металлическим воротам, выходу из парка, делая петлю, огибая небольшую рощицу. У ворот, уже дежурил наряд полиции, которую всё же вызвали, дав описание взбалмошных девиц, и теперь, полицейские внимательно оглядывали всех и каждого, кто выходил через ворота парка. Квартет же девиц навеселе, не стал делать крюк по аллее, а через кусты свернул, в ту самую рощицу, на еле заметную тропинку. На другом конце тропинки, выходящей из рощи почти у самых ворот, появилась невысокого росточка, щупленькая девушка с белыми как снег волосами. Вышла через ворота, прошла мимо полицейских, которые лишь мельком взглянули на неё, она ну никак не подходила под описание, которое им сообщили.

Лиза пришла домой, слегка запыхавшись и сразу поставила стирку и отправилась в душ, чтобы смыть с себя и с одежды капли от шампанского, запах которого ей отнюдь не нравился. А Гриднева Маша сидела на лавочке в парке и просматривала фотографии, на которых была запечатлена Софья Хворостова, так сказать – «во всей красе».

Было ещё несколько мелких проделок Лизы в образе Хворостовой. Лиза даже не приглашала на них «штатного фотографа» Машу, настолько они были мелкими и скоротечными. Но, главное они были непрезентабельными, гадкими и это видели люди, знающие Софью в лицо. А держать язык за зубами для человека такая мука. И вообще, кто из людей умеет держать язык за зубами? В университете не умолкали разговоры о вдруг съехавшей с катушек Хворостовой. Ей же приходилось ой, как не легко. К оправданиям её относились скептически или попросту не верили. Даже близкие подруги. А тут новая история, новый казус, новая тема для сплетен и кривотолков. При этом, сама, настоящая Софья Хворостова в этот момент была на приёме у психолога, куда её убедили пойти родители. И вот, она сидит перед умной тёткой, в удобном кресле и отвечает на, порой, странные вопросы. Лёня смог добыть эту информацию совершенно случайно. Отчасти повезло. Проходя мимо одного из закутков университета, он услышал, как Хворостова, в полголоса говорит с кем-то по телефону. Постоял, послушал и услышал.

А в это время, трое друзей, старшекурсников, решили провести время в одном из клубов города. Все трое приятелей знали Хворостову довольно близко, ведь один из них ухаживал за ней, и они встречались несколько месяцев. И вот, эта троица друзей, употребив определённое количество алкоголя, потанцевали и вышли на улицу, покурить. Вечерело, но было ещё довольно светло. Парни стояли в курилке, возле клуба, курили и болтали, обо всём и ни о чём. На другой стороне улицы, чуть правее от курилки, располагалась сауна, которая имела подмоченную репутацию. Ко входу в сауну подъехала шикарная, дорогая машина. Парни устремили свои взоры в ту сторону. Интересно же, кто посещает данное заведение, о котором в городе ходят пикантные толки. Из двери, что была обращена к курилке вышел человек, который являл собой общепринятое представление «папика». Тучный, с маленькими, заплывшими глазками, толстыми губами и щеками, которые слегка провисали, со вторым подбородком и с редкими волосами на голове, и большими залысинами, и, наконец, обязательный атрибут любого «папика» – выдающийся живот. Из противоположной двери авто вышла девушка, но из-за машины, троица друзей видела только макушку спутницы «папика». Но, вот мужчина, видимо дав указания шофёру, через опушенное боковое стекло, взмахом руки отпустил его, и машина уехала, открыв обзор на девушку. Парни в курилке застыли, один из них даже выронил сигарету. Три пары глаз смотрели на Софью Хворостову. Она же сделала пару шагов в направлении своего спутника и прильнула к нему всем телом. Они развернулись и двинулись ко входу в сауну, при этом Софья продолжала прижиматься к мужчине, а он в свою очередь положил свою ладонь, с толстыми пальцами на её ягодицу. А дойдя до двери, мужчина приоткрыл её и пропустил вперёд спутницу, при этом, слегка шлёпнув её по той же соблазнительной выпуклости.

Сказать, что парни, ставшие свидетелям этого променада, обалдели, значит ничего не сказать. Они ещё постояли немного, удивлённо переглядываясь и спрашивая друг друга: «ты видел?»; потом решили вернуться в клуб и запить виденное ими изрядной порцией алкоголя. И если, даже они сегодня выпьют лишка, уж это они точно не забудут. А если, всё же забудут, то вспомнить им помогут фотографии, которые сделала Маша Гриднева, которая, временно стала эксклюзивным фотографом похождений Хворостовой Софьи. Эти фотографии, запечатлевшие Хворостову с весьма пикантными подробностями и с разных ракурсов, как-то утром появились на самом видном месте, в фойе университета. Почти сразу при входе, на доске почёта. И мало кто не увидел их. Разместил их на этой доске, скромный и неприметный молодой человек. Накануне, ближе к тому времени, когда двери университета закрываются изнутри, и в здании остаётся только ночная охрана, состоящая из четырёх пенсионеров, Лёня сидел в фойе и листал книгу. Между страниц книги были разложены фотографии. Ну сидит себе студентик, рядом с бюстом Миклухо-Маклая, что-то читает, что-то учит, к чему-то готовится. А вот когда в здании почти не осталось ни студентов, ни преподавателей, и ему тоже посоветовали собирать манатки и идти домой, Лёня достал из кармана брюк платочек и зажал его в руке. Оглянулся по сторонам – никого. Парнишка положил платочек на коленку, осторожно разгладил его и шепнул: «пора». Мгновение и вместо Лёни на стуле уже сидлела Василькова Елизавета, а ещё через мгновение, рядом с бюстом Николая Николаевича Миклухо-Маклая, появился бюст Ивана Фёдоровича Крузенштерна. Пенсионеров-охранников, делавших обход, проверяющих все ли закрыты окна и двери, какие-то гипсовые бюсты не особо интересовали. Они хорошо знали свои обязанности. Все ушли, двери и окна на замке, для порядка ещё пройтись по коридорам, потом с часок посидеть поболтать и смело можно подремать, до утра. А за час-полтора до прихода дежурного преподавателя их разбудит будильник, и они не будут выглядеть заспанными. Не работа – мечта, сказка! И если бы кто-нибудь из этих мирно дремавших в комнате, специально отведённой для них, кто на кушетке, кто в креслах, увидел, как Иван Фёдорович из гипсового бюста, вдруг стал очкариком Лёней, он бы, наверное, поседел вторично.

Лёня же тем временем, преспокойно прикрепил фотографии к доске почёта и ушёл через парадную дверь, она закрывалась изнутри на засов. Поэтому он легко её открыл, а закрывать… По поводу охраны Лиза-Лёня не переживала. А нечего на работе спать! Если обнаружат до прихода дежурного и закроют засов, то им повезло. А нет, получат нагоняй, чтоб не думали, что в сказку попали.

Вишенкой же на торте, как считала сама Лиза, была следующая сцена. Учебный год закончился, аудитории, коридоры, фойе и все закутки университета опустели. Студенты готовились к сдаче экзаменов, зачётов, дипломов, сессий. В один из дней в актовом зале собрался весь свет, сливки, бомонд университета – преподаватели. Они подводили итоги, обсуждали насущные вопросы, и, отчасти, строили планы на будущее. Собрание протекало спокойно, мирно и даже монотонно, пока эту идиллию, самым бесцеремонным образом не нарушила, конечно же, Хворостова Софья. Дверь с шумом открылась в тот момент, когда декан зачитывал финансовый отчёт. Резко захлопнув за собой дверь, Софья развернулась, оглядывая зал, будто пытаясь что-то найти. На ней были туфли на высоченной шпильке, юбка, очень короткая, сантиметров двадцать длинной, с разрезом шедшем с боку, доходившем почти до пояса и топик. Тот самый топ, который почти ничего не закрывал, пара тонких лямок на плечах удерживали в области груди, в мелких дырочках, с бахромой, неряшливо висящих нитей, какую-то тряпочку. В руке она держала початую бутылку пива. Преподаватели, пришедшие в некоторое замешательство, молча смотрели на вторгшуюся без приглашения студентку. Софья же, продолжая озираться по сторонам, стояла пританцовывая, мялась и потирала ногу о ногу. При этом издавая звук, похожий на шипение – с-с-с-с. Не долгое молчание нарушила сама возмутительница спокойствия: «Блин, это чё не туалет? С-с-с-с… А мне так писать хочется!» – подняла руку с бутылкой и продолжила: «пиво, понимаете ли…» – и издав нервный смешок, добила опешивших преподавателей: «Тут, конечно, отстойный кабинет, но писать я здесь не стану. Пойду поищу туалет, где не так воняет».

Развернулась и выскочив за дверь, громко ею хлопнула.

Хлопок двери вывел преподавателей из ступора, в котором они пребывали в момент «бенефиса» взбалмошной студентки, никто из них не ожидал чего-то подобного. Со всех сторон, одновременно, послышались возмущённые реплики:

– Что это было?

– Невиданное хамство!

– Что она себе позволяет?

– Мы столько сил тратим на их образование, а они…

– Это, тихий ужас какой-то!

– Куда мы катимся?

– Докатились!

Многие из находившихся сейчас в этом зале, проработали в университете многие годы, а кое-кто и пару десятков лет, но никто из них не мог припомнить такого вопиющего хамства со стороны студентов. Актовый зал, сейчас напоминал растревоженный улей, жужжащий от возмущенных голосов. Но вот, перекрывая гул возмущения, прозвучал голос декана:

– Коллеги, эту выходку так оставлять нельзя, ни в коем случае. Я хотел было, подождать… дать шанс… исходя из тех слухов, что распространяются в этих стенах. Но! После фотографий на доске почёта… после данной, наглядной демонстрации аморального поведения… В общем, коллеги, я предлагаю исключить данную студентку… как, то бишь её? Спасибо. Предлагаю исключить Софью Хворостову из университета. Причём, безотлагательно! На том и порешили.

Хворостова же, оказавшись за закрытой дверью, сняла туфли, чтобы не стучать каблуками и босиком прошмыгнула в ближайший, затемнённый закуток. Из закутка, спокойно, неторопливо вышла Василькова Елизавета, сжимая в руке, вместо бутылки пива, свой заветный платочек. Покинув здание университета, Лиза не спеша, пешком отправилась домой, той самой дорогой, что ходила, почти каждый день, когда училась в этом храме науки. По дороге ей под ноги попала тонкая веточка, хворостинка. Лиза подняла её, подумала: «Хворостова, хворостинка Софья», – подержала её двумя руками перед глазами, сказала вслух:

– Как легко ломаются судьбы! – И переломила веточку, и отбросила её в сторону. Но вот той, торжественной радости, которая была после успешно выполненной «операции по устранению» злобной соседки, не было. Было удовлетворение, радости не было. Вроде бы с Хворостовой получилось всё удачно, всё что она задумывала, но в душе было как-то скомкано, что ли… Появилось ощущение, что сердце её огрубело, стало как руки рабочего, мозолистым, шершавым. И если у рабочего руки становились мозолистыми от постоянного использования, например, лопаты или другого инструмента, то в её случае, как думала Лиза, это происходило от постоянного трения чёрных лент. Что-то внутри девушки не соглашалось с методами мщения, да и с самим мщением как таковым.

«Может это совесть?» – подумала Лиза.

Сны. С ними тоже стало что-то происходить. Нет, они не видоизменились, всё та же пропасть, всё те же чёрные ленты в танце пытающиеся заполнить собою весь мир. Но, словно изменился подтекст, смысл, цель. Лизе казалось во сне, что ленты, в своём абстрактно-ритуальном танце, пытаются увлечь её к краю пропасти, чтобы столкнуть её вниз. Шелестя и двигаясь по замысловатой траектории ленты, как бы случайно опутывали щиколотки девушки и начинали тянуть к бездне, или же скользили ей за спину и подталкивали к краю обрыва, как бы невзначай. Сам шелест лент, который раньше успокаивал и ласкал слух, стал похож на звук трения ползущей по песку змеи. Но, несмотря на свои сомнения и переживания она всё же, собиралась воплотить в жизнь план мести в отношении Перескокова. Но так бывает, что, как бы ни досконально продуман план, он идёт не так, как был задуман. В грандиозных замыслах Лизы, было – высмеять, опозорить Перескокова на весь город. Подставить его по полной, чтобы ему никто не верил и не доверял. Чтобы он стал притчей во языцех, ходячей темой для анекдотов. Нужно было только время, чтобы безвозвратно запятнать честь и достоинство Ивана Перескокова, коих, по мнению Лизы, у него и близко не было. Но, времени понадобилось не много, Лиза «уложилась» в один вечер, да, и закончилось всё не так, как девушка предполагала.

Лизе удалось выяснить, что Ваня, как он сам и планировал, уйдя из университета обосновался в офисе своего отца, предпринимателя. Говорили, что там он занимал весьма высокую должность (папа подсуетился) и зарабатывал не малые деньги. Ещё Лиза узнала, и это стало для неё весьма важной информацией, что за довольно короткий промежуток времени у Перескокова выработалась одна привычка. Почти каждый день, после работы Ваня посещал один и тот же бар. Так же рассказывали сколько денег он уже оставил в том баре и сколько алкоголя в нём выпил, но Лизу эта информация не тронула. «Это его деньги и это его здоровье» – думала девушка. Решила для начала понаблюдать. Четыре дня Лиза ходила вокруг да около бара, заглядывая в окна. Благо окна не были тонированными и разрисованными рекламными слоганами. Большие окна с тяжёлыми, плотными тёмно-синими с серебристыми крапинами, словно звёздами на ночном небе, шторами. Но шторы были подвязаны по бокам окон и не загораживали интерьер и уют бара от прохожих. Все эти четыре дня, почти в одно и то же время, Перескоков приходил в бар, как на работу, хотя, вообще-то, после работы. Лиза в сером, спортивном костюме с капюшоном на голове, чтобы не мелькать своей белой шевелюрой, ходила мимо окон, заглядывая в них. Иногда ненадолго задерживаясь у какого-нибудь из них. Наблюдая, Лиза видела, что многие посетители бара и все работники этого заведения, хорошо знают постоянного клиента. Хотя, чаще всего он сидел один, иногда, правда, кто-нибудь подсаживался к нему, и они о чём-то разговаривали, смеялись. Эти разговоры, по крайней мере в дни Лизиной слежки, были в основном не долгими. Один раз, после посиделок, Иван уехал на такси, похоже перебрал с алкоголем. Два дня из четырёх он уходил из бара с девушками, с разными.

– Девушки! То, что нужно! Всё течёт, всё меняется только Перескоков – раб своих привычек. – думала Лиза.

Казалось, обстоятельства складываются как нельзя лучше и можно приступить к воплощению задуманного, но Лиза не сразу стала действовать. Она всё не могла решиться. Сомнения, закравшиеся в её душу после истории с Софьей Хворостовой, лишили девушку решительности. Хворостова, кстати, уехала из города. Забрала документы из университета и отправилась к тётке, которая жила в соседнем, небольшом городишке. Так будет лучше для всех – решила она, после долгих дебатов с родителями. Пусть шумиха уляжется. А о том, что Софья уехала, Лизе по телефону, возбуждённым голосом, рассказала Маша Гриднева и предложила встретиться, посидеть в кафе. Но Лиза, воспользовавшись информацией, предоставленной ей самой же Гридневой, отказалась, и сказала, что по семейным обстоятельствам тоже уезжает на постоянное место жительства в город, где, якобы её отец получил хорошую должность. Она ведь встречалась с Машей «облачившись» в другую внешность, да и привыкла она не иметь друзей…

Через три дня, Лиза всё же решилась. В очередной вечер, девушка, выбрав наблюдательный пункт, недалеко от бара, ждала, когда появится Перескоков. Когда же он вошёл в двери бара, Лиза прошла в переулок, небольшой и малолюдный, его она присмотрела в дни своих наблюдений. Достала платочек с плесневой пылью, как всегда, погладила его, и, из переулка вышла девушка, с внешностью на которую, по её мнению, Иван должен обязательно клюнуть. В первоначальную задачу Лизы входило увлечь, подцепить, склеить и, даже соблазнить Перескокова, а дальше, как пойдёт, экспромт. Вариантов масса, вплоть до вызова полиции и обвинении Перескокова в попытке изнасилования. Но Иван должен повестись, среагировать и для этого-то Лиза выбрала именно такую внешность. Примерно минут через десять-пятнадцать, после того как в бар вошёл Ваня Перескоков, двери бара вновь распахнулись и в них вошла она. Блондинка, с длинными, слегка вьющимися волосами, довольно высокая. На ней были белые кроссовки с ярко-жёлтыми вставками, белые, до колен гольфы, джинсовые шортики, такие – максимально мини и белая футболка, очень сильно обтягивающая, будто села после стирки, что очень явно подчёркивало отсутствие бюстгальтера. Взгляды всех мужчин, находящихся в баре; трезвые, не очень, и совсем уж не трезвые (для последних уже все женщины были неописуемыми красавицами), устремились на вошедшую блондинку. Большинство, конечно, смотрело явно не в глаза. Лиза чуть было не выскочила обратно, ведь лично на неё, в её обычном облике, никогда не смотрело столько мужских глаз с нескрываемым вожделением. Но заметив, что Иван, так же, как и все смотрит на неё, ну не совсем на неё, а на оболочку, в которой она зашла в это злачное заведение, набралась храбрости и оглядевшись, села за свободный столик. Довольно удачно. Села она спиной к Перескокову, но, прямо перед ней висело большое зеркало и в нём, Иван был прекрасно виден. Лиза заказала безалкогольный коктейль и попивая его через трубочку, ждала, как опытный рыбак поклёвки. Но Иван Перескоков, почему-то не спешил заглатывать наживку. Нет, он, конечно, бросал взгляды на эффектную девицу, занесённую каким-то ветром в его излюбленное заведение, но каких-то активных действий не предпринимал.

«Может, Ванюша ещё недостаточно выпил» – подумала Лиза. – «Хотя он обычно в любом состоянии проявлял интерес, и не поддельный, к противоположному полу. Ну, посижу ещё».

Пару раз к ней подсаживались подвыпившие парни, предлагали угостить выпивкой или присоединиться к их компании. На что Лиза отвечала, что ждёт своего молодого человека. Да, она его ждала, но он так и остался сидеть за своим столиком. По истечении часа Лиза поняла, что что-то не сработало.

«Может я не тот типаж выбрала?» – думала она. «Хотя, это же Перескоков, он же реагирует на каждую юбку. О! Юбка! Пойду, «переоденусь»».

Блондинка расплатилась за свой коктейль и изящной походкой покинула бар, сопровождаемая алчными взглядами мужчин. Кое-кто присвистнул ей вслед, кто-то что-то сказал. Блондинка же дошла до того самого, глухого переулка, оглядевшись, стала преображаться. Минут через десять после ухода блондинки в бар впорхнула миниатюрная брюнетка. В облегающем тёмно-зелёном платье, с глубоким врезом на спине и умопомрачительном разрезе на юбке. Да, возможно, грудь была меньше, но какая талия! Завсегдатаи бара никогда не видели такого нашествия соблазнительной красоты. Брюнетка пробежала по залу кокетливым взглядом, часто моргая длинными ресницами, чем пленила многие сердца, разгорячённые алкоголем. Потом, лёгкой походкой подошла к бармену за стойкой и заказала такой же безалкогольный коктейль, что заказывала блондинка, и села, ровно за тот же столик, где сидела предыдущая красавица. Брюнетка в отличие от своей предшественницы, всем, кто «подкатывал» к ней, отвечала, что подумает над предложением и продолжала сидеть за своим столиком, попивая коктейль и наблюдая, через зеркало за Перескоковым. Тот, на этот раз бросал более длительные взгляды на нимфу в тёмно-зелёном, будто мох, платье. Но, как и в случае с блондинкой, Иван ограничивался только взглядами.

«Да, что с ним такое сегодня?» – думала Лиза. Может он не хочет при таком многолюдстве проявлять свои желания? Уж не стесняется ли? Ха! Перескоков – стесняется! Умора! Может опасается, что потерпит фиаско, как и те, что уже пытались? Вот это может быть. При таком количестве свидетелей, получить отказ… это удар по самолюбию Перескокова. Нужно, каким-то образом проявить инициативу.»

Брюнетка, к разочарованию тех, кто уже «раскатал губу», расплатилась за коктейль и направилась к выходу. Уже взявшись за ручку двери, обернулась, обвела взглядом зал, задержав его на несколько долгих секунд на Перескокове и повинуясь какому-то порыву, кокетливо подмигнула ему. И тут же скрылась за дверью.

Десять минут, может и больше, миниатюрная брюнетка прохаживалась возле бара, надеясь, что Иван выйдет за ней вслед. Дверь бара даже не шелохнулась.

«Да, что же ему ещё нужно-то?» – думала девушка. Она вернулась в переулок и там – «стала собой». В сером спортивном костюме, с капюшоном на голове, она вышла на улицу и села на лавку, неподалёку от бара и стала думать. Вдруг она вспомнила разговор, который услышала в университете, когда бродила по его коридорам в образе Лёни. Тогда она не придала ему значения, подумала, что одна из «претенденток» на Перескокова, из тех, что сами вешались ему на шею, решила пофилософствовать.

– Да, нет, девчонки, – говорила эта студентка. – Ваня, он, особенный! Ему не интересны доступные, он хочет добиваться. Для него это как спорт, азарт нужен. Ну, наверное, чтобы самоутвердиться, но сути это не меняет. Ему не нравятся, как говорят – испорченные девочки, он хочет сам испортить! Сделать из пай-девочки, такую, ну – оторву, что ли…

«Вот» – подумала Лиза. – «Мои персонажи были доступные, да, интересные, я же видела его взгляды, но доступные».

Посидев с минуту на лавке, Лиза встала и пошла в переулок. Из переулка вышла девушка, среднего роста, стройная, с каштановыми волосами, собранными сзади в хвост. На ней были лёгкие туфли и не сильно облегающий сарафан. На открытых плечах лежал лёгкий, шёлковый платок. В руках девушка держала пару книг. Девушка подошла к лавке, села на неё и стала смотреть на дверь бара в ожидании Ивана. Конечно, не царевича, а Перескокова. Ждать пришлось порядочно, но вот, наконец, двери бара распахнулись и из них появился Перескоков, собственной персоной. Благо, что он не наклюкался в зю-зю, он довольно твёрдо держался на ногах и можно было не опасаться, что он вызовет такси.

Лиза поднялась со скамейки и двинулась навстречу объекту своей мести. Как же она его сейчас ненавидела. Девушка с каштановыми волосами шла неторопливой походкой, глядя прямо себе под ноги, как будто о чём-то задумавшись. Поравнявшись с Перескоковым, девушка сделала неверный шаг, словно оступилась, столкнулась с Иваном плечом, выронив книги. Коротко взглянув на Перескокова, тихим голосом сказала: «Ой, простите пожалуйста», и, присела подобрать оброненные книги. Почти сразу девушка поняла – клюнул!

Перескоков, хоть реакция у него после выпитого была слегка заторможена, опередил столкнувшуюся с ним девушку и первым подобрал книги. Когда они оба выпрямились, он протянул девушке книги и представился – Иван. И спросил, – а как зовут таинственную незнакомку, увлекающуюся, – быстро глянул на книги, – Тургеневым?

– Лиза, Елизавета, – тихим голосом ответила девушка, поправив платок, соскользнувший с плеч.

– О! Какое замечательное имя! Вам оно очень подходит. Вы выглядите, именно, как Елизавета, – сказал Перескоков и улыбнулся.

«Какой урод», – подумала Лиза, а вслух сказала: – спасибо, мне очень приятно слышать такое.

– А, что Лизонька, не хотите ли прогуляться. Погода, просто прелесть, – предложил Перескоков.

– Погода и правда хорошая. Но я не люблю фамильярностей и людей под воздействием спиртного. Простите. – Всё тем же невинным голосом, ответила Лиза.

– Понял, не дурак, был бы дурак не понял бы. – осклабясь в улыбке сказал Перескоков. И так, как девушка промолчала, продолжил. – Лиза, вы не подумайте, что я, вот так каждый день. Нет! Это я только сегодня в этот бар зашёл, он показался мне приличным, а так я не хожу по злачным местам. На работе сегодня был нервный день, вот зашёл, стресс снять…

«Во заливает», – подумала Лиза и опять промолчала.

– Ну, что мне сделать чтобы загладить свою вину, чтобы вы заговорили со мной, чтобы мне опять услышать ваш чудесный голос? – не унимался Иван.

– Не ведите себя как гусар, утилизировавший ящик шампанского, – проворковала девушка, хлопая глазками.

– Никак нет-с, ваше милейшество, – поддержал игру Ваня. – Никакого шампанского, сударыня, только ром-с, гавайский-с.

Лиза улыбнулась.

Вдохновлённый улыбкой девушки, Перескоков продолжил заглатывать наживку.

– Это всё юмор, конечно. Нервная обстановка на работе, плюс, я чувствую себя очень одиноким (этот ход безукоризненно действовал на сентиментальных, скромных девушек), вот и зашёл в этот бар. Но теперь, теперь мне хочется прогуляться с вами, Лиза. Можно проводить вас до дома, и, как бы банально это ни звучало, мне не помешает проветриться. Так каков будет вердикт прекрасной дамы?

Девушка посмотрела ему в глаза и сказала:

– А, знаете, Иван, я вам верю! У вас очень добрые и честные глаза.

«Меня сейчас стошнит», – думала Лиза, произнося эту фразу.

– Здорово! Чудесно! Великолепно! – наигранно проговорил Перескоков. – Куда путь держим? Ведите, вы мой капитан.

– Лично я иду домой, и если вдруг вам по дороге со мной, что ж, я не против чтобы вы сопровождали меня.

– Да, хоть и не по дороге, хоть и не по пути, я пойду с вами. Ну, и жизнь есть жизнь, не так ли, проветрюсь заодно. Лиза, а можно мы перейдём на «ты»?

– Если вам так удобнее…

– Тебе, тебе, на «ты» общаться проще, как по мне…

– Мне не сложно. Давайте, ой, давай – на «ты».

– Хорошо! Так и куда же мы идём?

Я живу вон в той стороне, не очень далеко, только через парк пройти, и я почти уже дома.

– Идём. Доставлю тебя в целости и сохранности.

– Как-будто без вас, ой, без тебя, я бы пришла по частям…

Шутка понравилась им обоим, и они долго шли и смеялись. На улице смеркалось, в парке, по аллеям которого они неспешно шли, разговаривая обо всём на свете, зажигались фонари. Несколько раз Перескоков пытался приобнять новую знакомую за талию. Она мягко отстранялась, но и не выказывала явного неудовольствия.

«Он думает, что он охотник, что он ведёт игру… Пусть думает… Пусть заглотит приманку поглубже» – думала Лиза.

Не доходя до ворот, выходящих из парка метров триста в Перескокове взыграл, то ли алкоголь, то ли тестостерон. Из-за позднего времени вокруг не было ни души. Иван остановился, развернул девушку к себе лицом, одной рукой обнял её за талию, вторую положил на спину, в район лопаток, слегка наклонил её и ни слова не говоря впился в её губы страстным поцелуем. Лиза оказалась не готова к такому развитию событий и пропустила «выпад». А когда она собралась предпринять что-либо, произошло нечто неожиданное, и даже ужасное. Перескоков, поцеловал Лизу в верхнюю губу, и, обхватив её своими губами, провёл языком по её губе. Но, он тут же отстранился, сначала закашлял и стал рукой обтирать свои губы. Глаза удивлённо расширились. У него участилось дыхание, потом в дыхании послышались хрипы. Он открывал рот, стараясь вдохнуть поглубже, лицо стало серым, потом начало синеть. Ему явно не хватало воздуха. Он задыхался. В голове Лизы, как молния, промелькнуло воспоминание: аудитория и Перескоков говорит – «Я абсолютно уверен, что она, ну вся покрыта плесенью… А давайте её разденем, в виде эксперимента… только я в сторонке постою, у меня аллергия на плесень».

Мысли метались в голове девушки: «аллергия на плесень, а я ведь, ведь этот образ, это как кокон, как костюм, сотканный именно из плесени».

Из-за внезапности произошедшего, девушка с каштановыми волосами, заправленными в хвост, в сарафане и с шёлковым платком на плечах, вдруг изменилась и стала Лизой, такой, какой она была на самом деле – бледная кожа, белые волосы, щуплая как подросток. Это последнее, что увидел Иван Перескоков перед тем, как упал замертво на аллее, посреди парка.

«Выходит, он не врал, у него действительно была аллергия на плесень» – думала Лиза. Она шумно выдохнула и застыла, чуть дыша и сжимая в руке заветный платочек с плесневой пылью, перед распростёртым на асфальте, мёртвым Перескоковым.

Поезд тоже застыл и шумно выдохнул, выпуская воздух из всевозможных систем, трубок и трубочек. Лиза вернулась в реальность из глубин воспоминаний, и, как и поезд, как и в недавнем воспоминании, шумно выдохнула выпуская воздух из лёгких. Перед глазами стояло мёртвое лицо Вани Перескокова, пока ему на смену, из-за двери, не выплыло, ставшее уже таким родным, живое лицо рыжеволосой проводницы.

– Стоим два с половиной часа, – сказала, улыбаясь Мария Матвеевна.

«Как она может всё время улыбаться? У неё мышцы лица не болят, случайно? А может это паралич? И лицо просто застыло, заклинило! Да, нет, разговаривает нормально…» – подумала Лиза, а вслух спросила:

– Мария Матвеевна, а моя же станция будет утром? Я правильно думаю?

– Да, моя хорошая, – ответила рыжая женщина. Утречком, прям ранёхонько, ту-ту, и ты приехала. Намаялась, наверное? Ехала-то вон сколько. А с непривычки это тяжело. Я-то что, мне эти километры, часы, сутки уже нипочём, привыкла… Ой, как к тебе зайду, так и болтаю без умолку, а мне же ещё надо… Ой, пойду я… – И уже собралась закрыть за собой дверь купе, но Лиза обратилась к ней с просьбой.

– Мария Матвеевна, я хотела вас попросить, чтобы вы, когда будем подъезжать к моей станции, заглянули ко мне в купе, предупредить. Я, конечно, спать не собиралась, выспалась, наверное, но мало ли. Вдруг да засну.

– Загляну, Лизонька, обязательно, а то, как же, предупрежу и помогу, если надо будет. Это уж ты не беспокойся.

– Спасибо, – поблагодарила девушка и даже смогла улыбнуться.

Когда дверь купе закрылась за проводницей, Лиза села к окну и стала в него смотреть. Было уже за полночь и вокзал был освещён множеством огней. Вокзал был большим и современным, значит и город тоже был крупный. Правда разглядеть его из-за наступившей темноты было трудно. Только кое-где, насколько позволял обзор из окна, можно было угадать серые силуэты многоэтажек с редкими окнами, в которых ещё горел свет. Город спал, вокзал продолжал бодрствовать. По перрону туда – сюда сновали люди, с чемоданами, рюкзаками, сумками, налегке. Стояла группа военных, курили, недалеко от них, о чём-то громко разговаривали цыгане. Ещё дальше, почти на краю платформы виднелись небольшие столики и несколько бабушек. Самые стойкие, не ушедшие спать, надеющиеся что-нибудь да продать и заработать прибавку к пенсии.

«Нужно посмотреть, что бабульки продают. Может присмотрю что-нибудь для себя, куплю» – подумала Лиза и решила, раз времени до отправления предостаточно, не спеша собрать вещи, которые уже не пригодятся в дороге. А уж потом, пойти прогуляться. Упаковав почти всё, в чемодан, за исключением сарафана, лёгкой кофточки, туфель со следками, это она собиралась надеть по приезде, и некоторых средств личной гигиены, девушка вышла не перрон. Летняя ночь; воздух ещё сохранил тепло жаркого дня, но уже дарил лёгкую прохладу; небо, усыпанное звёздами, и полная луна. Красотища! Лиза долго смотрела в звёздное небо, задрав голову, пока не затекла шея. Затем решила пройти до конца платформы, противоположного того, где пенсионерки решили устроить торговые ряды. Шла девушка не спеша (времени предостаточно, постоянно напоминала она себе), не обращая внимания на взгляды людей.

«Ну их, пусть себе глазеют. Да, я именно так выгляжу, а вам-то что?» – немного злясь думала Лиза. – «А вот мне лично, безразлично как выглядите все вы! И смотреть на вас мне не интересно. Ха! Вы же все обычные, не то, что я».

Неспешно шагая, девушка с удовольствием вдыхала ночной воздух. Дойдя до края платформы, постояла там, глядя на тёмную рощу, освещённую луной, развернулась и пошла в обратную сторону, вновь напомнив себе, что времени много и торопиться не стоит. Так, неторопливо девушка шла к импровизированному рынку, периодически останавливаясь поглазеть на что-нибудь. Наконец она дошла до столиков, на которых были разложены: сувениры, бижутерия, солёная, сушёная и копчёная рыба, семечки, пирожки и много чего ещё. На одном столике, ну как столике – два ящика, а на них фанера, были сметана, творог и сыр. Домашний сыр! Ещё Лиза обратила внимание на реакцию торгующих здесь бабулек. Когда девушка приблизилась в босоножках, в шортах до колен и футболке с коротким рукавом, с белыми волосами и бледной кожей лица, рук и ног, у бабушек округлились глаза. Они заёрзали на своих сиденьях и, судя по выражениям их лиц, готовы были многократно накладывать на себя крестное знамение. (Одна, самая дальняя от Лизы, всё-таки перекрестилась). Бабушек, конечно же, понять можно – лето, жара, все вокруг загорелые и на тебе – ночь, полная луна и бледная-бледная девчушка. А от ярких фонарей и прожекторов вокзала, бледная кожа Лизы казалась совсем белой и даже, как будто, светилась, мертвенной белизной.

«Интересно, за кого они меня приняли – за приведение, вампира или простого, ходячего мертвеца» – улыбнувшись, подумала Лиза.

Приблизившись, девушка поздоровалась. От звука живого, человеческого голоса, бабушки немного расслабились, у них отлегло от сердца, кое-кто, даже улыбнулся. Но смотрели они всё ещё настороженно, хотя, в глазах торговок появилось ещё и любопытство. А Лиза сразу прошла к «прилавку» с сыром, всё остальное её мало интересовало.

А у вас всё домашнее? Свежее? – Спросила Лиза сидевшую тут пенсионерку.

– А, то, как же! Всё сами, сами и скотину держим, и, вот сметанка, а хошь творожок. Сыр вот, сегодня вечером дозрел. Так ты и сама посуди, свежее аль нет. – ответила пенсионерка. При этом пристально оглядывая Лизу с ног до головы, через толстые линзы очков, отчего её глаза казались огромными. Ещё бабулька, пока отвечала на вопрос, взяла в руку локон своих волос, выбившихся из-под косынки, посмотрела на них, скосив взгляд, потом посмотрела на волосы Лизы и судорожно спрятала выбившийся локон, опять под косынку.

– Не, я сметану с творогом не хочу. Мне бы сыру. – ответила Лиза.

– Сыр? Так вот, пожалуйста! Хорош, сыр! Пахнет-то как, вот, хочешь если, понюхай. Свеженький! Да и не дорого отдаю, тут вот он, весь фасованный, взвешенный, по триста граммулек. Ну, это чтоб не много было, да уж чтоб и не мало. Чтобы, вот как раз, чтобы хватило, – расхваливала, но как-то путанно, свой товар старушка. Видимо ещё не отошла от первого впечатления.

Лиза хотела понюхать, как пахнет сыр, хотела выбрать кусок поаппетитнее, покрасивее, но тут она вдруг обратила внимание на голос из репродуктора. Этот самый голос, без всяких эмоций, повторял, что её поезд отправляется через пять минут. А она была на приличном расстоянии от своего вагона.

«Неужели два с половиной часа уже прошло?» – подумала она. Но от сыра не отказалась. Быстро сторговавшись с бабушкой-продавщицей, отдала деньги, взяла первый попавшийся кусок сыра, завёрнутый в пищевую плёнку, и побежала к своему вагону.

Пока бежала думала: «Не хватало ещё, проехав пол страны, вот так, когда ехать осталось всего-ничего, отстать от поезда» – и ещё: «Время – это очень хитрый предмет, вот оно есть, целый вагон и его сразу нет» – перефразировала она высказывание Винни-Пуха из мультфильма – «Винни-Пух и день забот».

Спортсменка из Лизы была никудышная, она бежала, как могла. Но как-то разогналась, да так, что, не останавливаясь проскочила мимо рыжей проводницы, стоявшей у открытой двери вагона. Взбежала по ступенькам, через тамбур, потом по коридору и только оказавшись у себя в купе остановилась. Плюхнулась на сиденье тяжело дыша. Тут же нахлынули воспоминания. Да, в тот день она так же запыхалась, когда прибежала домой из парка, на центральной аллее которого осталось лежать мёртвое тело Перескокова. Но она остановила поток воспоминаний. Решила сначала налить чаю, просто чаю без чего, как говорила её любимая бабушка Фрося. А вот потом, усевшись поудобней, можно будет довспоминать, то, что ещё не вспомнила, пока не доехала до конечного пункта. Отдышавшись, Лизавета сходила за кипятком, вернувшись же в купе, села, поджав под себя ноги и стала глядеть в окно, попивая чай и вновь погружаясь в воспоминания.

В тот злополучный вечер, выйдя из ступора возле лежащего на асфальте тела Вани, она стремглав побежала домой, всё так же сжимая в руке заветный платочек. Пробежав изрядное расстояние, Лиза внезапно, резко остановилась возле урны и посмотрев на зажатый в руке платочек с плесневой пылью со злостью бросила его в эту самую урну. Отшатнулась от неё, как от чего-то мерзкого и вновь побежала. Бежала так, как никогда в жизни не бегала. Остановилась лишь тогда, когда закрыла за собой дверь в квартиру. Тяжело дыша, лёгким катастрофически не хватало воздуха, прислонилась спиной к двери и сползла потихоньку на пол. Сидела пытаясь отдышаться. Воздух входил в лёгкие со свистом, а выходил с хрипением. Сидела долго, утратив чувство времени. Слёз не было, мысли неслись с неимоверной скоростью, сталкиваясь, наскакивая друг на друга, кружась в вихре и уловить их, схватить, упорядочить, зацепиться хотя бы за одну было невозможно. А перед глазами стояло мёртвое лицо Ивана. Только когда уже стало больно сидеть и затекли ноги, Лиза поднялась с пола, сняла обувь и пошла на кухню. Ужасно хотелось пить, в горле пересохло настолько, что было тяжело глотать. Вдоволь напившись воды, прошла к окну и открыла форточку и стояла, вдыхая свежий, ночной воздух.

«Сколько я так просидела в прихожей? А, хотя какая разница… А вот как… Как всё это произошло с Перескоковым, ну, то, что произошло. Этого не должно было случиться… Я ведь… ведь я этого не планировала… И в мыслях не было… Я ведь… Я же просто хотела… Чёртова аллергия!» – вслух размышляла она. По щекам потекли слёзы. – «Он вот умер… Умер из-за меня! А я… Я-то живая, вот она я… Дальше-то как! Как жить дальше со всем этим!» И рухнув на колени, прям там, где стояла, заплакала навзрыд. Рыдания отняли у неё последние силы и она, незаметно для себя уснула, прямо на полу в кухне, свернувшись калачиком. Проснулась не утром, а на исходе ночи. Замёрзла. Всё тело болело. Но разве сравнится боль души с болью тела?

Неделю Лиза не выходила из квартиры мучимая совестью. Хорошо, что продуктов было в достатке. Да и ела она просто по необходимости, аппетита не было от слова – совсем, и, ела мало. Как говорят – по зёрнышку. Ходила по квартире, лежала, сидела. К углу, где была плесень старалась не подходить, даже не смотрела в ту сторону. Плакала, о чём-то размышляла, часто вслух, пыталась что-нибудь придумать. Спала урывками, просто проваливалась в сон, когда сил бодрствовать уже не было. Кто-то звонил, девушка, она, конечно, назвала своё имя, но оно вылетело у Лизы из головы. Звонившая сообщила «ужасную новость» о том, что Иван Перескоков умер, его нашли в парке и назавтра назначены похороны. Через день снова был звонок. Из него Лиза узнала, что Перескокова похоронили, ей сообщили, что умер он от асфиксии, задохнулся из-за аллергии. Узнала, что на похоронах было много народа, с работы, из универа и из школы тоже. На вопрос – «А тебя чего не было?» соврала, что очень плохо себя чувствовала. Хотя вряд ли это было неправдой. Чувствовала она себя не просто плохо, а мерзко. А в этот день у неё поднялась температура и знобило так, что аж трясло. Лиза то мёрзла, то потела. Укрывалась тремя одеялами, когда мёрзла, но всё равно дрожала от холода. Порой, дрожа под кучей одеял, она вспоминала, как пару раз её согревала плесень, как укрывала её, как покрывала ноги по щиколотку, будто шерстяные носки. Но от этих воспоминаний её тут же бросало в жар. «Только не это» – говорила она себе. Тем более, еще и потому, что в те моменты, когда ей удавалось заснуть или она просто проваливалась в сон от изнеможения, ей снились кошмары. Ну как кошмары, сон был тот же – пропасть, ленты и она на краю этой самой пропасти. Но к этому прибавились лица, одно беззвучно смеялось, при это выглядело очень безумным – это было лицо соседки Алевтины Петровны. Второе – смотрело зло, с осуждением, но при этом выглядело несчастным – это было лицо Хворостовой Софьи. Третье было лицом Ивана Перескокова и было оно мёртвым. Лиза всегда, в такие дни, вздрагивала при пробуждении и потом долго не могла унять дрожь и сильное сердцебиение. А ещё в этих снах, в шуршании чёрных лент, которые всё так же двигались в своём странном танце, Лиза слышала, не просьбу, требование. Да и во время бодрствования она чувствовала это же требование, исходящее от плесени в углу, чувствовала на том самом уровне внутреннего понимания, которое установилось при первом контакте. Это был не голос или шёпот, не огненные или кровавые слова, это было просто понимание. А требовали от неё продолжения мести. Плесень или сила, стоящая за ней, если таковая была, не удовлетворилась смертью Перескокова, ведь в планах было другое, не смерть, а позор. Умереть легко, жить опозоренным – вот тяжкое бремя. А раз Ваня «смог» избежать этого бремени позора, тогда за него должны понести это самое бремя его близкие люди, то есть родители. Лиза же и думать об этом не хотела. Она вообще обо всём этом не хотела думать, Лиза хотела забыть всё, как страшный сон и ещё ей хотелось пропасть, испариться, исчезнуть, просто не быть. Так провела, Лиза в добровольном заточении эту неделю. Терзаясь сомнениями, мучимая совестью и ночными кошмарами. Чувствуя себя щепкой в бушующем, штормовом океане жизни. На восьмой день девушка всё же решила выйти из дома, даже не просто решила, просто нужда заставила. Она ведь, хоть и по малу, хоть и без аппетита, но всё же ела. А продукты, ну никак не хотели восполняться самостоятельно. Повод, вынуждавший пойти в магазин. Хлеб, которого осталось пару кусочков, зачерствел и покрылся плесенью. С превеликим отвращением и брезгливостью Лиза выбросила его в мусорку, которая была уже переполнена. Ещё один повод, вынуждавший девушку выйти из квартиры. И не плохо было бы просто пройтись по улицам, подышать свежим воздухом. Эта вылазка пошла девушке на пользу. Здесь, под голубым летним небом, под жарким солнцем она ощутила некую лёгкость. Здесь не давили потолок и стены, не давила, незримо, плесень, которая никуда со стены не делась. А лёгкий ветерок наполнил лёгкие кислородом и в душе появилась какая-то, пусть смутная, робкая, отдалённая надежда. Надежда на избавление от всего случившегося с ней и особенно от плесени, от всех этих точек, лент и игл. Лиза не знала стопроцентного действенного метода или способа, не знала, как подступиться к решению проблемы, с чего начать, но твёрдо решила пробовать. Пробовать разные методы, пусть даже некоторые из них окажутся безуспешными, ничего, можно будет попробовать другие. Правда идей пока не было, ни одной.

Возле магазина, в котором девушка обычно покупала продукты была небольшая рыночная площадь. На площади был информационный стенд, городская доска объявлений. Стоял этот стенд здесь, сколько Лиза себя помнила, но она ни разу к нему не подходила. Не было надобности. В этот раз она подошла почитать, посмотреть, вдруг что-нибудь из того, что там есть натолкнёт её на какаю-то мысль, идею. Своих-то нет. Рассеяно, просматривая объявления о продаже, покупке, обмене, о предоставлении услуг, Лиза обратила внимание на одно из них. Девушка задумалась, перечитала объявление несколько раз, переместилась чуть правее, там за стеклом были развороты местной, городской газеты. Помимо новостей и других статей в ней так же были объявления. Лиза пробежала глазами по ним и обнаружила аналогичные тому, которое её заинтересовало ранее.

«Ну, а почему нет?» – глядя на объявления думала Лиза. – «Других идей всё равно нет. И есть же поговорка – клин клином вышибают».

Сорвала корешок с телефоном у объявления, что было распечатано на принтере, а те, что были в газете, запомнила. На память Лиза никогда не жаловалась. Придя домой и разложив продукты по местам, села к телефону и не откладывая в долгий ящик, стала звонить по выбранным объявлениям. Как она сама думала, выбрала лучшие из лучших.

Первый звонок Лиза сделала, как значилось в объявлении – Матроне. Колдунье-ведунье-травнице в тринадцатом поколении. «Интересно, кого-нибудь из её поколения сожгли на костре?» – мелькнула мысль в голове девушки. Но первый же вопрос пресловутой Матроны отбил у Лизы всякое желание общаться дальше. Ведунья первым делом поинтересовалась платёжеспособна ли её визави. Лиза бросила трубку и подумала: «тринадцать поколений коту под хвост. Похоже, если и был какой-то дар или способность, с каждым поколением он вырождался. Деградация, понимаете ли».

Второй, кому позвонила Лиза, был маг седьмого ранга запредельного круга – Мстислав. Только девушка успела поздороваться и сообщить, что звонит по объявлению, маг Мстислав буквально завалил её предложениями.

– О! Очень рад, очень, – говорил он. – На какого рода помощь вы рассчитываете? – и не дождавшись ответа продолжил; привлечение финансовых потоков – легко; взлёт по карьерной лестнице – проще пареной репы; настройка на драгоценные металлы – устроим, будете находить золото, чуть не каждый день; настройка на безаварийное вождение автомобиля, мотоцикла, любого другого транспортного средства – сделаем; блокировка страхов, стрессов, боли, различных фобий – результат гарантирую. Может вы хотите жить абсолютно без боли? Или может хотите жить долго и счастливо? Повышение потенции? Ой, это вам не подходит, вы же девушка. Тогда, тогда выведение вашей сексуальной привлекательности на высочайший уровень! Да! От этого, обычно девушки не отказываются. Гарантия сто процентов, мужик…, пардон, мужчины, толпами будут бегать за вами и будут засыпать вас цветами, ну, и другими дорогостоящими подарками. Как вам? Что же вы молчите? Алло, девушка, алло, вы здесь?

– Да, здесь я, здесь, – ответила Лиза. – Просто я не могу вставить ни слова, а перебивать как-то не прилично.

– А, я вас понял! Снятие закомплексованности и повышение самооценки! – обрадовался маг.

– Нет. Мне нужна конкретная помощь. Вы… не могли бы помочь мне…

– В чём? Я внимательно слушаю.

– Помочь мне, как бы это сказать, ну, избавиться от нежелательного присутствия сверхъестественного в моей жизни.

На другом конце провода воцарилось молчание, но не долгое.

– Что? Прям в самом деле сверхъестественное? Прям, полтергейст? – удивлённо и как будто испуганно спросил маг.

– Ну, что-то типа того, – сказала Лиза.

Абонент маг отключился.

Перед тем как звонить по следующему номеру, Лиза решила сделать перерыв. Сделай паузу – скушай пару кусочков сыра, попей чаю, – сказала она сама себе и пошла на кухню. На стену с плесенью всё так же старалась не смотреть. Просто опускала взгляд в пол, когда проходила мимо. Попивая на кухне чай, Лизавета терзалась смутными сомнениями. Что же ей делать если идея со звонками не принесёт никакого результата? Остался только один номер. Если и с ним будет, то же, что и с двумя предыдущими. Что тогда предпринять? К кому обратиться? Одни вопросы, а ответов нет. И отчаяние, как хищный зверь подкралось очень близко. На расстояние одного прыжка.

– А, что мне ещё остаётся? Буду пробовать: – сказала вслух Лиза, отставила чашку с недопитым чаем и направилась к телефону.

Поколебавшись, буквально несколько секунд, набрала номер. Следующей по списку была экстрасенс, член Российской, Тибетской и Монгольской гильдии экстрасенсов – Эссьен-Ринахвани Карбункулова.

– Алло, – сказал голос в телефонной трубке.

– Здравствуйте, – поздоровалась Лиза.

– Больше ни слова, – сказала экстрасенс. – Мой кроваво-красный, заряженный положительной энергией святых отпрысков солнечного света карбункул, уже улавливает твои нейро-психо-экнические колебания, и я сама могу сказать тебе о проблемах, с которыми ты столкнулась.

«Ого!» – подумала Лиза.

– Ты столкнулась с неприятием со стороны одного или нескольких людей. Это, однозначно – венец безбрачия! – сказала Эссьен.

«Пятьдесят на пятьдесят», – промелькнула мысль в голове Лизы.

– Ты оставила что-то, что было дорого твоему сердцу.

«Близко», – размышляла девушка, подумав об университете.

– Ты потеряла кого-то, кто-то умер. Точно! Домашнее животное, милая зверюшка, которую ты очень любила, – продолжала вещать Карбункулова.

«Ну, тридцать на семьдесят», – думала в это время Лиза.

– И наконец, – торжественно произнесла член множества гильдий, – ты неоднократно пыталась покончить с собой.

Тут уж Лиза не выдержала, не смогла молчать дальше.

– Ха, пальцем в небо! – сказала она. – Вот вы гадали, гадали, да не угадали. А я, я вот, а вот я уже умерла. Да. Просто кто-то мне в гроб телефон положил, вот я и звоню кому попало, пока батарея не села, – съязвила Лиза и бросила трубку.

«Шарлатаны!» – в сердцах воскликнула она и задумалась.

Весь оставшийся день Лиза провела в раздумьях. Она ходила из комнаты в комнату, иногда заходила на кухню, рассеяно брала с тарелки кусочек сыра и вновь уходила, жуя и размышляя, пытаясь придумать способ. Способ избавления от злополучной плесени, от зависимости от неё, способ вырваться из-под влияния чёрных точек, лент и игл. Прекратить всю эту чертовщину. На стену, где «засела» плесень, всё так же старалась не смотреть. Несколько раз подходила к окну и подолгу стояла, глядя на жизнь, что протекала за стеклом. Протекала мимо неё. Там, жизнь чувствовалась во всём – в лучах солнца, в зелени растений, в ветре, что ласково обдувал листья деревьев и прохожих, в движении машин, суетливой или беззаботной походке людей, в плаче и смехе детей. Ей очень хотелось стать частью этой жизни, что бушевала за окном. Но для этого ей нужно, каким-то образом вырваться из клетки, из западни в которую она угодила. День за окном сменился вечером, а за вечером наступила ночь. На небо высыпали звёзды.

«Красиво!» – думала Лиза, – «но и звёзды ничем мне не могут помочь».

Так ничего не придумав, легла спать. Удивительно, но спала она очень хорошо и ей не снились ни пропасть, ни ленты. Вообще ничего. А на утро, только она опустила ноги с кровати на пол, её посетила странная мысль – «Может в церковь сходить?». Почему странная, да потому что Лиза никогда особо не думала о Боге, о церкви и обо всём с этим связанным. Родители никогда не говорили с ней на такие темы. Разве что бабушка Ефросинья. Да, когда-то давно, всего лишь несколько раз любимая бабушка говорила о чём-то таком. Но Лиза не придала тогда этому значения и потому о тех разговорах почти ничего не помнила. Но она точно помнила, что у бабушки на шее висел маленький нательный крестик.

«Ну, раз других вариантов нет, стоит попробовать» – решила Лиза.

После крепкого, здорового сна без сновидений у девушки появился аппетит, и она с удовольствием плотно позавтракала.

«В церковь, вроде по воскресеньям ходят» – думала Лиза. – «А сегодня четверг. И как быть? Вот приду, а там никого… А вообще кто мне нужен-то? К кому там обратиться?»

Но несмотря на нахлынувшие сомнения решила не откладывать до воскресенья, а пойти прямо сейчас. Хоть и не снились ей в эту ночь кошмары и вообще, стало как-то легче дышать, что ли, и вроде бы, страх и беспокойство улетучились, она даже набралась смелости и посмотрела на злополучный угол, но. Но всё же девушка чувствовала, каким-то внутренним чутьём, что все эти чёрные, никуда не делись.

«Притаились, наблюдают, выжидают» – думала она.

Лиза чувствовала Присутствие и тем сильнее становилось её желание, остановить всю эту потустороннюю свистопляску, вырубить на корню всякую связь с плесенью и той силой, что за ней стояла, прервать контакт.

Церковь располагалась по ту сторону парка. Если идти по центральной парковой аллее и не доходя до ворот, выводящих из парка метров триста-двести пятьдесят, нужно свернуть налево. На более узкую (она же не центральная) аллейку. Вообще, дополнительных аллеек и дорожек в парке было много, но большинство из них петляя выходили либо опять к центральной аллее, либо к выходу из парка по обе его стороны. И только та дорожка, на которую свернула Лиза, вела к ещё одному выходу. На другом конце этой дорожки была небольшая калитка и выйдя в неё девушка оказалась на обустроенной площади перед храмом. Сам храм был довольно большой, выложенный из красного кирпича, с витражными окнами, с колокольней, со сверкающими куполами увенчанными золочёными крестами. Раньше здание церкви было обнесено высоким, глухим забором. Как-то, года три назад Лиза проходила здесь. Теперь забор убрали, площадь вымостили тротуарной плиткой, насадили газон и деревья, и поставили скамейки. Теперь люди, выходившие из храма, могли присесть на лавочку и поговорить о чём-нибудь или просто отдохнуть. Здесь же гуляли мамаши с колясками, пожилые пары и даже молодёжь. И все могли видеть великолепие религиозного здания. Кто-то, кто за спешкой и суетностью жизни не находил времени на посещение церкви, проходя мимо, останавливался на короткий миг и глядя на купола крестился и шёл дальше. Лиза, положив руки на колени, сидела на лавке недалеко от входа в храм. У неё не хватило смелости войти внутрь. Она ведь не знала, как нужно себя вести в данном заведении. Ну, вроде свечки нужно купить, а дальше то, что… Так она и сидела, глядя то на купола, то на прохожих, то на вход в церковь, куда порой кто-то заходил или выходил оттуда. Занятая своими мыслями и переживаниями девушка не сразу заметила, что перед лавкой, на которой она сидела, кто-то остановился. Она даже вздрогнула, когда этот кто-то кашлянул. Подняв глаза, Лиза увидела перед собой человека в чёрной одежде, вроде платья. «Ряса или риза» – подумала она. С длинными, слегка вьющимися волосами, густой, но аккуратной бородой и усами, в которых просматривалась лёгкая седина. На груди у человека висел внушительных размеров крест. «Священник или батюшка, или, как говорила злобная соседка – «поп»» – мелькнуло в голове Лизы. На лице его взгляд девушки задержался. Лицо у этого человека было открытым, вызывающим доверие, от него веяло добротой и пониманием. Оно было и простым, и мудрым одновременно. Глаза излучали ту же доброту, проницательность, сострадание, какую-то внеземную радость и в то же время вселенскую печаль. Встретить человека с таким лицом и глазами это большая редкость, но если уж встретишься, то начав говорить с ним, да хоть о погоде, хочется рассказать ему абсолютно всё. Человек смотрел на сидящую на скамейке девушку и слегка улыбался, так понимающе, и в глазах его светился неподдельный интерес.

– Здравствуйте. – Сказала Лиза.

– Здравствуй, – сказал священник. – Ты не будешь возражать, если я присяду тут, рядом с тобой, отдохнуть?

Лиза посмотрела на пустующие скамейки, находящиеся неподалёку, пожала плечами и кивнула. Священник проследил за взглядом девушки, улыбнулся и со вздохом сел рядом с ней.

– Что ж, – сказал он, – покой нам только снится. Ты права, не так уж я и устал. Но знаешь, я довольно пожил и много повидал, и, проходя мимо понял, нет, не просто так сидит она здесь. А в глазах твоих прочитал, что ищешь ты помощи, но и сомневаешься, и боишься. Слишком часто, за свою недолгую жизнь была ты отверженной. Думаю, я прав?

– Да, – тихо ответила Лиза.

– Что ж, хорошо, что ты пришла сюда. Ищи, дочка, ищи Бога! Он не отвергает того, кто ищет Его, к Нему обращается душою своей. Знаешь, что Слово Божье говорит: «Бог не желает погубить душу и помышляет, как бы не отвергнуть от Себя и отверженного».

– А, что это значит? – спросила Лиза, и добавила после недолгой паузы, с запинкой, – батюшка.

Священник весело рассмеялся, а отсмеявшись сказал:

– Зови меня отец Александр. Хорошо!

– Ладно, – сказала Лиза. – А меня Лиза зовут.

– Так вот, Лиза, – продолжил отец Александр, – кстати, очень приятно. Так вот, Бог не отталкивает ни одного человека. Люди могут и делают это, к большому сожалению, постоянно. Отвергают жён или мужей, детей и родителей, друзей. Отсюда столько жизненных драм. Но не Бог. Вспомни, как я только что говорил: «Бог не желает». Понимаешь, у Него нет желания погубить, наказать, оттолкнуть… но, ещё это: «помышляет, как бы не отвергнуть…»; Он постоянно думает о каждом, желает и думает, как привлечь с Себе того, кого, возможно все отвергли. И даже такого человека, который отвергает даже Его, Бога. Лиза не знала, что на это ответить и потому просто сидела молча. Так, молча, сидели некоторое время на лавке священник в чёрном одеянии и девушка с бледной-бледной кожей и белыми-белыми волосами, такой получился ярко-выраженный контраст.

Отец Александр первый прервал молчание:

– Знаешь, когда я шёл мимо, я понял, что тебе нужна помощь, вот какая, не знаю. Если ты, Лиза поделишься со мной своими тревогами, трудностями или проблемами, я постараюсь помочь. Только не забывай пожалуйста, что я тоже человек и смогу помочь только в меру своих человеческих сил. В остальном же – помогай нам Бог.

Лизу подкупила честность и человечность собеседника, плюс его располагающее к откровенности лицо и добрые, понимающие глаза. И она рассказала всё, без утайки первому встречному отцу Александру. Когда она буквально выдохнула последние слова своей истории, отец Александр погрузился в раздумья. Взгляд его устремился куда-то вверх, в небеса, а пальцы руки, лежащей на коленке, отбивали дробь.

«Ну вот», – подумала Лиза – «сама себе могилу вырыла. Сейчас как возьмёт свой крест, приставит к моему лбу и скажет – Изыди! Ведьма!»

Но тут священник вышел из задумчивого состояния и сказал:

– Что ж, Лиза, давай ка мы с тобой условимся так: мы с тобой будем делать то, что положено нам, людям. То, что нам будет по силам. А остальное – Господь усмотрит и устроит. Первое, что я хочу, чтобы ты поняла, согрешая, а согрешаем мы все, человек в любом случае, согрешает в первую очередь перед Богом. Потому и нужно тебе, опять же, в первую очередь, просить у Него прощения. Второе – обидели тебя сильно, даже жестоко и что ещё обиднее – незаслуженно. Но тебе нужно попытаться простить этих людей. Это трудно. Но необходимо. Далее, нужна тебе защита от того, что на стене твоей квартиры. Тут уж и я пригожусь, буду молиться об охране и защите рабы Божией, Елизаветы. И тебе не плохо бы об этом молиться.

– А, я… я же не умею… отец Александр, я же никогда в жизни не молилась, – сказала Лиза.

– А, кто ж умеет-то? Так чтоб истинно, пожалуй, никто, – ответил священник, очень сильно удивив Лизу своим ответом. Но тут же продолжил:

– Знаешь, однажды Апостолы Христовы попросили Его: «научи нас молиться». И Господь научил, дал им слова, которыми и по сей день молятся верующие во Христа. Они записаны в Священном Писании и считаются эталоном молитвы. Там есть и о прощении, которое тебе нужно проявить к обидчикам, и о прощении, просимом для себя от Господа, и о защите от сил зла. Я тебе их напишу.

Он запустил руку куда-то в свои одеяния и вынул блокнот и ручку. Видимо где-то в рясе был карман. Вырвав из блокнота чистый лист, отец Александр написал на нём, красивым, каллиграфическим почерком, такие слова:

Святое Евангелие от Матфея (глава 6 стихи с 9 по 13)

Молитесь же так:

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё;

Да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Ибо Твоё есть Царство и сила и слава вовеки. Аминь.

Дописав, он протянул листок Лизе, а когда она уже его взяла, отпустил не сразу, а сказал:

– Только прошу, не читай эту молитву, как заклинание или заговор. Так это не действует, потому что это ни то, ни другое. Это молитва, мольба, просьба к Богу. А Он отвечает, ты уж мне поверь. И ещё одно, будешь читать, вдумывайся в слова, что произносишь. Слова имеют силу. А эти слова дал Сам Господь! И уж Господне Слово, ох, как сильно! Знаешь, как написано в Библии: «Слово Божие сильно и действенно!» Пообещай мне.

– Хорошо, – ответила Лиза. – Обещаю… ну, обещаю попробовать… то есть постараюсь… да, я буду стараться… вот только… получится ли… хорошо бы – получилось.

– И правильно! Ты уж, Елизавета, постарайся! А там, Бог даст, так всё и сладится, – сказал священник и взгляд его вновь устремился куда-то вверх, то ли на купола храма, то ли ещё выше, в небо. Он смотрел вверх и беззвучно шевелил губами.

«Молится», – подумала Лиза. Она уже подумывала распрощаться и идти домой. День уже перевалил за полдень и не плохо было бы пообедать, в желудке начинало потихоньку урчать, и очень хотелось опробовать молитву. Когда она заёрзала на лавке, отец Александр «спустился с небес на землю», посмотрел на девушку и видимо поняв, что та собирается уходить, положил на её руку свою.

– Мне тут на память пришли две вещи, – сказал он. – Первое: из твоего рассказа я понял, что ты, в принципе, готова оставить этот город, уехать насовсем. Родных у тебя, к сожалению, не осталось, друзей нет, да и место это давит на тебя, на твою совесть. Поверь, от этого не так легко избавиться и кардинальные перемены могут помочь. А второе: есть у меня друзья, хорошие и надёжные друзья. Я поддерживаю с ними связь и сегодня вечером собирался с ними созвониться. Далеко они живут. Есть у нас в стране, как говориться за тридевять земель, небольшой научный городок. По сути, это большой химико-биологический университет федерального значения, при нём масса лабораторий и там же живут люди. Не в лабораториях, конечно, дома там тоже имеются. Там они изучают вирусы, бактерии, болезни всякие. Вот и подумалось мне, может тебе туда податься? Бог даст и образование там продолжишь и глядишь при деле будешь. В делах, да заботах, если будешь занята, глядишь и забудется вся эта история. Ты не будешь против если я про тебя упомяну в разговоре сегодняшнем с друзьями моими? Может помогут чем, ну или совет какой дадут.

– Ой, отец Александр, – воскликнула Лиза, глядя на священника полными благодарности глазами. – Если вам не трудно, то конечно. Я правда так далеко не заглядывала. Но подумать над этим можно. Спасибо, вам огромное! Вы так много для меня сделали, хоть мы с вами, буквально только-только познакомились.

– Я ещё ничего для тебя не сделал, – ответил отец Александр. – Но собираюсь. И не брошу тебя, что в моих силах сделаю. А пока, давай условимся, завтра встретимся здесь же, часов в двенадцать дня. Как, придёшь?

– Обязательно! – радостно воскликнула девушка и от нахлынувших на неё эмоций, встала и обняла своего благодетеля. Потом, стушевавшись от мысли, что сделала что-то неправильное, что-то такое, чего нельзя делать в отношении священнослужителей, отстранилась и потупив взор тихо-тихо сказала, – Ой, простите.

– Ничего, Лиза. Ничего, дочка. Всё хорошо! Благодарность – хорошая эмоция! Ступай сейчас домой, а завтра встретимся и обсудим всё, – сказал, улыбаясь отец Александр.

– До свидания, до завтра, – сказала Лиза.

– Да, хранит тебя Господь, – ответил священник и осенил её крестным знамением.

Лиза не заметила, как дошла до дома. В голове у неё был рой мыслей: вопросы и сомнения переплелись с надеждами и воскресшими мечтами. Дома она не находила себе покоя, была в сильном возбуждении. Её уже хотелось, чтобы завтра настало прямо сейчас. Что бы всё прояснилось и исходя из того, что скажут далёкие друзья отца Александра, приступить к действиям. В глубине души девушка уже приняла решение, но ведь многое зависело не от неё. Постепенно успокоившись, Лиза пообедала, сделала какие-то дела по дому. О плесени она не думала. Не то, что забыла, просто ей стало как-то не до неё. Лиза думала о чудесной встрече с отцом Александром, об их разговоре, после которого она ощутила душевный покой и о замаячивших на горизонте перспективах. Уже вечером, перед сном развернула аккуратно сложенный листок с молитвой и прочла его, стараясь вдумываться в каждое слово, как её учили. Громов и молний, после прочтения молитвы не было, не явился ей и Ангел, не было и других видений. Но в сердце пришёл мир, и она со спокойной душой легла спать и проспала до утра сном младенца.

Утром проснувшись, наскоро умывшись и позавтракав, вышла из дома много раньше назначенного срока. «Ничего, подожду» – думала она, бодро шагая по парку к месту встречи. Подходя к церкви, увидела на лавке одиноко сидящую фигуру в чёрной рясе и сразу её узнала. Отец Александр уже был здесь. Увидев Лизу, он встал. Обменявшись приветствиями, священник сразу перешёл к делу. Он рассказал, что его друзья пообещали всячески помогать девушке, если конечно та согласится приехать. Пообещали встретить и помочь с обустройством. При необходимости помочь трудоустроиться. По поводу того, чтобы продолжить образование, тут вообще трудностей не возникало. Лиза подпадала под государственную квоту для сирот и ей даже полагалась приличная стипендия. Со своей стороны, отец Александр заверил, что поможет ей со сборами. Поможет распродать мебель, вещи, всё то, что Лиза не заберёт с собой. Было решено продать квартиру, чтобы девушка могла на новом месте купить себе жильё, с этим тоже обещали помочь. Ну и купить билеты на поезд и конечно же проводить. Лиза просто воспрянула духом, ожила. Она была бесконечно благодарна отцу Александру, с которым, к её великой радости, познакомилась ещё ближе, даже подружилась, за те две недели, в которые они умудрились сделать всё необходимое для её отъезда. Они много говорили в это время. Отец Александр рассказывал ей о Боге, о земной жизни Христа, о том, как он сам пришёл к вере. За этими разговорами они не замечали течения времени и у них всё спорилось. Продали мебель, квартиру за хорошую цену. Уже и билеты купили. Накануне отъезда Лиза пришла к отцу Александру и принесла ему банку мёда, банку варенья и бутылочку кленового сиропа. Ей очень хотелось хоть как-то отблагодарить человека, так много для неё сделавшего. Думала, может отблагодарить деньгами, но как-то, во время их бесед, как бы предчувствуя, что до этого может дойти, отец Александр сказал, чтоб она даже мысли такой не допускала, что денег он не возьмёт ни при каких условиях. Больше Лиза ничего придумать не смогла и потому остановила свой выбор на мёде, варенье и сиропе. На вокзале, на следующий день они тепло попрощались. По-дружески обнялись, отец Александр поцеловал девушку в лоб и осенив крестным знамением, пожелал хорошей дороги и благополучного прибытия, и устройства на новом месте. Лиза прослезилась. Они пообещали друг другу, что будут поддерживать связь, будут писать письма и созваниваться. И вот, Лиза прошмыгнула мимо рыжей проводницы в вагон и прошла в своё купе.

До утра и до прибытия к месту назначения оставалось около четырёх часов. Скоро поезд должен завершить свой путь из пункта «А» в пункт «Б». Большинство пассажиров спали под мерный перестук колёс и окна их купе были темны. Лишь в немногих окнах горел свет. Лиза, вспомнив всё, всё что с ней было, от чего она, можно сказать убегала, вернулась к реальности.

«Да», – думала Лиза, – «мне стоило всё это вспомнить, чтобы навсегда забыть, забыть ради нового, ради будущего. Для того, чтобы жить настоящим, а не копаться в прошлом. Но для светлых воспоминаний, нужно сделать исключение. Нельзя забывать доброе!»

Потянувшись, девушка взглянула во тьму за окном и перевела взгляд на прикроватный столик. На нём завёрнутый в пищевую плёнку лежал сыр, который она купила на последней остановке, пачка печенья и почти полный стакан чая, правда остывшего.

– Ничего, подойдёт и холодный, – сказала она сама себе и стала разворачивать сыр.

Почти справившись с плёнкой, Лиза заметила, что с сыром что-то не так. Его жёлтость была какой-то неоднородной. Приглядевшись, девушка воскликнула:

– Ба, плесень!

Завернула его обратно, открыла окно и вбросила его…

Железная дорога пролегала посреди тайги. Стояла тихая, летняя ночь. Пассажирский поезд, который уже пятые сутки продвигался к конечной станции, до которой оставалось не более четырёх часов, плавно продвигался среди деревьев. Почти все окна вагонов были темны, отражая слегка колышущиеся деревья. Только в немногих окнах ещё горел свет. Одно из таких окон, открылось, и в лес, тёмный, дремотный лес полетел небольшой свёрток. Прямоугольный, мелькнувший желтоватым отсветом, взвился в воздух и пролетев небольшое расстояние, затерялся среди кустов и деревьев. Окно закрылось. Через несколько минут свет в нём погас. Поезд продолжал свой путь. Лиза, только что выбросившая в тайгу заплесневелый сыр, устало потянулась и прикрыла глаза. Скоро она приедет и у неё начнётся новая жизнь.