Kitobni o'qish: «Росток любви»

«Любовь мы ищем всюду,

Но как её найти?

У Бога просим ссуду:

Прости нас, Бог, прости,

Но дай любви,

Дай быть желанным,

Не умереть с тоски,

Жить в счастье несказанном

До гробовой доски»…

Квартира у меня большая и светлая. Я живу в ней один уже пять лет. Мне она досталась недорого, хотя «сталинки» всегда ценились за просторную планировку, высокие потолки,

хорошее качество постройки, широкие лестничные марши в подъездах и другие преимущества. Огромный овальный зал с величественным камином и колоннами внутри периметра, отделанный в стиле барокко, сразу же покорил моё сердце. В этой квартире можно было играть в футбол при желании. Если ещё учесть, что дом находится в центре города, то мне повезло с продавцом, который, не торгуясь, отдал квартиру за цену, хотя и с шестью нолями, но почти за бесценок, из-за спешки, вызванной желанием поскорее улететь в Америку, где его ждала новая жизнь в эмиграции.

Одно обстоятельство меня, однако, смутило, когда я получал ключи при передаче купленного жилья. Бывший хозяин как-то странно посматривал в мою сторону. В его глазах было что-то издевательское. Казалось, что они говорят: «Так тебе и надо!»

В течение пяти лет я не ощутил ничего подозрительного, но из головы не выходила беспокойная мысль, что здесь кроется какая-то загадка.

Хотя скучновато жить одному, но компьютер заполняет брешь в общении. Хотелось бы завести собаку или кота, но из-за командировок возникла бы большая проблема с их содержанием в моё отсутствие. Соседи в этом доме не общаются друг с другом совершенно. Я до сих пор не знаком с ними. Возможно ли общаться с теми людьми, которые игнорируют окружающих, в том числе и меня?

В доме всегда на удивление тихо. Ни громкой музыки, ни шума дрели или молотка я никогда не слышал, восхищаясь необыкновенной звукоизоляцией. Это ещё больше наводило скуки, но в то же время не мешало работать и спать.

Я часто занимался делами своего предприятия дома, так как в офисе постоянно отвлекали посетители. Мой директор приветствовал такой стиль работы из-за скорости и, как он говорил, «неразбросанности», которые невозможны при частых отвлечениях от главного.

Директора звали Сергеем Михайловичем со звучной фамилией Царёв. Он частенько заменял слова каламбуром, и иногда казалось, что у него в лексиконе не было нормальных выражений. По крайней мере, слова «собранность» я не слышал ни разу.

В тот день мне тоже пришлось работать дома, но мысли не давали покоя, поэтому дело шло очень медленно и разбросанно. Мне Царёв поручил к пятнице закончить очередной отчёт любой ценой, а был уже вечер среды, но меня словно заколдовали, чтобы я не мог работать, даже компьютер сопротивлялся впервые в его истории и не подчинялся моим командам.

Я решил выйти на балкон, чтобы немного развеяться. Он у меня выходил во двор с огромными липами и берёзами, которые своими кронами заслонили мой четвёртый этаж от всего живого. Можно было попытаться что-нибудь увидеть лишь внизу и по бокам, не считая неба.

Сумерки ещё не начались. На чистом небе красовался месяц, хотя солнце неполностью скрылось за горизонтом, едва проглядывающем между деревьев. В середине лета часто такое бывает.

Снизу был чуть слышен разговор двух женщин. Точнее говоря, одна из них пожилая цыганка, что можно понять даже сверху по пестроте длинных юбок, а вторая молодая, явно другой национальности, стояла в коротком платье, протянув руку первой для гадания. Вдруг цыганка одновременно поднимает голову и руку в мою сторону и показывает девушке на меня. Та глянула и сразу же отвернулась. Мне показалось, что ей стало стыдно разглядывать меня, хотя я во вполне пристойном виде вышел на собственный балкон.

Через минуту они разошлись в разные стороны от подъезда. Я подумал, что в этом есть что-то странное. Во-первых, никто не вошёл в дом. Во-вторых, если они тут не живут, что им делать возле моего подъезда? В третьих, смотреть на меня не возбраняется, но не при гадании посторонними лицами.

Мысли ещё больше пошли вразброд. Какая тут работа, какой отчёт? Мне захотелось пельменей. Что может ещё захотеть одинокий молодой человек, когда в холодильнике ничего больше нет? Яйца в виде глазуньи кончились на завтрак, сосиски ушли за вчерашний ужин. Меню исчерпано.

Даже пельмени не отвлекли от раздумий по поводу свежей истории у подъезда.

– Что им надо? – заговорил я вслух сам с собой. – Что хотят, то и творят! Пальцем на меня указывают тут всякие. Нашли зоопарк себе бесплатный!

Неожиданно открылась форточка в кухне, и ветром подняло тюль и штору так, что краями, опускаясь, они влетели в тарелку с пельменями. Можете себе представить, какой чистоты у холостяка занавески в доме? Представили? Хотя я в год назад их немного постирал. Вот вся прошлогодняя чистота с небольшим количеством паутинок попала в любимое блюдо. Разве не обидно?

– Да, не мой сегодня день выдался! – снова вслух и с выражением произнёс я.

Выйдя на балкон, чтобы проверить погоду, я констатировал полное безветрие.

– Интересно девки пляшут! То цыганка под окном на меня пальцем тычет, то ветер ни с того, ни с сего гуляет, то штора в пельмени влетает. Странные дела в нашем государстве творятся!

Запиликал дверной звонок. Я сразу подумал, что появилось в-четвёртых ещё что-то.

– Сейчас узнаем! – и, подойдя к двери и заглянув в глазок, спросил: – Кто там?

– Семёнов Филат Ильич? – послышался женский голос.

– Да, это я!

– Вам телеграмма, возьмите и распишитесь!

Мне ещё ни разу в жизни не приходило ни одной телеграммы. Я считал, что в двадцать первом веке они не могут существовать, ведь есть телефон, факс, электронная почта. Оказалось, что телеграф, который в первую очередь в своё время захватывал Ленин, ещё действует.

Почтальон в женском обличии появилась в проёме открытой мной двери, протягивая бумажку с авторучкой:

– Вот здесь распишитесь.

– Пожалуйста, – поставив навесу свою закорючку в указанном месте, ответил я. – А это откуда?

– Нате, читайте, до свидания, – пробормотала женщина.

Я один раз посмотрел на текст, второй – ничего не понимаю: «Филат зпт приезжай Селюково срочно зпт ждём 27 июня зпт нужна твоя помощь зпт Прохор». Это от моего брата весточка. Но что он делает в Селюково? Понятно, почему телеграмма, а не телефонный звонок. Туда электричество совсем недавно протянули, до этого дизель по два-три часа вечерами светил.

А отчёт? Звоню Царёву:

– Сергей Михайлович, здравствуйте!

– Привет, Филат, отчёт готов?

– Нет ещё, немного осталось, но есть проблема.

– Говори.

– Мне только что телеграмма пришла от брата из деревни Селюково. Просит срочно приехать.

– А отчёт?

– Там немного доработать надо, поручите девчонкам. Я им по эмейлу скину, а они доделают.

– А что у брата случилось-то?

– Не знаю, не указано, лишь то, что помощь нужна и двадцать седьмого надо быть там. А сегодня уже двадцать пятое кончается.

– Ладно, езжай, только не забурись. Где это Селюково-то?

– Суворовский район Тульской области, рядом с Чекалиным.

– Пионером что ли? Там дорога-то есть?

– Раньше тропинка через лес была двадцать пять километров, сейчас не знаю. Может, автостраду построили Селюково – Москва.

– Что у тебя брат там делает-то, туризм обсваивает?

– Вряд ли, хотя места там красивые.

– Не забудь объемэил заслать, а то дообдотуризм такой тебе зафигарнизую, что будешь как в песне « и к цыганке не ходи…»! Понял меня-то?

– Всё будет в лучшем виде, Сергей Михайлович!

– Тогда пока, турдурист!

– До свиданья!

Я положил трубку и удивился тому, что Царёв заикнулся про цыганку. Причём здесь она? Я такой песни не слышал. Хотя про гадалку, впрочем какая разница, доводилось мельком встречать песенку.

***

Отправив недоделанный отчёт по электронной почте коллегам с указанием распоряжения Царёва С.М. довести его до завершения к пятнице, я, наскоро собравшись, выехал из дома.

В вагоне метро мне показалось знакомым коротенькое платьице на одной из пассажирок с крупной сумкой. Хотя мало ли одинаковых нарядов в Москве? От Каланчёвки в Тулу электричка неслась почему-то очень быстро. Выйдя на ночной перрон города оружейников, я снова увидел ту же девушку из метро. Она спокойно шла в сторону автобусной остановки.

Я взял такси и через пятнадцать минут прибыл к автовокзалу с тремя огромными штыками перед входом, торчащими из постамента на газоне. Купив билет в Суворов, я стал дожидаться в зале ожидания своего рейса. Ждать надо было долго, поэтому я раскрыл купленную в киоске газету и стал читать, иногда поглядывая на передвижения в зале. Вскоре в десяти метрах от меня появилась та же попутчица в коротком платье и присела в свободное кресло. Я обомлел. Надо же такому быть совпадению.

Разглядев её загорелое лицо, я заметил, что оно вполне милое, даже красивое. Девушка сидела напротив меня на небольшом расстоянии. Заметив, что я рассматриваю её, она стыдливо отвернулась, передвинувшись в кресле слегка вбок. Но мне и профиль её лица понравился. Ниже ничего не было видно из-за загораживающих пассажиров.

Наконец, объявили мой рейс. Странно, но девушка тоже начала собираться. В итоге мы оказались в одном автобусе. Самое удивительное было то, что мы оказались ещё и на соседних сиденьях. Это были последние свободные места.

Автобус шёл из Москвы от Щёлковского вокзала, и мы, получается, его догнали. А на этот рейс в Туле было продано только два билета: мне и моей постоянной попутчице. Просто чудо какое-то!

Кстати сказать, девушка оказалась очень красивой, с нежным и ненавязчивым ароматом приятных духов. Я помог ей положить сумку на полку над нами и услышал её голос:

– Спасибо большое!

– Пожалуйста! Меня зовут Филатом, а Вас?

– У Вас очень редкое имя, я никого не знаю под таким старинным и красивым именем. А меня зовут Ирмой. Будем знакомы.

– Очень приятно! Ирма тоже, наверное, редкость, потому что я впервые слышу такое имя. Оно иностранное?

– Теперь да. В Грузии оно зачастую встречается. Я там родилась.

– Ирма и Филат – звучит гордо! – с чувством произнёс я и спросил: – Может, перейдём на ты?

– Хорошо бы.

– Ты далеко едешь?

– К сестре в Селюково.

– И я туда же к брату.

– Веселее будет напару добираться. Ночь ведь уже, а я боюсь быть одной. Ты знаешь, как туда доехать? Я впервые в эту деревню еду. Мне хотя и объяснили, но могу напутать.

– Всё будет в порядке.

Ирма явно устала и хотела спать. Её веки на огромных карих глазах боролись со сном.

– Спи. Ещё долго ехать. Отдохни.

Через секунду Ирма спала. Ещё через пять секунд её голова коснулась моего Филатовского плеча. С одной стороны, мне было жаль, что разговор с ней закончился, с другой стороны, я волновался, что она проснётся и уберёт голову с плеча. Мне не хотелось бы разрушения той идиллии, в которой мы находились в утопающем в темноте дороги автобусе. Я чувствовал её дыхание, тепло щеки и руки, и мне было очень хорошо.

Я не ловелас, конечно, но в силу тридцатитрёхлетнего возраста имел многократную неосторожность влюбляться. Пожалуй, Ирма красивее всех моих предыдущих знакомых девушек. Сидит рядом со мной без виртуальных вариантов,

сладко спит.

Хотя, будучи на автовокзале, я чувствовал усталость и желание поспать, то теперь сон как рукой сняло. Я размечтался о дальнейших отношениях с Ирмой. Её голос иначе как ангельским не назовёшь. Я уже начал ревновать, думая о том, что вдруг она так же спала на другом мужском плече, хотя моё тоже не было ранее неприкосновенным для дам. Я смотрел на её изящные руки, искоса разглядывал лицо, насколько это было возможно. Во мне возникло неимоверное желание поцеловать это Божественное создание. Я не мог себе такого позволить, но надежда на осуществление желаемого вдохновляла меня ещё больше. Мне хотелось, чтобы дорога не кончалась и вела нас хоть на край света.

Уже рассветало. С первыми лучами солнца лицо Ирмы стало ещё краше. Во мне появилось трепетное, как к младенцу, желание защищать её от тряски автобуса, от света в глаза из окна, ото всего, что бы принесло ей хоть малейшее неудобство. Я словно растворился в ней, чувствуя, что душа моя уже принадлежит её душе. Мне не доводилось испытывать такого чувства ранее. То были приключения и забавы, а сейчас я влюблён так, что уже счастлив, как никогда.

***

В Суворове мне удалось договориться с водителем-частником довезти нас в Селюково. Дорога, если её можно так назвать, шла вдоль исконно российских красот. Мы шутили.

Ирма, немного отдохнувшая на моём плече, чувствовала себя превосходно, хохотала самым заразительным смехом, какой я не слышал в своей жизни.

В паузах я думал о том, что, слава Богу, уберёгшему меня от женитьбы на какой-нибудь из тех девчат, что встречались раньше. Вот на ком надо жениться!

– Ирма, где ты была? – случайно произнёс я вслух свою мысль.

– В каком смысле? – удивлённо переспросила она.

– В каких городах, странах? – выкрутился я.

– В Тбилиси я родилась, живу в Москве, бывала в Питере, в Пскове, в Омске, в Барнауле, в Йошкар-Оле и в Казани. Я работаю в страховой компании и езжу с проверками наших филиалов в разных городах.

– Меня тоже в командировки частенько направляют. В последний раз я вернулся из Украины.

– Ой, я совсем забыла! Я же бывала в Крыму в Симферополе, в Алуште, в Бахчисарае. Отдыхали мы там с родителями.

– А кто твои родители?

– Мама работает вместе со мной, но на несколько чинов поглавнее. Папа военный, полковник. Его по службе направляли в Грузию, где я и родилась, когда они с мамой там жили.

– А мои живут в Томске. Знаешь, как называется улица, на которой их дом стоит?

– Ну откуда мне знать?

– Трансформаторная!

– Ну и что? Есть в Йошкар-Оле улица Водопроводная, только водопровода нет. Люди с вёдрами ходят к колонке набрать воды. А водоканал с них ещё за полив земельного участка, за пойку скота деньги берёт. На этой и близлежащих улицах ещё и канализации нет, надо какую-нибудь канализационной назвать. А где телефонов нет, назвать телефонной. А на Трансформаторной в Томске электричество есть?

– Есть, а остальное, как в Йошкар-Оле. Там до сих пор асфальта нет, нужно было назвать асфальтовой.

– Асфальтовой нужно полстраны назвать или автодорожной.

– Филат, а что делают твои родители и почему они дали тебе такое имя?

– Работают в институте. Их из Москвы потянуло помочь периферии в качестве образования. Им наобещали золотые горы, они решили рискнуть.

– А что? Вернуться-то нельзя?

– Не хотят. Говорят, что им там спокойнее, даже квартиру в Москве продали. Мне помогли купить. А имена нам с братом не как у всех дали потому, что отец не любит как у всех. Мне Филат, брату Прохор.

– Прохор тоже редкое имя, но в фильмах революционных встречается. А зачем надо было продавать квартиру, а потом покупать для тебя?

– Прежняя была в «хрущовке» из силикатного кирпича, хотя и пятикомнатная, но тесная, а новая всего лишь четырёхкомнатная, но очень просторная. Родителям в Томске домик выделили, а я купил себе «сталинку» с их помощью. Я тогда собственным бизнесом занимался, денег хватало, но они принципиально выделили мне мою долю от продажи.

– А сейчас ты не занимаешься бизнесом?

– Меня уговорили поработать на государство.

– Нравится?

– Сейчас начинает надоедать, вскоре, возможно, вернусь в бизнес. Хотя на государственной работе большинство только бизнесом и занимается. Затрат никаких, а деньги люди несут за всё буквально. Кабинет, секретарь с кофе, машина, телефон, бензин, канцтовары, даже сотовая связь, банкеты, командировки, коммунальные услуги, что надо и не надо – это всё оплачивается из бюджетных народных средств. Чем не бизнес? Даже воровать не обязательно, всё равно воруют. Надоела мне такая компания!

Мы вдруг услышали голос водителя, про существование которого совсем забыли:

– Я работаю чиновником и подрабатываю частным извозом по вечерам и ночам – это как?

– А кем Вы работаете? – спросила Ирма.

– Начальник отдела культуры администрации. Зарплата финиш, денег шиш. Банкеты бывают такие, что спиться можно. Но семье от этого не легче. Одеваться нужно, кушать хочется.

– Не тот профиль Вы выбрали, уважаемый. Надо было бы становиться начальником строительного отдела хотя бы. Подпись, и Вам что-нибудь строят, вторая – снова строят. И местность не та, размаха здесь нет, не те величины! – сделал вывод я.

– Это точно, хотя воруют везде, – заключил водитель.

Тема разговора сменилась. Снова пошли шутки и смех.

– Приехали! – сказал, наконец-таки, поглядывая на часы,

работник культуры, останавливая машину напротив деревянного клуба с невысоким частоколом, поредевшим, судя по всему, от танцевального искусства посетителей.

– А почему здесь? – спросил я у водителя.

– А где надо-то? Тут легче найти нужных вам людей. Можно в клубе спросить у кого-нибудь.

– Давайте я пока спрошу, а Вы подождите меня.

– Хорошо.

Обшарпанный клуб был открыт. В нём кишело людьми. В левом крыле была распахнута дверь в большой зал, через которую виднелись ряды раскладушек, заправленных в старой пионерлагерной манере. Я прошёл в это помещение и спросил у первого попавшегося навстречу парня:

– Здравствуйте, мне нужен Семёнов Прохор, где его можно найти?

– Здрасьте, а вот он у окна, – указывая одной рукой и поправляя на носу очки другой, ответил парнишка и крикнул в ту сторону: – Проня, к тебе гости.

Прохор повернулся на звук и засиял от радости.

– Филат! – почти бегом подбежал ко мне и крепко обнял: – Молодец, что приехал, я очень надеялся.

– Привет, братишка! – с трудом выговорил я, зажатый, как в тиски, Прохором. – Пошли на улицу, там нас ждут.

В обнимку мы вышли на улицу к машине. Ирма стояла рядом с ней и выглядела красивей, чем фотомодели лучших автосалонов Москвы. Даже неказистая техника работника культуры не подкачала картину.

– Знакомься, Ирма, это – Прохор, – и, обращаясь к брату, – а это – Ирма.

– Очень приятно, Вы сестра Инги? Копия ведь! – восторженно заговорил Прохор. – Я её сейчас позову, она в правом женском крыле. Я мигом! – и убежал в клуб.

Ирма не успела ему даже ответить.

– Интересно! Они, оказывается, знакомы, – удивилась она.

– Сейчас всё узнаем, – подытожил я.

– А я долго буду тут вас караулить? – занервничал водитель, про которого все забыли. – Пора и честь знать, и расплатиться.

– Минутку, вот, пожалуйста, – забрав из салона наши вещи, я протянул ему купюры. Тот, взяв, рванул с места.

Мы направились к клубу. Навстречу нам выбежали Прохор с девушкой, похожей на Ирму.

– Вот дела! – почесал я затылок, глядя на обнимания, поцелуи восторженных встретившихся сестёр.

– Я Инга, в Вы Филат?

– Да, очень приятно.

– Очень. А мне про Вас Прохор все уши прожужжал.

– Пошли в клуб, надо вас разместить и завтраком накормить. В баню пойдёте с дороги обмыться?

– В баню? А душа нет? – удивлённо поинтересовалась Ирма.

– Нет, здесь цивилизация в бане из тазика. Но всё равно тут здорово! – успокоила Инга.

– Инга, можно с Вами на ты? – поинтересовался я.

– Нужно, конечно!

– А ты тоже в Грузии родилась?

– Нет я в Москве, но имя, как у Ирмы, грузинское. Папа так захотел.

– А у него тоже грузинское имя?

– Его Георгием зовут.

– Ясно.

Меня разместили в левом крыле клуба, а Ирму в правом. Они с Ингой ушли в баню, а мы с братом в ожидании их присели на лавочку у крыльца поболтать.

– Ну, Прохор, рассказывай, в чём нужна моя помощь?

– В свадьбе.

– Какой?

– А ты не понял что ли? Нашей с Ингой. Завтра бракосочетание и венчание.

– Здесь?

– А почему нет. Тут красота, природа, свежий отдых. Вот здесь, перед клубом, столы поставим.

– Ну ты, Прохор, даёшь! Значит, ты нас на свадьбу пригласил? Вот это да!

– А ты что? Против?

– Нет, конечно. А родители что скажут?

– А они прилетят на самолёте сегодня в Тулу, вечером будут здесь. У Инги тоже скоро приедут.

– А почему так всё тайно?

– Сюрприз! Может, и другие родственники приедут, ведь мы много телеграмм послали. Вы первые приехали. Ирме телеграмма, видно, раньше пришла, чем её родителям, но мы ездили вечером в Чекалин и всех обзвонили. Тут телефон только один, и тот уж неделю сломан.

– Давно знакомы с Ингой?

– С первого курса.

– А меня почему с Ирмой не познакомил с первого курса?

– Я сам с ней только что познакомился. Слышал про неё, что похожи очень, что старшая сестра, но мы в Туле, а вы в Москве.

– А здесь как оказались?

– Преддипломная практика и помощь селу.

– В этой дыре?

– А мне здесь нравится! Красиво, и люди хорошие. На днях в футбол играли с местными. Тут есть поле специальное. Мы выиграли 3:2.

– Молодцы. А брачная ночь где будет? И потом где?

– Это не проблема, можем и тебя устроить тут рядом.

В это время в рубленой бане, пока Ирма мылась, шёл такой же примерно разговор между сёстрами.

– Ты любишь его? – спросила в довершение Ирма.

– Да, очень! Он такой хороший! Я его на первом курсе, как только увидела, полюбила. На вступительных экзаменах не заметила, голова забита была зубрёжкой, а с первого сентября всё – любовь!

– А мне Филат очень понравился. Я всю дорогу от Тулы до Суворова голову у него на плече держала, и мне было так приятно, что во сне я это чувствовала, как наяву. А шутник он какой! Ночь не спал, а держится крепышом.

– Прохор такой же.

– Мне цыганка вчера нагадала, что я через два дня замуж выйду, и парня мне какого-то показала, что в Москве у себя на балконе стоял. Выходит, обманула, я ведь здесь, а он там.

– Значит, из-за моей свадьбы твоей не будет?

– Не знаю я, разве можно верить цыганке?

– Они разные бывают.

– Ну ладно, пошли, а то братья заждались уж нас.

– Да уж.

Пока я мылся, брат, сидя в предбаннике, рассказывал мне о том, что у него в планах на будущее, спрашивал о моей работе и о многом другом:

– А ты жениться не собираешься? Уж возраста Христа достиг. Не скучно одному-то?

– А вот на Ирме и женюсь! Как в Москву приедем, так и женюсь!

– А зачем ехать в Москву, чтобы жениться? Давай завтра с нами.

– Ты что? Мы вчера только познакомились.

– Ну и что?

– Как что? Под венец с незнакомым человеком?

– Мне показалось, что ты в неё уже влюблён по уши.

– Есть такое дело. У меня раньше всё просто было: нравится или не нравится, а сейчас я спокойно смотреть на неё не могу. Пока она в бане была, я с ума сходил без неё, а сейчас тороплюсь, чтобы её быстрее увидеть.

– Пену-то смой сначала и одежду надеть не забудь! – засмеялся Прохор.

– Тебе шутки, а мне торопиться надо!

– Вот и женись!

– Опять шутишь, остряк-самоучка! А что за преддипломная практика в июне?

– А у нас её до диплома не было, поэтому после диплома отрабатываем.

– Так бывает?

– В России всё бывает! Сказали что не выдадут дипломы, пока здесь не отработаем. Сегодня последний день, но нас из-за свадьбы освободили, а завтра и бракосочетание, и торжественное вручение дипломов. Представляешь, нам по нашей просьбе сюда их привезут, деканат с преподавателями прикатит, заодно на свадьбе и на выпускном погуляют.

– Здорово! Всё, пошли!

– Да, сплошная романтика! Пошли! Полотенце здесь оставь, девчонки в стирку заберут.

Мы вернулись к клубу, где на той же лавочке сидели Ирма и Инга, ожидая нас.

– Все позавтракали и уехали работать, нас уж несколько раз в столовую приглашали – пойдём? – спросила Инга.

– А удобно? – поинтересовался я.

– Здесь всё очень удобно! Пошли, надо позавтракать обязательно.

Через дорогу от клуба, немного наискосок, нас встретила изба, источающая кухонный аромат. Мы зашли и присели на огромные деревянные лавки за мощный огромный стол. Нам принесли дежурные выпускницы каждому по пол-литровой кружке молока из стоящих рядом дюралевых фляг, всем по глубокой тарелке салата из помидоров и огурцов, обильно посыпанных зеленью и политых сметаной, по такой же тарелке варёного целикового картофеля в зелени, обильно политого подсолнечным маслом, пахнувшим семечками. Затем внесли две сковороды с крупными кусками жареного мяса. Белый пухлый хлеб поставили посередине стола, нарезанный пышными ломтями, со словами:

– Приятного аппетита, кушайте на здоровье, что Бог послал!

Глядя на это количество вкуснятины, Ирма воскликнула:

– Я столько за три дня не съем! Вы что?

– Я тоже не смогу столько съесть, хотя запах отменный, хоть режьте меня! – взмолился я.

– Кушайте и никого не слушайте, – важно произнёс Прохор.

– Опять шутишь?

– Это не я. На обед обычно ещё и первое бывает. Кстати, молоко сейчас можно выпить, потому что компот ещё в меню. Так нас сельчане кормят, чтобы лучше работали. В первые дни мы до обеда работать не могли от переедания, и с обеда до ужина, а после ужина до завтрака, а теперь привыкли.

Снова появились девчата, дежурившие по кухне, со стеклянными пол-литровыми кружками красивого компота для нас:

– Угощайтесь на здоровье!

– О-о-х! Спасибо! Закормите нас совсем! – сказала Ирма им вслед.

– Вы в Москве своей уже и кушать отвыкли! Вот, что значит гиподинамия, диеты, компьютеры, метро, сидячая работа, загазованность, – вынес резюме Прохор.

– Да, Инга, помнишь в Крыму? Поехали в горы на вершину, а нам плохо стало, тошнило, голова кружилась.

Мы вышли из машины, инстинктивно подошли к выхлопной трубе, подышали угарным газом, сразу ожили! Помнишь? – спросила Ирма.

– Да уж.

– Ладно, кушайте и никого не слушайте, а то ковыряете в тарелке, словно в ресторане. Здесь всё натуральное. Молоко утренней дойки из фермы принесли, телята на отборной травке паслись, овощи утром из теплицы доставили. Всё отличное, не то, что в супермаркетах продают, – наставлял Прохор.

– Хорошо тебе говорить, – воспротивился я, – у меня желудок уже не принимает. Но вкусно, давно так приятно не кушал. Вроде ничего особенного, но лучшего и придумать невозможно.

Сколько смогли съесть, столько съели. Можно не обедать теперь. До вечера наелись. Хорошо в деревне, особенно, если не работать. На переполненный желудок вряд ли много сделаешь.

Все сказали дежурным спасибо.

– Там ещё кто-то к вам приехал, – на выходе из столовой сообщила нам в ответ дежурная, – приводите завтракать.

– Спасибо! Обязательно приведём, – обнадёжил девушек Прохор.

У клуба на лавочке томимые ожиданием были родители Ирмы и Инги.

– Мама! – вскрикнули хором сёстры.

Маленького росточка, внешне похожая на своих дочек, она сидела рядом с крупным мужчиной словно ребёнок возле своего грозного отца, хотя он был её мужем, папой всё тех же девочек, которые бегом помчались через дорогу, чтобы обнять и поцеловать своих родителей.

– Папа! – послышалось девичье хоровое восклицание.

Объятья и поцелуи встретившихся родственников были очень душевными и радостными.

Прохор также прибавил скорости шагам, я, естественно, за ним. Через несколько мгновений мы стояли возле вдохновлённой встречей компании.

– Знакомьтесь! – воодушевлённо произнесла Инга. – Это Прохор, про которого я всё время рассказывала, и его старший брат Филат. Прохор, – обратилась она к жениху, – вот моя мама Екатерина Ивановна и мой папа Георгий Николаевич.

– Здравствуйте, очень приятно! – ответили мы хором.

Георгий Николаевич протянул нам крепкую руку для пожатия,

которую мы поочерёдно уважительно подержали.

– Взаимно, мы видели Ваши, Прохор, фотографии, но Вы сейчас выглядите намного интереснее, – сделала комплимент Екатерина Ивановна, – неудивительно, что Инга остановила свой выбор на Вас.

– Общайтесь с нами на ты, пожалуйста, а то возникает ощущение официоза. Хорошо? – вежливо предложил брат.

– Как пожелаете, молодые люди! А ваши родители ещё не приехали?

– Пока нет, Екатерина Ивановна, но скоро должны приехать. Вам, наверное, хотелось бы ополоснуться с дороги и позавтракать? – побеспокоился Прохор.

– Нет, спасибо, мы делали остановку у речки и искупались, а от завтрака не отказались бы, только руки бы помыть, – впервые заговорил Георгий Николаевич. – Здесь есть столовая?

– Я Вас отведу, – засуетился жених.

– Извини, пожалуйста, разреши нам пообщаться за завтраком с дочерьми, – ответила будущая тёща.

– А вы, молодые люди, пристройте из той машины куда-нибудь наши вещи, – предложил будущий тесть, указывая на синий «Фольксваген», стоящий у частокола в тенёчке под высокой берёзой, и протянул нам ключ.

– Нет проблем! – снова хором ответили мы.

Георгий Николаевич немного странно взглянул на нас на секунду, но тут же взял под руку свою жену, и они отправились с дочерьми завтракать.

Вещей было немного, и мы быстренько занесли их в небольшую комнату с двумя заправленными раскладушками посередине и ударной установкой в углу. Прохору выделили складские под ночлег гостей, надеясь, что у солидных людей не пропадёт никакая аппаратура. На подоконнике стояла ваза со свежими полевыми цветами. Я подумал: « Молодец Прохор! Успел когда-то!»

Снова присели на лавочку. Кругом тишина, лишь изредка посвистывала какая-то птичка, не мешая тишине царить в этом благоухании.

– Кстати, тут за клубом в ста метрах речушка проходит. Если будет желание, можно искупаться, – заговорил со мной брат. – А как ты находишь на первый взгляд её родителей?

– Не только её, а их. Нормальные вроде бы. И приветливые. Тебя до небес тёща приподняла. Радуйся, жених!

– Дай-то, Бог! Лишь бы с нашими родичами сдружились.

– Должны подружиться!

– Надеюсь!

– Ты к свадьбе что-то не готовишься? Смотрю я на тебя и удивляюсь твоему спокойствию.

– Ты что? У меня коленки тряслись во время знакомства.

Боялся, что начнут орать, возьмут в охапку Ингу и увезут. Я даже волнуюсь. О чём они там разговаривают интересно? Мы ведь у них благословения не спрашивали, сами всё решили.

– Вот сегодня и надо спросить, когда наши приедут, чтобы вместе все были.

– Это мысль. А к свадьбе всё готово. Обе группы из потока продумывали, что и как до мелочей. Постарались так, чтобы денег не тратить много. Сельская администрация и деканат помогают. Вот про организацию свадьбы, венчание, столы и веселье я ни капельки не волнуюсь. Как сказал наш куратор, будет и на нашей улице свадьба.

– А где он?

– В Туле, поехал за знакомым батюшкой из «Двенадцати Апостолов» и за преподавателями с деканатом. Выездное будет венчание в администрации, там же и регистрация.

– А так можно?

– Здание сначала осветит батюшка, всё подготовит, как надо, тогда можно будет. Сделали исключение ради такого дела, заодно благословение выпускникам должен дать и напутственное слово на будущее.

– Ну, ты как почётный выпускник и жених Селюковского уезда!

– Есть немного, – с лёгкой важностью в голосе отметил Прохор.

– Необычная свадьба получается.

– Необычно, конечно, но в этом что-то романтическое есть, которое не только мы запомним на всю жизнь, но и все остальные. Может быть, кто-нибудь об этом книгу напишет.

– Лишь бы не детектив.

– Типун тебе на язык, шутник!

– С утра ты всё шутил, дай и мне пошутить.

– Ты, брательник, что-то к Ирме охладел, не шутишь, не разговариваешь с ней совсем. Как искупался в баньке, так и притих. Смотришь на неё жадными глазами и молчишь.

– Я думаю.

– Она тоже, похоже, думает.

– О чём?

– Ни о чём, а о ком! О тебе, Филат. А ты как балбес себя ведёшь. Ишь ты, думает он! То влюблён по уши, то думает. Что-то это на Семёновых не похоже.

– Легки на помине! Приехали наши Семёновы.

Мы вскочили с лавки и пошли встречать. Мама радостно махала нам рукой из открытого окна приближающейся машины. Отец был за рулём золотистой « Нивы – Шевроле» с номером Тульского региона и светился от улыбки. В это же время из столовой вышла невеста со своим семейством, и все вместе направились навстречу новым прибывшим.

– Привет, сынули! – кинулась к нам мама обниматься и целоваться.

– Привет, мужики! – хватая нас в объятья, сказал папа. – Ну, вы нас и затащили в глухомань! Гаишники достали по дороге.

Говорят, что по доверенности ездить можно, но без записи в страховке нельзя. Короеды. Пока ехали, отдали им в общей сложности две тысячи. Не понимают, что бывает необходимость такая.

– Откуда машина-то? – спросил я.

– Друг из Тульского пединститута встретил нас в аэропорту.

Дал мне свою машину, а времени жалко ведь по страховщикам ездить.

– Это кто там страховщиками не доволен? Здравствуйте! – шутливо заговорила подошедшая со всей компанией Екатерина Ивановна.

– Здравствуйте! Не страховщиками, а гаишниками или, как их, гибэдэдэшниками я не доволен. Забодали совсем, я и так, и эдак, а им всё по барабану. Говорят, что не положено, если не вписан в страховку.

– А Вы глава семейства вот этих граждан? – снова спросила она.

– Да, Семёнов Илья Андреевич, прошу любить и жаловать, и супруга моя Виктория Ивановна – профессор, доктор наук, к Вашим услугам.

– А я Екатерина Ивановна – страховщица.

– Георгий Николаевич – полковник не в отставке, без пяти минут генерал-майор.

– А я Ирма!

– А я Инга!

– Очень приятно! – сказали почти хором родители.

Мужчины обменялись рукопожатием, дамы кивком головы. Обескураженные дети не успели соблюсти этикет и сами представить своих родителей, но получилось, возможно, ещё лучше и теплее, чем могло быть.

– Илья Андреевич, давайте я решу Вашу проблему со страховкой, у меня с собой всегда припасено несколько бланков, – продолжила тему Екатерина Ивановна.

– Слава Богу! Мы спасены на обратный путь! Зовите меня просто Илья.

– Тогда я – просто Катя! – засмеялась страховщица.

– И только на ты, пожалуйста!

– А ты шалун, Илья, но я согласна, чтобы со мной ты и Виктория Ивановна общались тоже на ты.

– Давайте тогда меня называть Викой, хорошо?

– А меня Георгием, можно просто Жорой и обязательно на ты.

– За это надо непременно выпить на брудершафт! – побежав к багажнику, воскликнул наш папа и вернулся с бутылкой шампанского, стопкой одноразовых стаканчиков и коробкой конфет.

– С утра, – кокетливо начала Катя, – на четверых, тёплое шампанское, никогда… не откажусь!

– За знакомство хороших людей, нас так мало осталось! –

чокаясь беззвучным пластиком, произнёс Жора.

– Да уж, – сказала Инга.

– Представляю себе! – забеспокоилась Ирма предстоящему ритуалу, в ходе которого надо целоваться.

И в самом деле, можете себе представить картину, где восемь человек, поочерёдно с каждым, завернув руку за руку друг с другом с содержимым стаканчика, понемногу отпивая, по три раза целуются.

Когда дошла моя очередь с Ирмой, я заметил, что она немного смутилась, хохотавшая до этого, но подошла ко мне очень близко. Я слегка обнял её, мы сделали по глотку шампанского, губами коснулся её губ и задержался в поцелуе.

Она не отпрянула. Мне показалось, что во всеобщем хохоте и суматохе на нас никто не обратил внимания. Мне не хотелось отпускать её губ, но усилием воли я заставил себя успокоиться и продолжить массовый брудершафт.

Родители начали о чём-то активно разговаривать, а мы, то есть дети, отправились устраивать вновь прибывшие вещи в следующую складскую комнату, где также были раскладушки, цветы, а вместо ударной установки стоял синтезатор, микрофонные стойки, звуковые колонки.

Завтракать новые гости отказались наотрез, поскольку плотно поели в самолёте. Вместе со второй парой они пошли разглядывать окрестности, узнав, что ничего от них не требуется и до завтра в их распоряжении уйма свободного времени.

– Совсем ничего не нужно делать? – спросил у нас папа.

– Совсем! Можете отдыхать, гулять, загорать, купаться в речке, но не забывайте про предстоящий обед и ужин. Вечером я всех вас соберу для небольшого необходимого мероприятия, – объявил Прохор.

– Филат, а ты побудь с Ирмой пока без нас, мы отойдём ненадолго, – обратилась ко мне Инга.

– С удовольствием! Я сам уже хотел предложить подобное, – и обратился к своей любимой попутчице немного неуклюже, – Пошли, погуляем.

– Да, это хорошая мысль.

Мы ушли в противоположную сторону от родителей, чтобы не пересекаться с ними, а побыть вдвоём. Ирма послушно шла в выбранном мной направлении. Сначала мы молчали. Прошли мимо зернохранилища, где заканчивалась деревня, и увидели красоту русского поля с левой стороны и перелеска с правой.

– Жарко становится, – сказал я.

– Да, надо бы спрятаться в тенёк.

– Пойдём в лес?

– Тут такие дебри.

– Ничего, сейчас что-нибудь найдём.

Вскоре мы свернули на тропинку, ведущую в лес. Здесь не так сильно припекало солнце, поднявшееся высоко к этому времени. Небольшой ручеёк обрадовал нас своим журчанием. Мне захотелось попить из ладоней ключевой водички.

– Ирма, будешь пить?

– Хорошо бы, конечно!

Я спустился к ручью и протянул ей руку, чтобы помочь. Она начала спускаться, держась за неё, и оказалась в итоге в моих объятьях.

– Так сильно пить хочется, – сказала она, освобождаясь от меня, наклонилась к воде, подставив руки к струящемуся напитку.

– Вкусная? – спросил я.

– Прелесть!

Я тоже попил из сложенных вместе ладоней вожделенной водицы, искрящейся в лучах, пробивавшихся сквозь кроны деревьев. Поднявшись от ручья на бугорок, снова протянул руку Ирме. И снова она оказалась близко ко мне. Я обнял её и стал целовать, чувствуя дрожь в наших телах. Не дыша, жадно держа в руках тонкую талию, ощущая кружение головы, слыша стук двух сердец, я не мог остановить поцелуй. Меня захлестнуло желание носить её на руках и никогда не отпускать, целовать её губы, щёки, глаза, руки, ноги, каждую частичку этого желанного ангельского существа. Мы медленно присели, а потом легли на траву и уже не могли владеть собой, мы обладали друг другом со всей страстью, которую недавно прятали наши души, ставшие теперь единым целым.

Мне не доводилось в жизни ощущать такого блаженства никогда ранее. Я, словно боясь, что это не повторится больше, разгорался всё сильнее, целуя её руки, лицо, волосы, ноги, плечи, вдыхая её сладкий запах. Она обнимала меня, целовала и нежно шептала: «милый мой». Нам было несказанно хорошо.

Мы забыли обо всём на свете. Нас никакой силой ничто не могло рассоединить: ни ураган, ни землетрясение, ни всемирный потоп. Когда всё стихло, мы ещё долго продолжали лежать крепко обнимая друг друга в нескончаемых поцелуях.

Наша одежда лежала где попало, разбросанная в разные стороны. Лишь моя рубашка с кровавым пятном посередине находилась под Ирмой. Но мы не хотели одеваться, нам не хотелось вставать, выпускать из объятий друг друга.

– Я люблю тебя! – сказал я.

– Я тоже тебя люблю!

Снова поцелуи. После этих слов новая волна желания, новое, ещё более сильное блаженство с ощущением счастья и самой любви, высказанной, наконец-то.

Где-то послышался собачий лай, и мы подскочили скорее одеваться, боясь, что возле тропинки нас могут заметить. Надев свою одежду, Ирма взяла мою рубашку, чтобы отмыть в ручье.

Вновь спустившись, я подал ей руку:

– Давай, помогу!

– Снова будешь приставать?

– Обязательно!

– Так мы никогда не избавимся от пятна на рубашке.

– А давай сохраним это на память.

– Ты в этом уверен?

– Ирма, любимая, выходи за меня замуж! – сказал я, держа её руку.

– Ты же меня не знаешь, любимый?

– Достаточно того, что я тебя люблю! Ты меня тоже не знаешь, так что мы в одинаковом положении. Ты согласна стать моей женой?

– Хоть сейчас!

Снова поцелуи и объятья. Я готов был вновь и вновь растворяться в ней и жить в её теле и душе, лишь бы быть максимально к ней ближе.

– Я тебя люблю, Ирма!

– Филатик ты мой, милый, я тебя с первой встречи полюбила.

Мы снова пили воду и шутили. Её хохот заводил меня, хотелось хохотать с ней вместе всю жизнь.

Мы вышли из леса, когда солнце спустилось к горизонту. Приближаясь к деревне, я предложил Ирме:

– Давай завтра вместе с твоей сестрой и моим братом нашу свадьбу проведём. Сегодня объявим родителям, вот сюрприз будет: две свадьбы сразу.

– Лишь бы их с инфарктами не увезли, а так я согласна на всё, что ты предложишь.

– Колец нет, платья свадебного тоже, вот беда. В этой глуши не найти. Ладно, будем думать, ночь впереди.

– Машины есть ведь, с утра пораньше можно съездить и купить. Хотя знаешь, Филат, я могу без этого обойтись.

– Нет, любимая моя, обойтись нельзя.

Мы, счастливые, обнявшись, подошли к клубу, где нас на той же лавочке ждали наши родители, благо её длина позволяла. Рубашку я держал в руке так, чтобы пятна не было видно окружающим.

– Что же вы делаете, молодёжь? Мы уже собрались за вами с собаками посылать! – немного обиженно высказалась Екатерина Ивановна. – Обед пропустили, ужин тоже, мы волнуемся, а вы гуляете все в траве и в обнимку.

– Извините, но мы не хотели вас всех обидеть, – взмолился я.

– Тут Прохор с Ингой нас усадил на какое-то мероприятие, а без вас не может начать, – отметил папа.

– Минуту на переодевание, и мы у ваших ног, – резюмировал я, и мы с Ирмой быстрыми шагами отправились в клуб.

– Давайте бегом! – почти приказал Прохор.

– Да уж, поскорее, пожалуйста!– поддержала его Инга.

– И эти голубки, похоже, скоро сюрприз нам организуют, – сделал вслед нам свой вывод Георгий Николаевич.

Вернулись мы быстро, переодевались почти по-военному. Одновременно вышли в холл из своих залов. Прохор и Инга освободили для нас места на лавочке и встали в центр перед аудиторией родственников.

– Дорогие родители, – начал брат, – мы вас собрали для того, чтобы получить ваше благословение на наше супружество. Мы с Ингой любим друг друга и просим вас поддержать наше решение стать мужем и женой.

– Красиво сказал! – отметил я.

– Илья, ты куда? – спросил Жора.

– За иконами.

Все затихли. Папа вернулся с автомобильными иконками, прося извинения:

– Маленькие, но уж какие есть. Вика, иди ко мне! – шикнул он на маму, встав перед молодой парой. – Ну что, сын, всё ясно, куда нам деваться, раз ты Ингу любишь, то и мы её любим и любить будем, даю тебе моё родительское благословение. Крестись и целуй иконки.

Прохор послушно подчинился, отец перекрестил его и передал слово маме.

– Я тоже благословляю тебя на любовь и семейное счастье. Нам Бог дал с мужем вместе тридцать пять лет прожить и вам дай Бог, – заплакав, перекрестила брата мама, снова целующего иконки.

Настала очередь родителей Инги.

– Дочь, благословляю тебя, пусть этот шаг будет твоим лучшим шагом в жизни, – поцеловал её Георгий Николаевич, перекрестил, дал поцеловать иконки.

– Инга, а я-то как благословляю, как хочу тебе счастья, Бог видит, если ты счастлива, то и мы будем самыми счастливыми, и папа, и Ирма, – Екатерина Ивановна обняла свою младшую дочь, они расцеловались до слёз у обеих.

– Спасибо, мама, спасибо, папа, – сквозь слёзы счастья, целуя иконки, лепетала Инга.

Вокруг собралось много зрителей, которые начали аплодировать, сверкать фотовспышками. Тут встал я, взяв за руку Ирму, помогая ей подняться с лавочки. Мы подошли к благословлённым и повернулись к родителям.

– Мы тоже просим вас дать нам благословение на нашу завтрашнюю свадьбу. Мы любим друг друга и хотим жить вместе одной семьёй. А тебя Инга и тебя, братишка, поздравляем с принятым решением и полученным благословением.

– Ой, Господи! – взмолилась Виктория Ивановна. – Так инфаркт получить можно.

Зрители снова зааплодировали.

– Ты что? Правда, решил? – спросил Прохор.

– Мы решили, – ответил я, обнимая Ирму.

У родителей не было больше слов. Они поочередно подходили к нам со словами « Благословляю, дай вам, Бог, счастья, любви…», ещё что-то, но всё прошло вполне прилично и торжественно. Прохор и Инга тоже поздравили нас. Зрители вновь аплодировали, щёлкали фотокамерами. Кто-то включил музыку, начались танцы. Мы тоже танцевали, даже родители, переведя дух, через некоторое время подключились к нам. Откуда-то взметнулся салют над нашими головами, потом ещё, ещё и ещё. А мы могли целоваться в танце, никого не стесняясь, никого не замечая, счастливые от любви и салюта.

Через некоторое время ко мне подошёл папа:

– Мы уходим, завтра надо рано вставать, что бы съездить за кольцами и свадебным платьем для Ирмы, так что ты её не задерживай, ведь мы с ней поедем. Тебе костюм здесь можно взять. Сам тоже выспись, чтобы свежим выглядеть на свадьбе.

– А можно вам без неё обойтись?

– Да ты что? Я что ли примерять платье буду?

– Я умру без неё!

– Не умрёшь, мы быстро слетаем, мне страховку исправили.

Мы долго не могли расстаться друг с другом, стоя у крыльца перед тем, как уйти спать по разным залам клуба. У Ирмы распухли губы от моих поцелуев. Но на нас прикрикнул её папа, вышедший покурить на крыльцо:

– У вас времени больше не будет целоваться? Отбой, быстро!

Пришлось подчиниться.

Я не помню, как заснул. Словно пьяный, уставший после бессонной ночи, счастливый, я уснул, как подкошенный.

***

Утром меня разбудил луч солнца, светящий в глаза. Все собирались на завтрак, пришлось вскочить и быстренько одеться. Умываясь на улице под краном, торчащим из стены клуба, я вспомнил ручей, который сблизил меня с Ирмой, где я предложил ей стать моей женой.

– Ну, ты здоров поспать! – послышался голос Прохора.

– А где все?

– Они в пять утра уехали. Ингу тоже забрали, чтобы помогла выбрать платье. После завтрака начнётся работа.

Нам с тобой предстоит технику наряжать.

– Какую?

– На какой мы будем невест везти на регистрацию и обратно. Нас после завтрака сюда не пустят.

– Почему?

– Здесь будут столы накрывать, невест наряжать. Мы их отсюда должны будем выкупить, везти венчаться и регистрироваться, потом сюда приедем. Сначала вручение дипломов, потом пир на весь мир. В кухне уже наготовили человек на сто.

– А техника какая?

– Увидишь! Я уже всё организовал. У нас свидетель с тобой один и у невест одна свидетельница, понял?

– Почему?

– Ты ещё не проснулся что ли? Где я тебе и Ирме ваших друзей возьму?

– Ну да, конечно.

Голова и впрямь, как чугунок. Пришлось освежить под ледяной водой. Сразу мозг заработал.

– Всё, пошли, перекусим! Некогда лясы точить! – завершил утренний ликбез Прохор.

Завтрак был недолгим. Брат специально попросил класть поменьше еды в тарелки:

– Люсь, сегодня мы почти не едим, времени нет, ясно!

Через секунду она принесла две порции, похожие на ужин балерины.

– Люсь, а компот?

Через секунду она принесла два стакана компота.

– Неужели кружки кончились?

– Женой командуй! Ты мне сказал, что вы не едите, вот и не ешьте!

– Я же не говорил, что не пьём.

– Вот жена и напоит!

– Она пока ещё невеста! – не унимался Прохор.

– А это твои проблемы! – сказала и скрылась в кухне Люся.

– Она что? Влюблена в тебя? – спросил я брата.

– Вряд ли, наверное, завидует.

– Делать мне нечего, как завидовать! – выскочив из-за занавески, разделяющей кухню от столовой, зашумела обиженная Люся, подслушавшая наш разговор. – Больно мне надо завидовать. Прям сильно, больно, дюже! Я себе такого мужика найду, что ваши невесты от зависти лопнут! И вообще,

хватит рассиживаться, мне на свадьбу вашу готовить надо, а вы меня глупостями разными отвлекаете! – и скрылась вновь за занавеской.

– Ладно, Люсь, спасибо, мы пошли, – крикнул Прохор.

– Чешите грудь консервной банкой, женихи! Ишь, завидую, а хоть бы и так! Мужиков всех понарасхватывали, а я что, куковать должна, ишь, нашли кукушку… – доносились из кухни Люськины переживания вслух.

Мы вышли давно из столовой, но и на улице было слышно, как не унималась Люся – хорошая деревенская девушка, мечтающая о заезжем парне, который заберёт её с собой хоть на край света. Местных-то парней совсем мало осталось, как и перспективы выйти замуж.

Прохор привёл меня на окраину деревни к воротам с надписью МТС, за которыми были видны тракторы, комбайны, косилки, транспортёры, грузовики. Всё было разных калибров, противоречивого состояния, иногда напоминающее металлолом. Но на главном дворе стояли четыре жёлтых красавца-трактора с надписями «К-700» и

« Кировец». Огромные, с высоченными колёсами, они были кем-то тщательно вымыты и выглядели абсолютно новыми.

– Вот на этой технике и поедем! Понял? – спросил Прохор.

– Ну, ты даёшь стране угля! – почёсывая затылок, произнёс я.

– Сейчас свидетель наш придёт с лентами там всякими, и будем наряжать. Пока можешь внутри проверить.

– Да, надо посмотреть, а то, неровен час, спецовку надевать придётся.

Я влез в кабину и удивился чистоте салона. Всё выглядело настолько опрятно, что мне не хотелось выпрыгивать из этого внушительного салона.

– Ну, как ревизия? – поинтересовался брат.

– Отлично, будет шикарный кортеж, я такого ещё не видел нигде на свадьбах.

– Моя идея!

– Хвалю! Вот бы по Москве на такой технике прокатиться!

– За деньги всё можно, а здесь бесплатно, за хорошее отношение.

– Ну, где свидетель-то?

– Он в кузнице, кольца доделывает, чтоб на крыши прикреплять. У нас был один комплект, теперь второй понадобился срочно в связи с твоим бракосочетанием.

– У тебя тут всё схвачено.

– Меня здесь ценят, зовут остаться жить и работать. Но я пока думаю.

– А Инга как?

– Она говорит, что мне виднее. Ей всё равно, где жить, лишь бы со мной вместе. А вот и свидетель прибыл, – указал он в сторону приближающегося к нам огромными шагами высоченного парня с крупным баулом.

– Привет, женихи! Не ждали? – крикнул он нам и, поставив мешок возле нас, радостно протянул мне руку: – Паша!

– Филат.

– Ну, выкладывай, Паш, что ты нам принёс, – обратился к нему Прохор.

– Сейчас! Смотрите, вот это кольца, вот ленты, вот куклы, шары, резинки, флажки на антенны, бубенцы со сбруей. Всё! Что стоите? Цепляйте! А я кольцами и бубенцами займусь.

Мы целый час провозились со всей этой амуницией, и получилось очень красиво. Кольца были крупнее обычных, под стать размеров «Кировцев», с колокольчиками в центре. Паша натянул сбрую с бубенцами так, что возникло ощущение, будто их явно не хватало, а теперь придало что-то цыганское во внешний вид тракторов-исполинов. Ленты добавили пестроты, а куклы девочек в свадебных платьях и мальчиков в строгих костюмах с галстуками придали настоящую торжественность.

– Паша, пора нести шампанское и конфеты со склада, а мы пойдём, переоденемся в магазине. Ты узнай там про наших, приехали или нет ещё. Сейчас от них всё зависит, – объяснил Прохор.

– Ладно, я пошёл. Встречаемся здесь в двенадцать часов.

– Хорошо! – глядя на часы, согласился брат и обратился ко мне, – Филат, ты какого цвета костюм предпочитаешь?

– Для свадьбы желательно белого цвета, тем более что сейчас лето на дворе, а для повседневки индиго.

– Ну, здесь не торговый центр « Москва», но что-нибудь подыщем.

– А далеко магазин-то? – спросил я.

– Здесь всё рядышком.

Деревянный магазин снаружи выглядел мрачновато, но внутри его облик напоминал минимаркет с хорошим ассортиментом. Приветливая продавщица показала нам много различных костюмов, снимая их поочерёдно с длинного вешала и вынимая из полиэтиленовых чехлов. Проблема оказалась не в поиске белого костюма, его я сразу себе подобрал, а в обуви. Пришлось купить светло-серые туфли и рубашку в тон им. Но выглядело всё вполне прилично. У Прохора не было проблем вообще, так как его гардероб был отложен заранее.

Мы вышли из магазина в парадно-свадебном одеянии, неся повседневные вещи в пакетах с надписью: «Не кури – не вырастешь!»

Вернувшись к своим тракторам, мы не обнаружили возле них Павла, поэтому заволновались.

– Не нравится мне это! – подозрительным голосом молвил Прохор.

– Да, непонятно, – поддержал его я.

– Десять минут, – поглядел на часы брат, – ждём и, если Пашка не появится, сами туда сходим. Давай пока присядем в «Кировец», а то стоим, как столбы.

– Это точно.

В салоне трактора я уселся на место водителя, а Прохор справа. Он включил магнитолу, и запело «Пульс-Радио». Через минуту объявили московское время, и зазвучала песня «Тула веками оружье ковала, стала похожа сама на ружьё, слышится звон боевого металла…», затем пошли областные новости. Захотелось переключиться, но тут мы услышали, что в Суворовском районе произошло крупное ДТП с участием нескольких автомобилей: «Автомобиль «ЗИЛ», управляемый по предварительным данным водителем в нетрезвом состоянии, выехал с второстепенной дороги на главную, не уступив движение двигающемуся по ней транспорту. В результате произошло столкновение между ним и тремя легковыми автомобилями, а также маршрутным такси. Имеются жертвы, состояние остальных пострадавших выясняется. Уточнённые данные будут сообщены дополнительно…»

Мы пулей выскочили из салона и побежали в сторону клуба. Мысли были шоковые: « Неужели всё так плохо, Господи! Мы прохлаждаемся тут, а наши гибнут в аварии!..» Прохор кричал что-то несусветное, обещая убить этого пьяного водителя.

– Стой! – крикнул я брату. – Остановись, вдруг это не наши в аварию попали!

– А кто?

– Другие.

– А где наши?

– Задерживаются. Может, там пробка образовалась.

– А может, нет? – со слезами на глазах зло произнёс брат.

– Что же делать?

– Связи нет! Где узнать, куда бежать?

У меня впервые в жизни заломило сердце. У Прохора тряслись руки.

– Успокойся, брат. Это не могло с ними случиться, – пытаясь дать ему надежду на лучшее, сказал я, чувствуя, что из груди сейчас выскочит моё разбитое сердце.

– Так было всё хорошо! Господи, за что?

– Надо найти машину и поехать туда.

– Точно, Филат! Я знаю, где взять машину, бежим!

Мы прибежали к зданию администрации. Возле него стоял синий «Жигулёнок». Забежав в кабинет к главе, мы хором начали просить его отвезти нас к месту происшествия.

– Вы дураки что ли? У вас свадьба через час? Зачем туда ехать-то? Объясните толком, что там.

– Наши попали в аварию! – кричал Прохор.

– Да в клубе они, я сам видел. Невест пошли наряжать. Вы белены объелись или как?

– Фу-у-у-у! – выдохнули мы одновременно с братом.

– Точно, Степаныч? – спросил у главы Прохор с начинающим светиться от счастья взглядом.

– Да, точно, говорят же вам русским языком!

– А что сразу-то не сказал? – не унимался братишка.

– А вы мне дали рот открыть? Давайте я вас отвезу, а то на собственную свадьбу опоздаете.

– Отлично, мы готовы! – обрадовался я.

Через пять минут мы стояли возле наряженных «Кировцев» и скучающего от ожидания Павла.

– Спасибо, Степаныч! Жди к себе на регистрацию, – выходя из машины, балагурным голосом сказал главе Прохор.

– Жду, магарыч не забудьте в двойном размере! – разворачиваясь, крикнул Степаныч и поехал ждать нас к себе в контору.

– Ну, свидетель, тебя где носит-то? – обратился брат к Паше.

– Я тут давно вас жду, это вы загуляли перед свадьбой где-то, аж в пыли все. Чиститься надо после гулянки-то. А ещё за цветами надо к бабе Вере ехать.

– Тебе, Паша, не дай, Бог, такие гулянки. Запомни, что счастье тогда бывает, когда нет несчастья, – резюмировал я.

– К чему это он? – спросил Павел у Прохора.

– Да это обычная проза жизни. Учись у мудрых людей! Пригодится когда-нибудь.

***

Антон Степанович, глава Селюковской администрации,

сидел в своём кабинете в ожидании приезда молодожёнов. Привезённый из Тулы священник установил на восточной стене целую галерею икон и ходил по зданию с дымящим от ладана кадилом, читая молитвы. Возле икон горела лампадка и свечи по центру у каждой стены, на обои которых батюшка наносил карандашом изображение, похожее на детский рисунок могилки с крестом, мазал эти места елейным маслом, отчего на обоях образовывались масляные пятна, мгновенно расширяющиеся. Красивым венчиком Отец Иоанн, таким именем назвался священник, макал в красивую чашу со святой водой и забрызгал ею решительно всё, в том числе документы, говоря, что им ничего не будет. Побрызгал и на Степаныча, и на заведующую земельным комитетом, и на главного специалиста.

В мыслях главы администрации почему-то промелькнуло, что в детстве, когда в те времена церковь притеснялась, подсознательно школьники рисовали такое же, что и Отец Иоанн, хотя не могли этого нигде увидеть ранее.

« Вот ведь, как жизнь разворачивается!» – подумал он, глядя на портрет президента России.

Под мерные звуки молитвы вспоминалась прежняя жизнь, как ему нелегко далась она. Вспоминалась первая любовь, когда его звали просто Антоном, начавшаяся в этой же деревне со школьной скамьи, обещание вечной любви. Должна была быть свадьба сразу по его возвращении из армии, но случилась беда. В ракетных войсках, где проходила его служба, в старые времена бывали иногда ЧП, отчего возникала утечка радиации. Облучённый, он остался в живых, но совершенно больной, безнадёжный, измученный госпиталями, комиссованный вернулся домой. Ему очень хотелось увидеть свою любимую, сыграть свадьбу, как обещал, но кому он мог быть нужен в своём незавидном положении?

Ему было стыдно рассказывать о своих проблемах даже родственникам. Ни разу он не встретился со своей возлюбленной, избегая появляться на улице. Разные слухи ходили по деревне об этом, никто не мог понять его. Горем убитая, несостоявшаяся невеста пыталась достучаться до него, но тот прятался за закрытыми на засовы дверями и отмалчивался.

Демобилизовался его лучший друг, ныне председатель колхоза Василий, пришёл навестить товарища, постарался приободрить, позвал с собой на охоту. Антон радостно схватился за эту идею, что удивило всех родственников.

На следующий день во время охоты его потеряли, стали искать. Нашли в овражке с ружьём, направленным стволом к горлу. Ему оставалось нажать на спусковой крючок лежащим на нём пальцем. Чудом успели отвести в сторону и выбить из рук оружие, всё-таки выстрелившее в нескольких сантиметрах от лица.

Рассказал он о своей беде Василию. Тот начал возить его к бабкам-целительницам. То под Щёкино, то под Калугу, то под Каширу. Ездили друзья и в Башкирию, и в Татарию, и в Марийскую республику, и в Кировскую область. Нашли всё-таки одну старушку, которая рассказала, что в Калмыкии живёт мужчина и только он может помочь в таком деле.

Приехал Антон в калмыцкую степь, встретился с целителем. Его звали Каримом. Два года лечился всякими травами и настоями, ядами и отварами, работая и живя в хозяйстве Карима, выполняя все указания строгого целителя.

Причём работа была с утра до ночи, такая, что иному здоровому не под силу. Через два года знахарь выгнал Антона, как полностью излеченного.

Денег на обратный путь не было. Пришлось устраиваться там же в Калмыкии на работу. И тут встретилась в его жизни Анна. Красивая, вобравшая в себя много разных кровей, от калмыцкой, русской до немецкой, влюбила в себя Антона с первого взгляда. Ему казалось, что она играет с ним, но вскоре и Анна призналась в любви к нему. Карим предупреждал, что лечение полностью закончено и Антон в состоянии иметь детей, поэтому никаких препятствий для свадьбы не было, тем более что из писем родственников он узнал, что его бывшая невеста вышла замуж, хотя это уже не могло иметь значения.

Вернувшись в родную деревню с молодой женой, зажили они душа в душу. Но вскоре начались новые проблемы. Три раза Анна беременела, но всегда случался выкидыш.

Старый комплекс возродился в голове у Антона. Он решил, что обманул его Карим. Дело вновь чуть не дошло до самоубийства. Снова помог Василий, узнав о беде, посоветовав обследоваться супругам. Оказалось, что причина в жене, а не в облучении мужа.

Врачи сделали своё дело. Троих детей дал Бог на счастье многострадальной семье.

Сидит теперь уже Антон Степанович в своём кабинете в зрелом возрасте и вспоминает свою иногда горькую жизнь, как Благодать Божью, давшую счастье и возродившую здоровье.

Его вывел из воспоминаний Отец Иоанн, поднёсший к нему свой серебряный крест для поцелуя. Глава администрации встал, перекрестился и поцеловал святой крест.

– Всё будет у тебя хорошо Милостью Божьей. Плохо тебе было, но прошло ведь, и стал ты счастливым человеком. Никогда не пытайся руки на себя накладывать, грех это большой! – и, обратившись к святым ликам, произнёс, крестясь: – Прости его, Господи! Спаси и Сохрани.

Антон Степанович был удивлён способности служителя церкви видеть, казалось, невозможное, но промолчал, испытывая чувство раскаяния.

Он подумал: «Жаль, что раньше церковь была отвергнута.

Сколько людей искалечили безверием. До сих пор много людей стесняется перекреститься принародно. Благодарю, Господи,

что дал мне счастье, когда я не верил в Тебя, а жил, как многие тогда, в безбожии. Благодарю Тебя за спасение!»

Посмотрев на иконы, Антон Степанович три раза перекрестился с глубоким поклоном.

***

Счастливые, на «Кировцах» с по-деревенски празднично одетыми трактористами за рулём, мы подъехали к клубу. По пути к нему нам не раз преграждали дорогу местные жители, натягивая верёвки. Паша раздавал конфеты детям и подросткам, наливал щедро водку взрослым. Благо, основное население было на работе и не могло участвовать в мероприятии.

Возле клуба, однако, нас встретила внушительная толпа выпускников и педагогов с плакатами в руках типа: «Совет да любовь» и « Если Филат и Прохор не будут разинями, то их жёны будут матерями-героинями!». В дополнение шёл рисунок со строем детей, кто в коляске, кто на горшке, кто где в большом количестве.

Кордон был серьёзный. Чтобы его преодолеть, нам приходилось петь песни, рассказывать стихи. Свидетель пытался подкупать конфетами, вином и водкой, но его педагоги заставили отвечать на некоторые вопросы из вузовских экзаменационных билетов. Паша застрял, казалось, навечно.

Мы с огромным трудом преодолевали заслон за заслоном, но, наконец-то, добрались до входа в клуб. Оставалось найти невест. Представляете, что важно ещё и не перепутать их? Но одни парни из сокурсников Прохора изъявили желание помочь нам, нашептав на ухо кому куда идти, это и спасло наши старания от промаха в поисках.

Вот и моя Ирма! Мне удалось войти в комнату, где она сидела, держа в руках надкусанную корочку хлеба, жадно жуя всухомятку. Я обнял её и попытался поцеловать.

– Со вчерашнего дня не ела, представляешь? Меня забыли покормить! Вот краюшку дали. Я им сказала, чтобы хоть корочку хлеба дали, так они так и сделали!

– Сейчас я тебя покормлю, любимая!

Я поцеловал её в губы, взял на руки и понёс к выходу.

– Дайте что-нибудь покушать невесте! – крикнул я толпе, стоящей на улице.

– Кушать хочу! – подыграла она.

Кто-то принёс банан, кто-то яблоко, ещё что-то.

– Всё хватит! Спасибо! – взмолилась Ирма, увидев горы предлагаемых продуктов.

Вслед за нами шёл Прохор с Ингой на руках, также объявившей:

– Я тоже есть хочу! Ой, спасибо! – благодарила она за мгновенно появившееся угощение.

В администрацию ехали отдельно от невест в разных «Кировцах». Я видел, что папа записывает на откуда-то взявшуюся видеокамеру всё происходящее. Важно двигающийся крупногабаритный кортеж сопровождали родительские автомобили, мотоциклы и велосипеды местных жителей, подгоняемые бегущей ребятнёй.

Антон Степанович и Отец Иоанн стояли на крыльце, встречая нашу кавалькаду.

– Да, я такого ещё не видел! – удивился священник.

– У нас ещё всё впереди! – обнадёжил его на будущее Степаныч.

Батюшка вошёл в администрацию первым, а глава, приглашая к себе, сообщил, что места всем в его кабинете не хватит:

– Поэтому, дорогие сопровождающие, только молодые, свидетели и родственники, а остальные могут наблюдать через открытые для этого окна.

Мы с Прохором взяли на руки собственных невест, с трудом при нашей помощи выбравшихся из салонов «Кировцев», и внесли их в кабинет главы администрации.

Антон Степанович произнёс красивую речь, напутственные пожелания на супружескую жизнь, об ответственности друг друга перед законом, спросил нашего взаимного согласия на бракосочетание, дал расписаться нам и свидетелям в книге регистрации. Затем разрешил обменяться кольцами и поцелуями, после чего нажал на кнопку старенького магнитофона, и зазвучал марш Мендельсона. Паша начал наливать шампанское в расставленные на тумбочке бокалы и раздавать присутствующим по мере их наполнения. Первым получил свой бокал глава администрации для поздравительного слова:

– Я буду краток. Совет да любовь! С Богом! – чокаясь бокалом с нами, улыбаясь, добавил: – Поздравляю вас от всей души!

Нас стали все поздравлять, дарить цветы, обнимать и целовать. Из окон слышались хоровые поздравления в наш адрес, летели полевые и садовые цветы всех разновидностей.

Затем вышел батюшка, заменив Антона Степановича:

– Дорогие мои, братья и сестры, мне нужно несколько минут, чтобы я вновь вас пригласил сюда для проведения таинства обряда венчания. Колечки, пожалуйста, сюда, – показывая на расписные блюдечки, попросил он.

Через пять или десять минут мы вошли вновь, но это был уже не кабинет, а настоящая часовенка с горящими свечами,

с дымкой от ладана, с закрытыми окнами, с Библией на небольшой кафедре, с приглушённым светом и с запахом настоящей церкви.

Шёпотом прошла поочерёдная исповедь, чтобы слов не было слышно всем рядом стоящим, кроме Отца Иоанна и исповедующегося.

Вскоре началось само венчание. Торжественное и скромное одновременно, оно проходило по всем канонам Святой церкви, несмотря на вынужденные неудобства.

Выходя по окончании на улицу с иконами, вручёнными нам батюшкой, мы ощущали, что венчались именно в церкви.

Мы снова получили массу поздравлений и, забравшись в высокие салоны своих тракторов-лимузинов с молодыми «свежеиспечёнными» жёнами, отправились вместе с остальным кортежем к памятнику погибшим солдатам, чтобы возложить первые цветы от наших созданных семей, а затем к клубу.

Возле калитки к нему нас уже встречали родители. Папа передал видеокамеру какому-то парню ещё в администрации и теперь держал поднос с двумя караваями под солонками и четырьмя рюмками водки. Георгий Николаевич держал второй с рюмками для родителей и всех желающих присоединиться.

Первым взял слово папа. Хотя его огромный опыт выступлений перед аудиторией был налицо, всё же он не смог скрыть волнения, произнося свою речь, то же произошло и с мамой, и с Георгием Николаевичем, и с Викторией Ивановной. Даже присутствовали слёзы, но было понятно, что это было от счастья, переполнявшего их чувства. Затем нам, молодожёнам, вручили караваи для проверки, кто больше откусит. Мы с Прохором не подвели Семёновской породы и кусали больше своих молодых жён. Вместе с этим пили водку, били об тротуар рюмки, целовались и обнимались с родителями, а окружающие нас люди осыпали наши головы всевозможным зерном и монетами в таком количестве, что было сложно разглядеть новых поздравляющих, преподносивших букеты цветов и целующих нас в щёки.

Столы были установлены во дворе огромной буквой «П», тесно украшенные различными блюдами и напитками.

Нас усадили в центре стола, по бокам свидетелей, родителей и деканат с преподавателями, батюшку и администрацию, далее приглашённых в великом множестве по обеим сторонам. За забором скопились местные жители, которые наблюдали и обсуждали виденную картину.

Началась первая часть, включающая в себя торжественное вручение дипломов. Декан много сказал хорошего выпускникам, поблагодарил за учёбу, общественную активность и вручил дипломы Инге и Прохору в первую очередь, затем поздравил с вступлением в брак и преподнёс вместе с коллективом шикарные букеты цветов и подарок, который по его словам стоит в кустах, передав ключи от него брату.

Разразился шквал аплодисментов со всех сторон. Он также поздравил Ирму и меня с бракосочетанием, вручив цветы.

Декан объяснил, что идея о таком подарке для Инги и Прохора принадлежит всем выпускникам института этого года, и совместными усилиями с преподавательским и управленческим составом вуза это удалось воплотить в жизнь.

– Я думаю, что данная идея могла бы найти место среди традиций нашего учебного заведения, начиная с сегодняшнего дня, – закончил под оглушительные аплодисменты свою речь декан.

Прохор и Инга, как могли, благодарили за неслыханный подарок всех, с кем им довелось пять лет отдаваться наукам.

Затем вручали остальные дипломы, пока они не закончились под нескончаемые рукоплескания. Деканат и педагоги были засыпаны букетами цветов.

Началась свадьба: «Горько!», поцелуи, шампанское, смена блюд, поздравления и напутствия, танцы, забавные номера в студенческой манере, миниконцерт, кражи невест, дискотека и многое другое. Когда свадьба подошла к полуночи, нас, молодожёнов, проводили родители по комнатам, предназначенным для первой брачной ночи.

Я весь день, как только увидел свою Ирму в комнате с краюшкой хлеба, не сводил с неё глаз. Мне не приходила мысль о брачной ночи, мне хотелось жить с ней вечно и днём, и ночью. Она была так прекрасна в свадебном наряде. Её причёска под фатой, нежные руки и плечи, губы и глаза сводили меня с ума.

Я носил её, когда это было даже невозможно, скучал по ней, пока она ехала отдельно от меня в тракторе, мне хотелось наслаждаться её голосом, и я наслаждался. Мне было с ней так хорошо, что я ощущал себя на седьмом небе от счастья.

Прохор тоже был счастлив вместе с Ингой. Родители, наблюдая за нами, радовались любви своих детей. Они светились от гордости за наши чувства, и, кажется, помолодели сами.

Брачная ночь! С моей милой Ирмой! Это рай земной! Наконец-то, мы оказались одни, когда можно отдаться всем своим желаниям. Не буду описывать всего, что было. Скажу короче. Это была неслыханная любовь. То, что случилось у ручья в предыдущий день плюс всё, что скопилось за сутки, умноженное на весь наш пыл, вместе взятый в троекратном размере, и бесконечное счастье.

***

Я всегда мечтал иметь огромную семью, где много детей.

Мама мне рассказывала, как они жили в те времена, когда было принято рожать до тех пор, пока Бог даёт. Хотя сложностей хватало и материальных, и в плане цивилизации.

Ни тебе памперсов, ни пустышек, ни одежды, ни врачебного надзора. Марля с вечными постирушками вместо подгузников, хлебный мякиш в марле вместо пустышки, про остальное вообще говорить нечего. Росли дети, как трава, сами по себе. Но рожали матери много детей, несмотря на трудности. Отец в семье был всегда настоящим главой. Строгие порядки и послушание стояли на первом месте. Никто не мог себе позволить взять раньше главы семейства ложку в руку за столом или сесть на его стул. Но и весь позор ложился на отца, если что-то натворят его отпрыски.

Конечно, не о такой жизни я мечтал, а о современной. Мечтал о доме с красивыми детскими комнатами для игр и физкультуры, для учебных занятий и хобби, для сна. Мне хотелось, чтобы моё жилище было оснащено бассейном, камином, телефонами и компьютерами. А главное, что бы дети жили вместе с мамой и папой, бабушкой и дедушкой, чтобы были и кошка, и собака, и попугай, и рыбки в аквариуме. Я мечтал, чтобы рядом был сад, где можно с ветки сорвать яблоко, вишню, клубнику, малину, где росли бы розы, пионы и всё остальное, что называют красотой и вкуснятиной. Ещё очень хорошо, когда во дворе стоят качели, горка, висят цветные лампочки, стоит мангал и беседка.

Я уверен, что мало кто не мечтает об этом. Но у большинства нет возможности даже на малую долю из всего, приведённого выше. Основное население ютится в небольших квартирках, особенно в начале семейной жизни.

А мы с Ирмой собрались жить в условиях, пока не совсем соответствующих моей мечте, но и ущербными их тоже не назовёшь. Камин, телефон, компьютеры, четыре огромных комнаты, шикарный холл-прихожая, кухня-столовая, ванная, как бассейн, отличная мебель были уже в наличии. Об остальном вышеуказанном можно было ещё немного помечтать.

Когда мы, отыграв свадьбу, прибыли в Москву и подъехали на такси к моему подъезду, мою суженую охватил то ли восторг, то ли шок.

– Что случилось, жёнушка? – спросил я, когда мы вышли из машины.

– Мне цыганка возле этого самого дома, рядом с этой вот лавочкой нагадала, что я замуж выйду через два дня за парня, который стоял вот на том балконе.

– Да к, это мой балкон и мои окна, это я там стоял и видел всё. Только лица не разобрал. Значит, ты была тогда с цыганкой? Вот дела! А я-то злился, что на меня пальцем тычут, а, оказалось, судьба. Это надо отметить!

Зазвонил сотовый телефон.

– Началось… – с вздохом вырвалось из моей груди.

Меня несколько удивляло, что по пути домой мне никто не позвонил ни разу, хотя был разгар рабочего дня, тем более понедельника. Глянув на дисплей, где высветилась фамилия Царёва, я нажал на зелёную клавишу и поднёс трубку к уху:

– Добрый день, Сергей Михайлович!

– Здорово, Филат! Ты где?

– Я бы хотел быть в отпуске!

– Есть причина?

– Я женился!

– Короче, ты, туржених, бери пузырёк протумберлитума с женой под мышкой и дуй ко мне на обсуждение вопроса с твоим отпуском. Понял? Мухой, причём!

– Хорошо, сейчас только распакуемся и подъедем, а, может, Вы к нам с коллективом?

– Филат, обсуждать мои указания будешь с женой в кухне, а сейчас их надо выполнять. Давай, одна нога там, другая здесь.

Послышались короткие гудки, и телефон выключился.

– Начальство вызывает нас с тобой вместе в офис, – сказал я Ирме.

– Душ примем и поедем. У тебя есть ванная? – спросила она, когда открылась входная дверь квартиры.

– Найдётся, конечно.

– Может, по пути заглянем ко мне, чтобы я смогла прилично одеться. Вещей-то почти нет. Не в свадебном же платье ехать.

– Ты иди в душ, а я сбегаю в магазин и куплю.

– Сможешь без примерки?

– Постараюсь!

– Ну, постарайся!

Дав свежее полотенце из шкафа Ирме, я отправился в соседний дом, где на первом этаже размещался небольшой магазинчик одежды. Я раньше часто приобретал в нём что-нибудь. Но то было совсем другое, чем в этот раз. У меня даже появилось небольшое волнение. В магазине оказались весьма приличные вещи, так что мне не пришлось долго выбирать.

– Отлично! Как ты смог выбрать то, что нужно, Филат? – примерив после душа оба платья и лёгкий костюмчик, только что купленные, восхитилась Ирма.

– Это любовь!

– Можно я в этом поеду? – красуясь перед зеркалом в новом костюме, спросила жёнушка.

– Конечно, любимая! – обняв и поцеловав её, я отправился в душ.

Выйдя из него, я ощутил вкусный запах из кухни.

– У тебя в холодильнике мышь повесилась, но пригодились «тормозки» из Селюково. У тебя соль где? – спросила по-хозяйски жена.

– У нас соль в висячем шкафчике над холодильником.

– А вот она. Почти всё, переодевайся и перекусим.

– «Всё для тебя, дорогая, всё для тебя я куплю, только не шляпу, родная, сам без фуражки хожу…» – напел я слова из песни, идя переодеваться.

– Хорошо, Филат, я тебе куплю фуражку, – услышал я вслед.

Через час мы вошли в кабинет сияющего от хорошего настроения Царёва. Следом за нами начали спешно заходить друг за другом сотрудники нашего небольшого предприятия с коробками и цветами в руках. Я вынул из пакета « Чивас Виски», шампанское и поставил на стол, где красовались завитки фуршетной закуски в изящной раскладке и фрукты на огромных подносах, возле экзотического торта. Когда дверь закрылась за последним вошедшим коллегой, Царёв встал из своего кресла и сказал:

– Если ты не врёшь, что женился, то поздравляем всем коллективом и от меня лично! Как жену зовут, кстати?

– Да, конечно, познакомьтесь, это Сергей Михайлович, – показывая любимой на шефа, представил я, – это Ирма, – демонстрируя свою красавицу-жену, – объявил я всему коллективу.

– Очень приятно! – послышалось со всех сторон.

– Горько! Горько! Горько! – закричал Царёв, подхваченный остальными под звук хлопков открывающегося шампанского. -

Поздравляем! Поздравляем! Поздравляем!

Нам вручали многочисленные подарки в коробках и пакетах. Ирму завалили цветами.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – только и успевал отвечать я.

– И, наконец, главный подарок! Это путёвка на два лица в шикарный турецкий курорт города Анталья. В добавление ко всему денежный бонус в безразмерном объёме ото всего коллектива и предприятия! – артистично выступил Сергей Михайлович, вручая красочную путёвку и плотный конверт в мои руки, и продолжил: – Сегодня массовый праздник, поэтому все пьют за здоровье молодых, никто не работает до завтрашнего дня!

Я не ожидал такой щедрости от моего руководителя. Ещё более удивляла его правильная речь, без прежних заворотов.

– Большое спасибо, такого праздника я не ожидал! – благодарил я всех.

– Загранпаспорта, надеюсь, имеются? – спросил у нас Царёв.

– У меня есть, – ответила Ирма.

– У меня тоже, – сказал я, – если только срок не вышел.

– Если что, обращайтесь, помогу, – успокоил Сергей Михайлович.

Кто-то включил на компьютере музыку, и началась танцевальная часть корпоративного праздника. На счастье кабинет отличался просторностью, поэтому места хватало всем. Царёв пригласил на танец свою секретаршу Бэлу. Коллеги с гордостью смотрели на него, впервые по-настоящему уважая своего руководителя за сегодняшний широкий жест.

***

Анталья встретила нас тридцатипятиградусной жарой. Из аэропорта нашу группу российских туристов повезли в отель, находящийся на приличном расстоянии от города.

Двухкомнатный номер на седьмом этаже был вполне приличным, с удобной мебелью и интерьером в евростиле с национальными заставками, вносящими изюминку турецкого колорита. С длинного изогнутого балкона можно было наблюдать за морем, пляжем, бассейнами с голубой водой, фонтанами и различными сооружениями под черепичными крышами.

Огромный ресторан на первом этаже отеля, где нам был представлен «шведский стол», отличался художественными изысками и богатым убранством во всём. Ассортимент кухни приводил в восторг видавших виды россиян и туристов из самых различных стран. Дело в том, что отель был совсем новым, владелец его старался сделать репутацию на мировом туристическом рынке, поэтому, возможно, себе в убыток всеми способами завлекал клиентов.

За нашим столом был закреплён молодой официант в форменном костюме по имени Алекс. С большой готовностью он выполнял все наши капризы, за что получал чаевые себе в карман, хотя все желающие клали их в стеклянный короб на выходе. Мы пили только хорошее вино, которое рекомендовал и приносил официант, наливая каждому сначала для пробы. Когда он рассказал нам, что его рабочий день состоит из восемнадцати часов без малейшего перерыва, мы удивились такой работоспособности. Оказалось, что в таком режиме работает весь состав сотрудников отеля. Зарплата Алекса была равна семидесяти долларам в месяц. За такие деньги в России уже мало кто будет работать, разве что в глухих деревнях. Но мы не стали его жалеть и прибавлять чаевых, хотя тот обслуживал нас везде, в том числе в барах на улице, на втором этаже, в дискоклубе, в концертном зале. Он находил нас всегда моментально, как только мы спускались из своего номера на лифте куда-либо.

Если не было достаточно столов в каком-то очередном баре, появлялись откуда-то новые со скоростью нашего желания присесть. Виски или вино доставлялись Алексом мгновенно, словно он держал тут же при себе. При всём этом никогда не кончались салфетки, лёд, зубочистки, необходимые приборы. В Москве можно зачастую встретить подобный сервис, но в остальной России вряд ли.

Избалованные вниманием обслуживающего персонала мы с Ирмой могли любить друг друга и отдыхать, не отвлекаясь ни на какие проблемы.

Что говорить? Отдых в хорошем месте и с хорошим сервисом всегда обворожителен, как сбывшаяся мечта о прекрасном. А оно было везде и всюду. Нас катали на яхте в живописные места островов, возили к соляным горам, отправляли в аквапарк, нам давали проехать на мини-лодках по водному тоннелю, извивающемуся в горах, лишь иногда открывающемуся среди неожиданного ландшафта. Концерты, организованные по вечерам приглашёнными артистами из Стамбула или Анкары, я думаю, не забудет ни один турист за их красочность и насыщенность радостью и весельем.

Я всё это время не мог не восхищаться Ирмой. Она хорошела с каждым днём. Любуясь ею, мне хотелось совершать подвиги для неё. Не те глупые вроде самоуничтожения, а такие, как желание лежать у её ног прямо во время концерта, дарить неожиданно цветы, целовать во время катания в аквапарке, нести на руках по горам и удивлять собой. Нам было весело круглые сутки. Даже во сне мы чувствовали дыхание и тепло друг друга. Засыпая счастливыми, мы просыпались утром с этим же состоянием души, которое росло с каждым днём.

***

Заканчивался отпуск, но я не чувствовал окончания медового месяца. Мне хотелось, чтобы так было всю жизнь.

Говорят, что всё быстро кончается на белом свете, но мы абсолютно были уверены, что это не про нас.

В один из прекрасных утренних часов, когда мы блаженствовали в постели, раздался стук в дверь. Я надел махровый халат и глянул на себя в зеркало. « Это что-то новенькое! Кто бы мог будить нас в такую рань и зачем?» – подумал я, расчёсывая всклокоченные вихры. Стук раздался вновь.

– Кто там? – спросил я, подойдя к двери.

– Филат, открой! Я это, Царёв!

Мне подумалось: « Его тут только не хватало!», но пришлось открыть.

– Привет! – зайдя, поздоровался Сергей Михайлович и прошёл в гостиную.

– Доброе утро!

– Доброе утро наступит тогда, когда мы разрулим ситуацию, в которой оказались из-за того отчёта, что ты составил. А пока не до жиру, а остаться бы живу.

– Не понял, что случилось?

– Не нравится твой отчёт одной организации. Догадайся, кому?

– Бородовскому что ли?

– Что ли!? – передразнил меня начальник.

– А же ничего не выдумывал, а составил всё из данных, мне предоставленных ими же.

– Тот, кто тебе это предоставил, уже преставился! Понял?

– Но это проблема Бородовского. Он что, не знал?

– В том-то и дело! У тебя кофе есть, а то я засыпаю на ходу?

– Знал или не знал, мы ведь ни при чём. Я что должен был с потолка цифры рисовать?

– Филат, Бороде наплевать. Он просто хочет получить свои двадцать семь миллионов долларов, которые ему пришлось заплатить в бюджет в экстренном порядке. Более того, он везде прикрыт уже. На него не завели дела, его даже не поругал никто за сокрытие.

– Чем же он недоволен? – спросил я, взбивая миксером кофе в чашках.

– Ты тупой что ли? Бородовский отдал за своё спокойствие кучу денег и хочет вернуть их обратно в свой кошелёк.

– Мы-то причём?

– Это нам так кажется, а у него совсем другие мысли. Он мне совершенно прозрачно дал понять, что эти деньги принадлежат тем людям, которые осуществляют контроль на самом высоком уровне.

– Его службой нам представляются документы, на основании чего составляется дальнейший документ. Мы не могли по своей инициативе менять что-либо. Он это понимает? – спросил я, ставя две чашки кофе на столик.

– Он это понимал, пока его всё устраивало. Документы, кстати, он у меня конфисковал при помощи своих головорезов, поэтому весь отчёт теперь без подтверждения.

– Но Бородовский не прав, предъявляя к нам претензии.

– Его слова были простыми, что если он не прав, то всё равно прав, и времени у нас всего две недели на погашение ему долга, иначе убьёт. Ещё он сказал, дескать, нам никто не поможет уйти от ответа.

– Если всех убьёт, то кто ему деньги даст?

– Не знаю, но неделя прошла. Я пытался на самых разных уровнях решать эту проблему, но все говорят, что с ним бесполезно что-то сделать. За мной везде шастали его люди. Я через Венгрию и Болгарию попал сюда. Кажется, пока хвоста нет.

– Так Вы решили податься в бега?

– А что делать? У меня нет жены-дочери миллиардера и любовница на окладе.

– Я считал, что такие времена прошли давно, а, оказывается, беспредел продолжается.

– Ещё какой! Если нанятый наркоман за пятьсот рублей может кого угодно убить, то о чём ты говоришь?

Раздался телефонный звонок. Мы переглянулись. Звонили в номер. Мне пришлось взять трубку:

– Слушаю, – спросил я.

– Филатик, дорогой, – обратился ко мне с акцентом кавказского происхождения грубый бас, – ты передай своему боссу, что он за свои деньги будет оплачивать нашу командировку, пока мы за ним бегаем. А мы ведь первым классом летаем и кушаем в хороших ресторанах.

Послышались короткие гудки.

Царёв слышал текст от громкой трубки и весь переменился в лице, и так измождённом и похудевшем.

Я положил трубку на аппарат и спросил:

– Это что? Хвост, которого нет?

– Вот гады, они уже здесь! У него дагестанцы одни в службе безопасности, везде пролезут.

Снова зазвонил телефон, и я взял трубку:

– Да.

– А за гадов он ответит вдвойне! – послышался тот же голос.

Снова короткие гудки.

Из спальни открыла дверь Ирма:

– Здравствуйте! Я краем уха услышала, что у нас проблемы. Собирайтесь, полетим домой, где и будем всё решать.

Кончился медовый месяц. Грустно и неожиданно…

***

Москва встретила нас по-осеннему желтеющими кронами деревьев, хмурым небом, прохладным вечерним ветром. Прохожие были одеты в более тёплые вещи, чем одеваются в это время в Турции. Такси привезло нас к моему дому, Царёву надо было ехать дальше. Он молчал всю дорогу до этого, но в момент расставания с нами заговорил:

– Филат, ты смотри, будь аккуратнее. Ирму одну не отпускай никуда. Эти головорезы на всё способны. Завтра давай созвонимся на счёт наших дальнейших действий. Надо что-то придумывать.

– Сергей Михайлович, что тут можно придумать?

– А ты всё равно думай! Утро вечера мудренее. Ну, пока!

– До завтра.

Такси уехало, увозя Царёва, грустно посмотревшего на нас напоследок. Я подумал, что тяжело ему, будучи одиноким человеком, оставаться с таким неприятным багажом на сердце у себя дома, где некому его поддержать хотя бы морально. Впервые мне стало жаль своего руководителя, ранее постоянно шутливого и властного, а теперь растерянного и безвольного. Он прошёл в своей жизни много неприятностей, отдаваясь работе подчас больше требуемого. Но его решительности и профессионализму можно было позавидовать, поэтому он смог удержаться на своей должности долгие годы. Его бросила жена за постоянное отсутствие дома в связи с задержками на работе. При огромных связях вплоть до правительства страны его никто не захотел спасать в нынешней ситуации. Даже криминальные авторитеты, с которыми Сергей Михайлович имел неплохие отношения, отказались от содействия ему в решении проблемы с Бородовским. Казалось, жизнь зашла в тупик, и нет выхода, как пишут в метрополитене.

Войдя в квартиру, Ирма сразу же, бросив сумки с вещами, принялась звонить родителям. Я, недолго думая, ушёл освежиться в душ. Это любимое моё занятие, особенно в плохом настроении. Мне всегда казалось, что вода снимет плохую информацию, накопившуюся в моём организме, очистит от дурного и отправит весь негатив в канализацию. В этот раз я удивился своей мысли, что точно так же можно лишиться и всего хорошего.

Выйдя из ванной комнаты, я увидел Ирму, всё ещё сидящую с телефонной трубкой.

– Папа, – говорила она, – другого выхода нет, надо действовать!

Ей что-то ответил Георгий Николаевич, и она нажала на красную кнопку выключения аппарата.

– Надо было привет от меня передать, – немного безразлично сказал я.

– Филатик, не до приветов нынче.

Это была новая, доселе невиданная мною Ирма. Чувствовалось в её голосе что-то властное и энергичное. Она не превратилась в отрешённое ничто, как Царёв, а, понимая приближающуюся угрозу, касающуюся автоматически и её, настойчиво строила план перехода в контрнаступление.

– Ты что-то задумала? Не хочешь ли обсудить это со мной?

– Сейчас приедет папа, возможно не один, и ты с ним будешь обсуждать дальнейшие наши действия. У тебя есть варианты?

– Пока нет. Но есть друзья, есть мысли.

– Отлично, надо использовать всё возможное!

– Ты у меня молодец!

– Я дочь военного и не привыкла отступать.

Мне стало теплее на душе. Я обнял Ирму, и она сразу же стала нежная и спокойная, как всегда.

– Милая моя, как хорошо, что ты есть у меня!

– Очень хорошо, ты ещё больше это поймёшь в самое ближайшее время, – пококетничала она, – но сейчас мне душ тоже не помешает, если я успею до приезда папы.

– Отлично, а я что-нибудь приготовлю на ужин.

– Только совсем немножко! Ладно?

– Как прикажете, мисс!

Готовить было не из чего, но в сумке из остатков от турецкого изобилия я выискал булочку, баночку паштета, немного салями, упаковку плавленого нарезанного сыра. В холодильнике лежала бутылка белого сухого вина и несколько яиц, оставленные нами до поездки в Анталью. Получилась глазунья с шикарными бутербродами рядом с фужерами, наполненными золотистым вином.

У меня приподнялось настроение, разбитое утренним визитом Царёва. Я почувствовал себя не затворником, а кому-то нужным человеком, которому пытаются помочь без просьбы об этом. А когда ощущается любимое женское сердце рядом, то появляются крылья. Вот я и взлетел.

– Как вкусно! Лучше, чем в Турции!

– Ну, ты мне льстишь, моя милая!

– Что ты. Мне приятнее, когда ты готовишь. Чувствуется твоя любовь. Это не общепит какой-нибудь.

Вино прибавило настроения. Мы снова болтали, шутя, словно всё было в полном порядке.

– Главное, никому чаевых давать не надо! – смеялся я.

– Да, Алекс скучает теперь там, в Анталье, без наших денег.

– Это точно! Как он за нами бегал, бедный!

Раздался звонок в дверь, и я пошёл открывать, заглянув предварительно в глазок.

– Свои, – раздался голос Георгия Николаевича за дверью.

– Входите, пожалуйста, – открывая, приветствовал я, – здравствуйте!

– Привет! У всех домофоны давно, а ты почему не ставишь? – спросил тесть, приглашая жестом вперёд себя Екатерину Ивановну и ещё какого-то мужчину в чёрном.

– Жильцы подъезда несговорчивые, не хотят скинуться на это дело. Богатые очень, но жадные. Я давно их не могу понять.

Из кухни вышла встречать гостей Ирма:

– Папа, мама, привет! Вы всё хорошеете?

– Это нас дача омолаживает, – оправдывалась Екатерина Ивановна, – как прополешь несколько грядок, сразу молодость вспомнишь, когда спина не болела и коленки не тряслись.

– Я ей сколько говорю, что на даче отдыхать надо, – задело за живое Георгия Николаевича, – а она всё равно сажает всякую всячину, а потом жалуется.

– Зато уплетаешь за обе щеки всё, что вырастет, – мгновенно отпарировала ему неугомонная дачная труженица.

– Не выбрасывать же.

– Кхе, кхе, – подкашлянул мужчина в чёрном.

– Да, Филат, познакомьтесь, это Коба, Ирма знает, – представил гостя тесть.

– А отчество? – спросил я.

– Не надо отчество, уважаемый, – с грузинским акцентом произнёс Коба.

– Очень приятно! Проходите в зал, пожалуйста, – предложил я всем после рукопожатия.

– Нет, женщины в кухне пусть посудачат, а нам, мужчинам, надо бы о своём потолковать малость, – безаппеляционно скомандовал Георгий Николаевич.

– Ну, да, конечно. Толковый словарь нашёлся, – идя в кухню, бормотала Екатерина Ивановна.

Зайдя в зал, тесть вытащил из внутреннего кармана пиджака плоскую фляжку и спросил:

– Посуда найдётся?

– Конечно, – ответил я, залезая в шкаф за бокалами.

– Другое дело, – успокоился, наливая пахучий коньяк на три персоны, Георгий Николаевич.

– Что, Филат, у тебя случилось? Рассказывай, дорогой, – чокаясь с нами, спросил Коба и слегка пригубил из бокала, устроившись поудобнее в кресле.

– Это мой давний друг, очень авторитетный человек в очень авторитетных кругах, – пояснил папа Ирмы.

– Ну что рассказывать, дело – дрянь… – начал свой монолог я.

Мне удалось за десять минут детально раскрыть картину случившегося. Меня никто не перебивал. Когда я закончил, Георгий Николаевич добавил в бокалы коньяку и спросил своего давнего друга:

– Шансы есть?

– Я посмотрю, как можно помочь, дорогой, но это не просто будет.

– От меня что требуется? – прозвучал новый вопрос.

– Извини, ты меня столько раз выручал, я тебе по гроб жизни должен. Мама молится о твоём здоровье каждый день, а ты такой вопрос задаёшь.

– Двадцать семь миллионов всё-таки, не рак чихнул!

– Жора, я бы давно на том свете был бы, какие миллионы, а?

– Филат, ты не слушай нас, а думай, где и что пропустил. Понял? – обратился ко мне тесть.

Коба встал из кресла, сверкнув начищенными туфлями, и засобирался уходить, обращаясь к моему тестю:

– Прости, друг, дела! У меня вся работа ночью начинается, ты знаешь.

– А что нам делать? – спросил тот.

– Берегите себя, никуда не выходите. Пока время есть, но кто знает, как они себя поведут. Борода, скорее всего в курсе моего прихода сюда, будет увиливать от разговора со мной, но не всё потеряно.

– Звони сразу как что! – провожая Кобу, напутствовал тесть.

– До свидания! – сказал я.

– Парень вроде нормальный, должно всё быть хорошо, – произнёс, глянув на меня, уходя, человек в чёрном.

Мы с тестем вернулись к своим бокалам.

– Филат, а ты не знаешь Бородовского? – начал разговор Георгий Николаевич.

– Я знаю, что он крупная фигура, но не мог себе представить такого беспредельного отношения с его стороны.

– Да на нём крови по всему миру столько, что странно, как он не захлебнулся ещё!

– Я-то в его делах никаким местом.

– А ему так не кажется.

– Царёву, может, позвонить?

– Ты наивный, как пятилетний пацан. Молчи в тряпочку до поры, до времени.

– Волнуется человек.

– Пусть поволнуется. Нам тоже ещё неизвестно ничего. Коба не всесильный. Когда решит вопрос, если ему это удастся, тогда можно будет и звонить, куда угодно, и отдыхать, где угодно. А пока нам было сказано, носа не высовывать.

– Как там Инга с Прохором поживают? – отвлёк я Георгия Николаевича.

– Это мы давай с женщинами обсуждать будем, а то они уж там засиделись в кухне-то. Пойди, позови.

Я поднялся из кресла и отправился приглашать дам в нашу компанию. Зайдя к ним, почувствовал аппетитный запах свежеприготовленных блюд. Екатерина Ивановна, подпоясавшись моим фартуком, бойко шинковала ножом овощи. Ирма взглянула на меня и сказала:

– Мы скоро, осталось салат заправить и на стол накрыть. Ты в зале сервируй пока.

– А откуда продуктов столько взялось?

– Папа по дороге сюда закупил.

– Мы же ужинали?

– А мы не успели! – возразила тёща.

Пришлось повиноваться. Тем более что больше нечего было делать, как ждать звонка Кобы, но всегда приятнее любое ожидание за столом.

Вернувшись в зал, я обнаружил, что Георгий Николаевич заснул в своём кресле, держа бокал в руке и мерно посапывая. Осторожно, дабы не шуметь, я расставил посуду, разложил приборы на обеденный овальный стол и присел снова в кресло.

Мысли гуляли во всех направлениях.

Допустим, что Коба решает в данную минуту мой вопрос, но что делаю я? Сижу и жду! Что-то мне не нравится такая постановка дела. Надо бы самому искать дополнительные варианты. Но что? Какая-то информация была у меня по Бородовскому, но… Осенило! Экземпляр документов, предоставленных мне для отчёта, оставался в моём доме

и валялся где-то у компьютера.

Я помчался в свою комнату. Необходимая папка лежала на столе. Мне непонятно было то, каким образом она мне могла пригодиться, но пальцы сами по себе включились в работу. Я уже стучал по клавиатуре.

Вот мой отчёт, который был послан по электронной почте в офис, но он недоделан, ну и Бог с ним, пошли дальше. Где? Где? Ага, есть! А что будет, если эти документы разослать по всем интересующимся адресатам? Надо подумать.

Акционеры, поставщики, получатели, инвесторы Бородовского мне были известны давно. Если они узнают о его махинациях, то возникнет скандал. Вот почему ему пришлось выложить срочно денежки, дабы замять это дело. А вдруг все знают о его выкрутасах? Нет! Стал бы он заниматься Царёвым! Извините, но наша служба не балаган какой-нибудь, а госучреждение. Если Бородовский смог купить десяток клерков в правительстве, запугать моего начальника, значит, он сам боится. Интересно кого? СМИ? Прокурора? МВД? ФСБ? Президента? Ну, их все боятся! Боится остаться без денег? Конечно! Их у него точно не станет, и сидеть ему придётся долго в местах отдалённых. МВД он вряд ли боится, его там обожают. Но остальные ждут с нетерпением любого подобного олигарха в свои сети. Возле президента его давно не видно, не то, что с предыдущим. Подписи в моём экземпляре подлинные. Выносить я не имел права документы, но так получилось. Главное, чтобы о них не узнал Бородовский, но, если бы знал, то давно бы забрал силой. За эту папку можно получить много денег или пулю в лоб.

Я решил всё подготовить к отправке так, чтобы в любой момент информация могла бы уйти по многочисленным адресам. Отсканировав необходимое, вложив данные из отчёта, я мог нажать мышкой на «Отправить всем», но меня прервала вошедшая Ирма:

– Ты что здесь делаешь? Мы тебя заждались, остывает всё!

– Да, конечно, мне как раз нужен перерыв для размышления.

– О чём?

– О грядущем!

– Смотри не надумай чего-нибудь страшного.

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанского! – сказал я, входя в зал.

– А мы выпьем! – подметил проснувшийся Георгий Николаевич бодрым голосом.

– Да, есть повод, – поддержала Екатерина Ивановна.

– Интересно, что за повод? – усомнился я.

– Ирма, объясни мужу, в какую он сел лужу! – обратился к дочери папа.

– Филат, я беременна!

– Правда? Не может быть! Так быстро? Вот это да! – я не слышал своих слов, а от счастья кинулся обнимать и целовать жену.

– Не дави так сильно! Ребёночка раздавишь! – радуясь вместе со мной, предупреждала меня Ирма об ответственности.

Шампанское гулко хлопнуло и потекло с пеной в бокалы.

Я не знал, за что меня любит моя жена, но я был счастлив и влюблён в неё вдвойне.

На улице что-то загрохотало. Мы встали как вкопанные, но, увидев разноцветное зарево со знакомым свистом, поняли, что это салют. Видимо, кто-то празднует вместе с нами. Получилось вполне кстати.

– Я, когда вошла к вам, сразу поняла по лицу Ирмы, что она беременна, – хвасталась Екатерина Ивановна.

– А мне на днях во сне приснилось, что Ирма живот гладит и говорит: « Вам мальчика или девочку?» – поделился тесть.

– А ты что? – спросила его дочь.

– Проснулся!

Под всеобщий хохот мы забыли о проблемах, висящих над нами, как дамоклов меч.

***

Я не спал всю ночь. Мысли приходили одна за другой, путались, сбивались, нарастали. Как ни пытался заставить себя заснуть, сердце продолжало биться с бешеной скоростью. Необходимо было решиться на конкретные шаги. Ждать вестей от Кобы, спрятав голову в песок по привычке страусов, или устраивать скандал на всю страну с не совсем предсказуемыми последствиями. Если б я был одинок, то даже не мешкал бы ни секунды, а шёл в бой. Взвешивая своё положение, мне было сложно принять решение без Ирмы. Но мужское самолюбие говорило, что женщина не будет отстаивать рискованные позиции. Всё-таки я решил обсудить свой вариант с женой при первой возможности. А пока она спала, положив голову на моё плечо, нежная и красивая, улыбающаяся во сне, прижимая мою руку к своей груди.

Лишь под утро я смог заснуть. Мне приснились дети, мал мала меньше, вроде того, что были на свадебном плакате, но не рисованные, а настоящие, бегающие во дворе какого-то детского сада. Они поглядывали поочередно на меня, останавливаясь и крича что-то невнятное, а потом пришла воспитательница и увела их в здание, показывая всё время на тучи, объясняя, что скоро будет дождь. Я остался сидеть на скамейке, но тут почувствовал капли сверху, почему-то попадающие прямо в лицо, и … проснулся.

Оказалось, Ирма нежно брызгала водой на меня рукой, макая её в чайной пиале:

– Ну, наконец-то, я уже беспокоилась, не склонен ли ты к летаргическому сну. Добрый день.

– Привет, родная. Мне никто не звонил?

– Если б кто-то и попытался позвонить, то всё равно наткнулся бы на короткие гудки, потому что папа не поехал на работу и не слезает с телефона. А сотовый ты ещё вчера выключил. Не помнишь?

– Помню, – сказал я, припоминая, что сделал это, чтобы никто не мог испортить вчерашнее настроение от приятной новости своими звонками.

– Я чувствовала, что ты долго не мог заснуть, поэтому дала тебе отоспаться, но пришёл Коба.

– Всё! Встаю.

Я быстро оделся, умылся и пришёл в зал.

– Здравствуй, дорогой! Долго спишь, – приветствовал Коба.

– Добрый день. Бывает, когда под утро засыпаешь.

– Твой Царёв уже отписал Бородовскому свою квартиру, дачу вместе с имуществом, деньгами заплатил сто пятьдесят тысяч долларов. Тот зачёл ему семь миллионов. Осталось двадцать.

– Так быстро?

– Тебя не трогают, пока я здесь. Понимаешь? Но я не могу у вас на всю жизнь оставаться.

– Переговоры не удались?

– Не совсем. Он думает, но предлагает отдать ему твою квартиру и идти к нему на работу вместе с Царёвым. Его уже уволили и приняли на работу к Бородовскому вместо того, кто представлял вам документы, из-за чего вся буза.

– То есть мой шеф теперь бомж?

– Но не безработный и живой, правда потрёпанный, сейчас в больнице отлёживается с переломами, но через два-три месяца должен приступить к работе.

– Значит, мне предлагается тоже стать бомжем. Полежать в больнице тоже придётся?

– Нет, ты пока должен замещать Царёва.

– Чтобы, если что, в тюрьме замещать Бородовского?

– Но на солнечной стороне.

– Сколько времени у меня на раздумье?

В течение всего этого разговора Георгий Николаевич ходил по прихожей с телефоном, раздавая по нему различные распоряжения. Наконец, он закончил свои тексты и присоединился к нам:

– Привет, извини, сынок, дела! Я обо всём в курсе, что думаешь?

– День добрый! Пока ещё не решил, но мне надо день-два. Как? – с этим вопросом я обратился к Кобе.

– Нормально.

– Больше ничего нельзя сделать?

– Пока это всё, на что он согласен. Возьми его визитку и позвони на сотовый своё решение, как только созреешь.

– Скажите, Коба, а кого он может по-настоящему бояться?

– Только президента, как тот скажет, так с ним и поступят. Ну, есть враги, конкуренты, но зубы у них слабоваты, да и стоящего компромата нет.

– А к президенту у Вас нет лазейки?

– Почему нет? Обижаешь! Дороговато выйдет, парень! Квартирки твоей не хватит, хотя она на пяток лимонов тянет.

Большая, конечно, и в центре. Но маловато будет.

– То есть, вариантов нет?

– Искать надо! Время пока есть. А зачем тебе президент? Охранять он тебя не будет.

– Мы сами поохраняем, – влез в разговор Георгий Николаевич.

– Жора, дорогой, – взмолился Коба, – ты не знаешь, что говоришь!

– Знаю! Никто меня с места не сдвинет за мою дочь. Надо если, будем отстреливаться.

– Ты даже чихнуть-то не успеешь, Жора.

– Коба, – спросил я, – а есть из окружения президента те, кому не нравится Бородовский?

– Есть, конечно, но они сами на него не полезут. Им ведь ясно, что их должности временные. Сегодня в кремле, а завтра нигде.

Самим, возможно, кланяться Бороде придётся.

– Мне бы пяток эмейлов из президентского окружения, но не официальных, а личных. Есть такие?

– Пяток найду. Но вечером, окей? Намекни хоть, что задумал-то? – спросил, подозрительно взглянув на меня, Коба.

– Денег хочу заработать, чтобы сразу рассчитаться.

– Эти люди привыкли брать, а не давать.

– Я попробую, попытка – не пытка.

– Ну, договорились, три дня на размышление, но не предпринимай необдуманных шагов. Если что, советуйся. Я не враг, помогу, чем смогу.

– Не забудьте вечером эмейлы. Хорошо?

– Да, до встречи.

– До вечера!

***

Я уже вторую ночь не вылезал из-за компьютера, пока не нашёл то, что искал. Мне не доводилось заниматься хакерством до сих пор. Однако этот случай заставил входить в засекреченные личные и государственные сайты в поисках полной информации. Помогла моя работа. Наша служба тоже не для всех имеет доступ. Было бы скучно рассказывать о тонкостях компьютерных махинаций, которыми мне пришлось пользоваться, но, как говорится, я нарыл столько, что, мама, не горюй. У меня было не просто много данных, а я смог, объединяя, просчитать до мелочей весь путь от пункта А до Я деятельности Бородовского и его партнёров. Я умудрялся получать подтверждения данных его же именем. Забравшись в персональную почту через эмейл, указанный в визитной карточке, найдя пароль, что совсем не трудно, я нашёл много интересного. Олигарха подвела самонадеянность в использовании своего логина «Boroda@…» в каждом из имеющихся, найденных мной четырёх адресов, что и дало мне возможность с лёгкостью порыться в его переписке, как только не без труда получил пароли. Это ведь возможно, если очень нужно. Когда служба поддержки выдаёт как бы забытый пароль, обычно указывает матом своё к этому отношение, но меня её ругательства не беспокоили, ведь они адресовались Бородовскому.

Мне запомнилась одна фраза из прочитанной почты вымогателя: « Я что ли вместо тебя за мной убирать буду?»

Текст явно зарвавшегося человека.

Коба дал мне адреса пяти чиновников, работающих в правительстве и кремле. Из них меня заинтересовал по-настоящему один. Самое важное произошло, когда он ответил мне на письмо, состоящее из конкретного предложения решить мою проблему. Я понимал, что шёл на большой риск и не раскрывал своих карт полностью. Но диалог получился, хотя лаконичный, но заинтересованный взаимно.

Меня мучил вопрос о том, чтобы не попасть впросак. Мой собеседник тратил на переписку со мной много времени, что вместе с чувством его желания помочь было подозрительным.

Настал момент, когда я спросил конкретно о гарантиях. Ответ был злым от горечи за потерянное время на пустую болтовню.

« Я могу расстаться с жизнью, если всё обернётся против меня», – написал я новое сообщение и отправил. Ответ пришёл сразу: « Я тоже! Но всё зависит от решения президента. Или пан или пропал! Думай до утра. Я хочу спать. Утром сольёшь данные, в десять утра они будут на его столе. До десяти ты должен исчезнуть из любого обзора в безопасное место. Если нужна помощь в этом, обращайся! Всё!»

Мои глаза автоматически повернули взгляд направо к нижнему углу монитора, где высвечивались часы. Думать почти не оставалось времени.

В этот момент в комнату вошла Ирма и присела ко мне на колено, глянув на монитор, где всё ещё оставался открытым текст чиновника.

– Ты думать будешь один? – спросила она.

– Нет, ты вошла как раз, когда настал момент обсудить с тобой мой план. Будить или не будить, вот в чём был вопрос, но ты, оказывается, не спишь.

– Я не спала, а ждала тебя. Давай говори.

– Если это не подстава, то мне удалось найти человека, который хочет помочь, решая задачу Президента по выяснению истинного лица Бородовского. К нему имеются претензии не только в финансовых сделках, но и в преданности стране. Моя информация говорит о том, что этот олигарх наживается на продаже оружия, наркотиков, субсидирует теракты, торгует людьми. Ежемесячно, как я высчитал, он расходует порядка двадцати – тридцати миллионов долларов в пустые фонды за границей. Его тоже поддерживают из за рубежа. Ему платят за визы и документы. Суммы приличные. Прямых доказательств у меня мало. Если он успеет сбежать из страны, почувствовав неладное, то сможет достать нас оттуда.

Сложно знать сейчас, что будет, если я дам против него аргументы, чем это закончится для нас. Но идти у него работать обозначает скорую тюрьму, как минимум.

– Сливай информацию, пусть его треплют. Мы уедем, но рабами жить не будем. Спрячемся на время, а там видно будет.

Он ведь не узнает источника, даже если это подстава. Денег у нас пока хватает, устроимся.

– Куда спрячемся?

– В Селюково, например.

Мне очень импонировала решительность моей жены, но всё же разум говорил, что надо продумать каждую мелочь.

– А родители? Могут их взять в оборот.

– А мы их сейчас спросим! Они тоже не спят, ждут твоего решения.

Мы вошли в зал. Телевизор светился с изображением Лолиты, поющей: « Пошли его на…»

Присев в свободное кресло и усадив к себе на колени Ирму, я заговорил с сидящими напротив родителями Ирмы:

– Мы без вас не можем решить о своих дальнейших действиях. Суть в следующем: у меня есть доказательства, компрометирующие Бородовского так, что ему светит тюремная решётка. Вопрос решается на уровне президента через чиновника, данные которого дал Коба. Будет скандал. Но нашу безопасность никто не гарантирует. Мы будем вынуждены временно скрываться. Ваше слово?

– В России всё временное всегда постоянное, – отметил Георгий Николаевич.

– Где скрываться? – уточнила Екатерина Ивановна.

– Например, в Селюково, – ответила Ирма.

– Мы волнуемся за вас, – продолжил я, – в отсутствие нас могут добраться до родственников.

– До нас не доберутся, Коба преувеличивает, – самоуверенно произнёс тесть.

– За свою жизнь не даёт гарантий даже тот чиновник, что отдаст бумаги президенту на рассмотрение, – ответил я.

– А что у нас президент прокурором работает? – снова усомнился полковник, не привыкший отступать.

– Иногда, когда надо дать команду прокурору, – снова ответила Ирма. – Пап, ты словно только родился.

– У меня свой план в ответ на ваш, дети, – строго сказал без двух минут генерал-майор. – У нас в одной дивизии учения начинаются, вот я и организую наш отъезд отсюда незамеченным. Далее будем продвигаться по линии фронта так, чтобы ни одна мышь не проскочила, поживём в блиндажах.

– Папа, ты шутишь? А если нас прослушивают? – спросила Ирма.

– Про Селюково слушать, значит можно, а про учения нельзя? Пусть слушают, сделать-то ничего не смогут! Появятся если на горизонте – арестуем! Всё баста, звоню. А ты, Филат, не теряй времени, а то голову потеряешь. Жить и не бороться мы не привыкли! Понял?

– Отлично! Я уже у компьютера! – сказал я, вставая из кресла.

Уходя из зала к себе в комнату, я подумал, что если нас прослушивали, то уже докладывают людям Бородовского. Но пока те дозвонятся до него самого, пройдёт немало времени. Главное успеть.

Сообщение у меня было давно готово к отправке. Первоначальный вид его за два дня увеличился втрое. За всё время разговора я не выходил из Интернета, чтобы не терять ни секунды.

« Ну, с Богом!» – сказал я себе и нажал мышку на «отправить».

В это время в остальных комнатах шли скорые сборы. Георгий Николаевич приказал брать только самое необходимое и обязался всем недостающим обеспечить впоследствии. Я закончил отправку, проверив получение. На всякий случай взял с собой «флэшку» со всеми данными и папку с документами, запихав их в чехол вместе со стареньким ноутбуком, которым я не пользовался несколько месяцев. Не брать же с собой мой огромный компьютер. Все данные, которые могли бы о чём-то сказать заинтересованным лицам, я из него удалил, очистив «корзину».

К нашему подъезду тем временем подъехали два военных «Урала». Из их фургонов выпрыгивали солдаты и сразу выстраивались в оцепление вокруг предполагаемого нашего выхода.

Раздался звонок в дверь. Открыл Георгий Николаевич. На пороге стоял капитан и позади его пятеро вооружённых автоматами солдат.

– Здравия желаю, товарищ полковник! Капитан Смирнов по Вашему приказанию в сопровождении роты быстрого реагирования прибыл!

– Здорово, капитан, форму привёз? – протянув для рукопожатия руку, спросил Георгий Николаевич.

– Так точно!

Смирнов передал два округлых вещмешка тестю.

– Стоять за дверью, следить за обстановкой! – приказал капитану, закрывая дверь, бравый тесть.

– А это зачем? – заинтересовалась Екатерина Ивановна.

– Молчать, когда с Вами разговаривает высший по званию! – шутливо приказал он. – Быстро переодеваться! Время пошло, пять секунд осталось!

В его голосе звучали особые нотки, которыми обладают настоящие полковники, когда им все подчиняются как бы исподволь, без сопротивления. Хотя переодевание было неожиданным, но все поняли необходимость задуманного Георгием Николаевичем, что без лишних вопросов надели камуфляжную форму, чётко подобранную по размерам.

Екатерина Ивановна и Ирма стали выглядеть по-особенному. Появилась та самая изюминка, из-за которой влюбляются в военных женщин. Что-то строгое, хотя привлекательное. Ирма вообще была неотразима. Я не переставал удивляться её красоте в любом обличии.

Наконец, полковник приказал:

– Так, не растягиваясь, быстрым шагом на выход в ближайшую машину, я замыкающий. Где ключи? Дверь надо закрыть будет. Свет гасите! Сигнализацию не забудьте!

– Ключи, пожалуйста! – протянул я ему связку.

Он открыл дверь и спросил капитана:

– Всё проверил?

– Да, чисто.

– Веди их в машину, со мной оставь двоих.

– Есть! – и обращаясь к солдатам: – Панов и Ветров с товарищем полковником, а остальные, прикрывая собой гражданских, за мной!

Мы начали спускаться. Я подумал, что одной гранаты было бы достаточно, чтобы нас не стало, но, значит, ещё не тот момент.

Операция прошла успешно. Мы ехали в военном фургоне с надписью «люди». Когда солдаты уселись на свои лавки и увидели возле меня Ирму, послышалось общее «О-о-о!», но, поняв, что она не одна, быстро успокоились.

У Георгия Николаевича откуда-то оказалась рация. Через несколько минут в ней послышался голос капитана:

– Джип сзади явно преследует. Сообщить ВАИ, чтобы гаишникам наводку дали тормознуть?

– Делай! Пусть дольше держат, пока не свернём с трассы.

– Есть!

– Следят мерзавцы, ну и пусть! Мы им покажем кузькину мамуську, замучаются по лесам шастать! – восторженно заявил нам бравый полковник.

– Далеко ехать-то? – спросила у него Ирма.

– Дочка, это военная тайна, – хитро улыбаясь, ответил он.

Вскоре мы почувствовали, что машина свернула с трассы на тряскую дорогу. Трясло нас недолго, так как неожиданно «Урал» остановился, и Георгий Николаевич скомандовал нам:

– На выход!

– Что? Уже? – удивилась Екатерина Ивановна.

– Дальше у нас другой маршрут, поторапливайтесь.

На полянке, засыпанной багряно-жёлтой листвой, ждал нас микроавтобус «УАЗик» тёмно-зелёного цвета. Пересев в него, удобно устроившись, мы выехали вновь на трассу, называемую Симферопольской. Окна машины были тонированными, поэтому мы не боялись смотреть на Божий свет. На переднем сидении справа от водителя сидел крупный мужчина с майорскими погонами. Он о чём-то активно беседовал с Георгием Николаевичем, но нам не было слышно.

Утро. По обе стороны шоссе красовались поля и перелески, слегка подкрашенные туманом, но горизонт проглядывался на многие километры. Осень окрасила всё в свойственные только ей цвета. Солнце лениво подсвечивало сквозь серое небо так, что было лишь понятно, где оно, по едва виднеющемуся белому пятну на востоке небосклона.

От мерного шума двигателя и небольшой скорости автомобиля нас клонило ко сну. Первой заснула Екатерина Ивановна, подбоченившись к жестикулирующему в сторону майора мужу. Затем у Ирмы начала склоняться голова к моему плечу. Я обнял свою жену, подставляя плечо:

– Спи, родная.

Мне было очень стыдно перед ней за всё, что произошло. Хотя моей вины вроде бы не наблюдалось, но как ни крути, мы должны были скрываться, рискуя и испытывая неудобства, не успев прожить вместе после свадьбы даже двух месяцев. Да ещё оказались вовлечёнными в это её родители, имеющие огромное терпение и выдержку. Чтобы так вести себя, как они, надо любить свою дочь настолько бесконечно, как, наверное, бывает лишь в идеале. Я проникся огромным уважением к Георгию Николаевичу и Екатерине Ивановне.

«Уазик» повернул в сторону Подольска. Сначала мы ехали в направлении города, но вскоре нас повезли через еловый лес по каменной брусчатке в какое-то сказочное место. Мне так казалось из-за живописной красоты окружающих дорогу пейзажей. А вот и терем, возле которого мы остановились.

– Выходить строиться! – послышался голос полковника.

– Место здесь замечательное, – отметил майор, – сейчас позавтракаем, чем Бог послал.

– Интересно, что он нам сегодня послал? В прошлый раз кабана, а теперь кого? – размечтался вслух тесть.

– Вот так, дети, – обратилась к нам Екатерина Ивановна, – проходят завтраки на военных учениях.

– Разговорчики в строю! – прикрикнул и любяще обнял жену

улыбающийся полковник. – Не всю же жизнь в трущобах служить на кильке с картошкой.

– О да! Хватило нам всякого хлебнуть, – подтвердила она.

Огромный рубленый дворец встретил нас запахом дерева и русской бани. Во внутреннем дворе дымил кирпичный, вроде средневекового камина, мангал. Рядом с ним копошился солдат в фартуке, нанизывающий крупные куски мяса на шампура, похожие на мечи. Никаких хозяйственных построек там не было. Зато стояла беседка невиданных размеров, тоже рубленая из мощного дерева, в которой, как оказалось, помимо места отдыха находилась встроенная баня. То есть, можно было принять баньку и тут же, не отходя, посидеть за столом на свежем воздухе. Обойдя со всех сторон своё новое пристанище, мы убедились, что нас никто не пригласит в дом и скромно вошли в него.

Я решил, что в этом королевстве течёт совсем другая жизнь, не сравнимая с той, где мы были ещё недавно. Здесь нет ничего алчного и преступного, сплошной рай на фоне Божественной природы. Как было бы замечательно продать квартиру в Москве за пять миллионов долларов, как оценил Коба, чтобы на всю жизнь хватило, и поселиться в таком месте без глупой городской суеты.

Настоящий терем из мечты был обставлен в старинной манере. Главная дверь впустила нас в большой зал. Тяжёлая деревянная мебель впечатляла своими габаритами и витиеватой резьбой. Огромная кадушка с колодезной водой стояла при входе. Возле неё висела полка, заставленная резными кружками, явно не менее чем по два литра объёмом.

В восточном углу зала был устроен иконостас с горящей лампадкой. На стенах висели картины с охотничьей тематикой на старинный манер с усатыми наездниками в красочных кафтанах, дамами одним бочком в седле, борзыми и напоказ разложенными трофеями. В северном углу был камин из увесистого булыжника с кипящим котлом над потрескивающими дровами. Запах сказал нам о готовящейся в нём ухе.

– Вы меня извините, ради Бога, я был вынужден срочно отлучиться для необходимых в целях безопасности распоряжений, – вернул нас к реальности неожиданно появившийся майор.

– Да ничего, – успокоила его Екатерина Ивановна.

– Вы располагайтесь, как дома. Сами можете всё посмотреть, где что, на второй этаж сходите, на спальни посмотрите. Тут Георгий Николаевич сказал, что вы ночь не спали, так сразу после завтрака, пожалуйста. В каждой келье есть ванная комната.

Мне очень понравилось это монастырское выражение. Жаль, что в моде английские слова, «румы» всякие, а русские-то краше! Келья! Сладко-то как! Нежно! И спать-то приятно в комнате с таким названием. А то у итальянцев камора, тоже типа конуры или лачужной кладовки. Не ценим мы истинно родной речи, как последние предатели.

– Извините, товарищ майор, а телефон здесь есть? Мне бы на пять минут в Интернет зайти, – спросил я.

– Всё у нас есть: и туалет, и Интернет. По коридору направо идут рабочие кабинеты, там есть компьютеры и телефоны. Вы бы подождали, а помыли бы руки, сейчас завтрак накрывать будут.

Сразу после его слов появились парни в поварских костюмах, лощёнее, чем в московских ресторанах, и стали ставить из принесённых подносов различные блюда на мощнейший стол в центре зала.

Пришлось воспользоваться советом майора и, обняв Ирму за талию, отправиться мыть руки.

– Как-то празднично происходит наше затворничество, ты не заметила? – поинтересовался я у своей милой супруги.

– Лучше так, чем в блиндаже. Папа у нас мастак на выдумку. Но он сейчас вынужден воспользоваться служебным положением во спасение. Возможно, что ненадолго. Так что празднуй, пока дают.

– Ты здесь бывала раньше?

– Нет, но в подобных местах в выходные дни мы иногда отдыхали. Однажды, когда я была маленькой, он возил нас с мамой на базу отдыха, где конный манеж и ипподром сделан. Тогда я научилась ездить верхом. Плавать тоже в сауне обучалась на другой базе. Ещё часто мы приезжали на стрельбище, так что я умею теперь стрелять из разных видов оружия.

– А я в армии был чемпионом дивизии по стрельбе и членом судейской коллегии. Даже значок носил кругленький такой в виде мишени с надписью. А командир части на втором месте оказался из-за того, что я пришёл служить срочную службу. Меня в первую партию демобилизовали, чтобы он снова в чемпионах ходил.

– А ты где научился стрелять так?

– На севере. Там по выходным делать нечего, вот и ходили охотиться. В железный рубль из карабина с пятидесяти метров попадал, так что к армии был подготовлен.

– Зверей не жалко было?

– Я поначалу подстрелил пару белок и куницу, но потом прекратил. Не видел прелести, и азарта, как у некоторых, не ощутил. Понял, что незачем в красоту стрелять. Вот и развлекался по искусственным мишеням.

– Ну, пошли завтракать, охотник мой, а то руки сотрёшь.

– Честно говоря, я бы поспал сначала, желательно с тобой.

– Это очень сексуальная идея, но мы тут прячемся от грозных врагов.

– Вот и надо спрятаться под одеяло, чтобы никто не смог нас найти.

– Так это у тебя особая тактика?

– Конечно, без любви не бывает победы!

– К родине?

– Сначала к тебе, а потом ко всему остальному!

– И кто это остальные?

– К родителям, брату и родине ревнуешь?

– И к ней тоже.

– Тогда пошли завтракать!

За столом к нашему приходу было уже четверо. Помимо родителей и майора в центре восседал седой генерал – майор.

– Это они? – спросил он тестя, указав на нас вилкой.

– Да.

– Знакомь тогда!

– Ирма и Филат, – озвучил наши имена полковник.

– А меня зовут, – перебил его генерал, – Иваном Матвеевичем, прошу любить и жаловать.

– Очень приятно, – отозвались мы.

– Да, и мне приятно познакомиться с родственниками моего старого друга. Только Ирму и Ингу я помню маленькими совсем. Одна повыше была, ещё на коня не хотела залезать, всё плакала.

– И я помню, – обрадовалась она, – только Вы тогда подполковником были.

– Вот так, Жора, смотри, сколько лет мы не виделись, что у тебя дочь уже замуж вышла.

– Лет так двенадцать прошло, – посчитал Георгий Николаевич.

– Да вы садитесь быстрее, что стоите? – обратился к нам генерал.

Мы присели. Иван Матвеевич взял в руку бутылку открытого красного вина и налил в бокал, стоящий перед Ирмой. Затем из прозрачного кувшинчика начал мне наливать водки.

– Полную? – спросил он.

– Нет, немного.

– А что так? – поинтересовался генерал, когда рюмка была уже полна с горкой.

– Своей дури хватает.

– Иди к нам в армию, моментально выбьем!

– Я уже отслужил своё.

– А вот нам с полковником всё ещё служится как-то, – и посмотрел на Георгия Николаевича: – Да, Жора?

– А мы больше ничего не умеем.

– Это точно. А помнишь, Жор, как мы в Чехословакию с тобой в шестьдесят восьмом попали? – и снова повернулся к нам, – нас тогда из ГДР на самолёте в Москву отправили, а во время полёта был приказ приземлиться в Праге. На гражданских людей с оружием заставляли идти.

– Да ничего хорошего там не было! – вставил реплику полковник.

– А помнишь Лёху с Петром, что сгорели заживо в танке от «зажигалки», – снова тот обратился к тестю, – а немцы, помнишь, как себя вели?

– Помню, конечно!

– Они, – повернувшись вновь к нам, продолжал генерал, – садились на ступеньки магазина, чертили мелом границу, и кто за неё из чехов заходил, стреляли без предупреждения. Пиво лопали круглые сутки и пуль не жалели. К ним и боялись подходить-то. А нам стрелять запрещали, вот и жгли нашего брата, кому не лень.

– Да, ладно, тебе, Матвеич! Нашёл, что вспоминать-то!

– А что? Было и хорошее! Тост хочу сказать, – заулыбался, вставая, генерал, – за то, чтобы в нашей стране и армии было только хорошее! До дна!

Осушив свою рюмку, генерал положил себе из огромной супницы хохломской росписи в тарелку той же работы ухи деревянным ковшом и стал прихлёбывать её ложкой из этого же сервиза.

Мы не смогли выпить содержимое наших рюмок до дна, но никто не обратил на это внимание.

– Как тебе на Урале служилось, Матвеич? – нарушил затишье полковник.

– Нормально. Жаловаться не на что. Военный прокурор только замучил своими придирками. Сам лесом торговал направо и налево, до меня же доматывался по каждой мелочи, а мы не знали, чем солдат накормить. Пришлют порошковой картошки синего цвета, и вот этим клейстером, как хочешь, так и корми личный состав. Пробьёшь что-то нормальное, тут же прокурор суётся.

– Всё же генералом раньше меня стал!

– Друзья вытащили. Так бы сидел всё там, комаров кормя да на морозе зад грея. Так тебе уж пришло представление на генерала, ты что, не знаешь? Пора проставляться.

– Проблемка у нас пока на переднем плане, не до веселья.

– Вот, когда проблемы, тогда и надо веселиться, чтобы все враги от зависти сдохли. Помочь я тебе всегда рад, недаром шафером вашим с Катюхой был. Если надо кого на дыбы поставить, только скажи, всю Москву перевернём! Да что Москву? Всю страну и НАТО в придачу!

– Для этого случая надо маршалом хотя бы быть, друг, а лучше главнокомандующим страны или НАТО.

– Ты же, Жора, у нас самый умный всегда был, поэтому-то тебя в Грузию и отправили, чтобы не учил народ вышестоящий уму-разуму. А теперь влип куда-то.

– И на старуху бывает проруха, Иван Матвеевич, если знать, где упасть, плащ-палатку бы с бушлатом подстелил.

– Не тяни вола, говори, в чём беда?

– Боюсь я, что тебе это боком может выйти, генерал!

– А я пуганый и в семьдесят девятом у дворца Амина, и во Вьетнаме в семьдесят пятом, и в Эфиопии многократно. Урал ведь за заслуги был перед Отечеством.

– Бородовского знаешь такого?

– Олигарха что ли?

– Его, родимого.

– Как не знаю, пол армии продал по цене металлолома, а неофициально, сколько получил, одному чёрту известно.

– От него-то мы и прячемся тут.

Генерал на минуту задумался.

– Эй, солдатик, принеси мне телефон, пожалуйста! Водку унеси обратно! – обратился он к парню в поварской одежде, несущему новый графин водки.

– Есть!

Через мгновение Иван Матвеевич давал приказы в принесённую трубку:

– Быстро мне роту Смирнова сюда в боевой выкладке с арсеналом! Найди мне начштаба срочно, пусть позвонит по мобильнику!

– А его-то зачем? – заинтересовался полковник.

– Сейчас узнаешь!

Мы сидели, забыв про желание выспаться.

– А ты, Иван, что задумал? – спросила молчаливая ранее Екатерина Ивановна.

– А женщинам надо пойти развлечься литературой или телевизором, пока мужчины воюют!

– Что? Война началась? – не успокоилась она от такого ответа.

– Пока нет, но подготовку сейчас организуем.

– Матвеич, может, лишнее это? – занервничал Георгий Николаевич.

– Дай-то, Бог! Бережёного Бог бережёт!

Я давно ёрзал на стуле от желания скорее добраться до компьютера, но было неудобно оставлять всех. Всё же я обратился к родителям:

– Мы с Ирмой отойдём ненадолго, мне надо бы почту посмотреть.

– Да и мне надо развлечься у телевизора, так что покидаю вас, спасибо за отличный завтрак! – отодвинув от себя чашку допитого чая, удаляясь из-за стола, произнесла Екатерина Ивановна.

– Всегда, пожалуйста, Катенька! – ответил Матвеич.

Зазвонил его сотовый телефон:

– Так, берёшь из группы захвата лучших бойцов с десяток, пусть залягут на въезде к брусчатке, докладывать о каждом транспорте, сам сюда мухой! – и выключил трубку. – А вы что? – обратился он к нам. – Компьютеры направо по коридору.

Мы ушли со скоростью света. Ирма присела рядом со мной, чтобы видеть монитор. Я входил в почту на компьютере военного ведомства впервые в своей жизни, хотя разницы не ощутил. Было одно сообщение: «Президент изучил, дал поручения разобраться, потребуются оригиналы в срочном порядке до вечера. Куда прислать представителя?».

Сначала нахлынула радость, а потом подозрение, что оригиналы могут уйти по другому назначению. В сонной голове давила усталость, но мысли бегали, как шальные. Надо было вновь принимать решение, не зная можно ли доверять отправителю. Я составил новое сообщение: « Чем-то можете подтвердить намерения президента?» Вопрос глупый, конечно, но я нажал «отправить».

Мы стали ждать ответа, который, как ни странно, пришёл тотчас же: « У Бородовского идут обыски, заведено дело под контролем генерального прокурора. Пока тот на свободе, действуйте тайно. Оригиналы нужны, заверьте для себя копии нотариально. Представителя направим в удобное для Вас место. Будьте осторожны!» Я составил своё сообщение: «Мне нужно определиться с местом передачи документов. Сообщу дополнительно. До связи».

Вернувшись в зал, мы обнаружили, что в нём не было ни души. С улицы были слышны какие-то звуки, похожие на перекличку. Шашлык остывал на деревянном подносе в центре стола.

– Вот вы где? – послышался за спиной голос вошедшей в зал Екатерины Ивановны, – А я вас ищу, чтобы поделиться новостью из телевизионных программ. По всем каналам показали, что в офисах Бородовского проходит проверка и изъятие документации. Самого его нигде нет, но идут поиски. Есть неподтверждённая информация, что он отбыл в Лондон или другой город Европы.

– Это очень интересно. А где Георгий Николаевич? – спросил я.

– Он вместе с генералом командует войсками на улице. А вот и он сам.

В зал вошёл полковник, взял кружку с полки и зачерпнул воды из бочки, подняв крышку, затем залпом выпил и выдохнул:

– Ну, всё! Люди расставлены, проинструктированы. Этот начштаба достал уже, не положено, видите ли! Я и сам знаю, а что делать? Сдаваться что ли? Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест. Если что, разжалуют нас вместе с генералом в рядовые. Кать, будешь с рядовым-то жить?

– Быстрее бы, на службу ходить не пришлось бы. Отдыхали бы в своё удовольствие на даче. Внуков скоро нянчить надо будет, так что самое время.

– Тогда всё как надо!

Вошёл генерал:

– Так, разбрелись все по комнатам, голов не высовывать! С поста сообщили, что сюда три джипа катят с московскими номерами. Возможна заваруха. Филат, умеешь? – спросил он, протягивая пистолет Макарова.

– Приходилось общаться.

– Тогда возьми, спрячь сзади за пояс. Там самое лучшее место, не выпадет и не выстрелит по наследственным органам.

– Знаю.

– Ну, всё, рассредоточиться! – скомандовал генерал, одновременно включаясь в разговор по рации, – Какие документы? А где ещё два джипа? Ищите! Отвлекают. Этих вяжите за попытку незаконного проникновения на военный объект.

Я попытался сказать ему, что надо кого-то отправить в Москву с документами:

– Просят назначить место и время для передачи их представителю.

– Понятно, зачем приехали эти гаврики! Позже решим, давай отобьёмся сначала, боюсь, жарко будет. Уходите внутрь быстрее!

Где-то недалеко раздались автоматные очереди. Я взял за руку Ирму и потянул за собой в кабинет с компьютером, который оставался включенным в Интернете. Вскоре послышался взрыв гранаты. Как на войне! Выстрелы уже не прекращались. Настоящая пальба по живым мишеням. Звякнуло стекло в окне кабинета. Ничего себе, куда пули долетают! Мы инстинктивно пригнулись и сели на корточки.

Зазвенели ещё стёкла, но иначе. Я увидел запрыгивающего на подоконник человека атлетического телосложения в чёрном костюме, в белой рубашке с чёрным галстуком. В его руке был автомат, которым он разбил окно, а теперь направил на нас. Прикрывая собой Ирму, я выстрелил ему в грудь, и он стал падать обратно. Его автомат неожиданно застрочил снизу вверх, пока тот не выпал из окна. Меня ужалило в бок и в грудь, и я начал куда-то падать, смутно разбирая предметы. Почему-то отчётливо я смог рассмотреть лишь следы от автоматной очереди на потолке. «Привет!» – подумал я, когда начало темнеть в глазах.

***

Странное ощущение нескончаемой темноты, где нет тела, нет движений, есть только чёрный сон без обозначений, хотя мозг что-то думает, решает, но сам по себе. Эта чернота кажется нескончаемой. Почему-то ясно, что это где-то на том свете. Так темно. Что со мной? Где я? В ответ ничего, лишь чернота, кажущаяся вечной. Где Бог? Наверное, пока не до меня. Так долго тянется время, только неизвестно, в каком ритме оно идёт. Проходят минуты, дни или годы? Не ясно. Мыслей много, но они кажутся напрасными из-за того, что ничего не происходит. Нет ощущения будущего, лишь мысли и чернота. Глаза, хотя нет, не они, а сам мозг видит тьму, но невозможно ведь смотреть на одно и то же вечно. Нет звуков. Нет воздуха, поэтому нет дыхания. Нет тепла или холода, потому что температура отсутствует, как ощущение чего-либо, нет запахов, но есть фантомное чувство невидимого предполагаемого контура собственного тела, которое не болит и не имеет заполненного объёма. Время идёт в ожидании перемен, но по-прежнему остается довольствоваться возможностью лишь мыслить в кромешной темноте.

Вдруг появились три деревянных люка, сколоченных из грубо обтёсанных досок, на стене, похожей на угольный пласт. Подумалось, что и на том свете не всё качественно делают. Где-то в мозге послышались чьи-то слова: «Выбирай! В какой пойдёшь?» Странное дело. Как можно выбрать, не зная, что за ними, какая жизнь? В ад или в рай? Наверное, надо выбрать средний. Возможно, там не так хорошо, как в раю, но может быть не так плохо, как в аду. Делать нечего, средний, так средний. А может,… Хотя выбор сделан, надо же к чему-то прийти… Да с какой стати?! Какие ящики?! Какой выбор?! Что-то во мне закипело с такой злостью, до бешенства, что я начал драться с окружающей чернотой, каким-то образом двигая невесомыми руками, пытаясь вырвать своё предполагаемое тело из объятий тьмы с остервенением и гневом, на которые только способен.

Меня что-то резко отбросило из черноты, я почувствовал воздух и очнулся, жадно вдохнув, словно впервые. Вдруг появился свет, но не яркий, хотя я смог увидеть Ирму, сидевшую рядом со мной. Видимо, этот вдох произошёл ещё там, в темноте, потому что она никак не отреагировала, а лишь спокойно держала мою правую руку своей и, сидя, дремала. Её голова лежала на крохотной подушке поверх спинки стула. Меня удивило то неудобное положение, в котором сидела Ирма. Странным показалось и то, что она не лежит рядом и её голова не на моём плече, как обычно. Чувствовалось тепло от её ладони, даже жар, словно моя рука была заморожена, а теперь оттаивает. Я попытался пошевелить пальцем, но он не слушался, как чужой. Всё же мне удалось им овладеть, и Ирма вздрогнула:

– Ну, слава Богу, очнулся! Филат, ты меня слышишь?

Я попробовал сказать, но губы шевелились, а язык, будто приклеенный, лишь издавал какое-то шипение. Она дала мне воды. Какая вкусная вода! В точности такая же, как в селюковском лесу из родника. Рот от живительной влаги начал расклеиваться:

– Ирма, родная моя, я по тебе соскучился, – прошептал я и почувствовал жаркие капли, текущие по моим щекам из моих глаз.

Она тоже плакала и, вся мокрая от слёз, целовала меня в губы и щёки, в нос и в глаза.

– Милый мой, как ты меня напугал! Разве можно было так долго не просыпаться.

– Я спал?

– Без сознания.

– Что со мной? Я не могу пошевелиться.

– Тебе пока нельзя, но скоро ты поправишься.

Только с этого момента я начал вспоминать всё, что произошло. Я чувствовал, что мои мысли выходили из невесомости. Если в темноте мне всё слышалось через мозг, то теперь, как все люди, я воспринимал звуки ушами. Я слышал лёгкий писк аппаратуры, к которой был подключен, движения и голос Ирмы, шумы за окном и за дверью моей реанимационной палаты. Когда я ощутил вновь собственное тело, меня начала донимать боль в груди и в спине, в боку и в голове.

***

Мне регулярно делали уколы, ставили капельницы, закидывали в рот горстями таблетки, вливали воду, после чего я мгновенно засыпал. Шло время, но каждый день я видел Ирму. Она, по сути, жила в больничной палате рядом со мной. Я был очень слаб и, как ни старался, не мог ей уделить много времени. После пяти или десяти слов, сказанных ей, я проваливался в сон от усталости и действия лекарств, иногда слушая её слова уже отдалённо, а, возможно, они мне снились. Но в один прекрасный день я проснулся рано утром бодрым, словно в меня кто-то вкачал энергию.

Ирма спала в недавно кем-то принесённом кресле. Её губы на бледном похудевшем лице казались ярче обычного, хотя она не пользовалась помадой, кроме гигиенической. Я так соскучился по ним. Мне хотелось подняться, подойти к ней, поцеловать. Под глазами были заметны синие круги. Руками она как бы придерживала округлый животик.

Через окно ярко светило солнце, но его лучи не мешали ей продолжать спать. Я постарался пошевелить руками, и они не испытывали затруднений. Меня удивило, насколько они похудели, стали бледно-жёлтыми. Начиная приподниматься в постели, я ощутил лёгкое головокружение, но это не останавливало меня, и мне удалось сесть. Жуткая боль резанула грудь, но постепенно из острой превратилась в тупую, что было легче терпеть. Оглядевшись в палате, которая оказалась реанимационной, я глянул на окно и чуть не ахнул. На стекле красовались узоры, нанесённые зимними морозами.

«Господи! Уже зима? Сколько же я тут провалялся? Я совсем забыл про ребёнка, Боже мой! Она же беременна, а я тут лежу. Надо вставать!» – думал я, стягивая с себя одеяло. Но ноги не слушались. Начав снимать их с кровати руками, я снова почувствовал резкую боль в боку и груди, но, перетерпев, поставил их на пол. Вдруг раздался звон металлической посуды под кроватью. Я понял, что ногами задел «судно», видимо, поставленное туда для меня.

Ирма мгновенно проснулась и подскочила ко мне, положив руку на плечо:

– Филатик, милый, тебе нельзя вставать!

– Почему?

– У тебя могут швы разойтись.

– Какие швы? – не понял я.

– После операции.

– Мне что всю осень до самой зимы делали операцию?

– Тебе сделали семь операций.

– Представляешь, я совсем забыл про ребёнка! Ведь ты беременна, а я тебя мучаю здесь!

– Ты ложись, не сиди! С ребёнком всё хорошо, и я не мучаюсь, а жду, когда ты пойдёшь на поправку.

– Я обязательно выздоровею, Ирма!

– Конечно! Врачи тоже так считают. Я сразу так и говорила, что у тебя всё будет хорошо! Ты ложись.

Дверь открылась, и в палату вошла женщина в белом халате.

– Что тут у нас? Это кто сидит на кровати, а? Больной Семёнов, сейчас же укладывайтесь! Мы не для того Вас лечили, чтобы Вы всё испортили!

Я, превозмогая боль, тихонько прилёг.

– Здравствуйте! Я Наталья Юрьевна – Ваш лечащий врач. Вижу, что не зря мы с Вами столько возились, если вставать пытаетесь. Как себя чувствуете, где болит? – спросила она и присела рядом со мной на стул.

Сложно было однозначно сказать, где именно болит, и я указал рукой на места, откуда только что исходила дикая резь.

– И спина, – добавил я.

– Ну, дорогой Вы наш, не всё сразу. С того света Вас практически вытаскивали, а Вы: спинка болит!

Она расстегнула на мне белую рубашку, на которой не было воротника, и посмотрела вместе со мной на швы, сняв какие-то ватные конструкции, оголяя тело. Оно было похоже на старый измазанный волейбольный мяч времён папиной юности с крупными швами и со шнуровкой в середине. Пахнуло йодом и ещё чем-то медицинским.

– Ну, молодой человек, я не перестаю удивляться! Вас надо, как экспонат, показывать, на котором бы все учились выздоравливать! – восхитилась Наталья Юрьевна.

– Заживает? – спросила Ирма.

– Да, всё хорошо! Через два-три дня отправим из реанимации, хватит уже здесь место занимать!

– В общую? А как же я? – расстроилась моя жёнушка.

– Будете навещать. Проверим двигательные функции, – врач то сгибала, то разгибала мне поочерёдно ноги.

– А отдельной палаты нет? – не могла смириться Ирма.

– Пошевелите пальцами правой ноги. Хорошо! Левой! Отлично! Не болит? – обратилась ко мне Наталья Юрьевна, оставив вопрос Ирмы без внимания.

– В спине отдаёт немного.

– Это скоро пройдёт. Когда снимем швы, займёмся лечебной физкультурой, процедурами. Если всё будет хорошо, то к Новому году успеете домой. А в отношении отдельной палаты не ко мне, а к главному врачу, пожалуйста!

– А можно его покормить? – поинтересовалась Ирма.

– Сегодня пусть на витаминчиках посидит, соки, воду, чаёк сладенький можно. Завтра начнём с диетического стола. А пока пусть организм не напрягается от нагрузок, и спать надо больше. Сейчас сестра придёт, сменит повязки, накормит лекарствами и спать! До утра и без меня не вставать! – строго сказала лечащий врач.

– А туалет здесь далеко? – заволновался я.

– Больной, до завтра Вам это не грозит, не беспокойтесь, судно не потребуется. А Вы жены стесняетесь?

– Как Вам сказать?

– Всё с Вами ясно, молодой человек, давайте выздоравливайте, до свидания!

– До свидания, – ответили мы с Ирмой ей вслед.

Вскоре пришла медсестра и занялась моим лечением конкретно с помощью шприцев, капельницы, обработки швов, повязок. Таблетки я смог выпить сам. Жена попыталась напоить меня, но мне было важно для себя всё сделать самостоятельно.

Медсестра ушла, и я спросил у Ирмы:

– А что было дальше?

– Когда?

– После того, как меня ранило. Все живы?

– Всё скоро затихло. Папа с генералом попали под служебное расследование, но сейчас всё закончилось пенсией. Не удалось отцу походить в генеральских погонах. Спасло, что из подчинённых никого не задело. Дело замяли, но из армии выгнали.

– А документы?

– Их забрали люди из Москвы от ФСБ. Бородовский в Лондоне запросил политического убежища. В газетах про него каждый день пишут, что он и как. Тобой следователь прокуратуры интересуется и из ФСБ. Звонят постоянно, справляются о твоём здоровье, волнуются, можешь ли ты говорить.

– Ясно. Как родители?

– Они вместе со мной здесь много раз дежурили у тебя, твои тоже здесь в Москве, вчера были тут. Прохор и Инга, как узнали, тоже приехали. Живут у нас. К тебе часто приезжали. После обеда жди в гости всю компанию.

– Здорово, а я в зеркало себя не видел даже.

– Сейчас принесу.

Ирма сняла со стены висящее зеркало и поднесла ко мне. На меня из него посмотрел худой человек с бледным лицом.

– Не очень.

– Я тебя вчера вечером брила. Слава Богу, что у тебя бритва такая хорошая. А причёску тебе твоя мама делала всё время.

Между прочим с мытьём головы, как положено! Так что выглядишь ты отлично, худой только, но это дело поправимое.

– Я сейчас засну, – что почувствовал, то и произнёс я.

– Спи, родной.

Так приятно было слышать любимый голос, засыпать под него, как во время медового месяца.

После обеда, сразу после моего пробуждения, ко мне пришли сначала Инга и Прохор. В больницу впускали не более двух посетителей одновременно, поэтому родственники входили поочерёдно. По счастливым лицам было видно, что их радовала встреча со мной. Инга тоже демонстрировала округлость живота, словно доказывая, что в их семье не теряли времени зря.

– Привет, братишка! Ну, слава Богу, а то я уже места себе не находил из-за тебя, – затараторил Прохор, – ты нас не пугай больше! Мама уже без корвалола и пустырника жить не может. В церковь каждый день ходит молиться, а ты всё лежал без признаков жизни. Пора оклематься, понял?

– Да уж, ты в политику больше не лезь, пожалуйста! – продолжила тему Инга. – Нам ещё массовых расстрелов не хватало. Рассказывай, как себя чувствуешь?

– Жив, как видите! Думал сначала, что умер, а, оказалось, нет. На днях переведут в общую палату.

– Нет, уже договорились об отдельной палате, – сказал Прохор, – сегодня папа с главным врачом встречался и решил проблему. Так что лечись рядом с молодой женой, но смотри её не напрягай. Ей хватило переживаний, веди себя культурно, в кому не входи, бредить тоже ни к чему, а то что-нибудь не то брякнешь.

– А я бредил?

– Да было дело, наслушались мы всякого, но расскажи, как ты умудряешься свою речь в бреду контролировать? Ведь ни слова матом не сказал! Всё про любовь к своей Ирме, – удивлялся Прохор.

– Я вроде бы матершинником никогда не был, а хорошее слово и кошке приятно. Ваши-то как дела? Вас, смотрю, можно поздравить с приятной ношей! Кого ждёте-то? Мальчика или девочку?

– Спасибо, Филат, – поблагодарила Инга, – все по приметам предвещают мальчика.

– Я думаю, – ответил Прохор, – что будет девочка, потому что всегда о дочке мечтал, а потом о мальчике. А уж кого Бог даст, того в люди выводить станем. Ты-то сам кого ждешь?

– Мне сон приснился, что мальчик и ещё много детей.

– А мне приснилось, что девочка у меня будет, я с ней уже, как с девочкой, разговариваю, – вставила Ирма, поглаживая свой живот.

– Девочка тоже замечательно! – поддержал её я.

– Ладно, брат, нам надо место родителям уступить. Сквозь слёзы вперёд себя нас пропустили. Давай лечись, чтобы был здоровым отцом и мужем!

– Филат, ты, если что, звони. Мы в любой момент всё, что надо, привезём, не стесняйся, – пожимая мне руку, убеждала Инга, – не скучай, мы скоро вновь приедем. До встречи.

– До свидания, ребята! – попрощался я.

– Пока, пока! – помахала рукой Ирма.

Затем пришли родители. Мама часто начинала плакать. Папа настраивал меня на скорое выздоровление:

– Крепись, сын, у нас в семье все стойко держались!

– Я, сынок, за тебя молюсь. С Божьей помощью всё хорошо будет. Вот и Ирма у тебя такая молодец, всё время с тобой. Я приду к тебе, а она возле тебя неотрывно. Полчаса подремлет и снова за тобой ухаживает, то обтирает, то водичкой напоит, причешет волосы. Хорошая она у тебя, береги её.

– Знаю, мама. Вы бы мне принесли краски, кисточки, листы ватмана, – неожиданно для себя и всех присутствующих сделал я заказ.

– Хорошо, сын, завтра привезу всё, – пообещал отец.

Мы долго прощались. Мама снова плакала. Папа её успокаивал, объясняя, что я не умер и скоро буду здоров.

К приходу родителей Ирмы я устал так, что начинал засыпать. С трудом, поддерживая беседу, я всё же заснул на полуслове и спал до самого утра следующего дня.

Мне снились поля, реки, горы, мосты, деревни, над которыми я пролетал на высоте птичьего полёта. Ощущение невесомости было такое же, как в состоянии, когда я был в темноте, но теперь мне удавалось перемещаться в светлом небе, видя яркую красоту окружающего бытия, чувствуя собственную жизнь, радостную, всеобъемлющую, наполненную движением, без одиночества, потому что рядом со мной, держась за мою руку, летела Ирма. Понимая, что это лишь сон, я совершенно явно ощущал тепло, исходящее от её руки. Проснувшись, я нисколько не удивился, увидев, что держал в своей руке хрупкую ручку моей возлюбленной.

***

Утром меня осматривала Наталья Юрьевна. Держа в руках молоточек невролога, она простукивала различные точки моего ослабленного организма, переворачивая его, двигая конечности, щупая руками болевые места, проверяя швы.

– Попробуем встать, но очень медленно, – сказала она.

Помогая вместе с Ирмой моей попытке подняться на ноги, она положила мою руку себе на плечо, как и моя жена. Я понял, что стал таким лёгким за проведённое в больнице время, что две хрупкие женщины смогли легко удерживать меня. Стоять на ногах мне удалось, хотя мучили по-прежнему боли. Немного успокоившись, я сделал первый шаг, затем второй.

– Слава Богу! – сказала Ирма.

– Но ходить много нельзя! Наступайте осторожно, не торопясь, никаких резких движений, – предостерегала Наталья Юрьевна.

– К Вам пришли! – сказала заглянувшая в палату медсестра, и в проёме появился мужчина в белом халате с кожаной папкой в руке.

– Здравствуйте, – сказал он весёлым голосом.

– Идёт осмотр, зайдите позже! – потребовала врач.

– Нет, это Вы проведёте свой осмотр тогда, когда я выполню свою работу, – предъявляя красное удостоверение к её лицу, сказал он, ворочая во рту жвачку.

– Но… – хотела ответить Наталья Юрьевна.

– Никаких «но»! Выйдете посторонние из палаты!

– Кто посторонний? Я жена, – попыталась не согласиться Ирма.

– Хоть папа Римский, мне нужно взять показания с подозреваемого Семёнова Филата Ильича! Если Вы не выйдете, я отправлю его в СИЗО, где мне никто не помешает работать. Там тоже есть больничка. Вас, кстати, я легко могу направить туда же, как подозреваемую.

– Отправляйте! – воскликнула Ирма, – Вы только и можете хорошим людям жизнь портить, а преступники у вас на воле гуляют.

– Следствие покажет, кто преступник, а пока даю Вам три секунды, чтобы покинуть помещение.

– Ирма, выйди, всё будет хорошо, – попросил её я.

Она подчинилась, врач тоже вышла, пожимая плечами.

– Я, Волков Николай Сергеевич, старший следователь прокуратуры, веду Ваше уголовное дело по подозрению Вас в предумышленном убийстве Батырова Ахмеда Рахимовича, – сказал он, присаживаясь в кресло.

Мне удалось, превозмогая боли, присесть на кровать:

– Мы с ним не знакомы. Меня хотели убить, выследили, приехали из Москвы, залезли в окно с автоматом в руке и стреляли очередью, а я выстрелил один раз, не успев познакомиться, защищая жену и себя.

– Разберёмся! Итак, Ваша фамилия, имя и отчество?

– Семёнов Филат Ильич!

– Год и место рождения, где проживаете?

Процедура далеко не из приятных. Обращение этого следователя оставляло желать лучшего, мягко говоря. Он вёл себя так, будто перед ним маньяк-убийца, замучивший его лучшего друга.

Заполнив мои анкетные данные, Волков заявил:

– Меня в уголовном мире Волкодавом зовут, поэтому не советую отпираться, иначе будет плохо. Из ФСБ приходили уже?

– Пока нет.

– Вот видишь, у меня всё оперативнее происходит.

– Вы бы не могли немного тише говорить, а то голова раскалывается.

– Сейчас я тебя буду раскалывать! Симулировать вздумал, барышня? Я не таких в бараний рог закручивал! Давай рассказывай, что делал на военном объекте, с какой целью прибыл, давно ли задумал убить Батырова, где приобрёл оружие? Всё, как на духу!

В палату вбежала Ирма и с кулаками накинулась на следователя:

– Как Вы смеете? Креста на Вас нет!

Следом вбежали два милиционера, схватили её за руки, надели наручники и усадили на табурет. Я попытался вскочить с кровати, но тут же получил удар в голову от следователя и упал на пол. Держа Ирму за плечо, сжимая белый халат в кулаке, чтобы она не могла двигаться, один из них спросил Волкова:

– Что делать с этой психопаткой?

– Вместе с этим отправим. Посмотрим, что запоёт эта пташка в клетке, – сказал следователь, выплюнув жвачку на пол и ударив ногой в мой раненый бок.

Я корчился от боли. Мне тоже надели наручники. Вскоре принесли носилки, куда меня уложили.

Нас везли в Матросскую Тишину. Мы сидели в разных клетках тёмного автофургона.

– Потерпи, Филатушка, всё образуется, любимый!

– Заткнитесь, уроды! – перебил её сидевший перед клетками один из милиционеров, ударив прикладом автомата по металлической перегородке.

Я потерял сознание и не помню, как очутился во дворе Матросской Тишины. Ирмы нигде не было. Меня подняли с очищенного от снега асфальта и спросили:

– Фамилия, имя, отчество?

Я молчал, не потому что не хотел отвечать, я не мог их вспомнить. Капли крови текли по рубашке и белым штанам. Мне не было холодно, мне было всё равно, меня мучил один вопрос: « Где Ирма?». Кто-то ударил в лицо: «Фамилия?»

Наступила темнота, как в прошлый раз.

***

Теперь я умел разговаривать с собой в полной темноте. Я снова не чувствовал своего тела. Мне не было больно и не было снов. Я ничего не видел. Только кромешная темнота. Слышно было лишь эхо моих собственных слов: «Ирма, ты где? Что они с тобой сделали?» В ответ тишина.

Однажды я понял, что в темноте бывают перерывы, словно закрываю глаза, и нет ничего вообще. Открываю, а вокруг чёрный бесконечный мир. Мне показалось, что теперь я умею спать в этом уже не новом для меня краю, где нет ни времени, ни материи, но самое страшное, что нет рядом любимой. Хотя бы голос услышать Ирмы. « Ирма!» Нет ответа.

Я где-то слышал, что люди умеют перемещаться в параллельные миры, но зачем самого себя куда-то отправлять, если тебя в любую секунду могут отправить окружающие. Проблема не в том, как уйти туда, а как выйти обратно.

В этот раз у меня получалось двигаться, летая, размахивая руками, в чёрной невесомости, ища хоть маленький проблеск света или хотя бы дальний отголосок моей любимой. «Ирма! Ирма!» – кричал я. Но тщетно.

Я не знал, сколько прошло времени моего пребывания в этом пространстве, но мне не была известна моя дальнейшая судьба. Однажды мне вспомнилась цыганка, гадавшая Ирме, и случилось удивительное. Я увидел в чёрном тумане, не знаю ту ли, но пожилую цыганку в цветастой косынке:

– Что, милый? Плохо тебе? – спросила она.

– Я не знаю, ни где я, ни где Ирма. Что будет дальше? Я умер?

– Нет, дорогой! Ты жив, но твоему телу без тебя очень плохо! Надо возвращаться!

– А как?

– Надо очень захотеть, – сказала она и исчезла.

– Господи, что мне делать? – взмолился я.

И вдруг услышал:

– Бороться!

– Бороться? И всё? – переспросил я, понимая, что я разговариваю с Богом, предлагающим мне не свою Божью милость в виде счастья, а лишь борьбу.

– Борись!

Но я был рад этому. Во-первых, я поговорил с самим Богом. Во-вторых, мне был дан хороший совет. Даже два совета. Ведь я просто хорошо устроился в этой черноте. Летаю себе, ищу Ирму, страдаю, а выбираться и побороться за собственное счастье даже и не думал. Я разозлился на себя: «Слизняк, поговорил со следователем и всё! Ручки сложил! Да в жизни столько таких паразитов, как этот Волков!»

Я увидел свет. Это была лампа дневного света на окрашенной в жёлтый цвет стене.

– Очухался, парень? – кто-то спросил меня.

Я повернул тяжёлую, словно гиря, голову в сторону прозвучавшего вопроса. Напротив меня на нижнем ярусе кровати сидел пожилой мужчина в спортивном костюме, пыхтя сигаретой.

– Я где?

– В больничке! Тебя на воле, не кормили что ли? Что худющий такой? – вновь спросил и закашлялся «спортсмен».

– Болел много.

– Ты как воробей из анекдота.

– Вы тоже болеете?

– Тут все болеют! У меня туберкулёз. Здоровый сюда не захочет заразу глотать. Ты пока не вставай, притворись тяжёлым. Сейчас санитар-баландёр полы драить будет.

Мужчина в чёрном костюме с белой биркой на груди слева вошёл в наше помещение после того, как открылась гремящая тяжёлая железная дверь. В его одной руке была швабра с тряпкой, в другой он нёс ведро с водой. Начал мыть полы.

– Быстрее! – крикнул на него человек в военной форме у входа.

– Всё уже.

Я понял, что нахожусь в тюремной больнице. Тело ныло. На мне была чужая старая одежда непотребного вида. Оглядев места разрезов от операций, я удивился отсутствию ниток. Значит, швы сняли. Рубцы почему-то оказались огромными, хотя, насколько я помнил, зашито было аккуратно. Видимо, когда я был без сознания, швы в какой-то момент разошлись.

На металлической подвесной полке едва различимый среди табачного едкого дыма стоял включенный телевизор. Транслировалась новогодняя речь президента о достигнутых успехах в экономике, в демократических процессах, в защите прав человека, в социальной защищённости граждан страны и многое тому подобное. Затем он поздравил с наступающим Новым годом. Вместе с курантами послышалось мрачное «ликование» в больничке:

– У!

Недалеко чокались пол-литровыми банками с тёмно-коричневой жидкостью, передавая для пары глотков по кругу.

Какой-то парень встал со своей кровати и подошёл к стене, где был приклеен лист бумаги со странным изображением, напоминающим необычный календарь с натянутой поверх тонкой веревкой, на которой висела коробка из-под спичек, он передвинул что-то в трёх местах. Разглядев, я понял, что были переставлены день, месяц и год.

– Тебе тут маляв куча из женского корпуса. Читай, но смотри, чтобы через глазок не заметили, а то дорогу прикроют, – передавая мне скрученные бумажки, пояснил «спортсмен».

– Какую дорогу? – не понял я.

– По которой почту шлют!

«Малявами» оказались микро-письма от Ирмы. Где проходила почтовая дорога, меня уже не интересовало, так как я судорожно принялся читать: «Уважаемые бродяги! Здравствуйте! У вас находится мой муж Семёнов Филат. Он очень болен. Помогите ему ради Бога. С уважением Ирма», «Уважаемые бродяги, сообщите мне сразу, как только Филат придёт в себя. Доброго вам здоровья. Ирма», « С наступающим Новым годом, дорогие бродяги. Помогите моему мужу с одеждой, к нам ничего с воли не пропускают. С уважением. Ирма», « Уважаемые бродяги, добрый день. Прошу очень, переложите на нижний ярус шконки моего Филата. Он после двух сложных ранений и семи операций. Ирма».

Было ещё много подобных писем. Моя душа рыдала, читая это.

Мою душу прервал вопрос «спортсмена»:

– Дорога идёт, отправлять будешь?

– Почта? Есть на чём написать и ручка?

– На, пиши. Закрути и подпиши «Ирме», её уже тут все знают.

« С Новым годом, любимая! Я с тобой. Всё будет хорошо!

Люблю и скучаю. Целую. Филат» – написал я, закрутил, подписал и передал на «дорогу».

В праздничные новогодние дни письма шли часто, видимо из-за отсутствия бдительности сотрудников СИЗО. Я быстро вжился в ситуацию и писал «малявы» жене при каждом открытии «дороги».

Наконец-то, пришёл ответ: « С Новым годом, милый! Я всегда с тобой! Я счастлива, что тебе лучше! Люблю и целую! Твоя Ирма», а потом ещё и ещё. Началась переписка в оба конца.

Всё время я размышлял о том, как выйти из создавшейся ситуации, как бороться за своё счастье. Многое вспомнил из того, что со мной происходило, воссоздавая картину инкриминируемого мне действия, узнал от соседей об уголовном кодексе, получил хорошие советы.

Меня почему-то уважали в камере, называемой «больничкой», подкармливали домашней едой, присланной собратьям по несчастью с воли, так что баланду есть не приходилось. Мне ничего не шло в виде передач. Видимо, бесконечный праздник от Нового до старого Нового года вносил в расписание СИЗО свои бюрократические препоны, что я не вписывался в нормы его существования или же мешала следовательская рука.

Моё здоровье поправлялось, хотя не мог съесть в день больше одного обеда годовалого младенца. За время болезни желудок превратился в ссохшийся кусок кожи и ощущался лишним в организме. Мне часто предлагали покурить травки, выпить «чифирчику», но я вежливо отказывался. Блаженствуя во время прогулок в обрешёченном дворике, вдыхая свежий зимний воздух, выполняя помимо ходьбы физические упражнения на установленных там снарядах, я всячески старался почерпнуть как можно больше энергии от неба, являющегося единственным островом природы среди стен в этом каменном мешке. Меня не мучили больше боли, мысли свежели, движения становились твёрдыми, появлялась реакция. Мне не назначали никакого лечения, лишь сокамерники делились витаминами. Я находился на самоизлечении, благо из своего спортивного прошлого было что вспомнить полезного.

У меня интересовались моим «погонялом», но в его отсутствии нарекли «худым», отмечая тем самым мой воробьиный вес, ведь я весил ровно столько, сколько во мне было костей, кожи и мозга. Руки просвечивались без подставленной лампы при естественном освещении. Зато мне было очень легко передвигаться уже через пять дней после пробуждения.

Как-то меня угостили большим жёлтым яблоком. Раскусив его, я обнаружил в центре проросшее каким-то образом зёрнышко. Меня посетила идея посадить его в почву и попробовать вырастить. Найдя подходящую баночку, сделав грунт из чайной заварки и сигаретного пепла, я нежно воткнул в него зерно и поставил на подоконник, где через мелкие отверстия проступал солнечный свет. Пока шла вся эта процедура, сокамерники участливо подбадривали и помогали советами, каждый заглянул в баночку, порекомендовал способ полива. Не проходило дня, чтобы зернышко оставалось без внимания. Всех интересовало его будущее. Даже курения в камере стало меньше, а если кто-то курил, то отгонял дым подальше от зарождающейся яблони. Лишь «спортсмен» сказал однажды:

– В этой тюрьме только человек может выжить.

– В добрых руках всё живёт, – заметил сосед с верхнего яруса.

– Это твои что ли руки добрые? Вот у Худого что надо, видишь? Тебе с людьми бы так, как он с яблоней обращается.

– А что я? Ну, украл немного, а он-то убил.

– Если б не он, там бы всех убили наверняка.

– А ты откуда знаешь, я же ничего не рассказывал? – удивился я информированности «спортсмена».

– Все давно в курсе, Худой. И про следака твоего, что под олигархом ходит. Ты смотри, что у того, кого ты грохнул, родственники есть, а у них кровная месть. Понимаешь? Его убьёшь, защищаясь, а потом от братьёв ещё отстреливаться надо.

– Да, жизнь прекрасна! Только прелести лезут со всех сторон.

– Здесь они тебя вряд ли достанут!

– А что у родственников в голове опилки? Им не понятно, что за дело я убил?

– Худой, ты чудак! Да им по барабану!

– Спасибо, успокоил.

– Да ты не печалься. Может, всё образуется. Яблоня растёт?

– Листок один прорезался.

– Думаешь, вырастет?

– Надеюсь.

***

До меня не было никакого дела из сотрудников СИЗО и медперсонала до тех пор, пока не закончилось всероссийское празднование. Четырнадцатого января меня вызвали к врачу, который сказал, что мне нечего лечить и отправил к медсестре на прививку. Та попыталась сделать мне укол в предплечье, но шприц выпал из её трясущихся рук. Она подула на него, подняв с пола, на котором валялись два наркомана, пытающиеся найти друг у друга вены где-то на ногах вместо «несмогающей» с похмелья медсестры, и вонзила в моё плечо, после чего потёрла место укола сухой ваткой.

Я был переведён в другую камеру без возможности попрощаться с друзьями по «больничке», так как вещей у меня не было вообще, кроме надетых подарков с чужого плеча, даже не дали забрать свою яблоньку, распустившую второй листок.

Странно, но в СИЗО никто не называет номер камеры нормальным числом, а цифрами. Например, пятидесятую называют пять-ноль, восемьдесят первую – восемь-один.

Встретили меня на новом месте без объятий, но, узнав статью уголовного Кодекса, применяемую ко мне, предложили располагаться поближе к окну, где ютилась «элита» камеры. В этот же день ночью были проведены «маски-шоу», поэтому отдохнуть кому-либо по-человечески не удалось. Так называют рейды ОМОНа, который периодически развлекается, вытаскивая в коридор посидельцев, лупцуя их резиновыми дубинками, выкидывая из камер всё лишнее из вещей. Если есть более одной футболки, то это уже нарушение режима, и вторая летит прочь. Вдруг кто-то глянет на омоновца не так, как бы хотелось, сразу же в ход идёт дубинка. Мой чахлый вид, видимо, сработал, как защитный механизм, и из жалости меня не били с обычной яростью, а лишь слегка задели по ногам под колени. Такая вот тюремная романтика!

На следующий день я встретился с Волковым, вызвавшим меня в комнату для допросов. Лоснящийся, с грубыми чертами лица, с хитрыми глазками, в которых зрачки напоминали доллары, следователь молча сунул мне пачку отпечатанной бумаги.

– Подписывай! – своеобразно поздоровался он.

– А что тут? – захотел узнать я.

– Твоё признание и описание преступления.

– Может, я почитаю?

– Здесь что? Читальный зал? Я пять дней печатал! Может, тебе дать недельку на чтение?

– Пока не прочитаю, подписывать ничего не собираюсь.

– Понятно! Тогда вызываю понятых, чтобы зафиксировать отказ от подписи, – сказал Волков, нажав на кнопку вызова караула.

В комнату сразу за грохотом открываемого замка заглянул конвоир:

– Увести? – спросил он Волкова.

– Нет! Подписывать не хочет, понятым будешь! Зови ещё одного.

– Да я с ним один справлюсь, – хлопая себе по ладони дубинкой, расплылся в зловещей улыбке сержант.

– Да ладно, что время тратить, давай второго, распишитесь, а потом ваше дело, – успокоил его следователь.

Тот вызвал ещё одного сержанта. Оба расписались под текстом, от руки приписанным Волковым, что я отказался от подписи.

– Вот урод, из-за него теперь по судам ходить придётся! – посетовал новенький конвоир, водя дубинкой у моего лица.

– Ничего, походишь, дело громкое, может, по телевизору покажут. Уводите, – похлопал его по плечу следователь, уходя с бумагами.

– Да я телезвездой вроде не записывался! – ударив мне по плечу, заорал сержант.

– Дурак! Сдохнет ведь дохляк, – остановил его второй.

Я чувствовал себя спасённым. Мне и раньше доводилось слышать о всевозможном произволе в органах законопорядка, но испытывать это на себе было совсем не интересно. Человеку достаточно лишь попасть в жернова государственной машины, чтобы перестать быть им. Кто-то в результате ломается, кто-то становится инвалидом, но уже совсем ненадолго, кто-то «стукачом», кто-то осваивается, имея вес, и отдыхает. Я не знал, что меня ждало впереди, но мне казалось, что инвалидность уже приобретена, к побоям я стал относиться равнодушно, ожидая их в любое время с любой стороны. Когда-то услышанная пословица: « Видишь, идёт мент? Гадость жди в любой момент!» приобрела особый смысл.

Хотя от уголовного мира я тоже не ждал поблажек, но проблем не возникало. Меня кормили, делясь присланной с воли едой, не заставляли делать чего-то отвратительного. Всё было вполне пристойно. Телевизор, чтение книг и газет, совместное разгадывание сканвордов, прогулки в дворике, разговоры, времяпрепровождение, ожидание – вот и все дела. Даже мата не было слышно. Кое-кто баловался «чифирчиком», но без лишней рекламы.

Меня угнетала неопределённость из-за отсутствия связи с внешним миром и писем от Ирмы и родственников. Некоторые «коллеги» по несчастью имели сотовые телефоны, но не в нашей камере. Хотя «дорога» работала, мне ничего не приходило от моей жёнушки. Лишь единственный ответ я получил на своё письмо, и то от её сокамерников, что её увели, и она не возвращалась.

***

Однажды, ближе к концу зимы, меня повели куда-то конвоиры. Здесь никто не докладывает направление вызова, бывает лишь два варианта: с вещами или без. Я шёл и думал: «Что в этот раз?», прислушиваясь к командам сержанта: «Стоять, лицом к стене! Вперёд! Руки за спину! Стоять!»

Наконец, я вошёл в кабинет начальника СИЗО. Конвоир доложил о моей доставке, и мне приказали сесть на стул подальше от стола, за которым сидел полковник, указавший жестом сержанту выйти.

– Семёнов Филат Ильич? – спросил он.

– Да, – лаконично ответил я, осматривая кабинет, заставленный поделками, изготовленными явно не в фабричных условиях.

– Статья?

– Я не знаю, – ответил я, удивляясь мягкому тону вопросов.

– Как это? – удивился полковник.

– Наверное, убийство.

– Тебе обвинение предъявляли?

Зазвонил телефон, перебивший вопрос, и начальник поднял трубку.

– Хорошо, пусть заходят.

В кабинет вошёл папа, держа в руке огромную сумку, за ним Георгий Николаевич и Иван Матвеевич. Мы обнялись с отцом так, как никогда в жизни. В моих и его глазах стояли слёзы. Отец выглядел постаревшим и похудевшим, лицо было бледным и усталым. Тесть тоже обнялся со мной. В его облике так же произошли перемены не в лучшую сторону. Генерал смотрелся бодро в своём парадном костюме, но не весело. Ощущалось его неуютное состояние, какое возникает у просителей чего-то неудобного для вопроса.

Поочерёдно пожав руку полковнику, они присели к его столу.

– Вы пока пообщайтесь с парнем, а я тут кое-что организую, – сказал начальник и пошёл к холодильнику, стоявшему в углу кабинета.

– Давай помогу! – поддержал его обрадованный генерал.

– Вот посуда в шкафу, ставь на стол, – указал на стеклянные полки полковник.

Началась мужская сервировка стола на военный манер.

– Ну, как ты? – спросил отец.

– Нормально! Как мама, где Ирма, как остальные?

– Да мы-то в порядке. Ирма в гинекологии на поддержании. Её ведь выпустили. Знаешь?

– Ничего не знаю, записки шли и резко прекратились. Что с ней?

– Всё будет хорошо. Стресс ведь ничего хорошего не означает. Ребёнок тоже понервничал, но теперь успокоился. Лишь бы здоровым родился после всех передряг.

– Слава Богу! – успокоился и я.

– Вот тебе тут куча писем от дочери, – достал из пиджака Георгий Николаевич стопку конвертов.

– Она не злится на меня? – дрожащим голосом спросил я.

– Нет! Что ты? Ждёт тебя. На вот, поговори с ней, – достав сотовый телефон из другого кармана, нажав на кнопки, сказал он и протянул мне трубку.

– Алло! Папа? – услышал я её голос.

– Ирма, это я, любимая!

– Филат! Привет родной, ты как? Теперь всё будет хорошо. Я так соскучилась! Быстрее б этот кошмар кончился! Мы всё сделаем, чтобы он кончился! Ты выдержи только!

– Ирма, я всё выдержу, не волнуйся! Ты успокойся, не нервничай.

– Я крепкая, лишь бы малыш не волновался!

– Я тебя люблю и скучаю страшно!

– Филатушка, любимый, мы скоро увидимся, обязательно! Я как из больницы выпишусь, сразу к тебе приеду, если тебя не выпустят. Потерпи немного. У меня здесь Инга с Прохором, трубку рвут. Целую тебя, родной! Позже созвонимся. Передаю трубку.

– Филат! Здорово, братишка! – услышал я голос Прохора.

– Привет, родимый! Как дела?

– У нас всё хорошо! Лишь бы у тебя всё в порядке было, нам тут на воле проблемы, как сахар по сравнению с твоими. Давай, держись! Инга тоже хочет сказать!

– Филат, привет! Рада тебя слышать! Как твои раны?

– Привет, Инга! Слава Богу!

– Ну, смотри не подкачай!

– Постараюсь!

– Мы с тобой! До встречи!

– Пока!

Послышались короткие гудки, и соединение отключилось. Я чувствовал себя счастливым и ошарашенным одновременно. То сплошной кошмар, то сразу масса положительных эмоций.

Пока я был увлечён телефонной свободой, четверо подогретых коньяком мужчин вели приятную тихую беседу. Это был разговор друзей:

– Жора, ты пойми, я пока мне не придёт бумажка, остаюсь кем? – пытался доказать полковник что-то.

– Говорю тебе, завтра лично привезу следователя с бумагой, – втолковывал Георгий Николаевич.

– А я лично выпущу твоего зятя отсюда, как только ты их привезёшь.

– Ну, пойми! Решение принято, осталась мелкая формальность. Завтра всё будет, слово офицера! Илья, доставай! – приказал он моему отцу, показывая на сумку.

Папа вынул очередную бутылку коньяка и поставил на стол.

– И пить я больше не буду! – сопротивлялся начальник.

– Слушай меня, товарищ полковник! – вмешался генерал, китель которого красочно валялся на стуле. – У тебя сауна работает?

– Конечно!

– Веди нас в сауну, будем до завтра париться! Парня отмоем, накормим, переоденем, чтобы человеком вышел отсюда, когда привезут отказ от возбуждения.

– Помыть могу, а отпустить просто так не имею права.

– Вот и ладно. По рукам! Будем парить парня до утра! – успокоился генерал.

– Филат, что застыл? – обратился ко мне раскрасневшийся тесть, словно он только что из парилки вышел.

– А что делать? – ответил я вопросом.

– Иди сюда, садись с нами, выпей коньяка, курочки поешь. Совсем ведь отощал на баланде.

– Я баланду не ел, её тут никто почти не ест, – сказал я, усаживаясь за стол к протянутому мне стакану коньяка.

Отец, глядя на мою худобу, едва сдерживал слёзы и молчал. Если б он открыл стиснутый рот, желваки которого торчали побелевшей от напряжения кожи, то не смог бы справиться с собой и удержаться, чтоб не зареветь.

– Всё хорошо, пап! – поддержал я его, чокаясь с ним коньяком, положив руку ему на плечо.

Он прижался головой к моей груди и заплакал навзрыд. Его не стали успокаивать, чтобы выплакался. Мужчины молча выпили, лишь произнёс одну фразу Георгий Николаевич:

– Чтобы сдохли эти Волковы и Бородовские в своём Лондоне!

Посидели немного молча. Я ел курицу, хотя желудок сопротивлялся с непривычки от такого количества, но не останавливался, словно растягивая запах ещё неполученной свободы. Мне не верилось, что завтра покину эти стены. Ещё не будучи на свободе, я чувствовал себя в этом тюремном кабинете вновь родившимся на нормальный свет или на трамплине перед прыжком в него.

Отец успокоился, вытер платком лицо и тихо сказал начальнику:

– Слушай, друг, надо. Понимаешь?

– Понимаю…

***

Есть ситуации и поступки, которые возможны только в России. Мы зачастую ругаем свою родину за отсутствие должной культуры, за грязь и бездорожье, за темноту в мозге и на улицах, за преступный бюрократизм, за отсутствие уважения к человеку со стороны государства, но только здесь есть безудержное душевное тепло, вносящее в жизнь неподдающееся разуму широкое безволие и силу одновременно.

Иногда это сродни преступлению, так как законы не руководят душой, а чаще противоречат ей. Ну, кто в России ездит по избитой трассе с лишь разрешённой скоростью девяносто километров в час? Только иностранцы, да и то в первые дни. Не родился ещё такой россиянин, чтобы на «Мерседесе» или «Жигулях» соблюдал правила дорожного движения, как и большинство непонятно для кого сотворённых законов. Как может депутат выжить на свою официальную зарплату, имея столько недвижимости и другого имущества, записанного на моментально разбогатевших родственников? Ему её на алкоголь не хватит! Как может чиновник прожить на свой оклад без подработки таксистом или без афёр и взяток? Хотя сколько им ни дай, всё равно не хватит. На Кавказе или на Севере вообще неписанные законы сильнее конституции. Вся страна живёт не по принятому депутатами документу, хотя все пытаются прикрыться официальными бумагами, а по купюрной значимости, желательно в иностранной валюте, по должности, которая поближе к казне и народной власти над народом. Естественно, что не для народа.

Это всё наша душа. Только её фибры делают нашу жизнь такой, какая она есть. Кто этого не понимает, тот нервничает, впадает в депрессию, а кто понял, тот любит свою родину и восторгается ею такой, какая она есть. Но при всём сказанном выше, наша душа способна на такие бескорыстные поступки, что иностранцы впадают в шок от них и слагают легенды. Весь мир шепчется про Россию в барах и офисах, ругая нас и восторгаясь нами. Проклиная русских, тянутся вести с ними бизнес. Ругая русское швыряние деньгами, молятся, чтобы к ним на курорты приезжало больше россиян. Просто их сервис рассчитан на скучных, скованных культурой людей, спрятавших свою душу с детства за деньги, в отличие от широких душой выходцев из России.

Вот эта душа и вытащила меня из СИЗО самым неожиданным образом.

Сначала была обещанная сауна, где все ухаживали за мной, подкармливая, подпаивая, паря дубовым веником в ароматах парилки, намыливая меня мочалкой в душе, шутя со мной в бассейне о моей худобе, дабы всячески подбодрить. Отец, глядя на мои шрамы, лишь покачивал головой.

– Ты знаешь, почему нас так долго не было? – задал он мне долгожданный вопрос, когда шутки неожиданно кончились.

– Почему?

– Мы, как и ты, время проводили за решёткой. Тебя и Ирму сюда, а нас возле больницы всех разом забрали. Я с Викой, Прохор с Ингой в Подольске сначала. Потом меня и маму этапировали в Томск.

– Зачем? – перебил я вопросом.

– Откуда я знаю! Это Волков трудился изо всех сил, чтобы жути нагнать.

– Даже маму?

– А что ему стоит-то, он не таких людей гноил.

– А Прохор с Ингой?

– Их в Тулу загнал. А Жору и Катю аж в Йошкар-Олу.

– Да ты что? Их же с генералом на пенсию отправили?

– Волков такого наворотил! Генерал под домашним арестом сидел.

К разговору присоединился Георгий Николаевич:

– Хорошо, что в Йошкар-Оле начальник нормальный оказался!

– Нам в Томске тоже повезло, дома всегда проще! – продолжил отец.

– Как же вас всех освободили-то?

– Чиновник один есть в Кремле, которому ты информацию о Бородовском давал, начал тебя искать, вот и нашёл. Хотя тебя в последнюю очередь отыскали. Прятал данные бывший начальник СИЗО. Этот-то полковник только вчера назначен, вот мы и пришли за тобой, да и должность ему обмыть, как старому приятелю.

– А вас раньше нашли?

– Волков узнал, что тебя ищут, время тянул, но на нас оформил освобождение. А тебя скрывал до последнего. Сам-то он уже в Лондоне, во многом замешан, сейчас его делишки в генпрокуратуре, хотя, говорят, что собирается вернуться, но на другую работу. Вроде как ускользнул от правосудия. Я и Вика на самолёте вчера прилетели. Тут документы за сегодня не успели нам подготовить по твоему освобождению, поэтому-то спорим с полковником. Он про всё в курсе, а без бумажки никак.

– Может, не стоит подводить его, вдруг волокита начнётся? Снимут ведь, дело заведут.

– Спрятать тебя здесь предыдущий смог, а этот волокиты боится! Он уже дал согласие, что-нибудь придумает. Ты, давай, ещё поешь хорошенько, может, хоть на полкилограмма поправишься.

– Желудок усох.

– Растягивай! Надо.

– Надо, надо! – поддержал отца Георгий Николаевич.

– И коньячку обязательно! – вставил начальник, наливая из бутылки по стаканам.

– Абсолютно верно, без коньяка желудок не растянуть! – добавил Иван Матвеевич генеральским тоном.

Выпили. Подумали обо всём, что на душе, в тишине. Лишь слышалось лёгкое журчание проточной воды в бассейне, напомнившее мне ручей в лесу возле Селюково и Ирму.

Сердце сжалось от желания скорее увидеть её, обнять, поцеловать, любить, как только это возможно. Слишком тяжкое было это расставание с ней. Хотелось скорее уйти из сауны на свободу и мчаться куда угодно, в больницу, на край света, чтобы вновь быть со своей любимой.

Я ничего не мог сказать этим родным и близким людям, сидящим рядом со мной за столом в банных простынях, о своих чувствах. Я не мог торопить полковника выпустить меня из этой ненавистной зловонной тюрьмы, но душа рвалась выпрыгнуть наружу.

– Полковник, пора действовать, – поддержал мои мысли Иван Матвеевич.

– Да, да, – подтвердил, словно чувствуя, что творится в моей душе, тесть.

– Пока за моё новое назначение не выпьем, никаких действий не будет! – твёрдо заверил начальник и добавил в стаканы коньяка.

– Дорогой друг! Как хорошо, что ты есть, и как хорошо видеть тебя в новой должности! – произнёс торжественно отец.

– Поддерживаем и одобряем! – вставил Георгий Николаевич.

– Дай, Бог, твоей жене хорошего любовника! – добавил, хихикая, генерал.

– Ну, вы дали, мужики! Дай, Бог, чтобы после вас, меня самого не посадили! – добавил изумлённый последним пожеланием полковник.

– Дай, Бог! – это было хором.

***

Моя новая одежда висела на мне, словно на колу. Я не был пьян, но плохо помню, как оказался на свободе. Сначала была заминка с паспортами, оставленными у дежурного, верхней одеждой, повешенной в приёмной, с выговором команд у полковника, с выбором автомобиля для выезда. Мне паспорт вообще не дали. Затем мы долго впихивались в чёрную «Волгу» начальника, где я оказался на коленях у отца. Наконец, перед нами раскрылись тяжёлые ворота, и мы оказались на спокойной ночной улице с одноимённым СИЗО названием. Повернули в сторону центра, где в моей квартире нас ждали мама, Инга, Прохор.

– А можно в больницу заехать? – скромно спросил я сидящего на переднем сидении полковника.

– Ночь давно на дворе, ты что?

– Она всё равно ждёт, хотя бы в окошке увидеть, – сказал я более твёрдо.

– Ой, ё! Вот повязали-то! – и обратился к водителю: – Давай через магазины сначала, а то без цветов и провизии не хорошо.

И жене цветы покупать придётся, а то домой не впустит и заведёт хорошего любовника.

– Коньячком заодно затаримся, а с любовниками разберёмся в одну секунду, – добавил генерал.

– Хорошая мысль насчёт коньячка! – подтвердил Георгий Николаевич.

До больницы я оставался всё время в машине. Генерал и полковник закупали продукты с цветами и передавали всё это ко мне, чтобы держал. Так весь в букетах, наслаждаясь благоуханием, я, сидя на отцовских коленях, ехал по сверкающей огнями витрин и реклам зимней Москве. Любуясь её красотой, чувствуя воздух свободы, окрылённый скорой встречей с Ирмой, подкоркой мозга я ощущал парадокс происходящего. Казалось невозможным всё окружающее,

когда ещё недавно был только ад. Казалось невероятным, что граница между тем, где был и куда попал, заключалась в чьём-то желании, интересах. Достаточно было просто поставить подпись, чтобы меня и близких посадить за решётку, просто набрать телефонный номер, чтобы поиздеваться.

– Как страшно устроен мир! – вырвалось у меня вслух.

– Смотри, красота-то какая! – не согласился со мной полковник.

– Здесь красиво, зато там было не очень.

– Это чтобы не хотелось туда.

– Хорошим людям туда и так не хочется.

– Богу виднее.

***

Больница давно спала. Лишь в нескольких окнах горел свет, в том числе ультрафиолет. Ясно было, что там операционные. В приёмный покой ушёл генерал уговаривать своей формой на встречу. Наконец, он вышел вновь на улицу и махнул рукой, чтобы мы следовали за ним. Нас нарядили в халаты и бахилы и завели в ординаторскую на втором этаже, постоянно шикая нам, чтобы соблюдали тишину.

Меня трясло от волнения. Ноги подгибались в коленях, стоять было сложно, но я не мог сидя ждать свою Ирму. Она тихонько вошла и, лишь прикрыв дверь, сразу кинулась ко мне, уже рванувшемуся навстречу в распростёртые объятья. У меня кружилась голова от счастья, я забыл про всех присутствующих. Сейчас в моей жизни существовала только она и тот клубочек под её сердцем, который прижался с нею вместе ко мне. Лицо Ирмы было в слезах, и я не знаю точно, в чьих больше, моих или её. Счастье переполняло нас. Я целовал солёные губы и щёки, живот, спрятанный под ситцевой сорочкой, и не мог остановиться. Мы сели, обнимаясь, на мягкий диван, разглядывая друг друга. Она была прекрасна.

– Я так тебя ждала!

– А я, я не знаю даже, мне было так плохо без тебя! Любимая моя, я так соскучился!

– Так, голуби наши, дайте вмешаться! – перебил нашу идиллию полковник.

Мы повернули головы в его сторону.

– Я хочу Вам, Ирма, срочно вручить эти цветы и витаминчики с углеводами, чтобы откланяться и не мешать своим присутствием. Вы тут одни поворкуйте, а мы в машине подождём, – сказал полковник, передавая цветы и пакеты с продуктами.

– Да, дочь, не будем вам мешать, у нас там коньячок киснет.

Завтра мы тебя навестим. Но вы смотрите недолго, – целуя её щёку с причмокиванием, попрощался Георгий Николаевич.

– До встречи, Ирма, – тоже поцеловал, но скромно, мой папа.

– Спасибо вам всем, а за Филата особенно.

– Не за что, дочка, – ответил генерал, удаляясь.

Как только дверь закрылась за ними, мы вновь страстно прижались друг к другу. Я совсем забыл про свою худобу и слабость после болезни, всё ещё не прошедшую. Мной владела страстная любовь, утроенная долгожданной встречей после столь многочисленных страданий.

Но нам не дали долго пообщаться. Зашла врач и строгим голосом предупредила:

– У вас полминуты на всё, мне нужна моя ординаторская. Вы, молодой человек, можете прийти завтра с шестнадцати часов.

– Хорошо, спасибо, – это было всё, что я мог ей ответить.

Расставаться не хотелось ни на секунду. Только встретились и надо вновь ждать. Ведь это так долго – до шестнадцати часов.

Ирма проводила меня до выхода из приёмного покоя. Мы не могли покинуть объятья друг друга.

– Как ребёнок? Что за проблемы?

– Да ничего страшного. Сейчас ему вообще замечательно! С тобой побыл и успокоился. Были боли, а сейчас нет, словно рукой сняло, волшебник ты мой!

– Что тебе привезти завтра?

– У меня столько всего, что на месяц хватит. Ты отъедайся там, а то сил не будет ребёнка носить.

– Отъемся, и тебя носить хватит сил.

– Сейчас нас прогонят, поэтому не будем доводить их до грубости. Ты езжай, я завтра тебя буду ждать.

– Хорошо, родная, – с прискорбием ответил я и начал целовать на прощание.

– Так, это что тут творится? – послышался голос дежурной.

Пришлось с позором убежать, успев сказать:

– Пока, любимая!

– Пока!

***

Дома хорошо. Белая чистая простынь и душистая подушка на родной кровати – это что-то фантастическое. Мама навела здесь настоящий уют. Проснувшись, я не хотел вставать, хотя на часах было уже двенадцать. Мне было приятно сознавать, что, когда выпишут Ирму, мы будем вместе валяться в этой кровати, нам будет очень хорошо.

– Так, Филат, мы тебя долго будем ждать? Вставай!

– Привет, мам!

– Привет, сыночек! Ну, правда, все собрались, ждут. Приедешь из больницы и спи, сколько заблагорассудится.

– Всё, иду!

– Ну, хорошо, ждём.

Проведя санитарно-гигиенический моцион, я вошёл в зал,

где накрытый стол выглядел одиноким в связи с отсутствием за ним едоков.

– Добрый день всем!

– Привет, – послышалось со всех сторон.

– Поздравляю тебя, сын, вот твой паспорт, вот справка об освобождении!

– Пап, откуда? Ты хоть спал? – удивился я оперативности отца.

– Я, Филат, кую, пока горячо, так что теперь ты свободный человек!

– Как это? Кто свободный? Он женатый! – возмутилась с весёлой интонацией Екатерина Ивановна.

Всем стало смешно. Как ни странно, но они и ночью все меня встретили с шутками, словно у них за плечами не было тех же проблем, что у меня, за исключением ранений. Мама, конечно, сначала всплакнула на моём плече, но быстро взяла себя в руки. Хорошее настроение окружающих напитало меня энергией. Глядя на себя в зеркало во время бритья, я удивился посвежевшему собственному лицу. Неужели это возможно за одну ночь? Вот ведь что делает встреча с любимой, с родственниками в хорошем настроении, плюс свобода и сауна.

– Да уж! Это сладкое слово свобода! – подчеркнула Инга.

– Филат, а ты помнишь, когда твой день рождения? – спросил, на что-то ещё намекая, Прохор.

– Конечно, помню… Ой, сегодня!

– А какой лучший подарок ты бы хотел?

– Пока Ирма в больнице, дня рождения не будет! – заявил я.

– А вот и главный подарок! Мы его специально для тебя выписали! – объявил Прохор.

Из соседней комнаты вышла Ирма, красивая и счастливая.

Это был идеальный подарок! Мои абсолютно сумасшедшие родственники уговорили врача отпустить её, поскольку ей стало лучше, причём без обещания вернуть. Они специально не будили меня до тех пор, пока не привезли Ирму из больницы, прятали, пока я был в ванной и когда вошёл в зал, привели её в роскошный вид, а теперь представили во всей красе, от которой у меня не было слов.

– А вы говорите всякие глупости! Свободный! Как бы не так! Вот как целуются и обнимаются! – не могла угомониться Екатерина Ивановна, глядя на нас.

– Все к столу, пожалуйста! Милости просим! – пригласила мама.

– Вика, а можно я с Ильёй рядышком сяду? Ты не против? – поинтересовалась кокетливо моя тёща.

– Вместо меня?

– Да нет ведь, ты с одной стороны, а я с другой. Он так красиво ухаживает, не то, что мой Жорка.

– Ой, Господи, садись ради Бога, – решила вопрос мама.

– Спасибо, Вика. Я когда замуж выходила, была уверена в офицерской обходительности, но потом убедилась, что после третьей рюмки, начинается всё наоборот, и приходится за ним ухаживать.

– Ты не ухаживаешь, а не даёшь выпить – это разные понятия! – возразил Георгий Николаевич, уже наполнивший рюмки.

– Сегодня особый день! – начал произносить тост папа: – Я хочу поздравить Филата и всех нас с его днём рождения! На его долю в прошедшем году выпало столько страданий, что лучшим подарком для него стала любовь Ирмы и всех нас. Я поздравляю тебя, Филат, с настоящей любовью. Дай, Бог, тебе, чтобы она не угасала никогда, а лишь крепла день ото дня.

– Спасибо, пап! Это вам всем огромное спасибо, вы меня просто спасли. А без Ирмы я бы не смог выжить просто-напросто!

Мне дарили подарки, говорили чудесные слова, мы танцевали, пили, ели, веселились, но я помнил об одной немаловажной проблеме, оставшейся нерешённой.

***

Шло время. Хотя ещё лежал снег на улице, но чувствовалось весеннее тепло. Зима кончилась, остались лишь её не совсем растаявшие следы.

Ирме надо было ежедневно гулять на свежем воздухе как можно больше. Мы выбирали для прогулок лишь тихие спальные районы со свежим воздухом или парки. Много разговаривали, но шутить я почему-то не мог. Куда-то исчез мой прежний юмор. Хотя он вроде бы и не требовался особо, но перемены в собственном сознании предостерегали меня о чём-то, напоминающем возрастную утрату. Это не так, возможно, но мне очень хотелось помочь Ирме находиться в приподнятом настроении, а это получалось слабо и как-то заметно для неё.

– Да брось, Филат, мне с тобой и так хорошо!

– Что бросить?

– Ну, ты пытаешься меня развеселить, а получается наоборот. Понимаешь, беременным женщинам всё кажется иным. Тебе хорошо со мной?

– Очень!

– Ну и замечательно, отдыхай рядом со мной душой и телом. Всё будет хорошо и так, если ты будешь естественным.

– Ты не устала, может, присядем на скамейку?

– Я то в шубе, а ты в куртке, не замёрзнешь?

– Да тепло на улице, весна катит в глаза.

– Тогда присядем.

Мы любим посидеть на скамейке в парке. Идут прохожие самые разные, гуляющие с детьми, влюблённые, одинокие, пожилые и молодые, воркуют голуби, чирикают воробьи, а мы разговариваем о чём-нибудь своём и как-то спокойно на душе.

– Эй, а я тебя помню, – раздался скрипучий женский голос прямо перед нами.

Мы не заметили, как к нам подошла цыганка. Я удивился сходству её лица с тем, что я видел в той своей темноте. Она обращалась к Ирме.

– Здравствуйте! А я Вас тоже помню, – ответила Ирма.

– Вспоминала меня?

– Да, ведь всё получилось, как Вы сказали!

– Ты не дослушала меня, родненькая, ускакала, спешила ехать, вот и не узнала всю правду. Эх, что прошло, то прошло. А вот родишь, не неси ребёнка в дом, где живёшь, а то худо будет ещё больше.

– А что такое? – встрепенулась Ирма, и её настроение явно пошло на спад.

– Там давно при Сталине жил главный расстрельщик, много душ положил, сам плохо кончил. Все, кто после него вселялись, недолго жили. Один только избежал участи, когда мужу твоему продал. Видно непростой человек, чувствует скверну. Сделано там очень сильно. Продать надо плохому человеку квартиру, на кого Бог укажет. Очень срочно. За любые деньги. Но не менять, а продать. Иначе мужу твоему и дитя не суждено жить, а ты сама жить потом не захочешь. Замолить уже не успеете. Раньше надо было, хотя священник и освятил, тут долго молиться надо, пока скверна выйдет. Вот теперь всё. Делай, как говорю, счастье обретёшь без страданий. Вопросов не задавай, он тоже понимает, просто сделать ничего пока не может, но пусть борется за счастье ваше. Да храни вас, Господь! – закончила свой монолог цыганка, показывая на меня, и быстрыми шагами удалилась, как испарилась.

Мы молча сидели, словно заколдованные.

– Интересно, конечно, но где взять плохого человека? Хотя можно найти, – осенило меня.

– Ты веришь ей? – серьёзно спросила Ирма.

– Верю! Она тоже под Богом ходит, на аферистку не похожа. Про замужество она тебе тогда сказала, а остальное не успела. Надо действовать! Поехали?

– У тебя есть план?

– Почти! Плохого человека найти легче в нынешнее время, чем хорошего.

– Ты хочешь таким образом убить пусть плохого человека?

– А ты что предлагаешь? Может, подарить квартиру церкви, чтобы священники умерли?

– А вдруг тут нечисто что?

– Вряд ли. Чувствую, что так и есть. Видел я эту цыганку в видениях своих. Может, в церковь съездить для совета? Например, в Сергиев Посад.

– Хорошо бы.

– Вот завтра и съездим с утра, а я пока вечером в компьютере полажу.

Мы вернулись домой со странным чувством. Разумеется, было не по себе после новости, услышанной из уст цыганки, находиться в помещении, где присутствовал угнетающий дух.

Казавшаяся ранее уютной и красивой квартира стала напоминать холодный склеп, в котором надо было продолжать жить какое-то время. Вот именно, какое-то время жить. А потом не жить вовсе?

Ирма занялась приготовлением ужина. Я сразу же засел за компьютер. У меня не было внятной цели, но что-то говорило мне, что рациональнее всего искать там, где мне доводилось быть. Какая-то незримая сила толкала моё воображение на поиск ранее виденной страницы с чем-то вроде объявления на покупку квартиры в моём районе фирмой с очень знакомым названием. Хотя можно было найти массу других вариантов, но мне требовался именно тот, отмеченный в мозге, как когда-то связанный со мной и с моими проблемами.

Зазвонил телефон. Я взял трубку:

– Алло!

В ответ слышится хриплое дыхание, но речи нет.

– Вы глухонемой? – спросил я.

На том конце провода снова лишь вздохи. Мне пришлось положить трубку. « Всё ясно. Дошла очередь до решения этой проблемы. Но здесь ещё сложнее, – задумался я. – Это новая война!»

Почему так немилосердно устроена жизнь? Кто знает? Если вдруг стало чуть-чуть веселее, то обязательно найдётся тот, кто всё испортит. Живут ведь на свете люди, родившиеся будто бы исключительно с одной целью, как отравлять существование окружающим. Самое страшное, что они могут служить в милиции, юстиции, армии, органах власти, медицине и на тех самых важных постах, от которых зависят судьбы. Тут ещё за убивающего меня подонка я должен отвечать жизнью. Ведь он хотел нас убить! Но таким «людям» не важно это, главное выполнить законы гор, отомстить за гибель родственника, при жизни погрязшего в крови наверняка не злодеев, а лишь мешавших какому-то Бородовскому. Как последняя шавка из-за куска кровавого хлеба он кинулся убивать нас. Что ты? Теперь, поскольку я выжил, надо отомстить мне, защищавшему свою беременную жену и себя. Таким людям, главное, что объяснять бесполезно. Они прут напролом, чтобы смыть позор со своего оскорблённого рода. Странно, почему этот род не был оскорблён, что один из его членов был убийцей и работал, как ничтожество, на непотребное существо. Хотя в Дагестане очень красивые горы, много добрых и честных жителей, почему даже там есть нелюди? Почему они есть всюду? Зачем они? Неужели нельзя прожить свою жизнь, не причиняя зла окружающим? Почему кругом обман? Неужели деньги, добытые грязным путём, приносят кому-то счастье? Почему нельзя быть добрыми, что мешает? Если кто захочет сказать вору, что красть нехорошо, тот не просто не поймёт, а станет насмехаться и считать идиотом его осуждающего. Зачем люди бьют друг друга? С ранних лет побои у мальчишек. С возрастом каждый синяк под глазом отразится на зрении. Становятся инвалидами после дискотек или простых прогулок с девушкой, причём просто так, без причины. Почему не уважают собственных граждан, а перед иностранцами стелятся? Почему Интернет забит фотографиями девушек, предлагающих себя заграничным женихам? Это ли не предательство? Почему наши парни такие, что девчата предпочитают иностранцев? До коих пор? Разве наша страна не может прекратить издеваться над собой? Мы друг друга загоняем в инвалидное кресло, на панель, на нищенство, в могилу с детства. Это нормально? Чиновник должен быть для народа, а не против народа, не над народом. Архитектор должен думать в первую очередь не о том, как красочен его проект на ватмане, а как удобен для человеческой красивой жизни. Мэр не имеет права заставлять строить заборы от машин, а обязан предоставить землю для организации удобной бесплатной парковки. Банку просто необходимо помочь человеку, с которым случилась беда, возможно, оттого, что он взял кредит, а не лишать последнего имущества. Столько всего можно перечислять! Почему всё наоборот? Почему злых людей хватает везде, а хороших всегда не хватает? Скорее всего, потому, что их убивают чаще, издеваются над ними больше, чтобы долго не жили. Сожалею, но это вошло в повсеместность и в будничную повседневность. А могло быть всё иначе.

Вновь раздался звонок.

– Алло, – ответил я нервным голосом.

– Ты Филат? – спросил хриплый голос с акцентом.

– Да, а что?

– Мне не разрешили тебя убивать за Ахмеда, но ты должен заплатить. Нашим людям нужна твоя квартира. Она стоит того, чтобы обеспечить семью моего брата. Но мне запретили оставлять тебя на улице с беременной женой, бери полтора миллиона и кати куда хочешь.

– Долларов или евро?

– Долларов. Завтра ты отдаёшь квартиру вместе с мебелью, кроме тапочек, забираешь деньги и живи. Я бы тебя лучше убил, но ты защищался как мужчина. Старейшины дали деньги, запретили тебя трогать, если согласишься. Если нет – убью. Больше разговоров не будет. Забирай своё барахло, мебель оставь, она нужна на первое время, потом можешь забрать.

– Хорошо, я согласен. Когда?

– Завтра в десять в госрегистратуре я сам к тебе подойду.

Послышались короткие гудки, но мне стало весело от их писка у моего уха. Мне захотелось поделиться своей радостью с Ирмой.

– Ты знаешь, любимая, завтра мы должны убить двух зайцев в десять часов утра.

– Ты что-то раскопал в компьютере?

– Пока нет, но теперь мне нужно искать не покупателя, а продавца.

– Расскажи толком.

– Как только меня выпустили из заключения, я не находил себе места из-за кровной мести за смерть Ахмеда, которого я застрелил.

– Да ты что? – вскрикнула Ирма. – И ты молчал всё это время?!

– Ты послушай, – взмолился я, – что ж я должен был напугать тебя, чтобы ты умирала каждый день, боясь выйти из дома, трясясь на каждом переулке? А консультацию посещать, а жить?

– Не обижайся, родной мой, рассказывай про зайцев, – взяла себя в руки Ирма.

– Они забирают у меня квартиру вместе с мебелью, но дают миллион пятьсот тысяч долларов, чтобы мы купили другую, тогда кровной мести не будет. Я не сожалею о потере в деньгах, хотя она стоит минимум в три раза дороже, но меня такой вариант устраивает. И второй немаловажный аспект заключается в том, родная, что я уверен в их отрицательном облике на сто процентов. Вот и два зайца получились в одной упряжке, причём они сами нам позвонили! – радостно закончил я.

– А если они тебя убьют в десять утра, как только ты отдашь квартиру, то они убьют двух зайцев?

– В госрегистратуре они вряд ли посмеют. А потом сделку можно признать недействительной, если родственники подадут в суд. Здесь нет подвоха, я так думаю. Он ссылался на старейшин.

– Это могло быть уловкой.

– У меня, честно говоря, нет другого выхода. Если б я отказался, то, возможно, уже некому было бы с тобой разговаривать, да и свидетели им не нужны.

– А милиция?

– Заберут одного, приедет другой, но уже вариантов не будет вовсе, да и вряд ли станут забирать-то.

– Резонно. Думаешь, его нам Бог послал?

– Надеюсь, по крайней мере, пока больше покупателей нет.

– Давай ужинать и переезжать. Я боюсь здесь оставаться, жутковато в этих стенах находиться. Можно пока к моим родителям, они только рады будут.

– Ирма, неудобно как-то. Да ещё и с вещами.

– Заберём одежду, а остального даже касаться не хочу.

– Чего хочет женщина, в особенности на последнем месяце беременности, того хочет Бог, – на шутливой ноте резюмировал я, обнимая и целуя в прелестные губки свою мудрую жену.

Мы наскоро перекусили, собрали наиболее необходимые вещи, документы и уехали с огромным баулом в родительский дом Ирмы, где нас словно ждали с минуты на минуту, хотя они не были никак предупреждены. Я сначала расстраивался из-за компьютера, но успокоился, когда увидел в их доме новенький ноутбук со встроенной видеокамерой, сканером, принтером, полным бумаги.

По завтрашнему дню не был решён немаловажный вопрос о дальнейшем нашем совместном проживании. У меня был некий опыт по подбору жилья, хотя, возможно, плачевный, но приведший к встрече с Ирмой. Правда, мы могли встретиться в Селюково на свадьбе, но тогда, скорее всего, я не ехал бы с ней вместе в автобусе и в «Жигулёнке». Сошлись бы наши пути дорожки или нет? Кто знает? И свадьбы с ней бы не было, если мы б не встретились из-за разных рейсов. Короче, судьбу не обманешь!

С разрешения Георгия Николаевича и Екатерины Ивановны, полученного в ответ на мой взгляд:

– Да что ты спрашиваешь, будь как дома! – почти обидевшись, сказал тесть.

– Филатик, я прямо вообще тебя не понимаю даже, – плескала волнообразной речью тёща.

Чтобы понять, как можно плескать волнообразно, издавая текст, надо быть не москвичом, который даже не слышит собственного аканья, а хотя бы жителем за сто километров от столицы России на восток, где окают. В противном случае, москвичу надо пару лет пожить за сотым километром. Хотя в последнее время столичный говорок больше напоминает американскую бессловесность, в которой смысл надо додумывать самому по мере действий, с протяжкой, словно удлиняя окончание. Однажды, после года работы на севере, где мне доводилось общаться с ханты и манси, встретившаяся мне одноклассница, удивлялась моему прибалтийскому акценту. В данной ситуации Екатерина Ивановна сказала настолько по-московски, что это смогли бы заметить, улыбаясь, даже коренные жители столицы.

Обрадованный щедростью тёщи, я, не откладывая на потом, занялся в Интернете поиском базы данных продаваемого жилья в спальных районах города.

– Ирма, выбирай район, только не центр, пожалуйста, – обратился я к своей супруге.

– Выбирай сам, мне с тобой везде хорошо, надеюсь на твой вкус.

– За нашу сумму можно взять в хорошем районе вполне приличную площадь с евроремонтом и прочими наворотами.

– Мне важны не изыски, а нормальное жильё в спокойном месте и желательно не такие хоромы, в которых мы только что жили.

– Вот, например, жилой комплекс на Якиманке, а вот на Чистых прудах, в Сокольниках или вот Полянка, а? По деньгам как раз, ещё и останется. А вот по двадцать две тысячи условных единиц за квадрат, а тут по четыре тысячи пятьсот. Ну и разброс. Вот здесь хочу! Четырнадцать тысяч за квадрат. Ты как?

– Это же снова почти самый центр.

– Почти, но не совсем? Зато к твоим родителям близко.

– Ты надеешься, что получишь всё-таки деньги?

– А я продумал завтрашний вариант, приглашу с инкассаторами кассира банка. Я так делал уже не раз. Проверят деньги, заберут на мой счёт мне на пластиковую карточку. А потом подписываю куплю-продажу.

– Прямо в регистрационной палате?

– Конечно!

– Что-то верится с трудом!

– Ирма, за девять месяцев, как мы с тобой встретились, столько было невероятного, уму непостижимого, как в сказке, что я уже ничему не удивляюсь.

– Это уж точно, скажи кому, ни за что не поверят!

– Кто там был, где я, поверит! Раньше я сам посмеялся бы над этим, как над бурной фантазией.

– Но история с банком не придуманная?

– Что ты? Это явь. Тем более что этот вариант у меня проходил неоднократно. Не буду же я с такой суммой по Москве гулять, проще инкассаторов вызвать. С утра закажу.

– У тебя замашки бизнесмена!

– Да, свой первый миллион я заработал на продаже автомашин, второй – на лесе взамен одежды из Европы, третий на ещё какой-то ерунде. Короче, всё не упомню.

– А почему бросил?

– Царёв к себе позвал. За перспективой.

– Филат, а что с Царёвым, интересно, где он?

– Был в больнице, сейчас не знаю.

Наш разговор прервала Екатерина Ивановна:

– Сейчас по телевизору передавали, что бывший руководитель какого-то контрольного управления найден мёртвым в Яузе. Когда это кончится, всё тонут и тонут! А, может, утопили? Узнай, поди, теперь. Чай будете?

– А фамилии не сказали? – заинтересовался я.

– Царьков какой-то или Царёв.

– Сергей Михайлович?

– Да, кажется, я особо не прислушивалась. Сказали, что давно утонул. Лёд растаял, вот и выплыл.

– Лёгок на помине, Царствие ему Небесное, – с сожалением выдохнул я.

Жаль человека, попавшего в сети гнусного мира, опоясавшего страну со всех сторон. Не будет его бравад, командного голоса, обещанной им перспективы, забудут, и всё. Очень жаль хорошего человека.

– Так что с чаем-то? Нести?

– Хороша перспектива!? – загадочно произнесла Ирма.

– Вы тут что? С ума посходили? Я им про чай, а они мне перспективы какие-то рисуют!

– Чай – это хорошо, а два чая лучше! С удовольствием, Екатерина Ивановна! – опомнившись, дал я ей ответ.

– Пока от вас дождёшься какого-то решения, любой чай остынет. Сейчас принесу.

Почему-то я до сих пор не начал её называть мамой. Несколько раз пытался, но без выражения как бы, что это осталось по сути незамеченным. Ругая себя за несправедливое отношение к ней, в той же мере и к Георгию Николаевичу, столько сделавших для меня и натерпевшихся, не мог ничего с собой поделать. Они, вроде бы, не обижались, но поглядывали иногда с каким-то маленьким упрёком, дескать, пора бы уже. А я, обещая себе, в который раз забывался. Но сейчас мне захотелось исправить свою ошибку:

– Спасибо, мама! – сказал я Екатерине Ивановне, пришедшей к нам с чайными приборами и печеньем на подносе.

– Ой, Филатик, дорогой, пей на здоровье, – и, счастливая тёща, чуть не до слёз, вышла от нас с гордо поднятой головой, не обратив внимания на спасибо от родной дочери.

– Ну, ты и подлиза! – засмеялась Ирма.

– Любимая, я не подлиза, а победивший свою скромность мужчина.

– Да, только скромный мужчина может в первый день знакомства сделать предложение выйти замуж.

– На второй.

– Это когда?

– А с балкона я тебя видел с цыганкой!

– Долго же ты ждал! Целых два дня!

– Это из-за скромности.

– Особенно ты был скромен у ручья в Селюково! – смеялась Ирма.

– И не говори, аж сам не понял, почему ты с той поры беременная? Наверное, ребёнок будет скромным, как я, – обняв свою жену, я понял, что юмор начинает проявляться в моём амплуа, за что я с удовольствием и любовью поцеловал её, забыв о квартирном вопросе до самого утра.

Хотя, возможно, в этом было что-то нервное. Такое бывает, когда умирает человек, то вместо слёз и уныния знавших его людей начинает распирать смех.

***

Ранним утром у Ирмы начались схватки. Роддом был недалеко, поэтому вскоре она была в приёмном покое родильного отделения, где перед нами, провожавшими её, резко закрыли двери, приняв от нас лишь разрешённые вещи. Я чуть успел поцеловать жену.

– С Богом, дочка! – лишь успела выкрикнуть Екатерина Ивановна.

Постояв немного в оцепенении возле входа, оказавшегося для нас так быстро выходом, мы отправились пешком по тающему под ногами снегу обратно в родные пенаты родителей Ирмы. Уже светало, воздух был свеж, хотелось петь и бежать, но почему-то тряслись коленки. Счастье и напряжение, кураж и волнение переполняли нас. Предстояло томительное ожидание праздника с огромным чувством обеспокоенности за Ирму и ребёнка. «Дай, Бог, чтобы всё прошло хорошо!»– думали мы втроём одновременно.

Спать, естественно, никому не хотелось.

– Вы посидите тут немного, я сейчас, – указав на скамейку, сказал Георгий Николаевич и скрылся за поворотом.

– Куда это он? – спросила меня мама-тёща.

– Не знаю.

Мы сидели на мокрой скамейке и молча ждали, пока не появился тесть с пухлым пакетом в руке. Подойдя к нам, он достал из него одноразовые стаканы и бутылку коньяка.

– Я иначе просто не выдержу! – сказал он, судорожно наливая по стаканам булькающий эликсир.

– Эх, ты, Жора-Жора!

– А что я? – начал оправдываться перед женой тесть.

– С утра, на скамейке, на троих, из одноразовых стаканов, коньяк, без закуски…

– Ай, забыл, вот ведь закуска, вот охотничьи колбаски, вот бутерброды с сыром, вот шоколадка, вот сок.

– Эх, не до закуски сейчас, – сказала Екатерина Ивановна, беззвучно чокнувшись с нашими стаканами, махнув свободной рукой, сказала и выпила до дна свой коньяк.

Мы последовали её примеру.

– Ещё по одной и в школу не пойдём, – предложил Георгий Николаевич.

– Давай, – без сопротивления сдалась тёща.

– Мне нельзя, к десяти в госрегистратуре быть, – отказался я.

– Потом наверстаем, – поддержал тесть и вновь чокнулся с женой очередной порцией.

Сложив в пакет поклажу, мы двинулись дальше. Стало теплее и спокойнее в теле и на душе. Было радостно смотреть на супружеские нежные отношения друг к другу родителей Ирмы, начавшиеся особенно проявляться после коньяка. Тесть, обнимая на ходу за талию свою жену, успокаивал её, что в их семье всегда все роды проходили прекрасно, поэтому и у их старшей дочери должно быть также.

– Надо же, Инга до сих пор не приехала сюда, а у неё срок ведь тоже вот-вот, – вспомнила Екатерина Ивановна.

– Да не волнуйся ты, они обещали со дня на день приехать, – пытаясь унять её панику, убеждал тесть.

– А вдруг они приехали в мою квартиру? – осенило меня, и я начал набирать на сотовом телефоне номер Прохора.

– Алло, Филат? – спросил он.

– Да, привет! Вы где?

– Едем в роддом, у Инги схватки. Боюсь, не успею довезти.

– Далеко от роддома?

– Минут пять езды, но она кричит, что уже ребёнок того гляди выйдет.

– Мы бежим к роддому!

– Встречайте.

Мы уже и в самом деле бежали обратно на всех парах. Георгий Николаевич, поддерживая Екатерину Ивановну, казалось, тянул её по воздуху, не обращая внимания на лужи.

Забежав во двор роддома, мы увидели въезжающую через главные ворота машину Прохора, подаренную к свадьбе и к выпускному. Через закрытые окна «Жигулей» были слышны крики Инги. Тесть побежал в приёмный покой, чтобы предупредить сотрудников, Екатерина Николаевна подбежала к дочери, которую уже выносил на руках Прохор, я распахнул двери входа, откуда нас только что выгоняли.

– Да, да вторая дочь! Рожает! – кричал в глубине помещения Георгий Николаевич персоналу.

– Всё, идут! – крикнул я.

– Филат, из машины вещи забери скорее! – вспомнил брат.

– Ох, ох! – вскрикивала Инга.

– Дочка, чуть-чуть потерпи ещё, сейчас примут! – держа за руку младшую дочь, успокаивала Екатерина Ивановна.

Я принёс вещи Инги. Прохор целовал её, объясняя, что любит её, поэтому будет всё хорошо.

– С Богом! – перекрестила её мама.

– Держись, дочь! – напутствовал папа.

– Ирма там уже! – вставил я.

– Да вы что?! – удивился Прохор.

Инге было, похоже, уже всё равно. Она ничего не слышала, лишь охала в каталке, увозящей её к лифту.

Нас снова попросили удалиться за компанию с Прохором. Вскоре мы очутились на той же скамейке, с тем же пакетом, коньяком и одноразовыми стаканчиками, куда нас привёз брат по заказу Георгия Николаевича. Я лишь для приличия, какое могло быть в этом месте, пригубил живительной влаги, Прохор сделал то же самое из-за того, что был за рулём, поэтому родителям пришлось утихомиривать стресс вдвоём.

– Ну, и денёк сегодня! – сокрушалась наша тёща.

– Дай, Бог, им хорошо родить! – провозгласил тесть.

– Да уж, – подтвердил любимой фразой Инги Прохор.

Я позвонил на сотовый телефон Ирме.

– Филат, в церковь-то не успели. Ты пока больше не звони, всё хорошо, меня готовят уже, привезли в родильную, тут кто-то рожает, кричит сильно.

– Инга там же с тобой, может, она и кричит. Еле успели в роддом.

– Инга? Вот это да! Ой, ой, всё, ох, не могу, ох! – в трубке послышались короткие гудки, и телефон отключился.

***

В девять часов я позвонил в банк, где с прежних времён моего бизнеса работал мой давний приятель Алексей.

– Привет, дружище! – поздоровался я.

– О, привет! Сколько зим! Ты где пропадал?

– Да в одной госструктуре.

– Понятно, зазнался, значит.

– Да тут зазнаешься. Дело есть.

– Слушаю, Филат.

– Я продаю квартиру, хочу, чтобы инкассаторы в госрегистратуру подъехали. А деньги мне надо на пластиковую карточку зачислить.

– Приезжай, напиши заявление, мы всегда идём навстречу клиентам, тем более тебе.

– Времени нет, в десять сделка. Надо на месте по акту передачи оформить, договор об оплате захвати с собой тоже и всё.

– Для тебя, Филат, конечно. Как раз сейчас инкассаторы свободны после заправок. Где в десять-то?

– В госрегистратуре.

– В нашей?

– Да.

– Сумма большая?

– Семизначная.

– Понятно, буду, но пока я не приеду, сделку не начинай. Не подписывай. Тяни, если что. Я на связи.

– Людей возьми, чтобы деньги и меня охранять.

– Не учи учёного, давай, до встречи в десять.

– Договорились.

Хорошо, когда в банке работает приятель. Мы с ним почудили в девяностых годах, когда проценты за кредиты до трёхсот процентов годовых доходили. Он меня никогда не подводил. Если появлялись проблемы, то я ему честно объяснял ситуацию, и он мог спокойно вместо претензий ссудить новую крупную сумму. Большинство банкиров за полгода работы превращались в вальяжных «князьков», а Алексей, каким был хорошим парнем, таким и остался. Столько лет прошло с начала его работы, но, казалось, что он внешне не менялся совсем. Галстук игнорировал, джинсы, джемпер, футболка, спортивная машина, но не дорогая, юмор, хорошее настроение, здоровый образ жизни с утренними пробежками, где мы с ним зачастую встречались – это его состояние души и жизненного уклада. Если он видел, что какое-то дело требовало нервного напряжения, то просто прекращал им заниматься в зародыше. «Всех денег не заработать!» – его девиз.

Приближалось десять часов. Я стоял с документами на квартиру возле входа в госрегистратуру. Здесь собралось много народа. У каждого окошка к регистраторам выстроились длинные очереди, которые, похоже, соревновались между собой в масштабности. Люди в верхней, хотя и в весенней одежде, выглядели побывавшими в парилке, пот стекал по их лицам. Очень похоже на регистрационные отделения ГАИ или очереди в ликёроводочные магазины во времена перестройки.

Я позвонил дежурной родильного отделения:

– Дежурный пост родильного отделения слушает! – ответил тоненький голосок.

– Здравствуйте, скажите, пожалуйста, как самочувствие Семёновых Ирмы и Инги?

– Ещё не родили, но скоро, позвоните через полчасика. От вас уже пять раз звонили!

– Спасибо, девушка.

– Пожалуйста! – было слышно соприкосновение трубки с аппаратом, после чего возникли короткие гудки.

Подъехал инкассаторский микроавтобус «УАЗ», из которого вышел мой банкир.

– Привет ещё раз! Ну что? – спросил он, глядя на часы.

– Жду клиента.

В этот момент к нам вплотную приблизился чёрный массивный джип, заднее окно которого приоткрылось, показав лицо сидящего в нём человека, очень похожего на того самого Ахмеда.

– Филат? – спросил он.

– Да!

Передняя дверь открылась, вышел мужчина в строгом костюме, явно охранного типа со звериным лицом и телом «качка». Он отворил заднюю дверь. Перед нами предстали трое незнакомых людей, один из которых держал в руке крупный кейс. Рядом с джипом припарковался ещё один с такими же тонированными стёклами, как и первый.

– Пошли, – сказал мне похожий на Ахмеда человек хриплым голосом.

– За мной! – сказал в рацию банкир и направился вместе с нами.

Из «Уазика» выскочили пятеро инкассаторов и последовали за нами. Окна джипа опустились и из них на нас начали смотреть стволы автоматов Калашникова.

– Это кто? – хмуро спросил дагестанец.

– Инкассаторы, они со мной, – спокойно ответил я.

Тот махнул рукой своим вооружённым людям, и окна джипа вернулись в исходное положение.

Мы вошли в зал к дежурному. Брат Ахмеда, в чём я уже не сомневался, что-то ему сказал и получил утвердительный кивок в ответ. Через минуту дверь с надписью «служебный вход» открыла очаровательная девушка, приглашая пройти за ней. Приведя нас в просторный кабинет на третьем этаже, она предложила снять верхнюю одежду и присаживаться:

– Хотите чай, кофе?

Брат Ахмеда на своём языке поговорил со своими спутниками и после чего объявил:

– Чай.

– А мы бы от кофе не отказались, – кокетливо заявил мой банкир.

– Хорошо, – сказала она и вышла.

Через минуту на журнальном столике перед чёрным кожаным диваном и креслами стоял красочно сервированный чайно-кофейный натюрморт, украшенный печеньем и нарезанным лимоном, только не нарисованный, а живой.

В кабинет, наконец, вошёл его владелец:

– Здравствуйте, уважаемые, – сказал он и поздоровался с зачинщиками сделки, игнорируя меня с приятелем и инкассаторов.

– Ты что? Меня не узнаёшь? – удивился банкир.

– Ой, это ты? Извини, не заметил, закрутился совсем. Какими судьбами? – протягивая ему руку, расшаркался он.

– Инкассаторов привёз для моего друга, познакомься с Филатом.

– Очень приятно, – не представившись, протянул руку мне чиновник.

Было понятно, что я ему казался тем же быдлом, кем он считал людей, стоявших в его очередях, случайно удостоенных чести видеться с его персоной.

– Документы! – спросил у меня брат Ахмеда.

– Деньги с собой? – нагло ответил за меня банкир, а то я пока бы начал считать.

– Покажи! – приказал он державшему кейс.

Просмотр завершился. Я предоставил свидетельство на право собственности своей квартиры.

– На кого будем оформлять? – потирая руки, поинтересовался регистратор, присев за компьютер.

– По генеральной доверенности, – и брат Ахмеда протянул лист бумаги чиновнику.

– Ага, хорошо. Деньги будете сейчас передавать?

– Да!

– Тогда можете пересчитывать, пока я договор забиваю, – обратился к банкиру начавший хлопать по клавишам регистратор.

Пока пересчитывали наличие кейса, проверяя заодно подлинность купюр, мой приятель оформил со мной все необходимые бумаги. Поскольку пластиковая карточка мною была получена в его банке, проблем не было ни в чём.

– Всё нормально! – доложил нам инкассатор, сложив пачки в банковские мешки.

– Хорошо, – ответил мой приятель.

Регистратор, дойдя до чего-то в доверенности, откуда брал данные для договора, удивился, спросив брата Ахмеда:

– Он же в Лондоне?

– Уже здесь. Фонд открыл. Старую квартиру продал тогда, вот новую берёт.

– А проблемы у него что? Кончились? Там вроде уголовное дело было?

– Уже нет. Он нам много сделал, мы ему сделали.

– Понятно, – успокоился чиновник, стуча по клавиатуре.

Несколькими минутами позже из принтера вышел договор купли продажи, затем был вставлен бланк нового свидетельства, который тут же был распечатан.

Я читал договор и глазам своим не верил. Моим покупателем был Волков Николай Сергеевич. Тот самый!?

С великим удовольствием я поставил свои подписи, после чего, регистратор, удостоверившись в их наличии, выдал свидетельство брату Ахмеда, который в ответ положил ему запечатанную пачку зелёных купюр и сказал:

– Я позвоню, когда надо будет!

– До свидания, – прощался в спину удаляющимся из кабинета дагестанцам чиновник, несколько смущённый неожиданностью расставания.

– Ну, что? Мы поехали? – спросил меня банкир.

– Да!

– Давай в банк ко мне заедем, разговор есть, заодно отметим встречу и сделку.

– Хорошо.

Мы более культурно сказали регистратору «пока» и поехали в банк. Я никогда не ездил ранее в инкассаторских машинах, поэтому мне это было даже интересно, но первым делом, усевшись в кресло, набрал номер телефона роддома.

– Дежурный пост родильного отделения слушает!

– Это снова Семёнов, как там моя жена и её сестра?

– Обе родили мальчиков в десять тридцать вместе, вес три двести у обоих, рост пятьдесят два сантиметра, а у второго, ой, тоже пятьдесят два. Самочувствие у всех хорошее. Поздравляю, папаша! Вы их в платную палату будете размещать?

– Да! В самую платную-преплатную!

– Хорошо, мы посмотрим, в каких свободно и поселим. Завтра можете оформить у экономистов и оплатить. В четырнадцать часов начинается посещение, можете приезжать. Только не берите чего не положено! И аллергенов не надо. У нас всё есть!

– А у нас нет аллергенов и чего не положено! Спасибо, девушка! До свиданья, счастья Вам!

– Спасибо, до свидания!

Я судорожно набрал номер Прохора.

– Что? Родили?

– Только что! Мальчики! Приезжай за мной в банк, поедем в роддом. Ты знаешь наш родной банк.

– Сейчас буду!

Мы приехали. Свернув в хитрые мгновенно раскрытые створы ворот, мы оказались на территории предприятия моего приятеля.

– Пошли ко мне, мы тебе сейчас новую карточку заодно выдадим.

– У меня и моего брата мальчишки родились только что!

– Поздравляю, это тоже надо отметить!

В кабинете банкира было уютно, никакой строгости. Во всём чувствовалось что-то мягкое и весёлое, словно создано не для совещаний и вызовов на ковёр, а для дружеских посиделок.

На квадратном стеклянном столике тут же появился коньяк, фрукты. Алексей сделал несколько звонков за своим деловым столом, а затем присоединился к фуршету.

– Филат, я поздравляю тебя с сыном! Дай, Бог, не последним. Я искренне рад за тебя!

– Спасибо!

Мы чокнулись от души и выпили. Счастье во мне так и рвалось выкрикнуть что-нибудь такое, чтобы все знали о нём.

– Я понимаю, что ты торопишься, но разговор такой. Ко мне не хочешь на работу? Мне в филиал надо человека, а ты в финансах и в компьютере, как у себя дома.

– Далеко филиал-то?

– На Чистых Прудах. Место хорошее. Кстати, у меня там квартира есть от банка, могу поселить в ней.

– А почём?

– Что?

– Квартира.

– Для тебя отдам за семьсот, если возглавишь филиал. Пять комнат, отделка хорошая, мебель новая, ещё в целлофане. Только тапочки нужны. Всё под ключ сделано. Для себя готовил, чтоб жениться и туда, даже детская есть.

– Алексей, а там как с природой?

– Обижаешь! Я когда-нибудь тебя подводил?

– Когда нужен ответ?

– Вчера! Свои нюансы, понимаешь?

– Филиал действующий?

– Я в нём действую, зашился. Есть один претендент, но я его в компании с Бородовским частенько видел, не верю поэтому, хотя хороший специалист.

– Согласен!

– И смотреть не будешь?

– Разве я могу не доверять своему начальнику?

– Тогда держи ключи, адрес на брелоке, можешь сегодня въехать. Оформим в любое время.

Позвонил Прохор:

– Филат, я приехал.

– Всё, выхожу.

В кабинет зашла сотрудница Алексея и выдала мне золотую пластиковую карточку взамен старой, которую ей передал, расписавшись в получении, сверившись с остатком. Там была сумма в один миллион пятьсот двенадцать тысяч долларов. Двенадцать тысяч у меня было до поездки в госрегистратуру.

– Алексей, а за инкассаторов-то? – оглянулся я на будущего начальника.

– Мы со своих работников, являющихся к тому же клиентами нашего банка, за инкассацию не берём.

– Почту за честь быть твоим работником и клиентом банка.

– Ладно, на крестины и новоселье не забудь пригласить!

– Если только пойдёшь крёстным отцом!

– Я-то грешник?

– Вот и исправишь грехи свои.

– Хорошо, посмотрим. Передай поздравления брату!

– До завтра!

– Пока, Филат!

Я ехал с Прохором и думал обо всём уже произошедшем за этот день. Мне не верилось, что так бывает. Всё сразу. При подписании договора купли-продажи я почему-то глянул на часы. На них было десять тридцать. В этот момент родились наши сыновья. Тут же мне предложил Алексей работу и квартиру. Я был счастлив. Захотелось позвонить Ирме, вдруг она включила телефон:

– Филат, ты цел? – сразу же я услышал её вопрос.

– Привет, родная, я цел, как ты?

– Уже в палате вместе с Ингой блаженствуем, тут все удобства, мальчишки с нами тоже. Врачи только ходят один за другим.

– А мы к вам скоро приедем! Сейчас заберём твоих родителей и в магазин заскочим. К двум часам ждите!

– Ждём, только нас не кантовать! Договорились?

– Конечно, любимая!

***

Вот и подошла к концу моя история, когда вдруг привалило столько счастья, что вскоре мы забыли обо всех пережитых трудностях. А что сказать о счастье? О нём понимаешь только тогда, когда приходит полоса несчастья.

Наш сын Платон растёт не по дням, а по часам. Ирма говорит, что он похож на меня, а мне кажется, что на неё. Мои родители утверждают о сходстве с тёщей и с тестем, те в свою очередь считают, что он их копия, вместе взятых.

Прохор и Инга назвали брата Платона Савелием. С ним всё, наоборот, в отношении сходства. Инга и её родители утверждают, что он похож на них, а Прохор, папа и мама не соглашаются, заверяя, что он семёновская копия.

Главное, что все любят друг друга, балуют Платона и Савелия. Их день рождения, уже второй, отпраздновали все вместе. В течение первого года мы отмечали каждый месяц, поэтому подарков скопилось столько, что иногда становилось непонятным для кого квартира, для ребёнка или хоть чуть-чуть для нас. Крестины тоже были в один день. Алексей стал крёстным отцом Платону, а у Савелия стал крёстным Антон Степанович из Селюково.

Я работаю в банке, всё хорошо. Есть нюансы, но успешно их преодолеваю.

В одной из передач телевидения сообщили, что президент фонда « Кредо России» Волков Николай Сергеевич выпал из балкона собственной квартиры, что это не похоже на самоубийство, а все нити расследования ведут в Лондон к Бородовскому. Тот, в свою очередь, проходит курс лечения в онкологической клинике, но врачи не делают положительных прогнозов.

Однажды я встретил «спортсмена». Оказалось, что его оправдали, пересмотрев дело, и выпустили. До этого был осуждён на семь лет за взятку, которую не совершал. И он никакой не спортсмен, а доцент института, смещённый с должности по сфабрикованному против него обвинению и упрятанный за решётку. В институте на его месте работает другой человек, которому и расчищали таким грязным методом вакансию. Доцент работает уже в строительной фирме и даже отказывается требовать от государства компенсацию за потерянные два с половиной года и приобретённый туберкулёз.

Но он помнит яблоню, посаженную мной в обычной банке из-под какой-то тюремной еды, переданной с воли. Рассказал, что её называли все «ростком любви», вспоминая легендарных влюблённых арестантов Ирму и Худого. Знает, что она не погибла, а подросла и стала не вмещаться в проёме окна, поэтому новый начальник приказал привить и пересадить её на территории, где та и растёт. Мне было очень приятно узнать об этом. Когда я сажал зёрнышко той яблоньки, мне хотелось дать ей имя Ирма в честь моей любимой, но название «росток любви» мне тоже очень понравилось, как олицетворение нашего чувства, которое победило все трудности.

Иван Матвеевич часто заходит к нам в гости. Он всё такой же балагур.

А главное, что выяснилось на второй день рождения наших сыновей, что Ирма и Инга беременны и похоже с того момента, когда мы вместе отмечали тридцать шесть лет со дня моего рождения.

Всё замечательно, мы абсолютно счастливы!

Так что, Бог есть на свете, даже когда совсем темно!