Kitobni o'qish: «Брошь, или Мистики династии Романовых»

Вместо предисловия

Роман, наверное, можно отнести к разряду мистических, при этом чтение его потребует работы ума и некоторых размышлений, но я, надеюсь, он покажется вам ещё и увлекательным. В исторической части повествования все даты, события, факты, эпизоды и обнаруженные закономерности точны и детально достоверны, за исключением по определению бесед «тет-а-тет» и существования самого артефакта, который и дал название роману.

Приводится неожиданный анализ царствования российских государей, заставляющий читателя поверить в реальность мистического украшения. Исторические факты точно ложатся на вымысел, не позволяя отличить одно от другого. Мнение и убеждения героев могут не совпадать с мировоззрением автора.

Приступать к чтению стоит, если у вас есть имеется намерение прочитать роман до самого конца. Если в какой-то момент вам вдруг показалось, что интрига исчерпана, а тема повествования лежит вне ваших интересов, не спешите делать выводы. Возможно и то, и другое лежит совсем в иной плоскости.

Список

   использованной литературы и ресурсов Интернет.

– Библия

– Житие старца Феодора Томского

– "Николай II: жизнь и смерть" Радзинский Э.С.

– "Строители судьбы или путь к успеху и могуществу" Орисон Свет Марден

– "Расстрел М. Романова" Воспоминания А.В. Маркова

– "Философия убийства или почему и как я убил М.Романова" Г.Мясников

– "Самые знаменитые влюблённые. Александр II и Екатерина Долгорукая"

– "Конституция" М.Т. Лорис- Меликов (отрывки из доклада от 28 января 1881 г.)

– "Скорбный путь М. Романова: от престола до Голгофы" В.М. Хрусталёв, Л.А. Лыкова

– "Воспоминания Маркова" статья заведующей архивом КПСС Пермской области Аликиной в газете "Вечерняя Пермь" 1990 г.

– сайт "Энциклопедия смерти. Хроники Харона" Библиотекарь.ru

– "Русские идут" православная монархическая газета

– "Николай – II. Дневники" сайт Военная литература (militera.lib.ru)

– "Буддизм в Санкт – Петербурге" сайт

– Борис Камов "Тайны тибетских лам" сайт международного ежемесячника "Совершенно секретно"

– "Окружение Николая II" сайт "Хронос"

– "Правители России "Романовы" tzati.narod.ru

– "Династия Романовых" 1996 г. Библиотекарь.ru

– "Гатчина – вчера, сегодня, завтра" сайт

– "Российский император Александр -II 1818 – 1881 г. Психологический портрет" Библиотека Мошкова

– "Бадмаев, Доржиев и советские экспедиции в Тибет" NetMistik.ru

Не скоро совершается суд над

худыми делами; от этого и не

страшится сердце сынов

человеческих делать зло.

(Екклесиаст)

Пролог

Средневековая Франция

Когда Мишель взошёл на высокий помост, толпа взревела от восторга, предвкушая долгожданное развлечение. Мужчина был крепкого телосложения, его мускулистый торс покрывала черная рубаха без рукавов. Мужественную фигуру молодого человека немного портили короткие тоненькие ножки, обтянутые в плотные шоссы¹. Такое непропорциональное телосложение нисколько не мешало его профессии, напротив, казалось, сама природа создала его для того ремесла, которым он занимался. Мужчина внушал ужас и трепет всем, кто видел его.

Мишель встал лицом к толпе и картинно сложил руки на груди. В такие моменты он получал истинное наслаждение от своей работы. Душа его трепетала и улетала ввысь, возвращаясь в грешное тело властительницей всего живого на этом свете. Восторг сотен людей, собравшихся на площади, распирал грудь молодого человека и кружил ему голову. К его великому сожалению, теперь подобные события происходили весьма редко, так как сюзерен слыл добрым малым, и казни в его владениях совершались не часто. Но сегодня, сейчас, был именно такой день. Мишель Кюйит – младший служил палачом. За эти сладкие минуты всеобщего поклонения он, казалось, готов был отдать жизнь.

В повседневно жизни молодой человек трудился мясником в замке своего господина и это ему быстро наскучило, хотя несколько лет назад, когда Мишель был ещё мальчишкой, ему нравилось разделывать свиные туши обожал наблюдать за отцом во время работы, с удовольствием смотрел, как расходится под острым лезвием ещё теплая плоть, и кровь алой струёй бьёт из фиолетовых жил. Когда мальчик подрос, отец стал доверять ему настоящий мясницкий нож, например, для того, чтобы распороть свиную тушу. Когда ком кишок, похожий на огромных сизых червей, вываливался из брюха, подросток испытывал странное облегчение, как будто он сам освобождался от лишней тяжести, раздувающей живот. Брат Мишеля не только не любил это делать – его тошнило от , а Мишелю ничего, нравилось, и он даже испытывал непонятное возбуждение. Младший сын был отцовской гордостью, не то, что слюнтяй Франсуа.

Однажды, когда Мишелю ещё не исполнилось и четырнадцати лет, отец дал ему нож и, кивнув на только что привезённого борова, предложил его зарезать. Подросток смело взялся за рукоять, а учитывая, что при этом присутствовала Аннет – кухонная девчонка, в которую будущий палач был тайно влюблён – он просто обязан был показать свою удаль. Недолго думая, юноша сильно ударил ножом в указанное отцом место на шее несчастного животного, а девочка при этом издала, видимо от страха такой сладострастный всхлип, что Мишель впервые в жизни почувствовал приятное томление в паху.

Со временем молодой человек даже превзошёл отца в этом деле, и после внезапной родителя от внезапного апоплексического удара, с успехом заменил его. О, теперь–то он мог себе позволить гораздо больше, совершенствуясь в своём мастерстве! Свиней Мишель теперь не резал, он им отрубал головы одним ударом, точно тяжелым топором попадая в проведённую черту на шее жертвы. Вскоре юноше это занятие тоже быстро наскучило; в замке ели много, свиней приходилось резать чуть ли не каждый день, и острота ощущений быстро пропала, превратившись в обыденность. Но алчная тяга юноши к убийству не прошла незамеченной, и может быть, это было к лучшему. Придворный мясник стал сначала помощником палача, а через некоторое время занял его место. Слава богу, что так произошло. Не стань Кюйит – младший палачом, то стал бы кровавым убийцей, и жизнь свою Мишель закончил бы на плахе. Сказать, что молодой человек нашёл своё призвание, значит не сказать ничего. Одно дело потрошить свиней, и совсем другое – властвовать хоть несколько мгновений над человеческим телом, и каждая такая экзекуция становилась для него праздником.

Мишелю навсегда запомнилась первая самостоятельно проведённая казнь. Несмотря на то, что он легко одним махом отсекал голову огромной свинье, в тот день юноша панически боялся осечки. Всю ночь накануне Кюйит – младший от волнения не мог уснуть, и как велика была его радость, когда утром на эшафоте он увидел свою жертву – худенькую девчонку не более семнадцати лет на вид. Мишель не смог сдержать счастливой улыбки, разглядывая её тоненькую шейку, сломать которую можно было и без топора – двумя пальцами. Девушка рыдала и всхлипывала, напомнив Мишелю несбывшуюся мечту – Аннету, и вновь волна возбуждения охватила его. «Может и хорошо, – думалось молодому человеку, – что казни бывают редко, ведь это сохраняет остроту чувств и наслаждений, как на первом любовном свидании».

Тем временем, экзекуция шла своим чередом. Тщедушный Огюст, помощник палача, опустился на одно колено и протянул Мишелю раскрытый деревянный футляр. Молодой человек достал из него топор и с гордостью продемонстрировал его жаждущей крови толпе, тут же ответившей восторженным рёвом. Поймав остриём топора солнечный луч, палач пустил его в визжащую от восторга толпу и потом бережно убрал страшное орудие убийства до времени обратно.

Мишель никогда заранее не знал, кому суждено было попасть в его руки, и молодому человеку доставляло особое удовольствие посмотреть в испуганные глаза жертвы прямо перед плахой. Кюйит – младший в это мгновенье чувствовал себя почти богом и властителем всех миров, кровь приливала к голове, а эйфория охватывала всё тело. Но это было лишь в первое мгновение, затем в нём брал верх профессионал, и он внимательно оглядывал шею, голову, волосы, пытался оценить, как будет вести себя жертва во время приготовлений к смерти.

Чтобы продлить удовольствие перед первой встречей с жертвой, Мишель стоял, опустив голову вниз, разглядывая дощатый помост, сердце его в этот момент бешено колотилось. Он знал, что казнить будут очередную ведьму. Обычно их сжигали на костре, однако сюзерен в этот раз проявил снисхождение за то, что колдунья излечила его дочь от смертельной болезни. Дочь выздоровела. Однако ни это доброе дело, ни даже слухи о том, что жертва являлась basrado² не повлияло на безжалостное решение сюзерена. Он был уверен, что без услуг дьявола целительница не обошлась.

Внезапно толпа разом стихла. В мертвой тишине было слышно лишь цоканье копыт и скрип повозки. Люди, вытянув шеи, смотрели в сторону улицы, с которой обычно ввозили жертву.

Долгие годы два человека жили, не зная о существовании друг друга. Каждый из них шёл по жизни своей дорогой, но сегодня их пути пересеклись в таких страшных ипостасях. Жизнь одного из них должна была прекратиться через несколько минут, а другой должен был её прервать, но… но земные реалии бывают гораздо удивительнее, чем можно было представить. То, что сегодня кажется невероятным, в следующий момент уже свершается с той лёгкостью, с которой происходит всё невозможное.

Повозка, тем временем, въехала на площадь. На грубых досках скрипящей колесницы, покрытых тонким слоем грязной соломы, в рваном, едва прикрывающем наготу, рубище сидела старуха. Впрочем, старухой её назвать было бы неверно. Сухощавая женщина с тонкими чертами лица сидела прямо, и гордо поднятая голова лишь подчёркивала её благородное происхождение. В руках, прижатых к груди, она держала ослепительно белый, на фоне грязного рубища, платок и нечто завёрнутое в него. На губах жертвы блуждала странная, едва заметная улыбка.

Казалось, женщина была озабочена чем-то важным, но только не тем, что её ожидало через несколько минут, словно к происходящему на площади она не имела малейшего отношения.

Лошадь, ведомая под уздцы двумя стражниками, замедлила и без того неспешный ход, а затем и вовсе остановилась. Солдат, шедший позади телеги, равнодушно подтолкнул женщину, давая понять, что уже пора освободить повозку. Жертва даже не удостоила его взглядом и, продолжая прижимать к груди платок, ступила на осклизлую брусчатку. В обычные дни здесь на площади торговали рыбой. В некоторых местах брусчатка была покрыта толстым слоем грязи, натасканной ногами тысяч людей за многие годы.

Торговая площадь была самым чистым местом в городе (прочие улицы давно превратились в непроходимые трущобы) и центром нехитрых развлечения горожан. Именно здесь проходили казни и другие экзекуции, с этого же помоста глашатаи объявляли последние распоряжения сюзерена. Отсюда же расходились все новости, и здесь же рождались городские сплетни. Если попытаться снять и промыть все слои накопленной грязи, то наверняка можно было стать богачом – столь много утерянного добра там скопилось за долгие столетия.

Тем временем женщина, легко ступая по лестнице, поднялась на эшафот. Этого не видел палач Мишель. Он внимательно разглядывал свои великолепные туфли в ожидании вожделенного момента первой встречи с жертвой. Когда палач почувствовал, что жертва уже рядом, он поднял голову и вздрогнул. Перед ним стояла высокая статная женщина. Она держалась прямо. Ярко-синие глаза излучали спокойствие и доброту. В то же время во взгляде читалась скрытая угроза. Седые волосы космами спадали на белые плечи. «Надо сказать Огюсту, чтобы убрал ей волосы на затылок», – подумал Мишель. Женщина с лёгкой усмешкой смело смотрела ему прямо в глаза, палач на мгновение отвёл взгляд, и внезапный ужас сковал его тело. В сознании молодого человека вдруг промелькнула кровавая сцена собственной смерти. Возникло ощущение, что в действительности то он жертва, которая смотрит в глаза своему безжалостному палачу. Видение было страшным, однако Мишель все-таки был профессионалом и умел владеть собой. Усилием воли мясник прогнал странное видение. Впрочем, внешне это никак не проявилось в поведении палача. Он всё так же спокойно стоял и выжидательно смотрел на женщину.

Старинный обычай – отдавать в знак прощения что-либо ценное палачу – часто приводил к казусам и непредвиденным заминкам, которые портили зрелище. Как правило, жертва забывала о ритуальном прощении, и Огюсту приходилось незаметно напоминать ей об этом, разумеется, насколько это было возможно при таком стечении народа, но и этого иногда оказывалось недостаточно. Тогда в дело вступал сам Мишель. Он срывал рубище, едва прикрывавшее наготу жертвы, и забирал себе.

Такое развитие событий было крайне нежелательным для палача, так как пока Мишель занимался своими прямыми обязанностями, Огюст успевал обшарить лохмотья и вытащить всё ценное, поэтому после экзекуции приходилось обыскивать самого Огюста, сопровождая устные внушения воришке подзатыльниками. Это отвлекало от работы, и даже был случай, когда Мишель, кося глазом в сторону вороватого помощника, промахнулся и попал жертве топором прямо между лопаток, за что был освистан негодующей толпой.

Но в этот раз всё было по–другому. Чувствовалось, что старуху что-то тревожит, но только не те муки, какие она должна была претерпеть в скором времени. Жертва сжимала в руке белую тряпицу, завязанную в узелок, и продолжала неотрывно смотреть на палача. Казалось, что она чрезвычайно дорожила этой вещью и никак не решалась расстаться с ней. Наконец, закрыв тряпицу другой ладонью, бережно протянула её Мишелю. Приняв подношение, он сунул узелок в карман, специально пришитый именно для этой цели – сохранения мелких вещей иногда монет. Теперь палач мог целиком сосредоточиться на работе, и уже не надо было следить за вороватым Огюстом.

Предстоящие действия заслонили собой ужас, вызванный мелькнувшей в сознании кровавой сценой собственной гибели. Страх улетучился, а на его место пришла злоба и ненависть к улыбающейся старухе. Палачу хотелось как можно быстрее обезглавить ведьму. После этого она уже не будет представлять опасности, а пока Кюйит – младший не переставал её бояться. Чтобы хоть немного избавиться от волнения и страха, Мишель вновь достал из открытого футляра топор и стал тщательно протирать его рукоять. Затем смёл ладонью с плахи остатки соли, которой он посыпал огромный деревянный чурбан – сказывалась привычка обычного придворного мясника. Все эти необязательные мелочи позволяли ему сосредоточиться на предстоящем деле и отгоняли тревожные мысли.

В некоторых случаях, когда палач симпатизировал жертве и хотел облегчить её страдания, он шёл на обман. Например, мог шепнуть жертве, что сейчас поднесут приказ о помиловании и надо лишь подождать, положив голову на плаху. И ему верили! После таких моментов Мишель просто обожал себя за проявленную доброту и благородство, однако сегодня был совсем иной случай. Палач страстно желал доставить жертве как можно больше страданий, но на казни присутствовал сам сюзерен, а он этого не приветствовал. Мишелю пришлось сдерживать свои чувства. После той досадной ошибки, когда он промахнулся, палач постоянно помнил о том, что и сам может оказаться на эшафоте в качестве приглашённой персоны. Добрый сюзерен испытывал к Кюйиту —младшему неприязнь, а выразить ему, властителю судеб, благодарность за хорошую работу палача было некому – мгновенно обезглавленные не могли говорить.

Наконец час жертвы пробил, и палач медленно подошёл к плахе. Толпа уже была натянута как струна, и промедление могло только испортить долгожданное зрелище. Старуха глубоко вздохнула, будто избавившись от тяжёлой ноши, рукой отстранила Огюста, перекрестилась на три стороны и степенно опустилась на колени. Жертва сама подобрала волосы к затылку так, чтобы палачу было видно шею, положила голову на плаху и замерла в ожидании. Эти действия Мишель воспринимал как презрение к смерти, а значит и к нему самому. Он ещё больше разозлился. В толпе прекратился всякий шум, каждый боялся пропустить главный момент зрелища – отделение головы от тела. И он наступил.

Мишель вложил в удар весь свой накипевший гнев и всю свою молодую силу. После удара топора отрубленная голова с глухим стуком упала на пропитанные кровью сотен жертв доски эшафота, глядя на толпу широко раскрытыми синими глазами. Кровь с силой выплеснулась из обрубка шеи, как из кубка, почти на метр. И тотчас страх палача окончательно улетучился, гнев тоже. Мишель наклонился, чтобы поднять голову жертвы и предоставить её на всеобщее обозрение. При этом из его кармана, развернувшись, выпала тряпица с прощальным подношением ведьмы. Мишель на мгновение замешкался, чтобы подхватить её, и в этот момент произошло то, чего палач не мог увидеть воочию, но что видел несколькими минутами ранее в своем воображении.

Помощник, в обязанности которого входило приведение в порядок эшафота, потянулся к рукоятке топора, чтобы выдернуть его из плахи. Огюст был мал ростом и хил. Для того, чтобы выдернуть топор, силы рук не хватало, поэтому он всегда выдёргивал топор разгибанием спины. Так он сделал и на этот раз, но рывок оказался слишком сильным. Гладкое топорище выскользнуло из рук помощника, топор описал широкую дугу в воздухе, будто самостоятельно выскочив из плотного дерева, и рухнул прямо на голову Мишеля, а Огюст плюхнулся со всего размаха на задницу.

Орудие палача было не столь тяжёлым, чтобы нанести сильный удар, но лезвие оказалось острым, как бритва, и легко располосовало шею Мишеля вместе с сонной артерией. Брызнула кровь, мужчина захрипел, выронил тряпицу, упал на бок и в предсмертной судороге заелозил тонкими ножками по доскам эшафота, как неудачно зарезанная свинья. Последнее, что увидел палач был зловещий блеск кроваво-красного камня в пасти льва. Брошь в виде головы льва, омытая кровью и жертвы, и палача, незамеченной упала с эшафота под ноги ревущей толпы, а через мгновенье её поглотила площадная грязь неизвестного французского городишки.

Толпа, распалённая зрелищем двойной смерти, ещё долго не расходилась с площади, подогревая эмоции алкоголем и восторженными грязными ругательствами. И только сюзерен вдруг побелел от страха – он единственный, кто успел заметить, упавшую в грязь брошь. Испуганный властитель вскочил с кресла и почти бегом покинул место казни…

Глава 1 Знакомство

Россия. г. Томск. 199*г.

В сибирском городе Томске летний зной редко когда держится дольше одной недели, но за это время жилые многоэтажки наполняются духотой до такой степени, что становилось трудно дышать. Офисные работники в такие моменты наслаждаются прохладой благодаря напряжённой работе кондиционеров, и только в старинных деревянных домах, и днём, и ночью держится более или менее комфортная температура, спасающая обитателей от душных бессонных ночей.

Михаил Сергеев гнал свой автомобиль по одному из центральных проспектов города, небрежно проскакивая колдобины и выбоины в мягком асфальте. Несмотря на жару, небо было закрыто низкими облаками, за которыми пряталось солнце, поэтому сквозь тонированные стёкла машины погода казалась пасмурной, а прохлада в салоне, поддерживаемая климат – контролем усиливала это обманчивое впечатление.

Не желая расставаться с комфортной температурой в салоне, Михаил глушить двигатель авто не стал. Он взял с пассажирского сиденья заранее приготовленную банку с пивом, ловко поддев пальцем металлическую скобу, с шипением и хрустом открыл её. Затем сделал несколько глотков. Сухая жажда постепенно растворялась в прохладном, пенистом напитке. Смакуя и не торопясь, допил его, покрутил жестянку в руках и бросил, уже пустую, на пассажирское кресло. Остатки пива выплеснулись на сиденье, и мужчина, чертыхнувшись, принялся вытирать с кожаного покрытия липкую влагу салфеткой.

Сергеев, довольно известный городе предприниматель, занимался финансовыми операциями, которые приносили не сверхвысокий, но вполне приличный и стабильный доход. Другое дело, что ему уже давно надоел этот бизнес, который был не то чтобы противозаконный, но и не совсем легальный.

Почти каждый бизнес в той или иной степени противоречит общечеловеческим моральным принципам, но тот, которым Сергеев зарабатывал себе на жизнь, целиком был построен на жестокости и бессердечии. Предприниматель выдавал деньги в рост, используя бедственное положение заёмщиков, обращавшихся к нему за финансовой помощью. Любая просрочка платежа облагалась крупными штрафными санкциями, не считая грабительских процентов по кредитам.

Несколько лет назад Михаил продал оставшуюся в наследство от матери квартиру. Продажа была удачной и, переведя рубли в доллары, он занял их своему приятелю. Благодаря разразившемуся кризису, начинающему предпринимателю удалось прилично заработать, хотя для его должника этот заем оказался роковым. Деньги заёмщику хоть и с трудом, но удалось вернуть в рублях уже по новому курсу к американской валюте, и в итоге сделка для Сергеева оказалась выгодной.

Михаилу не нравилась его работа, но зарабатывать на жизнь как-то надо было, да и привычка брала своё. Впрочем, он лгал самому себе. Молодому человеку можно было уже ничем не заниматься – денег хватило бы на сто лет вперёд, даже не работая, а только в меру расходуя их.

Перед каждым отпуском Сергеев всякий раз давал себе слово по возвращении бросить всё к чёрту и заняться другим, не столь рискованным и менее хлопотным делом. Но вот уже несколько лет подряд ровным счётом ничего не менялось. Ему самому было непонятно, почему он продолжал заниматься этим бизнесом. Однако каждый раз азарт одерживал победу над благоразумием, и Михаил вновь ввязывался в сделку. Деньги для него уже давно перестали быть мерилом благополучия, но являлись своего рода показателем жизненного успеха и превосходства над окружающими. Как только расчётный счёт в банке пополнялся очередной порцией долларов, Сергеев ставил перед собой новую цель – кругленькую, с несколькими нолями, сумму, и возникшее желание достигнуть этого рубежа только усиливалось. Так могло продолжаться бесконечно, ведь Михаил не понимал, что это и есть алчность.

Молодой человек открыл дверцу машины, и полуденный жар короткого сибирского лета мгновенно вытеснил из салона прохладу. Михаил вышел из машины, прихватив с собой пустую жестянку, чтобы избавиться от неё возле ближайшего мусорного бака. Предприниматель оставил джип под надёжной охраной автомобильной стоянки, которая делила территорию с рынком, и, неторопливо направился в сторону пешеходного перехода.

Несколько лет назад здесь, на пересечении проспектов Фрунзе и Комсомольского, образовался стихийный рынок, которых немало возникает в каждом городе. Торговали здесь в основном пенсионеры и дачники продуктами со своего огорода. Прилавками им служили старые деревянные ящики, иногда раскладные столики. В конце лета появлялись грибы и ягоды, затем и кедровые шишки, и орехи. Зимой добавлялась свежевыловленная речная рыба. Продавцы здесь постоянно менялись либо появлялись лишь время от времени, и только две торговки семечками оставались неизменно занимали свои места каждый день на одном и том же месте. Одна из них, женщина очень преклонного возраста, сильно выделялась на фоне остальных торговок

Трудно было определить её точный возраст. Ходила она медленно с трудом, опираясь на палочку, но держалась прямо. Присаживаясь на низкую табуреточку подле своего импровизированного прилавка, женщина всегда расправляла плечи и гордо держала седую голову. И движения рук Софьи Михайловны были лёгкими и грациозными, как у молодой девушки. От неё постоянно исходил едва ощутимый приятный аромат свежести. Правильные тонкие черты некогда прекрасного лица с синими глазами говорили о её благородном происхождении. Одевалась женщина всегда в одно и то же старомодное, длинное, почти до пят коричневое платье с ослепительно белым и туго накрахмаленным кружевной воротником на плечах.

Сергеев был с ней знаком, но это было то поверхностное знакомство, когда люди, зная друг друга только в лицо, при встрече здороваются из вежливости. Однажды Сергеев, понимая, что женщина нуждается в средствах, попытался вручить ей некоторую сумму денег, но тут же в ответ получил категорический отказ. Тогда он купил стакан семечек и отказался от сдачи, и этот жест был с негодованием отвергнут. Холодный взгляд ярких голубых глаз красноречиво говорил о том, что подобного рода попытки ей помочь, обречены на провал. Товарка женщины, баба Катя, только молча наблюдала за этим молчаливым противостоянием богатства и гордой бедности и каждый раз с укоризной качала головой. С тех пор, проходя через импровизированный рынок, Михаил стал постоянно покупать у этой женщины семечки, которые он не любил и каждый раз выбрасывал в урну, но так, чтобы старенькая продавщица этого не видела. На самых Сергеев предпочитал фисташки.

В этот раз Михаил предпринял очередную попытку перехитрить упрямую продавщицу. Он вручил ей крупную купюру и как всегда попросил стакан семечек. Женщина гневно посмотрела на молодого человека и твёрдо произнесла:

– Мишенька, если Вы ещё раз попытаетесь таким образом подсунуть мне лишние деньги, то я перестану продавать семечки и буду вынуждена отдавать их Вам бесплатно.

– А Вы откуда знаете, как меня зовут? – после неловкой паузы растерянно спросил Сергеев.

– Молодой человек, я женщина уже пожилая, если не сказать престарелая и могу определить имя по внешности, – её холодный до этого момента взгляд вмиг подобрел.

– А разве так можно? – искренне растерялся Сергеев.

– Да, что Вы! – всплеснув руками, вмешалась в разговор баба Катя. – Вы тут однажды с женой мимо шли, а она Вас по имени назвала. Мы услышали, – заразительно засмеялась торговка. – Вот и весь секрет!

– Тогда мне подумалось, что Вы, сударь, тёзка моего батюшка, – женщина протянула Сергееву газетный кулёк с семечка. – Деньги завтра отдадите. Сдачи, как Вы правильно рассчитали, у меня нет.

– Михайловна значит, – молодой человек аккуратно взял семечки из рук продавщицы.

– Софья. Софья Михайловна, – женщина чуть поклонилась, не вставая с табурета.

– Софья… – протянул Сергеев. – Красивое имя, но…но старомодное. Простите, – тут же, смутившись, извинился он.

– Мил человек, Вы посмотрите на меня, – иронически усмехнулась Софья Михайловна, – Как думаете, сколько мне лет? Впрочем, можете не отвечать всё равно не угадаете. Когда я родилась моё имя было в моде.

– Ну…выглядите Вы… – замялся Михаил.

– Вот только не надо мне льстить, – бесцеремонно прервала его женщина. – Я уже жить устала, но приходится, – она вновь перешла на иронический тон. – Впрочем, любезный Мишель, я о смерти не думаю. Я всегда знала, что это наступит только тогда, когда я расстанусь со львом. Смею вас уверить, сударь мой, смерть не трагедия, а освобождение.

– Расстанетесь с Львом Толстым? – неловко пошутил Михаил. Однако его попытка сменить философскую тему жизни и смерти на более лёгкую, потерпела фиаско.

– Нет, – не приняла собеседница. – Я его не помню, а вот мой батюшка был знаком со Львом Николаевичем, но недолюбливал его. У Толстого были сложные отношения с Богом, да и характер тяжёлый, а порой язвительный, особенно в отношении своих коллег. Ну, ступайте уже домой, Вас, верно, жена заждалась.

Но Сергееву хотелось продолжить разговор, и он с искренним удивлением спросил:

– Ваш папа был знаком с писателем Толстым?

– Был знаком и не только с ним.

– А-а-а… – растерянно протянул Михаил и тут же осёкся.

– Опять хотите спросить сколько мне лет? – лукаво произнесла Софья Михайловна. Сергеев неловко топтался на месте, не решаясь задать вопрос, но потом все-таки промолвил:

– Кем же был Ваш папа?

– При дворе служил. Разумеется, при царском дворе, а не дворником в соседнем доме. Я Вам больше скажу, – перешла на шёпот Софья Михайловна. – Он и государем на короткой ноге был.

– Не может быть! – воскликнул Сергеев и недоверчиво посмотрел на женщину, а затем перевёл вопросительный взгляд на её соседку, и та утверждающе кивнула головой.

– Как же Вы очутились в нашем городе? Он ведь так далеко от… – Михаил покрутил в руках пакет с семечками и неожиданно для себя высыпал их обратно в кастрюльку Софьи Михайловны.

– Впрочем, милостивый государь достаточно разговоров, – прервала его собеседница, – Ступай домой, а я, пожалуй, тоже домой отправлюсь. Не возражаешь? – обратилась она к бабе Кате, и та только всплеснула руками вместо ответа. – Что-то я себя плохо чувствую. Разволновалась, должно быть, – Софья Михайловна высыпала оставшиеся семечки из кастрюли в полупустой мешок, который стоял у её ног.

– Давайте, я Вас до дому подброшу, – обрадовался Михаил.

– Побрасывать не надо, – усмехнулась женщина, и её синие глаза блеснули лукавым светом, – а вот, если довезешь до крыльца – буду весьма признательна.

– Я только домой сбегаю. Мне надо жену предупредить, что я задержусь. Хорошо? Я рядом живу, так что я быстро, – заверил Софью Михайловну Михаил.

– Беги, беги, а я пока вещички свои соберу.

Сергеев был рад возможности продолжить общение с этой невероятной и даже загадочной женщиной.

Глава 2. Странное предсказание

Когда Сергеев вернулся к киоску, Софья Михайловна уже собрала торговые принадлежности и терпеливо ждала его, сидя на табуретке. Молодой человек легко подхватил полупустой мешок с семечками, а другой рукой взялся за импровизированный прилавок.

– Нет, нет. Ящик пусть остаётся, – остановила его женщина. – Он здешний Его сейчас кто-нибудь для себя приспособит… а вот табуреточку, голубчик, потрудитесь прихватить, – Софья Михайловна, опираясь на свою видавшую виды трость, поднялась с места.

– Простите, но машины придётся прогуляться пешком, – извинился Михаил.

– Прогуляемся, прогуляемся, – охотно согласилась женщина и двинулась следом за молодым человеком.

В этот жаркий полдень машин было мало, и дорога не заняла много времени. Через несколько минут езды Сергеев миновал главную площадь города, и как только патрульный пост ГАИ остался позади, по просьбе пассажирки он направил автомобиль направо. Затем Софья Михайловна указала на едва заметный проулок, который сразу вёл круто вверх. Асфальт сменился старинной брусчаткой. Справа остался памятный камень, установленный в честь основания города.

Отсюда, с Воскресенского холма, открывался изумительный вид на город и на реку, на противоположном берегу которой начинался сосновый бор, но сейчас эти красоты ни Сергеева, ни его пассажирку не интересовали. После того как миновали католический костёл, к мостовой подступили старые деревянные дома.

Михаил любил этот забытый временем и властями уголок города. В юности молодей человек частенько прогуливался здесь по старинной брусчатке. При каждом посещении этого уединённого места Сергееву почему–то чудилось, что он уже жил здесь в старинном сибирском городе в дореволюционные времена. Романтические чувства охватывали душу, ностальгия о прошлом, которого у него не было, сжимала сердце.

Автомобиль медленно двигался по брусчатой мостовой одной из первых улиц Томска. Михаил то и дело посматривал на Софью Михайловну. Возле двухэтажного деревянного дома с мезонином она попросила Сергеева остановиться. Бывая здесь, на улице Бакунина, Михаил не раз проходил мимо этого, почти потерявшего жилой вид, особняка, и не мог подумать, что однажды судьба приведёт его в этому покосившемуся крыльцу, с остатками былой купеческой роскоши.

Сергеев помог женщине выбраться из машины, и пока она поднималась на крыльцо, достал все её торговые принадлежности из багажника машины. Не дожидаясь вопросов, Софья Михайловна обернулась и произнесла: «Сударь, оставьте мои вещи здесь на крылечке, я их потом запру в чулане».

Михаил отворил массивную деревянную дверь, пропустил женщину вперёд, и они вошли в полутёмный коридор. Внутри пахло квашеной капустой, воском и керосином. В этом купеческом доме будто ничего не изменилось за последние сто лет. Михаил присел перед печью, некогда предназначенной для обогрева коридора и давно утратившей своё первоначальное назначение. В свете тусклой лампочки его внимание привлекла чугунного литья печная дверца. Несмотря на то, что она была многократно покрашена синей масляной краской, в центре её были отчётливо видны витиеватые буквы «Н» и «Г».

Софья Михайловна, кивая головой, промолвила:

– Да-да. Это дом купца первой гильдии Горохова. Николай Митрофанович был щедрым меценатом. Под его опекой находилась гимназия его имени, библиотека, и даже театр. Это и погубило купца. Я сейчас имею ввиду занятость благотворителя на общественных должностях. Из-за нехватки времени основное своё дело – мукомольное производство – он препоручил своему двоюродному брату, а тот, сам не нажив капиталов, обобрал Николая Митрофановича до нитки. Всё имущество Горохова пошло с молотка в уплату долгов и перешло в руки купца Михайлова. Тогда милосердие было в чести, и Михаил Никитович, то есть Михайлов, оставил Горохова доживать свой век здесь же, вон в той комнате. – на мгновение умолкнув, Софья Михайловна указала на дверь в конце коридора и продолжила: – Тем не менее, Николай Митрофанович не чувствовал себя несчастным. Принял на себя обязанности истопника и благодарил Михайлова за то, что тот продолжал финансировать почти все его благородные начинания, включая театр. Преставился Горохов здесь же в 1913 году. Присел подкинуть дров в эту печь, аккурат по возвращении с церкви, и Господь взял его к себе без мучений.

Софья Михайловна говорила об этом, так как будто была лично знакома с теми, о ком рассказывала. Михаил даже хотел спросить её об этом, но побоялся оказаться в неловком положении и поэтому промолчал. По широкой деревянной лестнице с резными облезлыми балясинами они поднялись на второй этаж, и Сергееву вдруг почудилось, что вот сейчас им навстречу выйдет сам Горохов в шёлковом жилете и хромовых сапогах «бутылками». Конечно, этого не случилось, а Софья Михайловна повела гостя ещё выше по крутой и узенькой лестнице туда, где виднелся вход в мезонин. Наощупь, недолго повозившись с замком, хозяйка распахнула дверь, и они очутились в небольшой каморке с единственным оконцем, за которым виднелся маленький балкон.

Обстановка в этой комнатке была такой, что Михаил принял бы её за музейную экспозицию мещанского быта конца девятнадцатого века, если бы не знал, что это жилище Софьи Михайловны. Только белый электрический чайник напоминал здесь о достижениях современной цивилизации. Сергеев подошел к окну и с интересом кинул взор на улицу. Хозяйка внимательно посмотрела на гостя, проследила за его взглядом и грустно улыбнулась. Софья Михайловна, заметив, как он удивленно окинул взглядом её комнатку, произнесла:

– Миша, знаете, почему пожилые люди так не хотят расставаться со своим старьём? Потому что таким способом они пытаются вернуть прошлое и продлить настоящее, а будущего у них нет. Хотя кто знает, у кого оно есть? У меня или у молодого человека, к примеру, вон у того? – хозяйка кивком головы указала на парня в красной футболке, который в это время садился в иномарку жёлтого цвета возле соседнего дома. Сергеев посмотрел вслед резко стартовавшей машине и отошёл от окна.

– Странно, – удивился он, – балкон есть, а двери нет.

– Это после пожара в 1946 году перестроили, небрежно махнула рукой Софья Михайловна. – Присаживайтесь, присаживайтесь, молодой человек, – предложила хозяйка и подвинула к нему старый венский стул. – А хотите, я вам погадаю? – неожиданно спросила Софья Михайловна. Она подошла к недавно побеленной стене, подтянула вверх гирьки потемневших от времени ходиков, достала из комода шкатулку, и в руках её тотчас появилась старая колода необычных карт. Тасуя их, Софья Михайловна произнесла: – Впрочем, хотите вы того или нет, но вам придётся меня выслушать.

Женщина присела на краешек табурета напротив Сергеева, протянула ему колоду и, предлагая сдвинуть карты, сказала: «Только правой рукой и на себя, пожалуйста».

Михаил охотно выполнил её просьбу, заинтересованно посмотрел на ветхие прямоугольники картона и промолвил:

– Странные какие-то карты. Я ни разу не видел таких.

– О, это карты Ленорман, – Софья Михайловна аккуратно разложила колоду.

– А кто это такой? – спросил молодой человек и подвинулся ближе к столу.

– Не такой, а такая, – поправила собеседника хозяйка и добавила: – Известная гадалка и предсказательница. Именно она предсказала судьбу Наполеона и его Жозефины. Сохранились лишь эскизы её карт, а методика гадания считается утерянной, но мне она знакома. Разумеется, я методику имею в виду, а не саму мадам Ленорман.

Рассказывая о знаменитой гадалке, Софья Михайловна старательно разложила в определенном порядке карты, а затем умолкла. Она долго и внимательно рассматривала сложившуюся комбинацию. Наконец гадалка одним движением руки собрала карты и пристально посмотрела на Михаила. – Ну, что ж, милостивый государь, о прошлом я вам говорить не буду. Об этом рассказывают жуликоватые цыганки, да и то общими фразами, чтобы произвести впечатление на клиента. Мне это ни к чему. Вы ведь своё прошлое лучше меня знаете? Настоящее слишком кратковременно, чтобы о нём рассуждать… будущее…об этом чуть позже. Давайте-ка, я расскажу вам о вас. Это поможет правильно оценить самого себя в дальнейшем, – предложила Софья Михайловна, убирая колоду в комод. – Редко кто себя оценивает адекватно, как правило – завышено. В собственных глазах все поступки хороши, а если оказывается, что не очень хороши, то всегда находится причина для оправдания, не так ли? Вот вы, Мишенька, предприниматель, а ведь в наше время, в российском варианте, успешный бизнес в большинстве случаев предполагает наличие у его владельца ряд отрицательных качеств в общечеловеческом смысле. Вы ни разу не задумывались над этим? Приходилось ведь идти на компромисс с совестью, признайтесь? Нет, не мне признайтесь, а самому себе. Не всегда были честны с компаньонами и партнёрами, да и к жене своей – хоть и любимой – относитесь снисходительно. Это называется гордыня. Увы, всё это мне и без гадания ясно.

Теперь немного о вашем будущем. В ближайшее время Вас начнут преследовать неприятности. Крупные и мелкие, но вы с ними в силах справиться. Хотя волевых усилий придется приложить немало. А вот потом…позже…значительно позже… все проблемы исчезнут. Наступит, на первый взгляд, безоблачная жизнь. Успешная карьера, материальное благополучие и прекратить вы это не сможете никак, хотя вам это сильно захочется.

– Как это? – Сергеев удивлённо посмотрел на собеседницу.

– А это уж совсем сложно для вашего понимания. Тем более, что сверх того, что я уже вам сообщила, не имею права сказать, – категорически заявила женщина. – Давайте-ка, я вас провожу, и на сегодня мы расстанемся – ужасно разболелась голова, —женщина тяжело поднялась со стула, и не глядя на гостя, направилась к выходу. Уже в дверях Софья Михайловна задала ему неожиданный вопрос: – Мишенька, а вы веруете в Бога?

Михаил помялся, не зная, что ответить. Он находился ещё в том возрасте и состоянии, когда не задумываются о бренности всего проходящего, а жизнь представляется бесконечно долгой. Свои поступки кажутся исключительно правильными и никак не связываются с тем, как складывается судьба. Лихорадочно пытаясь сформулировать обтекаемый ответ, Миша задумался, и затянувшуюся паузу прервала сама Софья Михайловна: – Простите за бестактность. Можете не отвечать, да это пока и не очень важно. Хотя, на самом деле, это важно всегда и для всех… Ох, я вас даже чаем не напоила, – виновато всплеснула руками хозяйка.

Михаил рассеянно попрощался и, не оборачиваясь, пошёл вниз по лестнице. Молодой человек был настолько озабочен услышанным, что даже не заметил, как за ним с скрипом затворилась дверь в каморку. Сергеев вышел из дома, нерешительно потоптался на крыльце, сел в свой джип и тронулся с места.

Машина долго тряслась по булыжной мостовой, хотя преодолено было не более трехсот метров вдоль тихой улочки. Перед крутым спуском Сергеев притормозил. Оставалось только спуститься к центральной площади города и влиться в оживленный поток автомобилей на проспекте, но Михаил делать этого не стал. Он припарковал машину на небольшой площадке перед костелом, который возвышался перед спуском мостовой.

Молодому человеку необходимо было время, чтобы обдумать всё услышанное от Софьи Михайловны. Он был разочарован. Михаил рассчитывал на долгий интересный разговор, надеялся узнать историю жизни хозяйки, но услышал только обидную характеристику в свой адрес, с которой он был категорически не согласен. А ещё странное и, как ему показалось, бессмысленное предсказание. Предчувствие надвигающейся беды не покидало Сергеева. Молодой человек не верил в гадания, но слова Софьи Михайловны произвели на него неприятное впечатление. Стало жутко, и приятный голос гадалки вновь зазвучал у него в голове, неожиданно обретя угрожающий тон.

Сергеев присел на скамью. Внизу, у подножия холма, раскинулась центральная площадь города. Оживлённо сновали автомобили, маленькие фигурки людей в полной мере олицетворяли собой броуновское движение. Глядя на эту обыденную суету, Михаил остро ощутил себя вне этой жизни, вне бытия…

Молодой человек раньше никогда не бывал у гадалок. Иногда в весёлых компаниях или застольях друзья пытались раскладывать карты, но это было всего лишь баловством, забавным развлечением. Сегодня Михаил услышал нечто особенное, и эта призрачная возможность узнать своё будущее будоражила кровь, пугала и одновременно вызывала странный азарт. Захотелось вернуться и повторить сеанс, чтобы попробовать узнать иные – более детальные – подробности предстоящих событий. Душа требовала объяснений и подробностей грядущих событий.

Сергеев порывисто встал и сделал несколько быстрых шагов в сторону машины, чтобы вернуться назад и потребовать объяснений от гадалки, но его решимость быстро пропала. Михаил, вспомнив строгий взгляд синих глаз Софьи Михайловны, замедлил движение, неуверенно остановился, затем вяло махнул рукой и вернулся к скамейке.

Через двадцать минут Сергеев уже сидел за рулём с твёрдым намерением на следующий день непременно обратиться к гадалке за повторным сеансом.

Глава 3 Смерть солдата. Обретение.

Франция, 1814 г.

Весна в этот год выдалась поздней и холодной, но после студёной зимы даже это казалось благодатью. Снег уже растаял, однако поля и холмы оставались ещё сырыми, а дороги, разбитые многочисленными обозами, представляли собой сплошное глинозёмное месиво. Дневной переход пехотного полка выдался долгим и тяжёлым, оживленные разговоры солдат прекратились ещё к обеду, а сейчас уже вечерело. Было слышно только фырканье лошадей, скрип колёс, бряцанье оружия и смачное отхаркивание уставших военных. Служивые с завистью поглядывали на офицеров, передвигающихся верхом, а те, очевидно, утомившись не меньше, но только в других частях тела, время от времени приподнимались на стременах, стараясь дать отдохнуть натруженному седалищу.

Наконец по колонне волной от полкового командира, многократно продублированное, пронеслось: «Привал!». Солдаты остановились, но строй не рассыпался. Каждый из них ждал конкретной команды от своего фельдфебеля, и лишь услышав зычное: «Разойдись! Прива-а-л!», бойцы разбрелись по ближним пригоркам. Объявленный командиром полка отдых был вызван не только заботой о личном составе – через минуту вдоль дороги проскакал посыльный, на ходу оповещая офицеров о совещании, и они, чертыхаясь вполголоса, потянулись в голову колонны.

Старый служака Михей Пересыпкин выбрал на косогоре место посуше, улегся на спину и приподнял ранец повыше так, чтобы тот пришёлся прямо ему под голову. Затем водрузил на согнутое колено испачканный кивер, разгладил пышные усы и толкнул локтем лежащего рядом солдата, – Эх, домой в Рассею, охота. Щас добьем французика, а там, глядишь, и до увольнительной недалече. Видал, тута по всёй дороге-то одни бабы стоят, вьюношей, небось, война повыкосила.

– Дык ить, ведь сколь и нашего брата, и ихнего полегло. Мою деревню разорил хранцуз дочиста, а тут пальцем никого не моги тронуть, зараз от их благородия в зубы получишь, а то и того хуже… – лениво отозвался, отдыхавший рядом, солдат Ерёма.

– Я знаешь, чего думаю. Даст Бог домой скоро, надо бы гостинцев бабе своёй раздобыть. Не иначе, мы в энтим городишке заночуем, – Михей указал на видневшийся вдали домики и задумчиво продолжил:

– Как стемнеет, так и на добычу пойдем. А, Еремей?

– Не-а, грех это до времени гостинцы собирать, того и гляди Бога прогневишь, он вместо дома в чистилище отправит, – отвернулся приятель.

– Ну, как хош. Должно на рекогносцировку порысили командиры-то наши. Точно ночлег тут будет, – Михей довольно заулыбался, глядя в начало колонны, где накоротке проходило совещание офицеров.

Полковой командир подполковник Нозеватов уже мчался, погоняя гнедую кобылу, сопровождаемый адъютантом и тремя офицерами в направлении городка, а это означало, что раньше, чем через час они не вернуться. Пересыпкин заёрзал, лёжа пытаясь скинуть ранец с плеч. Солдату удалось это без особого труда, и он открыл его. Там, на самом дне, лежал табачок, добытый у убитого француза ещё перед Березиной. Не брезговал Пересыпкин ни покойника обчистить, ни бабу, какую при случае прижать, за что и недолюбливали его сослуживцы, но уважали – за храбрость в бою.

Поручик Невмержицкий изо всех сил гнал коня, сопровождая командира полка последним и, хотя пыли не было, он по привычке держался с наветренной стороны. Когда копыта зацокали по брусчатке, все всадники враз умерили лошадей, перейдя с галопа на рысь, а затем и вовсе пошли шагом.

Предстояло найти местное градоначальство, что оказалось делом довольно легким. Продолжая двигаться по главной улице, через некоторое время офицеры достигли центральной площади. Адъютант первым спешился и взял под уздцы обеих, свою и полкового командира, лошадей. Подполковник ткнул пальцем в сторону здания с крутыми черепичными скатами и часами на небольшой башенке и не то вопросительно, не то утвердительно произнёс: – Полагаю, это и есть магистрат, мэрия, или как бишь у них это называется. Полковой командир лукавил. Он, конечно, знал, как это называется, но таким образом выражал пренебрежение к поверженному противнику.

– Любезный, не сочтите за труд, – обратился он к адъютанту. – Узнайте, есть, кто там внутри, или они все разбежались со страху?

Однако входить в здание не пришлось. В дверях появилась делегация из четырёх человек. Очевидно, русских уже ждали, хотя хлеба с солью не приготовили. Офицеры спешились и взошли на высокое каменное крыльцо. Во главе встречающей группы французских господ был маленький и пузатенький человечек в гражданском платье, судя по всему, глава Солуара – именно так назывался городок. Командир полка ухмыльнулся. – Что, этот citoyenne³ и есть мэр?

Члены делегации согласно закивали, поняв из всего сказанного всего одно слово. Градоначальник жестами настойчиво приглашал офицеров войти в дом. При этом он заискивающе заглядывал в глаза подполковнику и суетливо кланялся. Именно такими должны были быть, в его понимании, взаимоотношения между побеждёнными и победителями. Он говорил так быстро, что подполковник не выдержал и обратился к адъютанту: «Любезный, этот дурень от страху частит, как продажная девка при исполнении обязанностей, а я совершенно ничего не понимаю, уймите его уже как-нибудь». Командир полка опять лукавил – все русские офицеры владели французским языком в совершенстве.

Провинциальные чиновники никогда ранее не видели русских офицеров и были крайне удивлены и смущены, когда военные все вдруг, а из вежливости к заговорили по-французски даже между собой.

Как ни странно, но именно этот факт успокоил противную сторону. Поддерживая непринуждённую беседу, все вошли в кабинет, и мэр усадил полкового командира на своё рабочее место. Этому предшествовала недолгая борьба, в ходе которой подполковник отказывался занять кресло градоначальника, а мэр настаивал. В этом локальном сражении победу одержали французы. Нозеватов сердито проворчал: «Такое бы упорство под Смоленском, и мы вовек бы тут не оказались», – и нехотя уселся в кресло. Он осмотрела по сторонам. Особенно подполковнику понравилась – как истинному военному – карта города на стене за креслом. Он назидательно поднял палец и спросил, обращаясь к своим подчиненным: – Вы где-нибудь у нас, в каком-нибудь Муходранске видали так великолепно выполненную карту?

Вопрос повис в воздухе, однако далее беседа приобрела живость и непринужденность. Выяснилось, что граждане города давно знают о подходе русских войск, «с нетерпением ожидают, а посему рады приютить их в своих домах». Удовлетворившись результатами переговоров, а иначе и не могло быть на оккупированной территории, русская делегация быстро решила бытовые вопросы и во весь опор поскакала обратно.

Через два часа полк находился в городе, а к наступлению сумерек уже разместился по квартирам. Несмотря на заверения мэра в лояльности жителей – он даже билеты на квартиры не стал выписывать – при заселении возникали конфликты. Многие граждане не желали принимать на постой солдат без оплаты, а лишь вид сабель и ружей смягчил сердца разгневанных хозяек и их мужей.

Подпоручик Невмержицкий после размещения полка получил от начальника штаба назначение на дежурство. Подпоручику нравились ночные дежурства. Предстояла бессонная ночь в проверках постов и караульных, зато потом, днём, можно было выспаться или провести время по собственному усмотрению.

Молодой офицер происходил из благородного, но обедневшего дворянского рода, и только военная служба могла обеспечить ему достойную жизнь, что и послужило главной причиной его поступления в армию. Из-за стеснения в средствах Невмержицкий никогда до этого не бывал за границей, и отнюдь не увеселительный поход был его первым посещением нескольких европейских стран. Поэтому, несмотря на боевые действия, как только позволяли обстоятельства, поручик старался осмотреть какую-нибудь достопримечательность и прогуляться по городу. Тем более теперь, когда война практически закончилась.

На следующий день после предстоящего дежурства он собирался совершить небольшую конную прогулку. Начальник штаба, зная это пристрастие своего подчинённого, а также его добросовестность при исполнении воинских обязанностей, охотно назначал его дежурным офицером.

После отбоя уставшие бойцы быстро заснули и особого контроля не требовали, зато караульные, как раз наоборот, нуждались во внимании со стороны начальства. Сразу после полуночи Невмержицкий вышел на крыльцо мэрии – она была отдана под штаб – и сел на ступени. Запрокинув голову, подпоручик восхищенно разглядывал непривычную архитектуру европейских домов. Отсвечивавшие в лунном свете черепичные крыши и силуэты высоких дымоходов напомнили ему волшебное королевство, которое существовало только в фантазиях молодого подпоручика – его ещё юной и романтической душе были присущи сказочные мечтания.

Внезапно внимание Невмержицкого было привлечено мелькнувшей через дорогу тенью. Офицер поднялся и, напряженно вглядываясь в темноту, полушёпотом позвал вестового. Тот выглянул из дверей и немедленно отозвался:

– Я тут, вашбродь.

– Ну-ка глянь, вроде как стоит кто-то в темноте, – шёпотом произнёс подпоручик и указал рукой в направлении, где мелькнула, как ему показалось, тень. Несколько минут они вслушивались в тишину и наконец офицер негромко промолвил: – Ладно, ступай, верно, показалось.

Вестовой, скрипнув дверью, удалился, а Невмержицкий пошёл успокоить, встревоженную лошадь. Через мгновенье, когда всё стихло, тень облегчённо вздохнула и зашевелилась – это оказался не кто иной, как рядовой Пересыпкин. Он запихал лезвие штыка в рукав сюртука, чтобы оно предательски не блеснуло в лунном свете, и отправился по сонной улочке в направлении небольшого аккуратного дома.

Этот домик Михей присмотрел ещё с вечера, когда полк только входил в город. Как ему тогда показалось, принадлежал он зажиточному горожанину. Туда даже никого из офицеров не поселили. Михей тихо подкрался к дому и ловко перемахнул через невысокий забор. Ум его давно не знал страха, а очерствевшая душа – угрызений совести, поэтому он спокойно подошёл ко входу просунул в дверную щель прочный клинок и с силой нажал. Дверь неслышно распахнулась. Никем незамеченный Михей проник в первую комнату. Здесь его ждал успех, оглядевшись, он понял, что не ошибся в выборе дома.

В углу комнаты рядом с распятьем, висевшем на стене, стояла полая фигурка Божьей Матери. А уж такой опытный служака, как рядовой Пересыпкин, знал, где прячут наиболее ценные вещи. Взяв статуэтку, перевернул её, сунул руку внутрь и довольно улыбнулся. Пальцы нащупали тряпичный сверток. Осторожно вытащив его, он обернулся, и горячая волна страха ударила в голову. Он оцепенел. В дверном проёме освещённая лунным светом, воздев руки кверху, стояла фигура, облачённая в чёрный балахон.

Война – это страшная катастрофа, которая подобно топору палача рассекает надвое страны, народы и сознание каждого человека. Дело вовсе не в том, что при этом жизнь делится на «до» и «после». Главное заключается в ином: одни, пройдя горнило войны, осознают, что только Бог спас их от неминуемой смерти, и становятся честнее и добрее, начинают ценить жизнь и свою, и чужую. Другие, наоборот, возомнив себя властителями побеждённых, и уверившись в собственной исключительности – ведь сумели же выжить в этой войне – озлобляются, и эйфория вседозволенности сжирает душу и у простого солдата, и у полководца многочисленной армии. Пороку подвластны все. Михей не был исключением, и, увы, он относился ко второй категории.

Крестьянский сын Пересыпкин был мужиком трудолюбивым, в меру верующим и на селе слыл добрым малым, но солдатская служба, война с французом в корне изменили его, сделав циничным и беспощадным солдатом. Но даже он содрогнулся от ужаса в тот момент, когда понял, кто стоит перед ним.

Именно священник сейчас стоял в дверях и скороговоркой на своём языке пытался что-то объяснить солдату. Ах, если бы некогда богобоязненный юноша мог понять, что говорит ему отец Мишель, он наверняка сдержал бы свой бойцовский инстинкт, который бросил его душу в безвозвратную пропасть погибели. Солдат кинулся к выходу, который загораживал священник и, ткнув того в грудь штыком, выскочил прочь на улицу…

Почти всю ночь подпоручик Невмержицкий провёл на холодных ступенях крыльца, и на это было две причины. Первая – на свежем воздухе меньше клонило в сон – всё-таки тяжелый переход давал о себе знать. Вторая причина заключалась в том, что у караульных была своя система оповещения, и как только дежурный офицер выходил на крыльцо, даже самый дальний часовой уже через минуту знал об этом. Невмержицкий поэтому и сидел на крыльце, чтобы держать солдат в постоянном ожидании проверки постов. Несмотря на реальную угрозу мести французов, служивым на посту хотелось хоть десяток минуток вздремнуть, подвергая этим смертельной опасности не только свою жизнь, но и жизни своих однополчан. Светало и, борясь со сном, подпоручик занимал себя тем, что разглядывал небольшую стайку прихожан, уже собравшихся у небольшого костёла.

Вот-вот должна была начаться служба, но священник почему-то опаздывал, и именно это вызывало беспокойство верующих, которые нетерпеливо ожидали святого отца. Городок постепенно оживал, и поручику было интересно наблюдать за чужой жизнью в чужой стране.

Прошла молочница, важно неся своё пышное тело. За ней, громыхая колёсами тележки по булыжнику, плёлся тщедушный мужичок, очевидно, супруг и подчинённый торговки в одном лице. Прихожан перед церковью становилась всё больше, и усиливающийся гомон говорил о том, что беспокойство их росло. Наконец от толпы отделился мальчуган лет десяти и побежал по направлению к одной из улочек.

Отправив гонца, люди немного успокоились. Невмержицкий встал и сладко потянулся в предвкушении скорого завтрака и последующего отдыха – этих немногих, а потому значительных удовольствий походной жизни. Мечтательное настроение подпоручика было прервано отчаянным детским криком, внезапно нарушившим размеренный ход провинциального утра. Через мгновенье на площади появился и сам возмутитель спокойствия. С пронзительными воплями мальчуган бежал именно к нему, русскому офицеру, чем немало удивил подпоручика. Взволнованный Невмержицкий спустился с крыльца и сделал несколько шагов навстречу пацану. Тот, запыхавшись от быстрого бега, пытался ему что-то объяснить, затем ухватил подпоручика за рукав и потащил за собой. Офицер, сообразив, что случилась беда, быстро вскочил на коня и уже на скаку подхватил мальчишку к себе в седло.

Ехать долго не пришлось – здесь всё было рядом. Сначала Невмержицкий увидел окровавленный труп солдата, который лежал на брусчатке, но, поняв, что мальчик показывает в сторону домика с распахнутыми дверями, сообразил, что главная беда случилась именно там, и промчался мимо тела погибшего. Возле дома он спешился и, не дрогнув под ненавидящими взглядами расступившихся горожан, вошёл внутрь.

На пороге комнаты, скрючившись в луже крови, лежал священник местного прихода и, похоже, умер он в страшных муках от глубокой раны в животе. Подпоручик оглядел комнату. Всё было в порядке, если не считать валявшуюся на полу статуэтку Божьей Матери. На ограбление это не было похоже. Офицер снял головной убор, переложил его в левую руку и склонил голову. Осматривать тело он не стал и через минуту вышел во двор. На ходу, обратившись к собравшимся горожанам, коротко произнес по-французски: «Простите, мне очень жаль» Более пространные извинения поручик оставил для командира полка. Больше он ничего сделать не мог.

Взял коня под уздцы и быстро двинулся обратно, чтобы осмотреть труп солдата и доложить полковому командиру о случившейся беде. Это уже было его обязанностью.

Мёртвый солдат лежал ничком, поджав одну ногу под себя и выбросив вперёд руку. Невмержицкий присел на корточки и заглянул ему в лицо. Офицер тут же узнал рядового Пересыпкина. В животе у того торчал его же солдатский штык, загнанный по самую рукоять. Взгляд подпоручика упал на руку погибшего. В мёртвом кулаке был зажат скомканный платок. С трудом подпоручик высвободил тряпицу и развернул её. На ладони у Невмержицкого лежала серебряная брошь в виде головы льва, в пасти которого зловеще сверкнул кровавого цвета камень.

Убил ли кто солдата Михея Пересыпкина, или он сам, поскользнувшись, напоролся на собственный штык, осталось тайной навсегда…

Глава 4. Путешествие в иную реальность или сон?

Томск. 199* год

Яркое солнце с трудом пробивалось сквозь плотные шторы в спальне Сергеевых. Михаил открыл глаза и некоторое время смотрел в глянцевый натяжной потолок, плохо отражавший его долговязую фигуру, прикрытую красным атласным покрывалом..

Первый день отпуска почти всегда создаёт иллюзию бесконечности отдыха, и молодой человек сейчас ощущал это в полной мере. Сергеев блаженно улыбнулся, прикрыл глаза, затем повернулся на бок и попытался вновь погрузиться в сон. Но уснуть не получилось.

Михаил раздражённо сбросил с себя ногами покрывало на пол и с трудом сел на кровати. Голова от духоты гудела, как церковный колокол, по которому сильно ударили тяжелой кувалдой. Молодому человеку захотелось вновь рухнуть на постель, но он передумал, поднялся и, шаркая ногами по полу, как старый пень, направился в комнату, которая считалась его рабочим кабинетом. Там он удобно устроился в офисном кресле и как в зеркало, уставился в тёмный монитор. Посидев так немного, достал ежедневник, лениво полистал его и убрал в стол. Окно комнаты выходило на северную сторону, поэтому здесь всегда царили полумрак и прохлада, но сегодня Сергееву было душно даже здесь. Он с распахнул створку пластикового окна и наслаждением подставил лицо под свежий утренний ветерок. Правда, для этого пришлось немного отодвинуть в сторону клетку с рыженьким хомячком, который забавно обхватив ручками-лапками кусочек морковки, аппетитно завтракал.

Сергеев не терпел живности в квартире, а жена вначале совместной жизни настаивала на собаке, после категоричного отказа согласилась на кошку, и в результате в доме появился рыженький хомячок, который неожиданно стал общим любимцем. Несколько минут Михаил понаблюдал за животным, а затем поплёлся в ванную комнату.

Прохладные струи воды взбодрили молодого человека. Он вдруг вспомнил вчерашний разговор с Софьей Михайловной и её странное гадание. Михаилу подумалось, что и без карт гадалка могла бы сказать ему те же слова. Такой вывод неожиданно пришёл молодому человеку в голову и встревожил его. Память (или фантазия?) услужливо подсказала Михаилу новые, как теперь ему казалось, пугающие подробности и детали разговора. Он тут же выключил воду и принялся энергично растираться мягким махровым полотенцем, решив как можно скорее навестить гадалку.

В квартире аппетитно пахло яичницей и свежеприготовленным кофе. Поглощенный своими тягостными мыслями Сергеев сел за стол, и уставившись в тарелку с пищей, принялся чертить на полированном стекле кухонного стола замысловатые фигуры. Жена помахала рукой у него перед глазами и весело произнесла:

– Аллё, сегодня у нас английский завтрак: яичница с беконом. Или не нравится?

– Нравится, – задумчиво протянул Михаил и равнодушно принялся поглощать еду. Прохладный душ, свежий воздух, чашка ароматного кофе вернули молодому человеку бодрость и развеяли мрачные мысли. Он резко встал и решительно двинулся в свой кабинет. Светлана, почувствовав смену настроения мужа, пошла следом за ним. Не обращая внимания на жену, Сергеев начал быстро одеваться. Супруга стояла, прислонившись к дверному косяку и молча наблюдала за ним.

– Что смотришь? – не выдержал Михаил.

– Ты за билетами?

– За какими билетами? – не сообразил Сергеев.

– Ну, мы ведь в отпуск… – робко напомнила жена.

– Нет, – отрезал супруг. – Отпуск отменяется.

Светлана удивлённо и жалобно посмотрела на него, но молодой человек по-прежнему не обращая никакого внимания на расстроенную жену, резко бросил:

– Позвони и отмени заказ билетов.

Он пока не хотел совсем отказываться от поездки на Чёрное море, но против своей воли, всё-таки озвучил жене это огорчительное известие. На короткое мгновение стало совестно, и он добавил: – Хотя не надо. Я сам потом… – небрежно расчесал волосы и пошёл в прихожую.

– Ты скоро вернёшься? – вслед ему робко спросила Светлана, но ответа от мужа не последовало. Входная дверь захлопнулась за ним.

В этот выходной день на проспекте было довольно оживленно, поэтому Михаилу пришлось идти к переходу, чтобы пересечь дорогу. На противоположной стороне проспекта он вдруг увидел Софью Михайловну, которая, к его удивлению, несмотря на начало дня, уже собиралась уходить.

Вещи её были собраны. Она сидела на маленькой табуретке и оживленно беседовала со своей соседкой. Торговля семечками вряд ли была для Софьи Михайловны средством заработка, скорее, давало возможность общаться с людьми. Увидев молодого человека, она обрадовалась, поприветствовала его грациозным жестом руки и воскликнула:

– Добрый день, сударь! Я очень рада вас видеть. Вот вы и отвезёте меня домой! Ведь так? Не откажете, нет?

– Конечно отвезу! – Сергеев искренне обрадовался такому повороту событий. Теперь ему не надо было придумывать, повод, чтобы вновь оказаться в гостях у загадочной женщины. – Может я прямо сюда машину подгоню? – добавил он.

– Нет-нет. Ни в коем случае. Здесь ведь нельзя машину парковать. Нам неприятности ни к чему, – решительно возразила Софья Михайловна.

Через десять минут джип Сергеева, нарушая правила дорожного движения, выехал на проспект Фрунзе. Спутница Михаила только сердито поморщилась, явно не одобряя опасную манеру вождения молодого человека. Затем Сергеев, в свойственной агрессивной манере, начал перестаиваться во второй ряд, но тут женщина высокомерным тоном, словно, отдавая распоряжение извозчику, приказала. – Нет, пожалуйста, прямо! Молодой человек удивленно покосился на пассажирку. Такой надменной и барственной он её не видел ни разу, но в этот момент она весело заулыбалась, и Михаил понял, что его разыграли и весело расхохотался.

– Зря Вы веселитесь, молодой человек. Такие опасные манёвры принесут Вам ещё много неприятностей, – строго одёрнула его женщина.

– Разве мы ее к Вам домой едем?

– Совсем нет. Я покажу дорогу, – Софья Михайловна внимательно посмотрела на него. – Но это будет чудесное времяпрепровождение, – Направо, здесь направо, за светофором, – уточнила она. Проехав ещё пару сотен метров, Сергеев, опять же по её просьбе, еще раз свернул направо и остановился рядом у небольшого скверика. Хотя он располагался почти в центре города, вокруг было тихо и безлюдно. Небольшие деревца, несколько скамеек и церковь через дорогу при полном отсутствии проезжающего автотранспорта делали этот уголок уютным и уединенным. Сергеев прекрасно знал этот маленький парк, но бывал здесь редко. Молодой человек вопросительно посмотрел на спутницу.

В этот момент похоронным маршем дала о себе знать телефонная трубка. Именно эта мелодия Шопена была запрограммирована на звонок из офиса. Михаил услышал в трубке голос главного бухгалтера и недовольно спросил: «Что надо?» Из сбивчивого рассказа сотрудницы Сергеев понял, что в офис звонил деловой партнёр и настойчиво просил об отсрочке долга. Якобы, он сейчас не может вернуть деньги, а задержка платежа грозила ему банкротством из-за высоких штрафных санкций, предусмотренных договором. Это было правдой, и Михаил об этом знал, но жалости или сочувствия к должнику не испытывал. Только для того, чтобы отвязаться от неприятного разговора, он распорядился позвонить ему через неделю, что подразумевало отсрочку на тот же срок. Устный ответ ни к чему не обязывал Сергеева, просто он еще не решил, как поступить с просителем в дальнейшем, Михаил ещё не решил. Однако склонялся к тому, чтобы рассрочек больше не давать и требовать деньги к возврату как можно быстрее. Это был его принцип – слабым в бизнесе не место. Пока он разговаривал по телефону, Софья Михайловна вышла из автомобиля и расположиться на ближайшей скамейке. Когда Михаил подошёл, она жестом пригласила его сесть рядом и негромко сказала:

– Миша, давайте посидим немного. Я передохну, а затем мне надо будет сходить в церковь, – и после некоторой паузы продолжила. – Помните, я вас спросила, веруете ли вы в Бога? Тогда вы меня очень подкупили своим ответом.

– Но я же ничего, кажется, не ответил? – удивился Сергеев, убирая в карман предусмотрительно отключенный сотовый телефон.

– О, вы не правы, ещё как ответили. Да, вы промолчали, это так, но молчание получилось очень красноречивым. Впрочем, мой вопрос был достаточно бестактен. Обычно люди отвечают «да» или «нет», исходя отнюдь не из своих убеждений, а из предполагаемого мировоззрения собеседника. К сожалению, люди так устроены, что стремятся говорить то, чего от них ожидают услышать. Вы заметили, что в большинстве бесед речь идёт о бытовых малозначащих вещах, да и то всё сводится к взаимному поддакиванию…? – спросила женщина и замолчала, ожидая ответа.

– Софья Михайловна, извините, что перебиваю, но вы так говорите, будто вы как минимум доктор философии, – полушутливо произнёс Михаил.

– Милейший, моя философия – это моя жизнь, а научная степень – прожитые годы. Я подумала, если у вас, Мишенька, есть характер, значит ещё не всё потеряно. Вы не стали ничего выдумывать, стараясь мне угодить, как зачастую делают люди, не знающие что сказать, – не обращая внимания на несерьёзный тон молодого человека, строгим голосом промолвила женщина. Михаил непонимающе посмотрел на собеседницу, а Софья Михайловна, поймав его удивлённый взгляд, произнесла ещё более загадочную фразу:

– Только ваш твёрдый характер достоин лучшего применения. А вот удивляться не стоит, рано ещё удивляться, не наступило ещё для этого время…

– Что вы имеете ввиду? – Молодой человек с интересом разглядывал прихожан, которые начали выходить из церкви после окончания службы. Громко затрезвонили колокола, оглашая округу бодрыми мелодичными звуками

– Миша, вы слышали, что–нибудь про Сад Камней? – Софья Михайловна пристально посмотрела Михаилу в глаза.

– Ну, что–то вроде… – неуверенно промямлил Сергеев, а Софья Михайловна, игнорируя его невнятное мычание, продолжила:

– Это величайшее послание Бога человечеству, сотворённое руками буддийского монаха Соами, находится в монастыре в Японии и представляет собой всего лишь небольшую земляную площадку с расположенными на ней пятнадцатью камнями. Но в этом-то как раз и заключается секрет. Камни расположены таким образом, что с любого ракурса и под любым углом зрения можно увидеть только четырнадцать камней – один всегда не виден. Более пятисот лет величайшие умы пытаются разгадать тайну послания. Для одних – это символ безграничности познания. как бы ни были глубоки знания, всегда есть нечто, чего мы ещё не знаем. Для других это стимул для самосозерцания. Для меня это не что иное, как одно из свидетельств существования Творца. Один из камней всегда не виден – но ведь он есть! Если мы чего-то не видим, то это не означает, что этого не существует, не так ли? Ведь, если мы, например…

Улица вдруг стала наполняться фиолетовым туманом, который с каждой секундой становился всё гуще и гуще. Деревца медленно таяли, отрываясь от земли, трава приобретала синеватый оттенок, а затем она и вовсе утонула в лиловой мгле. Ровная речь Софьи Михайловны вязла в тумане, как в вате, и уже была едва слышна, а ещё через несколько секунд голос её окончательно пропал.

Михаил помахал перед лицом рукой, пытаясь разогнать туман, чтобы убедиться в том, что его собеседница, которую уже не было видно, находиться рядом. Попытка удалась, но в образовавшемся просвете он увидел… себя стоящим за спиной буддийского монаха. Тот сидел в позе лотоса с закрытыми глазами, и губы его почти беззвучно шевелились. Однако, несмотря на то, что он шептал на чужом языке, Михаил всё понимал, а по обрывкам фраз сообразил, что тот молиться.

Внезапно монах очнулся, открыл глаза, и стал осматриваться вокруг, словно пытаясь что-то увидеть. Судя по тому, как его отрешённый взгляд прошёл сквозь Сергеева, молодой человек понял, что монах его не видит. Михаил ощупал себя руками. Всё было в порядке. Во всяком случае, для самого себя он был вполне осязаем и материален. Монах подхватил полы своих багряных одежд, поднялся и принялся ходить туда и обратно, торопливо собирая с земли камешки покрупнее. Михаил инстинктивно сделал шаг назад, чтобы не помешать незнакомцу, когда тот ступил в его сторону, но это оказалось излишним. Монах прошёл сквозь него. Молодой человек окончательно понял, что его не существует ни для монаха, ни для того времени и местности, в которых он сейчас находился. Монах тем временем поднял камешек из-под ноги Михаила. Буддист продолжал шепотом творить молитву, просил Создателя вразумить его, но в чём Михаилу не было слышно.

Монах собрал горсть камней, вернулся к тому месту, где сидел несколько минут назад, присел на корточки и начал расчищать и рыхлить землю перед собой. Он освободил небольшую площадку, и как ребёнок в песочнице, стал прилежно ровнять её ладошками. Закончив, хотел было вытереть испачканные руки о себя, но передумал и, не найдя для этой цели ничего подходящего, всё-таки вытер руки о край одежды с изнанки. Потом встал, отряхнув подол, тщательно смахнул крошки земли с одежды и опять присел.

Все это монах совершал с отсутствующим взглядом, как будто не отдавая отчета своим действиям. Усевшись на пятки, постепенно повышая тон и монотонно раскачиваясь, монах продолжил молиться с ещё большим усердием. Его голос звучал всё громче и громче. Внезапно на самой высокой ноте молитва прервалась, монах резко вдохнул и напряженно с шумом медленно выдохнул, после чего ещё несколько мгновений продолжал раскачиваться из стороны в сторону в полной тишине. Затем вдруг замер и потом точными уверенными движениями – как фигурки на шахматной доске – расставил все камешки на земле. Каждый на своё место, в строго определённом порядке.

В этот момент Михаил физически почувствовал, как невидимая, но плотная энергия, подобно ветру, чуть не сбила его с ног, и ему пришлось приложить усилие, чтобы противостоять этому горячему потоку.

Молодой человек на мгновенье зажмурил глаза, а когда вновь открыл их, то увидел монаха ползающим вокруг своего творения. Незнакомец прижимался щекой к земле и, прищурив один глаз, разглядывал комбинацию камней с разных сторон, уже ничуть не заботясь о чистоте своих одежд. Только сейчас Михаил понял, что он увидел создание Сада Камней, вернее, его макета. А ползающий монах, есть не кто иной, как Соама. Пока Сергеев обдумывал свою догадку, Соама вскочил, сбросил с себя накидку, взмахнул ею и бережно накрыл своё творение. В это же мгновенье свет померк, как если бы монах накрыл сейчас не только своё творение, но и весь этот райский уголок природы, в котором они сейчас пребывали…

……………………………………………………………………………………………

Постепенно полный мрак начал приобретать темно-синий оттенок, и даже стали видны очертания крон невысоких деревьев. Михаил не сразу сообразил, что находится уже в другом месте, и понял это лишь по приторному аромату цветов, внезапно пахнувшему на него. Тотчас он разглядел яркие звезды на тёмном небосклоне и услышал стрёкот ночных цикад. Сергеев замер на несколько мгновений, чтобы привыкнуть к темноте и затем сделал несколько осторожных шагов вперёд.

Глядя перед собой во мрак ночи, он не заметил стоящего перед ним дерева и лишь в последний момент, чтоб не удариться о кряжистый ствол, вытянул вперёд руки, но было уже поздно. Однако удара не последовало: Сергеев просто прошёл сквозь дерево. «Мираж что ли?» – подумал Михаил, но потом сообразил, что мир был материальным, это он по-прежнему оставался неосязаемым и невидимым. На всякий случай предварительно махнув перед собой руками и не ощутив при этом ни малейшего сопротивления, Сергеев легко прошёл сквозь кустарник и замер.

Постепенно страх и удивление исчезли. Михаил привык к своему состоянию и уже спокойно огляделся вокруг. Поблизости мерцало слабое зарево небольшого костра. Хотя Сергеев и был уверен в том, что невидим, но всё–таки остался стоять за кустом, чтобы принялся наблюдать за происходящим из-за укрытия.

Вокруг костра сидело несколько человек, и они, по всей видимости, дремали. Михаил, осторожно ступая по жухлой траве, обошёл костер и углубился в темноту. Вдруг он услышал исступлённый шепот: «…Авва, Отче! Всё возможно Тебе: пронеси чашу сию мимо Меня, но не чего Я хочу, а чего Ты». Сергеев вспомнил, что где-то он уже слышал подобное и подумал: «Кажется у Пастернака, тьфу… блин, причём тут Пастернак⁴? Куда я попал на этот раз?»

То, что он сейчас увидел, показалось знакомым. Внутри похолодело от страшной догадки, но любопытство всё же взяло верх. Михаил сделал ещё пару шагов вперёд и увидел коленопреклонённого человека. Тишина ночного благолепия была нарушена бряцаньем оружия и шагами приближающихся людей. Между кустов замелькали огоньки факелов. Незнакомец поднялся с колен и, вытирая с лица слёзы и кровь рукавом хитона, направился к костру. Люди возле пылающего огня проснулись только после того, как он подошёл к ним вплотную. Лишь сейчас Михаил разглядел озарённое пламенем лицо человека и не поверил своим глазам… Это был Иисус Христос! Всё вдруг стало ясно. Внезапно Михаил, не искушенный в религии и ни разу, не державший Библию в руках, понял, что сейчас произойдёт. Услышав, что к ним подходят не знакомые люди, спутники Христа вскочили со своих места и растерянно смотрели на приближающуюся толпу. Один из учеников Иисуса взялся за рукоять короткого меча. Сергеев теперь стоял между пришедшими людьми и Христом. Михаил поочерёдно смотрел то на тех, то на других ожидая напряженно развития событий.

Стражники, а судя по вооружению и доспехам, это были именно они, подняли факелы повыше. Печальные глаза Бога излучали доброту и тепло. Михаил, желая защитить его невольно сделал шаг и тут же остановился потрясённый – по взгляду Иисуса он понял, что Христос его видит! В голове Сергеева (потому что тишина не была нарушена ничем) прозвучал спокойный голос: «Не надо ничего делать, я тоже всё знаю!»

Михаил замер. Солдаты расступились, а из чёрной глубины вышел смуглый человек с бородкой. Произнеся: «Раввуни, Раввуни», он благоговейно поцеловал Христа. В этот момент вновь горячий поток энергии заставил Михаила отступить на несколько шагов. Факелы в руках солдат разом погасли, и тяжелый мрак упал на Гефсиманский сад. Стало холодно. В меркнувшем свете Сергеев успел увидеть, как один из спутников Христа вновь попытался выхватить меч, но Иисус мягко положив руку на эфес, воспрепятствовал этому. Его слова: «Вложи меч в ножны; неужели Мне не пить чаши, которую дал мне Отец?» гулким эхом прозвучали уже в полной темноте.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тяжёлая темнота уходила постепенно, словно нехотя отступая под натиском холодного рассвета, и у Михаила было несколько минут, чтобы осознать своё положение в ином месте и времени. И всё-таки без сюрприза опять не обошлось. Он обнаружил себя одетым в оранжевую тогу и просторные шаровары. Ноги были обуты в мягкие тапочки. Сам он находился среди буддийских монахов. Михаил попытался определить собственную внешность и провёл рукой по затылку. Так и есть, голова была такой же наголо бритой, как и у всех окружающих его людей. Сергеев сделал справедливый вывод, что внешностью среди них он не выделялся. На этот раз молодой человек был вполне материален и для себя, и для других.

Монахи, сидя на крутом косогоре, дружно молились в ожидании восхода солнца, и их голоса сливались в один мерный вибрирующий гул. Склон холма, на котором они находились, был покрыт невысоким кустарником, клочками растущим до самой вершины. Вдалеке сквозь сырой утренний туман можно было разглядеть снежные вершины, как на полотнах Рериха. Михаил едва заметно стал поворачивать голову влево и вправо, наблюдая за окружающими людьми из–под полуприкрытых век. Внезапно он поймал себя на мысли, что тоже молится на незнакомом, но понятном ему языке.

В центре сидящих монахов стоял небольшой золотисто – красный паланкин, украшенный резными изображениями Будды. Опущенные тяжёлые занавеси скрывали от посторонних глаз бесценный груз. Десять человек, вооружённых саями⁵, стояли вокруг паланкина. Очевидно, это были охранники. Впрочем, любой из тех, кто находился, здесь не задумываясь броситься бы на защиту паланкина в случае малейшей опасности. Михаил и в себе чувствовал эту такую решимость.

С первым лучом солнца молитвенный рефрен смолк. Один из монахов поднялся и подошёл к паланкину. Он аккуратно и бережно поднял со всех сторон багряную ткань. Сергеев увидел, что внутри роскошные носилки были выложены множеством атласных подушек. На самой маленькой из них стояла шестиугольная шкатулка, которая напоминала мини-пагоду. Богато украшенная яшмой и кроваво–красными рубинами, она служила хранилищем реликвии. Сделав её доступной лучам солнца и взорам людей, старший монах расположился впереди всех. По взмаху его руки все встали, а четверо крепких мужчин подняли паланкин. Остальные хранители, сомкнув строй по обе стороны носилок, прикрыли шкатулку своими телами. Процессия медленно двинулась по крутому склону вверх, к самой вершине.

Шагали, молча и не зная усталости. Михаил тоже чувствовал себя крепким и выносливым, удивляясь собственной энергии. Только теперь во время ходьбы у него появилась возможность разглядеть своё одеяние более детально. Выцветшая оранжевая тога, поношенные тапочки, говорили о том, что путь им был проделан немалый.

Пока Михаил, медленно шагая, разглядывал тщательно заштопанные прорехи на своих штанах, колонна достигла вершины холма. Внизу расстилалась обширная долина, разделённая надвое стремительным горным ручьём, который служил границей между живой и мёртвой природой, а открывшаяся взору местность символизировала сопредельность жизни и смерти. Та её половина, на которой теперь находилась процессия, была покрыта обильной зеленью, густым кустарником, фруктовыми деревьями и необычайной красоты цветами; другая часть долины, по ту сторону ручья, являлась образом смерти. Она была безжизненно и мертво. Только камни и песок. На могучей скалистой горе, возвышавшейся напротив, не было ни единого клочка зелени. Почти отвесная у подножия, она была изрыта входами в пещеры, которые издалека напоминали ласточкины гнёзда. Вдоль каменистой стены в нишах располагались огромные изваяния Будды, вырубленные из монолита скалы, общим числом не менее десятка. Кроме ручья, долина разделялась ещё и невысоким ограждением, сложенным из камней, очевидно, добытых здесь же.

Сергееву оставалась неизвестна природа своего знания, но он не сомневался в том, что это был пещерный буддийский монастырь, в который допускались лишь особо просветлённые монахи. К ним в настоящий момент относился и сам Михаил, занимая в составе процессии одно из почётных положений. По едва заметным признакам – уважительным жестам, почтительным взглядам – он давно понял, что ему отводится особая роль.

Как это часто бывает в горах, уже видимая цель путешествия оказалась гораздо дальше, чем это могло показаться на первый взгляд, и последний отрезок пути занял почти целый день. Все устали. Носильщики паланкина стали чаще сменяться, монахи прерывали чтение мантр, чтобы отдышаться, но никто не останавливался – все спешили добраться до цели путешествия засветло.

Преодолев ручей, шествие замедлило ход, а вибрирующий звук молитвы усилился. Процессия поднялась по каменным ступеням, вырубленным в скале, и остановилась перед главной пещерой. Вход в неё отличался от остальных надписью, полукругом нависавшей над проёмом, которая гласила: «Путей много – Бог один».

Хамбо Лама подошёл к Михаилу, чуть склонился, выражая своё почтение, и произнёс:

– Любой путь на этой земле имеет своё завершение, подошёл к концу и наш. Завтра с первыми лучами солнца ты должен будешь принять под своё покровительство эту реликвию и хранить её до тех пор, пока Великий Будда не пожелает иного. Тайна магической силы реликвии тебе станет известна во время обряда посвящения в хранители шкатулки. Возможно, исполнять это нелёгкое послушание придётся очень долго, и ты устанешь жить, но в этом твоё нелёгкое предназначение. Ты готов?

Михаил в знак согласия покорно склонил голову, а Лама продолжил: – Тогда пройдём внутрь, я покажу её тебе.

Подчиняясь едва заметному жесту Хамбо Ламы, два носильщика подняли паланкин и растворились во мраке пещеры. Остальные монахи остались снаружи, сели полукругом перед входом и замерли в ожидании.

Воздух внутри храма был свеж и благоухал ароматами. Носильщики бережно опустили священную ношу на землю и незаметно исчезли. «Что я тут смогу увидеть, в этой темноте», – подумал Сергеев, но мрак ничуть не смущал Хамбо Ламу, который указал Михаилу место по одну сторону паланкина, а сам сел по другую. Лама положил руки на крышку шкатулки и на мгновенье замер, как бы давая будущему хранителю время осознать величие момента, а затем торжественно открыл её.

На атласной подушечке лежало магической красоты украшение в виде головы льва. В его пасти виднелся крупный камень рубинового цвета, глаза сверкали бриллиантами чистой воды. Эту необычайную картину Михаил наблюдал лишь несколько секунд. Реликвия вдруг вспыхнула таким ярким светом, что он, ослеплённый, зажмурил глаза и прикрыл лицо ладонями.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Скользящим движением рук Михаил опустил ладони вниз и наклонился вперёд. Затем поднялся, открыл глаза и увидел себя молящимся среди таких же, как и он сам, мусульман. Фигура человека в белой чалме, стоящего на вершине узорчатого минарета излучала яркий свет. Эта ослепительная картина, которая возникла перед глазами Сергеева, вдруг задрожала, как мираж, и растаяла в воздухе.

Затем, как в калейдоскопе, видения стали мелькать одно за другим почти мгновенно. Михаил то видел себя входящим на эшафот, то, не успев испытать страх смерти, уже оказывался среди тысяч людей, бредущих по пустыне, но, не успев ощутить усталость и жажду, переносился в глухой монастырь среди заснеженных вершин Гималаев. Сергеев успевал не только запомнить детали каждого местопребывания, но и впитать в себя всю глубину смысла всех событий, участником которых он становился. Постепенно сменяющиеся картины начали мелькать всё быстрее и быстрее, становясь при этом более расплывчатыми, теряя чёткость, и наконец слились в сплошную полосу… Михаил балансировал на грани видений и реальности, уже не отличая одно от другого…

Глава 5. Сибирский старец.

г. Томск, начало 19 века

Суровая и снежная зима в далёкий сибирский город приходила всегда рано, покровительствуя вечерним сумеркам, которые вступали в силу уже к четырём часам пополудни. Вечера казались невыносимо долгими и тоскливыми, занесённые сугробами избы – мёртвыми, и только тусклые огоньки в окнах да белые столбы дыма над крышами говорили о том, что там ещё теплится жизнь. Даже добротные двухэтажные купеческие дома утратили свою торжественность. Их тонкие деревянные узоры сливались в серую, едва различимую, полосу, теряя свою лёгкость и привлекательность. Мороз, оставшись почти в одиночестве на заметённых снегом улочках города, крепчал, прихватывал редких прохожих за уши и подгонял заиндевевших лошадёнок, запряженных в сани.

Особняк купца Семёна Феофановича Хромова на углу Монастырской и Нечаевской отличался от многих других домов на этой улице единственно тем, что только возле его ворот было всегда людно. Даже сейчас в сильный мороз там стояли розвальни в ожидании своих владельцев. Но приехавшие не были гостями купца Хромова. Они искали встречи со старцем Феодором, который ютился в маленьком флигельке во дворе дома, а в просторной гостиной хромовского дома посетители лишь коротали время в ожидании беседы с мудрым наставником. Лето Феодор проводил в тесной келье, располагавшейся тоже в подворье купца, но в деревне Хромовка в трёх верстах от Томска, а зимой – здесь на Монастырской улице.

Старец Феодор появился в Томске совсем недавно. Прежде он останавливался и в деревнях Ачинского уезда, и в Пермской губернии, выбирая для жития, по возможности, уединённые места. Его более раннее прошлое терялось во времени, и никто ничего о нём не слышал. А началось оно в начале осени 1836 года близ города Красноуфимска Пермской губернии был задержан неизвестный, проезжавший на телеге. Он отличался необычной внешностью и необъяснимым поведением. Облачённый в грубую крестьянскую одежду, человек имел изысканные манеры, чем вызывал подозрения у крестьян. На все вопросы отвечал неохотно и уклончиво, удостоверяющих личность документов при себе не имел. При допросе в полиции он назвался Феодором Кузьмичом, семидесяти лет, неграмотным и не помнящим родства, православного исповедания. На суде, несмотря на крайне сочувственное отношение к нему судей, он продолжал называть себя бродягой, и в результате был приговорён к двадцати ударам плетьми и поселению в Сибири.

Приговором Феодор Козьмич остался доволен, и по этапу был отправлен в Томскую губернию, где проживал сначала в деревне Зерцалы, а затем в станице Белоярской, селе Краснореченском, пока, наконец, не поселился в Томске по настоятельной просьбе купца Хромова.

Одет Феодор был всегда в белую рубаху до пят, подпоясанную веревкой и светлые шаровары, и лишь изредка накидывал на плечи черный халатик, а зимой – старую полинявшую собачью доху мехом наружу. На ногах носил – длинные (зимой —шерстяные) чулки и простые кожаные туфли. Но никакая одежда простолюдина не могла скрыть царственной осанки и величавой внешности Феодора.

Старец был высок, статен и широк в плечах. Голубые глаза, кудрявые волосы, борода длинная и абсолютно седая. Силы был необычайной, несмотря на преклонный возраст, вдвоём с отшельником Даниилом они таскали большие двенадцативершковые брёвна. В быту Феодор был очень аккуратен. Никто не видел, чтобы он умывался, но лицо его оставалось всегда чистым и светлым. Поступь старца, речь и манеры поведения выдавали в нём человека образованного и благовоспитанного. Говорил он тихо, но внушительно и образно. Всё это позволяло предполагать высокое происхождение в Феодоре Кузьмиче, хотя он и старался соблюдать простоту речи и поведения.

По обыкновению старец сидел на деревянном, обитом лишь грубым холстом топчане, который служил ему постелью, а в головах вместо подушки лежал гладко оструганный чурбан. Передний угол комнатки был увешан иконами, стены заняты картинами, подаренными посетителями, с изображением святых мест.

Феодор Кузьмич всегда с радостью принимал подарки, особенно еду, и тут же раздавал их страждущим. Иногда ему дарили картины с изображением храмов – их он оставлял себе. Несмотря на то, что старец не имел ароматических веществ, в келье стояло постоянно ощущаемое необыкновенное благоухание.

Дверь тихонько отворилась, и вошёл пожилой монах. На голове его красовалась старенькая скуфья, а видавшая виды ряса и изношенные чуни говорили о том, что он проделал неблизкий путь. Увидев его, старец поднялся и, троекратно облобызавшись с гостем, обрадованно произнёс: «Ну, здравствуй, брат Иоанн». И гость, и хозяин кельи были знакомы, но не только потому, что старец назвал монаха по имени.

Не раз случалось так, что Феодор Козьмич здоровался по имени и с теми, кого не знал и не видел ранее ни разу. Привечал он любого, страждущего душевного утешения, человека. Лишь однажды, когда его посетил незнакомый ссыльный, Феодор Козьмич встал и сказал: «Иди, иди отсюда».

Бродяга изумился. Изумились и все находящиеся в этот момент в келье, а старец вновь повторил: «Уходи, уходи. У тебя руки в крови, грех свой чужому отдал».

Испуганный ссыльный тотчас же пошёл к начальству и написал повинную, что он не тот, за кого себя выдавал, присвоив имя осужденного за бродяжничество, а сам он промышлял разбоем, и на его совести тяжким грузом висело до десятка убийств. Это был не единственный случай прозорливости Феодора Козьмича. С тех пор к старцу приходили только те, кому нечего было таить.

Старец усадил гостя на скамью, а сам расположился было на топчане, но тут же спохватился, взял с этажерки, накрытую полотенцем миску и поставил её на стол. Миска была полна пирожков. Сам старец питался очень скудно: обед его обыкновенно состоял из хлеба или сухарей, размоченных в воде, и кипятка. А шаньги или пирожки Феодор Козьмич хранил только, как он выражался: «для гостей». Пока монах, отогреваясь с мороза, располагался, старец вышел и спустя несколько минут вернулся с горячим чайником в руках.

Чаёвничая, монах пытался что-то сообщить Феодору Козьмичу, но тот всякий раз останавливал его: – Кушай, кушай. Успеешь ещё рассказать, – и грустно улыбался. Всегда приветливый и доброжелательный, старец привечал всех гостей равно, не различая их по чинам и званиям, говоря: «И царь, и полководцы, и архиереи – такие же люди, как и мы. Только одних Богу угодно было наделить властью великой, других жить под их постоянным покровительством».

Вёл он себя сдержанно и трезво, без фамильярности. С незнакомыми людьми разговаривал всегда стоя или расхаживая по комнатке. Одну руку держал, засунув за пояс, а другую положив на грудь. Если же он хотел выразить своё расположение или благословить, то лишь трепал мягко по щеке. Делал это обычно с детьми и женщинами. Редко троекратно лобызался с людьми старыми, а остальным же только кланялся. Не любил знаков внимания и почтения к священному сану. Не любил, когда ему целовали руки, и никого по-иерейски не благословлял. Всякие советы давал безвозмездно, денег ни у кого не брал и не имел их вообще. Обладая добросердечным характером и состраданием, когда проживал в деревне Зерцалы, каждую субботу выходил за околицу на большой сибирский тракт, встречал там партию арестованных и щедро раздавал милостыню, употребляя на это всё, что ему приносили почитатели.

Монах закончил трапезу, встал со скамьи и попытался поклониться в пояс старцу в знак благодарности за угощение, но тут же был усажен им на место: «А вот теперь, брате, сказывай». Только монах вознамерился рассказать свою историю, как вошёл Хромов и произнес:

– Не помешаю, если с вами почаёвничаю?

– Как же ты мне в твоём доме помешать можешь? Конечно, садись, – улыбнулся Феодор Кузьмич и лукаво поглядел на монаха, который уже изнывал от нетерпения поведать свой рассказ.

Хромов степенно, как подобает важному купцу, и не торопясь, налил себе чаю, взял из миски пирог, но есть не стал, а положил его рядом со стаканом. Не стал пить он и чай. Помолчал и сказал, обращаясь сразу к обоим собеседникам:

– А вот покорнейше удивляюсь я вам: ради веры такие подвиги совершаете, ущемляете себя во всём, пешими половину России исходили. Тяжко ведь так?

Феодор Козьмич продолжал, молча улыбаться, а монах ответил:

– Так ведь духу оно не в тягость, а в радость. Кого к сытости тянет, кого к богатству, кого, прости Господи, к смертоубийству, а кого и к покаянию. Феодор Козьмич, например, за нас за всех молится. Вот это тяжкий труд: подвиг служения и Богу, и человеку, чтобы, выявив его силы, направить его путем божественного о нём промышления.

Слова монаха прозвучали как завуалированная похвала старцу, поэтому Хромов, зная, что Феодор Козьмич не любит подобного рода проявлений или выражений особого почитания, постарался сгладить неловкость. – Вот и Феодор Козьмич у нас, я чаю, ого–го какое положение занимал, но не пожелала его душа сытости–то. Не тяготит ли теперь тебя эдакая жизнь, полная лишений?

Старец, вдруг сделавшись очень серьезным, ответил:

– Отчего вы думаете, что моё положение теперь хуже, чем, когда–то прежде? Ныне я независим, а главное – покоен. Прежде моё спокойствие и счастье зависело от множества условий: нужно было заботиться, чтобы мои близкие пользовались таким же счастьем, как и я, чтобы мои друзья меня не обманывали, не предавали. Теперь ничего этого нет. Кроме того, что всегда останется при мне – Слова Бога моего, любви к Спасителю и ближним. Теперь у меня нет никакого горя и разочарований, потому что я не завишу ни от чего земного, ни от чего, что не находится в моей власти. Вы не понимаете, какое счастье в этой свободе духа, в этой неземной радости. Если бы вы вновь вернули меня в прежнее положение и вновь сделали бы меня хранителем земного богатства, тленного и теперь мне вовсе не нужного, тогда бы я был несчастным человеком. Чем более наше тело изнежено и выхолено, тем наш дух становится слабей. Всякая роскошь расслабляет наше тело, а душа оскудевает.

Когда старец умолк, в келье воцарилась тишина. Настолько сильное впечатление произвели его слова на окружающих

– Кх, м–да, – неловко кашлянул Хромов, – а правда ли, отче, что вы получили благословение на сей подвиг аж в самой Москве?

– Что правда, то правда, Семён Феофанович, – неохотно признал старец. – Митрополит московский святитель Филарет благословил меня.

Несмотря на то, что старец жил в доме Семёна Феофановича, времени для общения с ним купец почти не имел, так как Феодор Козьмич был всегда занят со своими гостями, поэтому сейчас Хромов не преминул воспользоваться случаем потолковать с постояльцем, когда у него в гостях был лишь один монах.

– А может, ты и царя видел? – попытался поддержать беседу купец, задав простодушный вопрос старцу.

– Нет, панок, не видел, – равнодушно ответил Феодор Кузьмич, – а вот истории о нём слыхивал.

– Отче, не сочти за тягость рассказать нам людям тёмным и провинциальным что – нибудь, – без всякой иронии попросил Хромов.

– Ну что ж слушайте, – начал своё повествование старец. – Царь Александр I прозорлив был. Кутузова очень уважал и даже завидовал, что тот талантливый полководец. Когда француз подходил в Москве, Александр приложился к святым мощам преподобного Сергия Радонежского и услышал внутренний голос, который сказал ему: «Иди, Александр, дай полную волю Кутузову, и да поможет Бог изгнать француза из Москвы. Как фараон утонул в Чёрном море, так и французы в Березовой реке погрязнут». Так оно и вышло. А вот ещё, когда в России появилась в высших кругах мода на масонские ложи, Александр I собрал высокопоставленных особ на собрание, и все они изъявили желание вступить в ложу. Тут вошёл архимандрит Фотий и промолвил: «Да заградятся уста нечестивых». От этих слов собрание не смогло и слова сказать, так и разошлись молча, а ложа вскорости распалась. Благодатный муж был Фотий.

Подобно собранию высокопоставленных особ, Хромов и монах не могли слова вымолвить от удивления таким подробностям из жизни Александра I, которые поведал им сейчас старец, но спросить ни о чём так и не решились. Купец счёл за лучшее встать и, сославшись на дела в доме, покинуть келью старца. В сенях ему встретилась жена, которая, удивившись обескураженному виду мужа, остановила его: – Семён, я тут купила холст на рубаху для нашего старца, как ты и велел. Сам отдашь?

Хромов оперся о деревянные перила и произнёс:

– Погоди маленько, охолону на морозе. Ты приехала уже?

– А что случилось? Одначе ты не в себе? – удивилась жена, пряча руки в свёрток холста, как в муфточку. – Видишь, перед тобой стою, знать приехала.

– Феодор Козьмич такие байки рассказывает, так теперь и не знаю, что о нём думать, – озадачился Семён Феофанович, зажав в кулаке окладистую бороду.

– Да ты говори толком, что случилось-то? – крепче прижала к себе свёрток с холстом супруга.

– Ладно, потом расскажу. Айда, – махнул рукой Хромов и за локоть потянул жену обратно к дверям. Вновь войдя в келью, купец понял, что прервал монаха, который тут же недовольно умолк, однако выходить купец не стал и с порога неловко произнёс:

– Прости, отче, помешали мы, похоже, но вот жена холста тебе принесла на рубаху к рождеству.

Агафья протянула старцу сложенный холст, увидела, что он не торопится принять свёрток и робко положила его на край стола. Старец доброжелательно улыбнулся, погладил его и сказал:

– А ведь тебе было велено привезти тонкий холст, нужно было исполнить.

Женщина обомлела, обескураженно опустилась на скамью и, переводя взгляд с холста на старца и обратно, не нашлась, что ответить. Купец, силясь понять, что же произошло, нахмурился, а Феодор Козьмич выдержал достаточную паузу и промолвил: – Но для меня, бродяги, и этот слишком тонок.

Тут Хромов, заподозрив неладное, схватил жену под руку и вывел на мороз.

– Ты что такое сотворила? Ну–ка, сказывай немедля! – раздражённо спросил он, затем встряхнул жену за плечо и резко повернул к себе. Шаль с неё слетела, из–под неё выпала длинная прядь волос.

– А то вон кудри твои на руку намотаю и… – купец грозно посмотрел на Агафью.

– Да что я такого сделала? – плаксиво ответила жена.

Женщина она была неплохая, но не в пример купцу прижимистая. Она тут же во всём и призналась. Помня, что Семён Феофанович велел ей купить для старца самого лучшего и тонкого холста, купила похуже. «Зачем старцу хороший хост, он грубому ещё больше рад будет», – подумала она, зная о том, что старец и не ведает об этом указании мужа.

– Тьфу ты, – выругался купец, затем отпустил жену и вернулся в келью. Открыв дверь, он у порога рухнул на колени, начал отбивать земные поклоны старцу: – Прости, отче, её, не ведает баба глупая, что творит.

Старец отнял правую руку от груди и перекрестил Хромова. – Бог милостив, простит. Поднимись.

Купец поднялся и спросил:

– Так пойду я, отче?

– Ступай, панок, ступай. Только… нам с братом Иоанном поговорить надо, так ежели кто придёт, пусть у тебя погодит пока, – с поклоном попросил старец.

– Хорошо, отче, так и велю, – облегчённо вздохнул купец, тут же вышел и осторожно притворил за собой дверь. Оставшись наедине с монахом, старец опять подвинул ему миску с пирогами, но тот отказался. Тогда Феодор накрыл её полотенцем, убрал со стола:

– Сказывай. Монах откашлялся и в который уже раз принялся говорить:

– Месяца через два, как мы с тобой расстались в Саровской обители, добрался я до ***** монастыря. Пришёл я туда вечером, и встретили меня, как нигде радушно. Сразу после трапезы монахи истопили мне баньку, дали новое бельё и прочее облачение. Скуфья – вот до сих пор мне служит, – монах погладил свой изношенный головной убор, переложил его на стол. – Поздно вечером отец настоятель побеседовал со мной. Показалось мне, что он знал, для чего я к ним пришёл. Вопросов не задавал и в конце беседы сказал, что тот человек, который мне нужен, завтра утром сам меня найдет, а потом отправил меня отдыхать.

Наутро после трапезы ко мне подошёл отец Дамиан. Выглядел он, как ты описал его, отче. Высокий, статный, выправка как у военного, одначе, служивый он раньше был. Кавалерист. Послушание он своё исполнял конюшенным. За то время, что я там прожил, видел его неоднократно верхом на лошади, и так ловко он скакал! Отец настоятель частенько отправлял его нарочным с бумагами и письмами в епархию. Увидев меня, отец Дамиан с лица спал, заволновался и потянул к себе на конюшню, чтобы мы могли в уединении потолковать. Присели мы в клетушке, где упряжь хранится, расспросил, откуда я пришёл да как добрался, но неинтересно это ему было. Слушал невнимательно, ждал, когда я самое главное обскажу. А как я достал тряпицу твою, отче, так и вовсе побледнел. Тряпицу он развернул при мне – рука дрогнула. Брошка возьми и выпади, – Иоанн боязливо перекрестился на иконы, и вновь обратился к старцу Феодору. – Прости меня, отче, видит Бог, не по любопытству узнал, что ты ему передал, а случайно. Красивая вещь, только жуткая. Хризолиф⁶ в ней вдруг кровью налился и засверкал зловеще, да так, что я оробел. Голова льва такой жуткой показалась. Отец Дамиан поднял брошь, прослезился и сказал: «Зря он так сделал, все равно бесполезно, обратно вернётся, а через три, трижды хуже будет». Что эти слова значат, не пояснил, отче. Прожил я там полгода, да и пошёл обратно по тем же святым местам. Прости, отче, что так долго шёл и рассказываю тебе об этом только сейчас».

Монах умолк и внимательно посмотрел на старца. Тот был серьёзен, однако воспринял услышанное как должное.

– А ведь ты всё знал, отче, знал! – вдруг догадался Иоанн.

– Знал ли, не знал… тогда бы знать, глядишь, может, и не так бы всё сложилось, – тяжело вздохнул Феодор Козьмич, а потом с грустью добавил: – Поздно уже, теперь по иному пути всё идёт. Ошибку тогда я совершил, да что уж теперь–то…

Инок понял, что надо оставить старца одного, поднялся. – Пойду я, отче, отдохнуть надо, завтра даст Бог, наведаюсь.

Старец тут же запер за ним дверь и погасил свечу. В полумраке кельи, освещенной лишь тусклым светом лампады, опустился на колени и начал молиться. Молился он всегда, заперев дверь, так, чтобы никто не мог застать его врасплох.

Феодор Козьмич, посещая церкви, всегда старался оставаться незамеченным. Томский епископ преосвященный Парфений как–то предложил ему в Богородице – Алексеевском монастыре становится в его молельной комнате рядом с алтарём, но старец отказался от такой чести, а позже, после того, как люди стали обращать на него внимание, совсем перестал ходить в эту церковь. Феодор Козьмич молился не за себя теперешнего – просил прощения грехов человеку, который не умер, но прекратил свою прежнюю жизнь и стал потерей не только для родственников, а и для всей России. Старец уже и сам не знал, были ли у него детство и юность, был ли он, когда–то одним из самых могущественных людей мира, владея необъятным государством, или это была легенда, выдуманная о нём людьми. Но это было уже и неважно. Важна была вера Феодора Козьмича и его желание помочь тому несчастному человеку, что исчез поздней осенью одна тысяча восемьсот двадцать пятого года. Лишь после смерти на ногах старца были обнаружены толстые мозоли от долго стояния на коленях.

«…Ибо покаяние мое нечистое есть и ложное рекомо, но ты, Господи, ведый тайну сердца моего, молчатися разреши и прости в моем согрешении грешную душу мою, яко благословен во веки веков. Аминь», – продолжал молиться старец.

Тайна его так и осталась неразгаданной, как и остались неразгаданными необъяснимые возвращения броши в семью Романовых, несмотря на неоднократные попытки избавиться от тяжкого бремени магического украшения. И после царствования трёх царей на четвёртом, Николае II, разразилась трижды страшная трагедия.

Глава 6. Первая исповедь.

Томск 199* год.

Фиолетовый туман незаметно рассеялся. Медный трезвон колоколов, с трудом пробившись сознание Михаила, окончательно вернул его в реальность. Он очнулся, как от тяжелого сна, и огляделся по сторонам. Рядом по-прежнему сидела Софья Михайловна и внимательно смотрела на него, как будто зная о его видениях. Утренняя прохлада незаметно перетекла в жаркий полдень. После окончания обедни из храма тянулись немногочисленные прихожане. Получалось, что с момента начала разговора прошло не более десяти минут.

Потрясенный увиденным, Михаил не мог говорить, и спутница, понимая его состояние, также не нарушала молчания. Сергеев чувствовал себя обладателем новых знаний, вернее, мудрости, которую человек приобретает в течение долгой жизни, а человечество – столетий. Откровением для молодого человека стало то, что все библейские сюжеты, которые он самонадеянно считал сказками и которые до сего момента стояли для него в одном ряду с мифами Древней Греции, существовали в действительности. Более того, он оказался их участником и узнал такие подробности, о которых он ранее даже и не подозревал, хотя, возможно, в библии они и были. Если бы сейчас Софья Михайловна повторила свой вопрос о вере в Бога, Михаил, нисколько не сомневаясь и не противореча собственным убеждениям, ответил бы твёрдым согласием. Но она молчала и только после того, как он окончательно пришёл в себя, произнесла:

– Миша, я хочу попросить вас об одном одолжении. Это может показаться вам несколько неожиданным, но это нужно сделать обязательно.

– Да, да, конечно, – Сергеев был готов выполнить любую просьбу этой удивительной женщины.

– Я хочу, чтобы вы исповедались, причём, немедля, – мягко произнесла Софья Михайловна и, понимая, что предложение прозвучало более чем неожиданно, выжидательно посмотрела на собеседника.

–Я даже не знаю, как это делается, – вяло попытался сопротивляться Михаил. Впрочем, этот невнятный протест нельзя было назвать сопротивлением, скорее, уточнением того, как это будет происходить. То чему он совсем недавно стал свидетелем, подсказывало ему, что исповедаться действительно необходимо, более того, Михаил сам вдруг ощутил потребность в этом таинстве. Может быть потому, что благодатное ощущение, которое возникло у молодого человека при виде Христа, сохранилось и сейчас, после возвращения в действительность. Впрочем, и тот мир ничем не отличался от реальности.

– Идёмте, я вас провожу, – промолвила Софья Михайловна, поднимаясь с места. Женщина взяла молодого человека под руку и повела через дорогу в сторону церкви. Михаил иногда бывал здесь, и каждый раз испытывал не благоговение, которое он видел на лицах многих прихожан, а робость. Нет, не перед Богом. Ощущение неловкости было сродни той, которую чувствует простолюдин, попав в незнакомое, высшее, общество, и не зная при этом как себя вести. Однако сейчас, к своему удивлению, он был уверен в себе и сосредоточенно спокоен.

Войдя в притвор церкви, Софья Михайловна едва слышно шепнула Сергееву, чтобы он подождал её возле входа, а сама куда–то исчезла. Не теряя времени даром, Михаил купил свечу, и безошибочно найдя икону Михаила – архангела, подошёл к ней. Без всяких просьб и молитв постоял перед ликом святого, пока вновь не увидел Софью Михайловну. Она шла к нему в сопровождении рыжебородого священника, который бережно поддерживал её под локоть. Приблизившись, батюшка шёпотом пригласил Сергеева пройти с ним. Они покинули храм и двинулись через церковный двор. На ходу священник таким же ровным и тихим голосом на всякий случай спросил:

– Вы крещённый в православии?

Сергеев кивнул головой в ответ. Священник укоризненно спросил:

– Тогда где же ваш крестик?

– Да он у меня золотой, а такую же ещё цепочку не купил. Я его дома храню, – смутился Михаил. Отец Сергий, так звали священника, иронично заметил: – А надо, чтобы он нас хранил, а не мы его.

Они подошли к двухэтажному деревянному зданию синего цвета Дом был вполне мирского вида, и только икона, висевшая над входом, говорила, что это служебное помещение местной епархии.

Сергеев впервые находился в кабинете священнослужителя, и поэтому с любопытством огляделся по сторонам. Он решил, что от светского офиса помещение отличалось только множеством висящих на стенах икон.

Пока Михаил осматривался, отец Сергий уже подготовил необходимые принадлежности и терпеливо ждал, пока гость подготовится к откровению. Потом, вспомнив слова Софьи Михайловны, что подопечный впервые приступает к такой процедуре объяснил, как и что необходимо делать. Священник переложил с места на место библию и вопросительно посмотрел на молодого человека. Михаил потоптался и робко спросил:

– На колени вставать?

– Не обязательно, но, когда я это делаю – всегда встаю, – промолвил отец Сергий и поправил епитрахиль, готовясь приступить к таинству принятия исповеди. Сергеев без капли смущения опустился на колени. Дрожащим голосом он принялся перечислять поступки, которые считал неблаговидными, а священнослужитель в свою очередь вопросами направлял его.

По окончании таинства отец Сергий произнёс разрешительную молитву, сказал несколько напутственных слов о том, что теперь все грехи отпущены, и впредь надо стараться не набирать новых, затем добавил ещё нечто обыденно-мудрое, чего Сергеев к стыду своему то ли не уяснил, то ли не запомнил. Последняя фраза была о том, что на следующее утро ему необходимо причастится натощак. На глаза Михаила навернулись слёзы. Напоследок отец Сергий достал из стола простенький крестик и бережно надел ему на шею.

Когда Сергеев вышел во двор, Софьи Михайловны нигде не было видно. Молодой человек огляделся по сторонам и хотел спросить о ней у священника, но тот уже быстро шёл прочь и, судя по деловой походке, спешил решать вполне мирские проблемы.

Возле машины женщины также не оказалось. Надеясь, что Софья Михайловна всё-таки появится, Михаил постоял несколько минут возле автомобиля, но так и не дождался её. Он ещё посидел некоторое время в машине, не трогаясь с места и неожиданно понял, что сейчас ему сейчас просто необходимо побыть наедине с самим собой, со своими мыслями. И тут он догадался, почему женщина ушла. Она предоставила ему такую возможность. Сидя в одиночестве, Сергеев размышлял не над самим фактом странного видения – это его уже не удивляло, он всеми силами пытался постигнуть тайный смысл всех событий последних дней, свидетелем которых ему пришлось стать.

Поразмышляв еще несколько минут, он завел мотор и тронулся с места. Только когда Сергеев проскочил перекрёсток на красный свет, он понял, что абсолютно не контролирует ситуацию на дороге, совершая все действия машинально, и испугался. Михаил припарковался на автостоянке, запер дверь, заплатил за охрану и зашагал к дому. Он был настолько взволнован, что даже забыл о вещах Софьи Михайловны, которые так остались лежать в багажнике его машины.

Глава 7. Судьбоносный подарок.

.

Следующую ночь Сергеев плохо спал. В полузабытьи ему грезились стражники факелами в руках, темноволосый Иуда с белозубой зловещей улыбкой на лице. Угрюмая луна, взирающая с высоты звёздного небосклона на Соаму, который в подоле бережно нёс кучу камней. Уродливые деревья Гефсиманского сада, вздымали свои чёрные ветви к Богу, словно моля о пощаде. Михаил попытался рванутся вперёд, к отряду воинов, окружавших Иуду, но неведомая сила крепко держала его, не давая пошевелиться. Сергеев чувствовал присутствие Христа, но не видел его. Из последних сил он кинулся к предателю, схватил за грудки и узнал в нём, как отражение в зеркале, себя. Один из учеников Иисуса, который ещё недавно сидел у костра, вдруг упал на землю и забился в истерике. В тот же миг верёвка захлестнула Сергееву горло, сдавила и.… он проснулся. Впоследствии этот страх само удушения не раз терзал его, ввергая в тяжелую депрессию.

Раздражённый и невыспавшийся Михаил резко сел на кровати. Вдруг в одну секунду недовольство, словно ядовитое облачко дыма испарилось, а все бестолковые мысли, как мелкие ртутные бусинки слились в один сверкающий шар – осознанием того, что вчерашнее видение не было ни сном, ничем иным, возникшим в его голове, а реальным действием, в котором Сергеев магическим образом стал непосредственным участником. И сегодняшний сон только подчеркнул реальность того, что с ним случилось накануне.

Рано или поздно человек вспоминает о Боге. Кто–то с детства живёт в вере, кто-то приходит к ней по прошествии долгих лет, а то и десятилетий, но бывает так, что человек не успевает это сделать – внезапно прерванная жизнь не позволяет постигнуть истину, и это, пожалуй, самое страшное. Размышляя подобным образом, Михаил теперь испугался того, что, вероятно, Софья Михайловна во время гадания увидела его скорый конец и не решилась ему об этом сказать. «Блин, тут ещё исповедь, причастие, о котором я совсем забыл…это кажется, перед смертью делают. Неужели? Нет, не может этого быть, – подумалось Сергееву и внутри похолодело от страха. – Надо немедленно ехать к Софье», – решил он. Повод для этого был – ведь все её вещи остались в багажнике машины.

С большим трудом и нетерпением Михаил дождался рассвета и принялся срочно собираться с визитом к гадалке. Супруга даже не пыталась его задержать, только указала ему на часы, которые показывали четверть восьмого. Но даже такое ранее время не остановило молодого человека.

Спустя двадцать минут Михаил, вновь нарушая правила дорожного движения, вывернул на проспект и добавил скорости. Глаза ослепили утренние солнечные лучи, и от этого нервозность только усилилась: его раздражала маршрутка, лениво двигавшаяся впереди него, раздражал красный свет светофора, который зажегся прямо перед самым носом, его раздражали даже пешеходы, как ему казалось, слишком медленно переходившие дорогу. Молодой человек опустил на глаза тёмные очки и резко прибавил скорость. Мысли его метались в голове, как голодный хомячок в клетке, которого ещё надо было пристроить тёще на время отпуска.

Единственное удобное место для парковки машины было занято жёлтой иномаркой, которую Михаил видел накануне из окна квартиры Софьи Михайловны. Возле неё крутился парень в красной футболке, на которого вчера указала женщина, и старательно натирал капот тряпкой. Сергеев остановил автомобиль и выбрался наружу, сердито хлопнув дверцей. «Скоро поедете?» – с трудом сохраняя спокойствие, спросил он парня, надеясь, что тот освободит ему место поближе к дому, но незнакомец отрицательно покачал головой. Михаил недовольно открыл багажник и начал вытаскивать вещи Софьи Михайловны, затем отнёс их на крыльцо.

– Присмотрите за вещами? – вновь обратился он к хозяину желтой иномарки.

– Вещи никто тут не тронет, – парень открыл крышку багажника своего автомобиля и, не глядя, забросил туда тряпицу. – Вы к Софье Михайловне? Поднимайтесь наверх. Она дома.

Сергеев отворил тяжелую дверь и оказался в полутемном коридоре. По скрипучим ступеням поднялся на второй этаж, а затем по узкой лестнице прямо к двери Софьи Михайловны. Робко постучал и, услышав приглашение хозяйки, вошёл.

Женщина сидела за столом в домашнем халате, а её коричневое платье, аккуратно расправленное, лежало на кровати. Софья Михайловна отложила в сторону бумаги и пожелтевшие фотографии, которые она перебирала. На столе, рядом стояла деревянная шкатулка, прикрытая шелковым платком, и лежало несколько писем.

– Входите, Миша, – хозяйка, отложила в сторону бумаги и посмотрела на гостя поверх старомодных очков. – Обувь можно не снимать.

Однако Сергеев снял туфли, подошёл к столу и замер в нерешительности, не зная, как объяснить свой ранний визит.

– Я тут вам вещи привёз, – наконец промолвил он.

– Хорошо, хорошо, любезный Миша. Спасибо вам. Пожалуйста присаживайтесь, – Софья Михайловна указала на соседний свободный стул.

Михаил присел и невольно покосился на лежащие перед хозяйкой квартиры бумаги. По всей видимости, это был её семейный архив. На другом краю стола уже стояли две чайные пары, розетка с вареньем и тарелочка с домашним печеньем. Похоже, Софья Михайловна знала, что он будет сегодня у неё в гостях.

Женщина неспешно собрала бумаги, фотографии уложила их в шкатулку, затем подвинула её к Сергееву и попросила: «Будьте любезны, поставьте её на комод». Михаил выполнил просьбу, повернулся и, едва сдерживая волнение в голосе, спросил:

– Софья Михайловна, мне кажется, вы что-то скрываете от меня?

Женщина посмотрела ему в глаза и ответила вопросом на вопрос:

– Хотите чаю?

Чай Михаил пить не хотел, но не мог же он просто так уйти и остаться наедине со своей тревогой.

– Не откажусь, – коротко ответил он.

– Вы о чём-то спрашивали меня? – улыбнулась женщина, в очередной раз оставив без внимания его вопрос, легко поднялась с места и принесла только что закипевший чайник, – Нет, ничего страшного я от вас не скрываю. Вы боитесь неприятностей? Почему? Насколько я поняла, вы не верите гадалкам?

Михаил подумал и твёрдо сказал:

– Гадалкам нет, не верю. Вам – да. Мне показалось, что вы и не гадалка совсем. Нет?

– Вы, наверное, испугались смерти? – Софья Михайловна принялась разливать кипяток в чашки.

– А вы не боитесь разве? – Михаил чуть не уронил вазочку с вареньем со стола, неловко задев её рукой. Софья Михайловна налила чай, подвинула ему чашку и, продолжая едва заметно улыбаться, ответила:

– Поверьте мне, сударь, есть вещи пострашнее смерти. А её, родимую, я не боюсь, – без тени иронии промолвила хозяйка. – Я жду её. Это ведь так интересно – узнать каким образом душа переходит в другой мир, и испытать это самой. Масса новых ощущений. Вот только…встреча с Богом и суд. Это, конечно, страшно. И потом, "mon cher", вам ещё сложно понять, что такое жизнь в тягость. Когда страдаешь от постоянных болезней, болей, ломоты во всём теле, немощи и, наступающей ещё до полудня, усталости. В особенности, когда рядом нет ни одного близкого человека. Единственно, чего хочется, – прилечь и не вставать до отхода ко сну, но и сон не приходит подолгу, наполняя глаза песком и слезами. Слезами грусти о светлом и невозвратном, и какой бы ни была тяжелой прошедшая жизнь, хочется обратить время вспять, чтобы вновь стать здоровым, легким и счастливым.

– А вы разве несчастливы? – спросил Сергеев, испытывая неловкость от заданного им вопроса.

– Нет, – едва слышно, но твёрдо выдохнула собеседница и, чтобы гость не понял её превратно, продолжила: – Счастливым может быть только тот, кто достиг цели в жизни, притом цель должна совпасть с истинным, данным от Бога, предназначением человека. Ты, Мишенька, можешь помочь мне в этом

– Стать счастливой? – удивился Сергеев.

– И это тоже, – женщина вытерла безупречно белым носовым платком уголки слезящихся глаз. – Очень хочется умереть…

Сказала она это так искренне, что невозможно было не поверить. Софья Михайловна произнесла эту фразу бодрым голосом, но с грустным выражением лица. После тягостной паузы, лицо собеседницы вновь осветила улыбка, и она воскликнула: —

Господи, вероятно, вы решили, что я хочу попросить вас меня …убить?! Сударь мой, да как вы могли такое подумать? Конечно нет. Дело совсем в другом, но, впрочем, об этом поговорим позже.

Женщина придвинула вазочку с печеньем поближе к гостю и, чтобы сменить тему разговора, произнесла:

– Попробуйте печенье. Мне так редко удаётся попотчевать кого-нибудь своей выпечкой. Пожалуйста, уважьте старую женщину. Варенье тоже сама варила.

Сергеев из вежливости взял одно печенье и осторожно надкусил, продолжая внимательно слушать Софью Михайловну.

– Скажу больше, скорее всего, и вы тоже перестанете бояться смерти. А возможно и искать её. Бывают фатальные случаи, когда избежать некоторой участи или события невозможно, и тогда люди говорят – это судьба. А бывает наоборот – всё отдаётся в руки человека. Вас ожидает как раз второй вариант. Ещё могу добавить, что бизнеса у вас не будет.

– Банкротство? – встревожился Сергеев.

– Нет, не думаю, – ответила хозяйка, с удовольствием наблюдая, как её гость охотно принялся уплетать выпечку.

– Ну, я же не дурак продавать, а тем более отказываться от такого прибыльного дела. Что же тогда? – самонадеянно хмыкнул Михаил: он уже забыл о своем недавнем желании расстаться с предпринимательством. Софья Михайловна тоже усмехнулась в ответ. – Как знать, как знать. Порой, мир и взгляды на жизнь в одночасье меняются очень сильно. Что-то, что сегодня кажется глупостью, назавтра оказывается единственно мудрым решением, или наоборот: то, что сегодня представляется невероятным – очень скоро случается с легкостью и простотой, с которой происходит всё невероятное. Для того, чтобы понять это, надо прожить долгую жизнь. Вы не думали, что в нашем мире существует единственно абсолютная величина?

– Как это? – не понял о чём идёт речь Михаил.

– Можно быть сильным, но всегда найдется более сильный человек, быть богатым, но обязательно найдётся кто-то богаче. На злого есть ещё злее, на жестокого – более жестокий. В конце концов, даже на щедрого может найтись ещё щедрее. И только доброта есть величина абсолютная. На доброго человека не может найтись кто-то ещё добрее. Правда ведь это даже звучит глупо? Доброта она или есть, или её нет. Вот между добротой и злом вам и предстоит выбор. Заметьте – не между добром и злом – этот выбор стоит перед всеми нами в течение всей жизни. Именно: между добротой и злом.

– А как же любовь? Её ведь тоже невозможно измерить, – попытался возразить Сергеев.

– Да, действительно. Одно без другого не может существовать. Но доброта – это внутреннее человеческое качество, а любовь – это чувство. Добро это то, что существует независимо от наших ощущений. В этом всё различие. То же самое можно сказать о таких понятиях как злоба и зло, – с улыбкой произнесла Софья Михайловна. – «Покажите в вере вашей добродетель. В добродетели же – рассудительность. В разуме же – воздержание. В воздержании же – терпение. В терпении же – благочестие. В благочестии – братолюбие. В братолюбии же – любовь⁷». В этом основа спасения. Сможешь этого придерживаться, то всё у тебя будет благополучно, а нет…так нет, – горько вздохнула хозяйка.

Михаил не знал, что ответить, но этого и не требовалось, оставалось только слушать. Когда Софья Михайловна начинала говорить, в голове Сергеева оставались только мысли, обдумать которые требовалось время.

– Так вот, – продолжила собеседница, – если на богатого всегда найдётся более богатый, стоит ли тратить свою жизнь на бессмысленную гонку?

– Дело ведь не только в богатстве, – вновь попытался возразить ей Михаил. – Ещё есть соревновательный дух, соперничество.

– А вы слышали крылатое выражение, кстати, оно тоже из Библии: «…и последние станут первыми»? – лукаво спросила женщина, подливая гостю чай.

– Конечно, слышал, только понять не могу – как это, и что-то я не видел, чтобы последние первыми вдруг становились, – с усмехнулся Сергеев и потянулся к варенью. Незаметно робость покинула его, и Михаил стал себя чувствовать настолько комфортно, что уходить уже не хотелось. Слова о спасение не затронули его душу.

Софья Михайловна согласно кивнула головой. – И не увидите. Здесь, на этом свете, по крайней мере. А вам не приходило в голову, что все состязаются в одном – ну, к примеру, как вы сказали, в том, кто станет богаче, а состязания, оказывается, проходят в том, кто духовнее? Ведь главного судью никто не видел, а когда человек, вернее, его сущность, именуемая душой, предстаёт перед Богом, это как раз и выясняется. Тогда же выясняется, что и судия тоже он – Господь Бог. Вот тут последние и становятся первым. Богатство осталось здесь, а духовности так и не было приобретено!

Михаил очередной раз удивился словам Софьи Михайловны, но возразить было нечего: после его удивительного путешествия такое могло быть вполне. Софья Михайловна закончила говорить, встала и направилась к иконе Михаила- архангела, которая стояла в углу на полочке вместе другими образами.

– Я хочу напоследок сделать вам небольшой подарок, – женщина достала из–за иконы нечто, завёрнутое в старенький, но исключительно чистый кружевной платок. Софья Михайловна устало присела на краешек стула напротив Михаила и положила узелок на стол. Затем бережно развернула свёрток. На платке лежала серебристого цвета брошь в виде головы льва; в его глазах сверкали два прозрачных камушка, в пасти он держал ещё один – огромный, яркого красного цвета. Эта красивая вещь магически притягивала к себе взгляд, так что невозможно было оторваться от её созерцания, и поражала необъяснимой красотой. Хотелось смотреть на неё ещё и ещё.

Михаил непонимающе посмотрел на Софью Михайловну, а она придвинула необычный подарок к нему. Вдруг Сергееву показалось, что он уже видел это украшение, вот только где, вспомнить так и не смог. Брошь Михаилу очень понравилась, но внезапно он почувствовал, что принять её нельзя и, энергично покачав головой, промолвил: «Нет, я не могу взять ваш подарок!».

Софья Михайловна твёрдо посмотрела Михаилу прямо в глаза и спросила:

– Вас что-то смущает?

– Это ведь, наверное, очень дорогая вещица? – молодой человек рефлекторно протянул руку к платку и мгновенно отдёрнул обратно.

– Я вас умоляю! Нет конечно, так… бижутерия. Но, не стану скрывать, вещь старинная. Пусть это Вас нисколько не смущает. Теперь мой уход близок, а я хочу оставить память о себе. Как она ко мне попала – это долгая история. Первым её обладателем был старец **** монастыря, а более ранняя её история неизвестна. Если не хотите чувствовать себя обязанным, можете дать мне за неё небольшую сумму, – предложила хозяйка.

– Сколько? – спросил Михаил

– Сто рублей вполне достаточно, – поморщилась женщина. Михаил вытащил деньги и протянул собеседнице.

– Ну что вы, упаси Господи. Там, на комоде, лежит конверт, – произнесла Софья Михайловна и добавила: – Будьте любезны, положите купюру туда.

Внимательно проследив, как Михаил выполнил её просьбу, Софья Михайловна бережно завернула брошь в платочек и подала ему. Сергеев принял её и аккуратно убрал во внутренний карман.

Софья Михайловна оперлась тонкими пальцами о стол и с трудом поднялась. Михаил понял, что визит окончен, вежливо раскланялся и направился к выходу. Женщина пошла проводить его до машины. Уже внизу она вдруг всплеснула руками:

– Чуть не забыла! – и вернулась в дом. Возвратилась она, держа в руках свою маленькую табуретку, и произнесла: – Вот, пожалуйста, бабе Кате передайте.

Сергеева удивила эта просьба, но спрашивать он ничего не стал. Михаил немного постоял возле машины. Ему почему-то очень не хотелось уходить, хотя Софья Михайловна уже помахала ему рукой в знак прощания. Её седые волосы растрепал ветер, но она этого не замечала и лишь смотрела куда-то вдаль, на сверкающие купола Воскресенской церкви.

Молодой человек сел в машину и, прежде чем тронуться с места, еще раз бросил взгляд на женщину, и ему вдруг показалось, что она постарела на много лет, в несколько мгновений превратившись в древнюю старуху.

День приближался к своему завершению. Старые тополя возмущенно шумели, разбуженные поднявшимся ветром. Солнце пыталось спрятаться за набежавшими тучками, как нерадивый работник, который стремиться отсидеться без дела до окончания дня и поэтому старается не попадаться начальству на глаза. Сергеев шёл по проспекту, время от времени трогая брошь, спрятанную во внутреннем кармане. Ему не терпелось где-нибудь в укромном месте поскорее ещё раз посмотреть на брошь. Он даже не зашел как обычно в магазин за фисташками и пивом.

Сергеев свернул во двор направо и двинулся прямиком через пустырь. Там вдали от постороннего взгляда, можно было достать брошь и спокойно рассмотреть её как следует. Михаил остановился между двух гаражей, достал платок и развернул брошь.

Неожиданно, да так, что Михаил вздрогнул, громко тявкнула невесть откуда взявшаяся маленькая собачка. Бездомная псина самозабвенно гавкала на него, упиваясь собственной безнаказанностью, и остановить её могла только смерть или кусок колбасы. Колбасы с собой у Михаила не было, поэтому он избрал для собачонки первый вариант. Чтобы усыпить бдительность собаки, молодой человек на мгновение замер, подпустил её ближе и с разворота ударил ногой. Пинок был удачным и пришёлся точно в голову. Бедное животное слетело под откос через строительный мусор, и где–то внизу слышался визг боли, но Михаилу уже было не до сочувствия или угрызений совести.

От резкого движения брошь выпала из рук в траву, Михаил опустился на четвереньки и принялся лихорадочно искать потерянную вещь. С трудом нашёл её, тщательно вытер пыль и осторожно сдул прилипшие травинки. Брошь зловеще сверкнула кровавого цвета камнем. Михаилу стало не по себе. Желание подробно разглядеть подарок пропало. Он осмотрелся по сторонам и быстро спрятал украшение в карман.

Дома Сергеев застал плачущую навзрыд жену. Она сквозь слёзы пыталась что-то объяснить мужу. Из её несвязного рассказа Сергеев понял, что только что сдох их любимый хомячок Фомка.

Молодой человек подошёл к клетке. «Вот видишь», – произнесла супруга и указала рукой на хомяка. Сергеев открыл клетку и пальцем потрогал ещё тёплое тельце маленького грызуна.

– Ладно, не огорчайся. – грустно вздохнул он, повернулся к жене, обнял её и тихо сказал: – Я тебя сейчас порадую.

– Чем? – удивленно спросила Светлана. Её любимый супруг редко проявлял нежные чувства. Молодой человек нежно отстранил жену, достал платок из кармана и развернул его. На руке лежала голова льва, поблёскивая приветливым и ровным розовато-красным камнем. Света забыла на некоторое время о погибшем хомячке. Она зачарованно смотрела на необыкновенное украшение.

Сергеевы были равнодушны к подобного рода вещам и абсолютно ничего в этом не понимали, но эта брошь была необыкновенно красивой. Светлана тут же принялась её примерять к различным вещам своего гардероба, и что удивительно, эта вещь украшала любое платье или кофточку молодой женщины. Прикладывая брошь то к одному, то к другому наряду, Светлана уже без особого огорчения обратилась к мужу:

– Миша, надо Фому похоронить.

– В мусорном баке? – язвительно отозвался Михаил,

– Миша, ну как ты можешь! – вновь расплакалась супруга.

– Ладно, ладно иду, – миролюбиво отозвался Сергеев, вовсе и не собираясь копать могилу бедному животному.

Глава 8. Путешествие. Череда неудач.

Погода благоволила к отпускникам. Безбрежные зеленые поля отдаляли линию горизонта почти за пределы человеческого взора, делая синий купол неба ещё более необъятным. Солнце, едва поднявшись над землей, сопровождало машину Сергеевых и как будто не решалось обогнать, но и отставать также не желало. Слабые лучи утреннего светила тщетно пытались пробиться в салон автомобиля сквозь тонированные стёкла. Редкие облачка, которые напоминали лёгкие мазки художника на голубом холсте, неподвижно висели в воздухе. День обещал быть жарким.

Накануне Михаил, чтобы развлечь Светлану предложил ей посетить Новосибирск, погулять по его торговым центрам. Особых планов на покупки не было, но денег Сергеев взял с собой приличную сумму, впервые доверив кошелек супруге.

В начале пути смена обстановки примиряет, порой, даже врагов и растворяет неприязненные отношения, давно надоевших друг другу людей. Супруги Сергеевы жили дружно, ссорились редко, но только благодаря мягкому и уступчивому характеру Светланы.

После того, как автомобиль Сергеевых миновал развязку и набрал скорость, Михаил опустил перед Светланой солнцезащитный козырёк, хотя особой необходимости в этом не было. Молодая женщина догадалась, что муж жесткий и не сентиментальный, жестом или словом неуклюже пытается проявить заботу и нежность по отношению к ней. Сам Сергеев этого не замечал, полностью отдавшись радостному настроению.

Через час езды среди барханов безбрежных пшеничных полей, скромным оазисом появился небольшой посёлок. Чем ближе он становился, тем отчётливее были видны белые павильоны шашлычных и закусочных, навес заправочной станции и большой дорожный указатель. Это было место, каких много встречается на любой более или менее крупной автомобильной артерии. Во время поездок в другую область Сергеев часто останавливался здесь для короткого отдыха.

С некоторым запозданием Михаил резко круто свернул авто на заправку. Здесь, в пятидесяти километрах от родного города, бензин был дешевле, поэтому Сергеев решил дозаправить машину до полного бака именно тут.

Для этого поселка автотрасса была источником существования. Всё местное население либо работало в закусочных, либо на заправке, а кто–то просто торговал подобно Софье Михайловне, сидя вдоль дороги на ящиках.

Михаил залил в бак бензин и с заправки медленно вырулил на просторную стоянку. Там было довольно тесно. Каждый из водителей боялся оказаться запертым соседними автомобилями, и поэтому останавливал свой транспорт как можно ближе к дороге и с большим интервалом. Сергеев невольно поступил так же.

С автостоянки супруги отправились в кафе-шашлычную. Дождавшись свой очереди, Михаил выбрал два куска мяса – один побольше и другой поменьше. Кареглазый продавец – азербайджанец ловко нанизал на здоровенную вилку оба куска и бросил на весы. Назвал цену, щедро посыпал мясо крупно порезанным луком, положил два тоненьких куска хлеба и с такой же ловкостью упаковал всё в полиэтиленовый пакет. Затем подал свёрток Михаилу, порылся в боковом кармане испачканной белой поварской куртки и протянул пятьсот рублей сдачи. Сергеев удивиленно посмотрел на продавца, а тот уточнил: «Вы ведь мне тысячу дали»?

И тут, сам не зная почему, Михаил утвердительно кивнул головой в знак согласия, взял сдачу, пакет и быстро направился к выходу. Кто из нас хоть раз в жизни не повёлся на такую бессовестную мелочь – получить что–нибудь, хоть чуть-чуть, но бесплатно? Сергеев, имея в кармане полный кошелёк денег, тоже не устоял перед искушением. Сам не зная почему, он взял и пакет с едой, и сдачу с денег, которых он не давал. Видимо, такова природа человека: сначала рефлекторно взять, а потом уже думать, надо ли было так поступать. Порой, легче удержаться от большего искушения, чем от меньшего, а ведь разницы между ними нет.

Делать так, конечно же, не стоило, это быстро понял и Михаил. Понял он и то, что, если называть вещи своими именами, совершил заурядное воровство. Ему стало стыдно, но признаваться в том, что он умыкнул покупку бесплатно и в придачу с деньгами, было ещё позорнее.

Пока Сергеев шёл к автомобилю остатки стыда, после осознания того, что проступок остался безнаказанным, улетучились и аппетита не испортили. Перед трапезой Михаил вытащил из кармана брошь и стал вновь её разглядывать. Сколько раз он на украшение смотрел, столько раз обнаруживал какую-нибудь новую деталь, на которую ранее не обращал внимания. Вот и сейчас Михаил сначала долго рассматривал лицевую сторону, затем перевернул её и вдруг увидел, что застежка, предназначенная для крепления на одежде, была явно неродной. Её приладили к украшению явно позже. Другое крепление, которое вполне просматривалось, имело иную конструкцию, но её устройство Сергеев понять не смог. Молодой человек сам не знал зачем он взял эту вещицу в дорогу. В пути она была не нужна, но и дома он не захотел её оставить. Тем более, что жена горячо поддержала эту идею – взять брошь с собой.

Перекусив, Михаил решил подремать на свежем воздухе. Он постелил одеяло в тени под берёзкой, с наслаждением вытянул уставшие ноги и быстро задремал. Ему привиделось, как из его кармана выпадает платок с брошью, а он безуспешно пытается подхватить украшение. Сергеев мгновенно очнулся и испуганно потрогал карман. Брошь была на месте. Спать расхотелось. Михаил торопливо собрал одеяло и направился к автомобилю. Жена уже привыкшая к странностям супруга, без единого вопроса пошла следом за ним.

Кондиционер создавал комфортную атмосферу в салоне, а тонированные стёкла уберегали от ярких лучей солнца. Можно было продолжать поездку. Неожиданно к машине подошла бедно одетая пожилая женщина. Михаил решил, что она хочет попросить пустую бутылочку, и приоткрыл окно, чтобы отправить бабку куда подальше, но не успел ничего произнести, как услышал просьбу:

– Сынок, довези до Шугаловки – это деревня моя. Тут недалеко, за поворотом направо километров десять.

– Не, извини, бабка, торопимся сильно. Нам ехать ещё далеко, – демонстративно отвернулся молодой человек. Женщина не обратила внимания на грубый тон водителя и попыталась просунуть в приоткрытое окно сложенную вчетверо пятидесятирублевую купюру. Михаил презрительно посмотрел на деньги и резко сказал:

– Бабушка, слушай, я же сказал: некогда.

– Я тебе не бабушка, – обиженно поджала губы женщина и поковыляла к своим сумкам. Михаил глянул ей вслед и едва ли не впервые в жизни на мгновенье ощутил неловкость. Чтобы заглушить внезапно возникшее чувство сострадания, выругался:

– Вот ведьма! Она даже внешне на неё похожа.

Вспылив, он резко тронулся с места. Автомобиль начал мощно набирать скорость, повинуясь своему хозяину, и затем легко помчался по шоссе. Но через несколько минут ровный шелест колёс был прерван лёгким хлопком. Михаил почувствовал неладное, перекинул ногу с акселератора газа на тормоз, резко нажал на педаль и как оказалось, вовремя. Машину начало с визгом заносить вправо. Она выехала с асфальта на гравийную обочину и замерла, подняв облако пыли.

Михаил заглушил двигатель и гневно произнёс: «Старая ведьма!» Злобно оглянулся в ту сторону, где осталась бабка, но никого не увидел. Светлана испуганно посмотрела на мужа, а тот ответил: – Сейчас пыль осядет, пойду, гляну что там, но стопудово – колесо пробито.

Мимо, одна за другой, на полном ходу пролетали машины. Выждав момент, когда шоссе опустело, Михаил выскочил из джипа, обошёл вокруг автомобиля, пнул заднее колесо и раздражённо сплюнул. Колесо лопнуло неизвестной причине. Только чудом Михаилу удалось удержать джип на дороге. Сергеев присел на корточки и колупнул пальцем нагретую шину пальцем. В полной мере молодой человек оценил степень везения, когда обратил внимание на дорожный указатель с надписью «с. Шугаловка – 8 км», до которого оставалось не более трёх метров. Ещё доли секунды и столкновение было бы неизбежным.

Сергеев вынул из багажника всё необходимое для замены колеса, натянул рабочие перчатки на руки, опустился на корточки и принялся за работу. Полуденная жара сделала несложный ремонт более трудоёмким и продолжительным. Утомлённый молодой человек вытер пот со лба и посмотрел на часы. Минуло около тридцати минут. Михаил ещё раз чертыхнулся и подумал, что подвезти женщину до её села заняло бы примерно столько же времени, не считая того, что ещё требуется ремонт пробитого колеса.

Наконец Сергеев опустился в кресло автомобиля и насладился прохладой, которую исправно поддерживал мощный кондиционер. Через несколько минут супруги двинулись дальше.

После полудня светило, обретя силу и уверенность, осмелилось опередить автомобиль Сергеевых. Теперь горячие лучи свободно проникали в салон через лобовое стекло, но одолеть искусственную прохладу так и не смогли. Супруга Михаила, чтобы спрятаться от яркого света, прямо на ходу, между кресел, перебралась на заднее сиденье, приклонилась головой к маленькой подушке с логотипом «Мерседес» и задремала.

Так уж устроен человек, что любому необъяснимому явлению он старается найти простое объяснение, подвластное его разуму. Сергеев, пленённый воспоминанием о странном видении, пытался сделать то же самое, но не мог. Однако, чем значительнее он удалялся от своего города, тем больше всё то, что с ним случилось казалось ему глупостью и простым совпадением событий. Даже разговор с Софьей Михайловной возле церкви он объяснил себе тем, что, видимо, просто задремал. Тем более, что предыдущая ночь была бессонной. Да и как иначе, ведь время, проведённое на скамейке, заняло несколько минут и не могло соответствовать долгому путешествию в грёзах. Такое можно было объяснить только внезапным сном. По мере того, как в нём укреплялась эта уверенность, на душе становилось всё тревожнее. Молодой человек уверенно вёл машину, через некоторое время оглянулся на ёрзающую супругу и спросил:

– Ну, что там опять?

– Миша… – супруга пристально посмотрела на мужа.

– Что, Миша? – раздражённо переспросил Сергеев.

– А в туалет? – едва слышно прозвучал голос Светланы

– Тьфу ты! – вспыхнул молодой человек. – А чуть раньше сообразить не судьба?

За это время супруги успели отъехать от стоянки метров на пятьсот. Сергеев ещё раз чертыхнулся, но дальше выражать своё недовольство не стал. Организм и ему подсказывал, что остановиться всё же надо. Через несколько сот метров молодой человек затормозил на обочине. Михаил вышел из автомобиля, сделал пару шагов, затем вернулся и вынул ключ зажигания, но сигнализацию не включил, справедливо полагая, что на пустынной дороге бояться нечего.

Супруги разошлись в разные стороны. Сделав то, зачем останавливались, Михаил пошёл обратно, но тут его внимание привлёк яркий цветок в глубине перелеска. Сергееву захотелось сделать жене приятное, и он вернулся. Уже с цветком в руке, он замешкался ещё на несколько мгновений. От внезапно нахлынувшей сентиментальности его отвлёк встревоженный возглас супруги. Молодой человек выскочил на дорогу и увидел жену, которая растерянно смотрела внутрь салона.

Сергеев пропустил пару машин и тоже подскочил к двери. В джипе явно побывал злоумышленник. Так называемый, перчаточный ящик был открыт. Все бумаги и музыкальные диски в полном беспорядке валялись на полу салона. Сразу бросился в глаза недавно купленный портативный аудио проигрыватель на шесть дисков. Он был отломан и валялся здесь же. Затем Сергеев бегло осмотрел проигрыватель и понял, что теперь его можно было смело выбрасывать. Похоже, непрошенный гость попытался его украсть, но это сходу сделать не получилось, и он лишь сломал вещь. Михаил проверил бумаги и вздохнул с облегчением – все важные документы оказались на месте.

Испорченную. аудиотехнику было жаль. Чертыхаясь от злости, Михаил сел в машину и стал наводить порядок, думая о том, что слишком много неприятностей произошло в течение двух дней.

Оставалось непонятным, откуда мог появиться злоумышленник на пустынной дороге. Вокруг не было ни одной живой души, а на пыльной дороге возле автомобиля не осталось посторонних следов. Впрочем, последний факт остался незамеченным пострадавшими.

Новосибирск встретил супругов будничной суетой и пробками на дорогах. Когда они наконец добрались до цели своего путешествия, Сергеев чувствовал себя сильно уставшим. Настроения бродить по бутикам и магазинам не осталось.

Торговый центр, который располагался в бывшем здании городского цирка. Сергеев не сразу нашёл место на тесной стоянке. Он высадил Светлану и отправил в продуктовый супермаркет, который располагался на первом этаже здания, а сам принялся курсировать по парковке, подыскивая свободное место для своего авто.

Через несколько минут Сергеев уже спешил к центральному входу. Он подошёл к большим стеклянным дверям и в растерянности замер. Михаил вдруг сообразил, что среди праздно гуляющей толпы, найти супругу будет сложно. Но тут он увидел Светлану, которая со слезами на глазах выбежала ему навстречу

– Света! – окликнул её молодой человек. Что случилось?

– Я…я… у меня, – разрыдалась она, – кошелёк пропал!

– То есть, как это пропал? – перепросил Сергеев. – Украли?

– Не знаю… но его нет. Я полезла в карман, а его там нет… – попыталась объяснит ситуацию жена.

– Идём в машину, – Михаил грубо дернул супругу за руку. – Там разберёмся!

Выяснилось, что кошелёк действительно пропал. Мысленно Сергеев похвалил себя за то, что документы из бумажника он, прежде чем передать его жене, оставил у себя. Но денег в кошельке было много, очень много.

Михаил, почувствовав, что может окончательно потерять контроль над собой, выскочил из салона и пошёл прочь. Он нервно прогулялся между рядами автомобилей, постепенно успокаиваясь. Наконец Сергеев окончательно взял себя в руки, вернулся и сел в машину. Светлана тоже почти успокоилась. Помолчав несколько минут, Михаил глубоко вздохнул и выдавил из себя извиняющимся тоном:

– Что происходит? Ругаемся на пустом месте, скоро драться начнем? В чем дело? С появлением этой штуковины, все перевернулось с ног на голову. Может выкинуть эту брошь к чёртовой матери? Ладно, когда вернёмся, непременно спрошу Софью Михайловну, что она такое придарила, – промолвил Сергеев и сжал руками виски.

– Сразу нельзя было всё узнать? – тихо произнесла Светлана.

– Можно было, только кто знал, что всё так лихо закрутится, – ответил супруг, вставил ключ в замок зажигания, но заводить двигатель не стал.

Михаил достал бутылочку только что купленной газировки, открыл её и сделал несколько глотков. До сих пор он не мог решить надо ли рассказывать жене о странных происшествиях и подробностях знакомства с Софьей Михайловной. Что–то сдерживало его от таких откровений, но поделиться тем, что мучило его последнее время, требовала душа, и он произнёс:

– Знаешь, Света, когда Софья Михайловна отдавала её брошку, я конечно спросил, что это за вещь, но она сказала только, что это старинное украшение, хотя материальной ценности никакой не представляет. А ещё она сказала, что некоторое время её обладателем был затворник **** монастыря Лазарь. Надо непременно туда ехать. Явно брошь имеет мистические свойства. И нам она пока, кроме проблем, ничего не принесла. Денег нет. Оставаться здесь я больше не вижу смысла. Едем обратно, а там решим, как быть… – Михаил решительно завёл двигатель. – Нам бы еще до дома благополучно добраться… – озабоченно проворчал он.

Гулко застучал дождь, и потоки воды мгновенно залили стёкла автомобиля.

Расстроенные Сергеевы даже не заметили, как началась гроза. После долгой паузы молодой человек вынул из кармана платок и развернул его. Супруга подставила ладошки и приняла брошь. Долго рассматривала её. Камень отсвечивал хотя и ровным, но кроваво-красным цветом.

– Ты знаешь, – обратил внимание жены Михаил, – мне кажется, что он цвет меняет в зависимости от освещения.

Света кивнула в знак согласия, и в этот момент дождь припустил сильнее, сгустились сумерки, а камень окончательно погас. Молодая женщина положила брошь и, обняв Михаила за шею, прильнула к нему. Дождь закончился так же быстро и неожиданно, как и начался.

Блеснуло солнце и осветило брошь, лежавшую у ветрового стекла автомобиля. Камень едва поблёскивал тусклым бледно–розовым цветом, никак не отозвавшись на яркие лучи. Сергеевы, занятые друг другом, этого уже не заметили. Между ними опять наступили мир и согласие. Михаил не глядя нащупал брошь рукой и опустил её в карман…

Глава 9. Монастырский затворник.

Северо-западная часть России, 18** г.

Здесь, в монастыре, за толстыми каменными стенами времени словно не существовало. И сто, и триста лет назад, с момента воздвижения этих могучих преград, оберегавших от нашествия врага, в старинной обители почти ничего не изменилось. Те же сторожевые башни, ныне утратившие своё первоначальное назначение, позолоченные купола церквей, братский корпус и даже могучие дубы, казалось, всегда были такими ветвистыми. Появись вдруг здесь и сейчас, во второй половине девятнадцатого века, один из первых насельников воздвигнутого монастыря, он не удивился бы переменам – столь незначительны они были за несколько столетий со момента обустройства обители.

Церкви оставались настолько аккуратными и изящными, что казалось, невидимая рука Бога не давала им ветшать и стариться. Всё здесь оставалось неизменным, и только насельники, входя сюда через Святые врата и затем навсегда отходя ко Господу, поколениями сменяли друг друга. Общим числом несколько десятков, они денно и нощно исполняли каждый своё послушание, и ввиду немногочисленности смерть была здесь нечастым событием, а посему значительным. Значительным, но отнюдь не трагическим.

Ранним утром такое событие свершилось в очередной раз. Скончался один самых почитаемых старцев – схимонах Лазарь. Первым об этом узнал молодой инок Григорий, послушанием которого было помогать и ухаживать за отцом Лазарем. Юный келейник и проводил его – отход свершился почти на его глазах. Накануне, видимо зная о сроке своей кончины, старец Лазарь велел переложить его в гроб, который уже более десяти лет стоял здесь же, в келье, являясь постоянным напоминанием о смерти. Григорий исполнил эту просьбу с вечера, подивившись разительному контрасту между силою духа Лазаря и немощью его тела. Игумен лично возглавил над старцем таинство соборования, принял последнюю исповедь, а потом и причастил его.

Всю ночь Григорий просидел рядом с гробом в непрестанных молитвах. Под утро он почувствовал себя изрядно утомлённым и поднялся со скамьи, чтобы размять затёкшие члены. Стараясь действовать как можно более осторожно, он переставил скамейку под стол. Затем послюнил пальцы, загасил свечу и попытался неслышно покинуть келью для утренних нужд. В тесном помещении, где всё свободное пространство занимал гроб с ещё живым старцем пройти, чтобы не задеть его, было сложно. Григорий уже чуть приоткрыл дверь, как вдруг скорее почувствовал, нежели увидел едва уловимое движение. Он повернулся и склонился над бледным и неживым лицом Лазаря. Повеяло холодом… Григорий поцеловал Лазарь в прохладный лоб, перекрестился на иконы и сотворил краткую молитву.

Он не решался оставить новопреставленного одного, но необходимо было срочно известить о том, что случилось настоятеля и остальную братию. Григорий, уже не боясь нашуметь, распахнул дверь, и в этот момент раздался голос Лазаря, который вверг монаха в ужас. Григорий на мгновенье замер, а затем, призвав Господа в помощь, обернулся.

Лазарь лежал с открытыми глазами, полными разума и спокойствия. Голос его звучал ровно и даже с некоторым назиданием. Григорий был молод и, несмотря на то, что был верующим человеком, всё-таки боялся смерти, поэтому поведение Лазаря на смертном одре поразило его и в какой–то степени успокоило. Однако трепетное волнение не позволило ему сразу уловить смысл сказанного старцем.

– Что? Что вы сказали, отче? – Григорий и склонился над ним.

– Там, за иконою Михаила – архангела лежит письмецо для тебя, но прочесть его можно будет не ранее сорокового дня после моей кончины. А теперь ступай извести всех, что мне пора в пещеры. Спаси тебя Господь, – едва вымолвил умирающий, и веки его опустились навсегда. В пещерах хоронили всех обитателей монастыря.

Прежде чем закрыть за собой дверь, Григорий оглянулся, но Лазаря в келье уже не было – оставалось только тело, которое ещё недавно являлось вместилищем души старца. Насельник, вернулся, поцеловал в его лоб и вышел.

В это время ударили колокола, извещая о начале службы в Успенской церкви, которая начиналась ровно в шесть часов утра. Григорий скорым шагом поспешал мимо Сретенского храма – бежать он не мог себе позволить, опасаясь гнева настоятеля монастыря, который не приветствовал такой суетливый способ передвижения.

Когда Григорий вошёл в храм, литургия уже началась. Архимандрит Павел, увидев взволнованного Григория, сразу всё понял. Он передал свою предстоятельскую роль другому священнику, сошёл с амвона и шёпотом отдал необходимые распоряжения. Обратно Григорий шел и, едва ступая, тихо плакал. Слишком сильно был привязан молодой монах к схимонаху Лазарю.

Келья старца напоминала пещеру. Несмотря на то, что стены и сводчатый потолок и оконце усилиями Григория были всегда чисто побелены, внутри всегда царил полумрак. Повсюду висели иконы. Они также стояли и на подоконнике, закрывая половину небольшого окна, вторая половина которого из-за ветвистых деревьев тоже была непроницаема для лучей солнца, и келья освещалась лишь огоньком лампадки перед образами.

Инок постоял некоторое время около гроба, вознося уместную происшедшему событию молитву, а затем вытащил из-за иконы плоский бумажный свёрток. Он не смог удержаться и развернул его. Там лежала десятирублёвая ассигнация с надписью «на угощение братии» и вдвое сложенный листок бумаги. Григорий поднес его к свету лампадки и прочитал: «Не искушай себя – только через сорок дней». Он с удивлением перекрестился и спрятал письмо в карман подрясника.

За те несколько лет, что знал его келейник, отец Лазарь являл собой образец веры и святости. Порой, Григорий поражался, как старцу удавалось так блюсти себя. Хотя Лазарь рассказывал, что в прошлой жизни он не особо терзал себя мыслями о Боге. Лишь череда внезапных бед и тяжких несчастий обратили его к вере и привели в эту обитель. Старец обладал ещё несомненным даром прозорливости. Сколько раз он удерживал от неправедности Григория. Искушение едва-едва появлялось в душе молодого монаха, не успев преобразиться в поступок, а Лазарь уже призывал инока к себе для спасительной беседы, отвращая юношу от худой мысли. И на этот раз старец остался верен себе, сделав предупредительную надпись на письме.

В коридоре раздались голоса братии, и Григорий вышел из кельи им навстречу.

Двадцатью семью годами ранее

Уже который день сыпал нескончаемый мелкий дождь. Солнце, казалось, безвозвратно растворилось в плотных и мутных тучах, низко нависших над землёй, и поэтому невозможно было определить утро ли сейчас, полдень ли или глубокий вечер. Луга и поля, как губка настолько напитались дождевой водой, что она тут же выступала в следах усталого человека, бредущего напрямую, не разбирая пути. Либо он заблудился, либо ему было просто всё равно, куда идти, а может быть и то, и другое. Он был одет в некогда дорогое платье, теперь изрядно поношенное и рваное. Многодневная щетина, уставшие и измученные глаза сильно изменили его внешность, поэтому возраст мужчины сейчас трудно было определить. Лишь густые, не знавшие седины, волосы говорили о том, что он ещё достаточно молод, и только жизненные передряги превратили его в старика.

Невдалеке по раскисшей дороге в попутном направлении уныло скрипела телега с тщедушным мужичком-возницей, который опасливо озирался на путника, но при этом продолжал держаться от него на достаточно близком расстоянии. Крестьянин за два часа пути попривык к попутчику и даже приглашал странного барина в телегу. Несколько раз он пытался жестом руки обратить на себя внимание усталого путника, когда тот оборачивался в его сторону, но тщетно, барин хоть и смотрел на телегу, но ничего не видел перед собой. В конце концов их пути всё же пересеклись. Мужик остановил телегу, а незнакомец, выбившись из сил, ухватился за оглоблю, но продолжал смотреть себе под ноги, не осознавая происходящего. Возница откинул один край попоны, которой укрывался от дождя и сказал: «Садись, барин. Ин, тебе, однако, всё равно куды ехать».

Путник тяжело вздохнул, огляделся по сторонам, как будто только сейчас осознал, где находится, затем вяло и безразлично взобрался на край телеги и стал так же безучастно смотреть в одну точку. Мужик заботливо прикрыл его краем попоны, не выдержал и спросил: «Что, барин, случилось то?» Ответа не последовало. Возчик поёрзал, взмахнул вожжами и грозно прикрикнул на тощую лошаденку. Кобыла равнодушно обмахнула себя хвостом и даже не подумала прибавить ходу. Крестьянин хмыкнул в бороду: «Сговорились ли чо ли»? – ни лошадь, ни путник внимания на него не обращали. Мужичонка понял, что беседы не получится, зевнул, перекрестил рот и вновь взмахнул вожжами. Затем он обернулся, взял позади себя ещё одну рогожу и поплотнее накрыл ею плечи незнакомца: «Поди-кось промок уже до костей, вон дрожишь-то как».

Эта немудреная забота внезапно привела незнакомца в чувство. Он придержал на плечах рогожу, обернулся в сторону возчика и спросил:

– Мил–человек, куда едем?

– В Печерки при монастыре. Тебе тудысь? – живо отозвался возчик

Незнакомец пожал плечами: – А дальше куда?

– А дальше немчура только. Граница, то бишь. России конец. Некуда дале-то

Воцарилось долгое молчание. Разговор окончательно иссяк. Возчик, не уразумев, куда едет попутчик, больше так и ничего не решился спросить. Всю оставшуюся дорогу ехали в полной тишине, лишь изредка нарушаемой фырканьем лошади, и даже когда въехали в городок, незнакомец не произнёс ни слова. Ветер шумел в кронах мокрых деревьев, рваные клочья облаков, казалось, опустились еще ниже.

Телега наконец задребезжала по булыжной мостовой, которая вела к монастырю. Мужик догадался, что ехать попутчику дальше некуда и остановил повозку возле главных ворот монастыря. Святая обитель была гордостью не только этого уезда, но и всего северо-запада России. Как только лошадь остановилась, мужик, не выпуская вожжей, махнул рукой в сторону тяжёлых ворот монастыря и промолвил: «Приехали, одначе, барин. Дальше тебе–ить некуда ехать, ступай с Богом».

Неизвестный тяжело слез и пошёл к обители. Телега с натужным скрипом тронулась с места, а мужчина остался стоять в растерянности перед воротами, не зная, что предпринять, но тут открылось небольшое окошко. Из него выглянуло бородатое лицо, затем окошко закрылось, и через мгновенье дверь гостеприимно распахнулась.

Незнакомец ступил внутрь. Склонив голову набок, сочувственным взглядом его встретил высокий и крепкий монах. Без лишних вопросов он увлёк гостя за собой. Через десяток метров передал его другому насельнику, а сам вернулся на свой пост. В это время зазвучали колокола, извещая братию о начале службы, а гостя о новом этапе в его жизни.

Миновав два храма, которые стояли один возле другого, спутники вошли в голубое двухэтажное здание. Здесь на первом этаже располагалась трапезная с рядами длинных столов, между которыми на четвереньках ползали два инока, исполнявших каждодневное послушание, – мыли и скоблили ножами деревянный некрашеный пол. Осторожно ступая, дабы не мешать братии, сопровождающий инок провёл гостя и усадил за стол, на котором уже стояла миска с дымящейся кашей, кружка компота и рваный ломоть хлеба. Оставалось только удивляться, как быстро распространилось известие о прибытии незнакомца. Не дожидаясь приглашения, гость схватил деревянную ложку и с жадностью набросился на еду.

Спустя некоторое время в дверях появился невысокого роста суховатый старик с посохом, при виде которого иноки сначала замерли, а затем с удвоенной силой принялись за работу. Старца они явно побаивались. Гость, ощутив прилив сил после принятия пищи, догадался, что это был наместник монастыря, и сделал попытку подняться, но был остановлен жестом игумена – архимандрита Венедикта.

Как только священнослужитель присел на скамью напротив незнакомца, его строгий взгляд мгновенно подобрел. Суровость святого отца была всего лишь должностной маской, которую он с удовольствием снял, общаясь с незнакомым ему человеком.

Архимандрит поудобнее уселся на скамье и жестом показал, чтобы гость не торопился. Тем не менее, незнакомец быстро завершил трапезу. После чего игумен дал ему время прийти в себя, настроиться на разговор и спросил:

– На разбойника вы не похожи, на проворовавшегося чиновника тоже, зачем же вы ищете душевной защиты в нашей обители? Что привело вас сюда?

– Долгая это история, Владыка, горько вздохнул путник.

– Ничего, ничего, у нас впереди вечность, рассказывайте. Кому как не мне, вам поведать о своих горестях? – с лёгкой улыбкой произнёс отец Венедикт.

– Вы правы, Владыка, не разбойник я, и не растратчик, но человека подлее меня трудно отыскать. Я дворянин из обедневшего рода. Офицер. Всё началось сразу после моей отставки по возвращении в родовое имение. Жизнь там шла размеренная, спокойная, хотя хозяйство постепенно приходило в упадок и запустение. Меня это не очень беспокоило. Я не утруждал себя особыми заботами и вёл разгульный, насколько позволяли средства, образ жизни. После войны меня как будто бес попутал. Я порой сам себя не узнавал. Больших денег на кутежи не было, посему стал поигрывать в карты, но тут чёрт миловал – везло. Так прошло несколько лет.

Азартное увлечение привело к тому, что я повздорил с соседским помещиком из—за какой-то мелочи во время игры, но, тем не менее, это привело к дуэли. Для меня, познавшего жестокости войны, предстоящий поединок должен был стать развлечением в серой унылой и однообразной жизни. Не задумываясь, играючи, я лишил человека жизни – застрелил его. В эту же ночь умерла моя мама от удара, хотя вечор выглядела вполне здоровой и жизнерадостной. С этого момента началась череда трагических событий. Мой старший брат в Петербурге проигрался в пух и прах. Он спустил всё, включая наше имение. Не найдя в себе сил признаться в этом и, пытаясь сохранить свою честь, он застрелился. Известия о его кончине и о том, что имение нам более не принадлежит, пришли одновременно, но я даже не успел, что-либо предпринять для спасения родительского дома – он сгорел.

Его поджёг сын убиенного мною человека. Поджигателя я застал на месте преступления, на пожаре и, не совладав с чувствами, кинжалом зарезал его. Никто ничего не заподозрил, так как тело я оставил в горящем доме, и следы убийства были уничтожены огнём. Более того, его обгоревшее тело приняли за моё и решили, что это я погиб, а я той же ночь ушел, куда глаза глядят. Сначала поехал в Петербург, но один, без друзей и связей, долго там не задержался. Мне необходимо было увидеть государя, с которым, волею случая и промыслом Божьим, я встретился, но цели своей не достиг. Так я остался один на этом свете и совершенно без средств к существованию. Наверное, так и пропал бы, окончательно спившись, но однажды после очередной попойки я очнулся в какой-то канаве. Передо мной стоял седобородый старец. С укоризной он посмотрел на меня и произнёс: «Что же это ты, панок, о Боге то забыл? Негоже это, негоже, да и дело ты свое не справил ещё».

Теперь я не могу точно сказать, был ли он наяву или привиделся мне в пьяном угаре. Я тотчас же встал и пошёл. Шёл много дней, без устали, и немало я прошёл дорог. Останавливался в монастырях и приходах, но ни в одном не задерживался. Только на ночлег. Вот так я и оказался у вас.

Мудрый наместник терпеливо выслушал нежданного гостя, задавать вопросов не стал и даже его имени не спросил. Не поинтересовался и о том, что за дело было у этого человека к государю, с какой целью он искал встречи с ним. Так и осталось всё это неизвестным. Настоятель лично проводил уставшего гостя на второй этаж братского корпуса, где определил ему пустующую келью. После чего они вместе вышли на улицу. Там настоятель передал его молчаливому пожилому монаху, чтобы тот ознакомил его с монастырём и помог освоиться в первые несколько дней пребывания на новом месте жительства.

Удивительно, но в этот час небо разъяснилось, и купола ослепительно заблестели под лучами весеннего солнца. Новоявленный послушник Михаил, впоследствии монах Дамиан, улыбнулся впервые за долгое время.

На сороковой день после кончины старца Лазаря.

Прощальные лучи солнца багряным светом легли на многочисленные купола церквей, благовест чарующими волнами разносился над безбрежными полями и перелесками, радуя верующих в близлежащих деревнях этого северного уголка России.

Пытаясь унять волнение, Григорий нашептывал краткую Иисусову молитву и быстрыми шагами двигался к себе келью. Нетерпение молодого монаха достигло предела. Именно сегодня – на сороковой день кончины Лазаря – Григорий наконец сможет прочитать предсмертное послание старца. За несколько метров до цели Григорий сбавил шаг и попытался принять спокойный и безмятежный вид. Возле входа в братский корпус стояли несколько монахов. Григорий на ходу пожелал им спокойной ночи и поднялся на второй этаж. Иноки удивленно посмотрели ему вслед. Поведение Григория показалось им слишком необычным.

В пустом полутёмном коридоре гулко раздавались его шаги, придавая предстоящему действу ещё больше таинственности. В келье Григорий долго молился и только после этого уже глубокой ночью, не вставая с колен, достал из–под тюфяка сложенный листок, затем поднялся, развернул его и поднёс к горящей лампаде. В тусклом свете, под пристальными взглядами ликов святых, с трудом разбирая слова, он принялся читать

Брат мой,

с именем Господа нашего, приношу благодарение своё за то, что ты выдержал искушение любопытством и не прочёл до времени письма, чем оградил душу мою от излишних волнений до полного её упокоения, а себя – от греха.

Но о главном. На Святой горке, у беседки, под третьей опорой, ежели считать справа, мною закопана шкатулка. Тебе её надо выкопать. Она была спрятана более двух десятилетий тому, а значит, следов на том месте давно уже не осталось. Но не сомневайся – шкатулка там. Сие послание считай моим благословением на это тайное действо. Бог простит, а отец наместник поймёт.

Спаси тебя Господь.

Подписи не было. Григорий прочитал письмо, было, засуетился, но потом, вспомнил наставления старца, успокоился и начал обдумывать предстоящие действия. После прочтения письма его любопытство только ещё более разгорелось. Оставалось нехитрое дело – взять лопату и выкопать шкатулку, но так казалось только на первый взгляд. Во-первых, старец ничего не упомянул о сохранении всего этого в тайне, однако после недолгих сомнений Григорий решил, что это должно остаться для всех секретом. Во-вторых, с точки зрения монаха всё, что не вписывалось в устав или уклад жизни монастыря, являлось большим грехом. Несмотря на благословение старца, монах полагал, что в схороненной шкатулке не кроется ничего предосудительного, но сам тайный поход за ней вызывал сомнения и робость. Оставалось только уповать на то, что старец Лазарь испросит у Господа прощения за его, Григория, деяния. Страх усугублялся тем, что тайну можно было сохранить, только совершив задуманное ночью, когда выходить за пределы кельи строго запрещалось, поэтому монах придумал незамысловатый план, который решил воплотить только в следующую ночь.

Для начала необходимо было раздобыть лопату. Григорий со дня смерти старца Лазаря пока не имел постоянного послушания, поэтому следующим же утром попросился в помощники к монаху Феофану, который отвечал за монастырский огород. Уже через день лопата была припрятана в укромном месте возле упомянутой в письме беседки, но даже этот проступок вызывал стыд и смятение в душе бедного Григория. Он желал лишь одного – как можно быстрее исполнить просьбу старца и исповедаться.

Следующей ночью почти до рассвета Григорий провёл время на коленях перед иконами у себя в келье. В назначенное самому себе время он с трудом разогнул ноги и поднялся. Затем быстро разулся и босиком вышел из кельи. Крадучись прошёл по тёмному коридору и через минуту оказался на улице. Росистая трава приятно холодила босые ноги, а неугасающее любопытство придавало смелости. Сдерживая дыхание, словно оно могло выдать его в ночной тишине, Григорий крался к беседке. Тень ветвистых деревьев скрывала его от постороннего взгляда.

Наконец, он пришёл на указанное старцем место. В полной темноте монах отсчитал третий столб, для верности задевая каждый из них ладонью. Затем опустился на колени и ощупал почву. Лопата потребовалась только для того, чтобы взрезать дёрн. Григорий достал из–за пазухи тряпку и расстелил её на траве. Далее монах стал выгребать плотную землю горстями и высыпать на приготовленную ткань. Сделав неглубокую ямку, он обнаружил металлическую крышку. Быстро обкопал шкатулку по краям, достал её и бережно поставил на траву. После чего высыпал землю обратно в ямку и прикрыл дёрном. Шкатулку же завернул в освободившуюся ткань и быстро вернулся к себе в келью.

Сердце ёкнуло лишь однажды, в пустом коридоре, когда в одной из келий раздался шорох. Притворив за собой дверь, Григорий облегчённо выдохнул и поставил шкатулку на стол. Сердце его бешено колотилось, но не от физической нагрузки, а от душевного переживания, которое ввело монаха в состояние эйфории, настолько же приятное, насколько и доселе незнакомое его организму.

Дрожа от нетерпения, он развернул тряпицу и открыл шкатулку, которая скорее напоминала обыкновенный медный ящичек с плотно закрытой крышкой. В полумраке каморки Григорий разглядел на её дне два сложенных листка бумаги и завязанный в узел платок. На одном листке едва читалась надпись: «Григорию», другой был без надписи. Монах решил начать с письма адресованного ему, и тут душа его похолодела. Он вздрогнул от мысли, сообразив, что когда было написано это послание, его ещё не то, что в монастыре – на белом свете не было. Подивившись очередной раз прозорливости старца, Григорий развернул листок.

Григорий,

коль скоро ты читаешь эти строки, значит, душа моя уже предстала пред Господом, тебе же надлежит исполнить святую и сложную миссию. В 18** году мне удалось передать ныне обретённую тобою вещь по назначению в царскую семью, но через несколько лет она чудесным образом она ко мне вернулась – её передал мне старец Феодор. Вещь волей Божию не моя, а стало быть тебе надлежит принять моё послушание на себя – вернуть украшение истинному владельцу – ныне царствующей особе. Сам это сделать я так и не решился – слишком опасно её тайное свойство, тем более в миру, во владении царствующей особы. Тем не менее, но сделать это необходимо так как оказывается украшение лишь часть целого, которое в итоге должно спасти Романовых от гибели.

Зачастую требуется несколько десятилетий, чтобы понять, что все беды и испытания, попущенные Богом – справедливы. Мне неразумному, чтобы это понять, потребовалось более двадцати лет, а иному и жизни не хватает. Господь дал мне долгие лета раздумий о жизни, грехах моих и лишь тогда приоткрыл тайну броши. Тебе придётся оставить монастырь на некоторое время. Настоятель не будет тебе в этом препятствовать. Другое письмо отдашь вместе с этой вещью государю, но сам не читай, не гневи Господа.

Храни тебя Бог.

Монах развязал тонкий батистовый платок и увидел магической красоты брошь в виде головы льва, украшенной драгоценными камнями. Красного цвета камень в пасти льва приветливо поблёскивал в тусклом пламени лампадки. Григорий долго и пристально всматривался в брошь, разглядывал мельчайшие детали, словно мог увидеть тайну, которую она хранит. Он обратил своё любопытство к этой вещи скорее для того, чтобы отвлечься от письма, которое было адресовано не ему. Запретное послание жгло руки, и монах отбросил его как горячую, свежеиспеченную лепешку.

Брошь была необычайно красива, тонко проработанные детали головы льва говорили о мастерстве ювелира, сверкающие камни гармонично дополняли красоту украшения. Григорий перевернул брошь, но застежки не было. Непонятно, как она могла крепиться к одежде. Может, у неё было иное предназначение, чем украшать платье какой-нибудь красавицы? Глубоко верующий Григорий был в первую очередь просто человеком, подверженным, не менее, чем мирские люди, искушениям.

Клочок бумаги не отпускал, притягивал взгляд. Монах вновь осторожно взял в руки листок, не предназначенный для его прочтения. Ещё мгновение и ему откроется тайна броши. Григорий вдруг вспомнил наставление, которое давал ему отец – сельский священник – в давние времена, разумеется, по меркам молодого человека, которому теперь не исполнилось и двадцати пяти лет.

«Стая черных галок будет витать вокруг тебя на протяжении всей жизни. Буде ты в миру, в приходе или исполняешь послушание в монастыре. Хорошо, если кто окажется близ тебя и поможет отогнать черных галок. Имя этим галкам – искушения», – говорил он каждый раз, когда маленький Григорий допускал шалость. Десятки раз, будучи ребенком, монах слышал эту фразу и лишь сейчас, когда он более всего нуждался в утешительном слове, не услышал, но понял всю глубокую мудрость наставления отца. Но, увы, на сей раз, Григорий был в одиночестве – святой старец оставил его одного наедине с многочисленной стаей чёрных галок, и отогнать их было некому.

Григорий не в силах побороть искушение продолжал разворачивать листок. Руки дрожали и его на этот раз оказались неподвластны хозяину. Когда письмо было развёрнуто, и взгляд уже предательски ловил первые слова, пламя единственного источника света – лампады – вдруг затрепетало и погасло от едва заметного дуновения. Слабо ощутимый запах дымка привел монаха в чувство и помог совладать с собой. В полной темноте Григорий свернул листок, на ощупь нашёл брошь. Затем сунул всё это в шкатулку и резко захлопнул крышку.

Наступило утро. До начала службы Григорий решил получить благословение у отца наместника. Уже на подходе к домику настоятеля монах увидел его сидящим на скамейке. Игумен поставил посох возле себя и поднял внимательный взгляд на монаха. Настоятель не только не был удивлён ранним визитом Григория, но, казалось, ожидал его прихода.

Насельник склонился в глубоком поклоне, сложил ладони одну на другую, чтобы испросить благословление. Затем после нескольких мгновений молчания, молодой монах поднял наконец взгляд и робко спросил:

– Отец настоятель, мне необходимо оставить монастырь на некоторое время для выполнения последней воли старца Лазаря. Благословите ли вы меня?

Без особых раздумий, вместо ответа настоятель широким жестом руки благословил монаха.

– Вы не спрашиваете, какова была его последняя воля? – удивился молодой человек. Но игумен оставил без внимания последний вопрос. – Завтра утром в это же время исповедаешься и после причастия можешь отправляться.

– Я готов исповедаться прямо сейчас, – сделал Григорий робкую попытку ускорить события, но получил мягкий и категоричный отказ святого отца. – Время исполнения воли усопшего уже назначено, и как бы ты ни пытался поспешить, ты его не приблизишь, но и не отдалишь, а теперь ступай. Тебе к исповеди еще и приготовиться надобно.

Григорий ещё раз поклонился и направился к храму, чтобы не опоздать к службе. Монах едва успел подняться на крыльцо, когда услышал во след ровный голос настоятеля: «Да, и не забудь вернуть отцу Феофану лопату».

На следующий день с рассветом перед исповедью Григорий пошёл в Святые пещеры. Вдыхая чистый и прохладный, несмотря на то, что подземелье служило местом упокоения монахов, воздух, Григорий спешил туда, где нашёл своё последнее пристанище на земле старец Лазарь. Он остановился напротив ещё не потерявшей блеск медной таблички, на которой было написано: «На сём месте погребено тело монастыря ****** иеросхимонаха Лазаря, в монашестве Дамиана, в миру Михаила (Невмержицкого) почившего в 18**году **лет от роду. Помяни Господи раба Твоего Лазаря зде лежащего и всех, чтущих память его, во царствии Твоем».

Григорий опустился на колени, и мысленно испросил у старца благословения на дорогу. С этого момента он обрёл иное послушание, может быть, главное в жизни.

Глава 10.

Опять неприятности. Драка

.

Россия, 199* г.

Сергеев вновь и вновь прокручивал в голове разговоры с Софьей Михайловной, обдумывал все, что услышал от неё. В каждом сказанном ею слове молодому человеку теперь виделся иной, ранее скрытый от него смысл. Сергеев пытался вспомнить какую-нибудь деталь разговора, ранее ускользнувшую от его внимания, которая теперь могла бы помочь разгадке. Порой, Михаилу казалось, что он поймал истину, но как только начинал формулировать мысль, фразы рассыпались как пепел сожжённой бумаги. Увы, всё было тщетно. Тайна мистического украшения не поддавалась разгадке и бередила фантазию. С её появлением, жизнь Сергеева едва уловимо изменилась. Душевное спокойствие нарушилось, и свойственная молодому человеку уверенность, что живёт он исключительно правильно и достойно, уже не была столь незыблемой, как это было ещё несколько дней тому назад.

Софья Михайловна прожила долгую и интересную жизнь. В последнюю их встречу с Михаилом она слегка приоткрыла завесу своего прошлого. Её изысканные манеры, рассказы о гатчинских прогулках и прочих эпизодах жизни были для Сергеева историей, описанной в книгах и запечатленной в кинохрониках, а для неё это была обычная жизнь. Развивая эту мысль, можно было бы, перефразировав известную сентенцию о смерти, трагедиях и статистике, сказать, что одна жизнь – это череда событий во времени, а тысячи жизней – это уже история.

Третий день не слишком утомительного вояжа привёл Сергеевых в европейскую часть России. Их целью являлся ***** монастырь, но поездка не была паломнической. Сергеев надеялся узнать подробности жизни предыдущих владельцев броши, а также их судьбы.

С каждым часом путешествия желание Михаила понять и раскрыть мистическую тайну броши только разгоралось. Молодому человеку давно стало очевидным, что роковое украшение осложнило его жизнь. Неприятности сыпались одно за другим, и по бизнесу, и в быту, и в общении с посторонними людьми. Возможно там, в обители, остались предания или истории о её давнем обладателе, которые помогут ему остановить череду неудач.

Машина легко мчалась по трассе. Лес, посреди которого пролегало шоссе, внезапно закончился, и дорога побежала круто вниз к озеру. Вдоль берега, прячась среди высоких сосен, как грибы с виднелись небольшие белые с оранжевыми крышами домики – это и была цель сегодняшнего путешествия. Усталость брала своё, хотя время ещё позволяло, и можно было ехать дальше, но лучшего места для ночлега придумать было нельзя, поэтому остановиться супруги решили именно здесь. Летний пансионат одного из научных институтов как нельзя лучше подходил для кратковременного отдыха.

Несколько раз Михаил пытался встретиться с Софьей Михайловной, но по разнм причинам ему это так и не удалось сделать. А мистическое украшение явно имело странные свойства. Неприятности сыпались на Сергеева одно за другим. Самым простым решением было бы избавиться от этого украшения, но что-то мешало молодому человеку это сделать. Он втайне от супруги показал брошь ювелиру, и тот очень дорого оценил её. Кроме того, объявил об антикварной редкости украшения. После этого, вопрос о том, чтобы избавиться от неё окончательно отпал.

Преодолев последние сто метров по извилистой лесной дороге, супруги въехали через ржавые и покосившиеся распахнутые ворота на территорию пансионата. Сразу за большой поляной, которая служила спортивной площадкой, Михаил остановил машину возле небрежно побеленного сарая. Молодой человек вышел из автомобиля, подошел к распахнутым дверям, заглянул в тёмный проём и в сыром полумраке с трудом разглядел бородатого мужчину в брезентовой ветровке. Тот перекладывал с места на место затхлые матрацы и иногда что-то помечал в блокноте карандашом. Оказалось, это был директор и завхоз пансионата в одном лице по имени Николай Валерьянович. Кивая головой, он внимательно выслушал Михаила и сообщил, что может предложить лишь дальний домик, но у того протекает крыша. Сергеев попытался за двойную сумму выторговать домик получше. На что Николай Валерьянович философски изрёк: «Господин хороший, деньги могут почти всё. Однако есть вещь сильнее денег – это обстоятельства» и для полной убедительности поднял указательный палец вверх. Сергеев хотел было к деньгам добавить более веский аргумент – много денег, но не стал этого делать и неохотно согласился. Такая покорность оказалась для него самого большим сюрпризом.

Директор произнёс очередную сентенцию: «Смирение есть продукт непротивления всемогущей судьбе», – и увлёк Михаила за собой. Лагерь и действительно оказался переполнен отдыхающими. Николай Валерьянович продемонстрировал Сергееву пропахшее сыростью бунгало, принял деньги и опять изрёк: «Терпение есть результат мощной работы духа с целью обуздания страстей». Чтобы больше не отягощать гостей своим присутствием, направился прочь.

– Николай Валерьянович, – крикнул ему вслед Михаил, – а машину где можно поставить?

Ответ в том же оригинальном духе, не замедлил последовать:

– Частная собственность есть ответственность, дополнительные обязанности и хлопоты владельца!

Михаил со Светланой переглянулись. «Философская» манера речи Николая Валерьяновича начал раздражать супругов. Оставалось надеяться, что в ближайшие сутки или двое дождя не будет.

Сергеев огляделся вокруг и понял, что домик имел ещё один недостаток: к нему невозможно было подъехать на машине. Ко всем можно было, а вот к этому нет – мешали деревья. Пришлось вернуться, чтобы забрать из автомобиля необходимые вещи, включая надувные матрацы. Получать у директора-завхоза те, грязные из сарая, желания не было, так как уютного сна они совсем не обещали. Когда Михаил вернулся во второй раз – сразу забрать всё необходимое не получилось – Светлана сидела на ступеньке перед дверью с брезгливым выражением лица.

– Там воняет как в погребе с гнилой картошкой, – указала он большим пальцем себе за спину. Сергеев зашёл в домик – и, правда, воздух был сырым и затхлым. Окно не открывалось. Оно было устроено, наподобие рамы на застеклённой веранде. Михаил взял нож, отогнул гвоздики и вытащил два стекла, чтобы создать хоть какое–то движение воздуха. При раскрытой двери сквозняк стал заметней, и появилась робкая надежда провести ночь в сколько-нибудь проветренном помещении, если, конечно, не случится дождя.

Светлана принялась раскладывать снедь на вкопанном в землю столике. Михаил тут же начал разводить костёр для того, чтобы разогреть два оставленных от обеда шашлыка. В последнюю очередь он открыл бутылку вина, после чего ужин можно было считать готовым.

Однако стоило им только наполнить пластиковые стаканы вином, как тут же, словно муха на любимое лакомство, появился желающий составить кампанию – солидный мужчина в поношенном спортивном костюме. Ещё издалека он радостно заулыбался супругам, как добрым друзьям, а затем прямиком направился к их столу, держа курс на початую бутылку «Кахетии». Одной рукой незнакомец прижимал к груди, словно букет цветов, пучок зелёного лука, в другой, вытянутой вперёд, был зажат гранёный стакан. Одновременно бухнув стаканом по столу и задом о скамью, мужчина зафиксировал своё прибытие. Далее по его замыслу хозяева, видимо, должны были выразить бурную радость. Долгая пауза вызвала у него искреннее недоумение, которое отразилось на лице недовольной гримасой.

– Ну?! – рявкнул он, явно переборщив с громкостью.

– Что, ну? – в тон ему переспросил Михаил только чуть потише. Несмотря на то, что мужик был крупнее, Сергеев не стал сдерживаться, чтобы избежать конфликта. Раздражение, вызванное неудачами сегодняшнего дня, и без того сочилось из него по капле, временами выплёскиваясь на терпеливую супругу, а тут уже хлынуло злобным потоком.

Неожиданно для обеих сторон, нападавшего и потерпевшего, этот поток отрицательной энергии преобразовался в удар, который пришёлся незнакомцу точно в челюсть. Тот по–бабьи взмахнул руками, опрокинулся со скамьи назад, ноги его при этом застряли под столом, и он застыл в этой неловкой позе, не подавая признаков жизни. Злость мгновенно прошла. Михаил равнодушно взял початую бутылку и тонкой струйкой вылил вино ему в приоткрытый рот. Мужчина закашлялся и тут же пришёл в себя. Однако это почти ничего не изменило в его положении. Нежданный гость не мог освободить ноги и, запрокинув голову, бессмысленным взглядом смотрел на Михаила. В его глазах вдруг пробудилась трезвая мысль, которую он попытался озвучить, но смог выдавить только невнятное мычание. Светлана испуганно спросила, ткнув пальцем в красное пятно на футболке пострадавшего:

– Это что, кровь?

– Ага, кровь. Из Кахетии, – язвительно ответил Михаил. Чтобы помочь мужчине выбраться, он толкнул его ногой в плечо, и тот тут же перевернулся на бок. Молодой человек взял со стола пучок принесённого гостем лука и запихал ему в рот, – Выпил, закусил. Пора и честь знать.

Затем, уже не обращая внимания на незнакомца, открыл вторую бутылку и выпил половину прямо из горлышка. Мужчина с трудом поднялся и, шатаясь от дерева к дереву, двинулся в обратном направлении. Инцидент был исчерпан, но вечер был испорчен. Через некоторое время вино, выпитое на голодный желудок, оказало своё действие, и Михаил повеселел. Он заставил выпить полный стакан и Светлану. Окончание ужина прошло в молчании.

Настроение улучшилось. Ещё месяц назад Михаил вообще бы не обратил внимания на такую, по его мнению, ерунду, а сейчас его начала мучить совесть. В конце концов, Сергеев признался сам себе, что ему просто стало жалеет незнакомца.

Густые кроны деревьев, не пропускавшие днём лучей солнца, приблизили наступление сумерек и готовиться ко сну начали рано. Драка постепенно забывалась, и внешне всё стало спокойным и обыденным. Угрызения совести под действием грузинским вина успокоились и лишь изредка вспыхивали слабыми язычками пламени, но затем вновь гасли. Михаил старался отвлечь себя от неприятных мыслей, придумывал разнообразные мелкие нужные и не нужные дела.

Сразу после ужина молодой человек занялся увлекательным занятием. Он с удовольствием принялся уничтожать в огне остатки пищи, а затем просто смотрел на огонь, пока тот окончательно не погас. Позже Сергеев решил сходить к директору – философу, чтобы попросить у него электрообогреватель на ночь.

Директора молодой человек застал возле бани, занятого колкой дров к вечерней помывке. На вопрос Михаила, есть ли у него в хозяйстве обогреватель, живо отозвался фразой: «Нет ни одной неприятности, которая бы не была компенсирована Всевышним по истечении непродолжительного времени, но только при условии полного смирения и непротивления судьбе».

Это означало, что обогреватель у директора есть, и он готов отдать его во временное пользование. Мужчина воткнул топор в колоду, умылся под рукомойником, притороченным тут же к сосне, затем набросил на себя брезентовую ветровку и жестом пригласил Михаила следовать за ним, по пути не забыв выдать очередной перл: «Природа вещизма лежит в накоплении имущества безо всякой практической пользы».

Насколько понял Сергеев, это было сказано к тому, что коль у тебя есть вещь, то ею надо непременно воспользоваться, а не хранить без дела. Ещё через пять минут эта мысль подтвердилась, и Михаил стал счастливым пользователем старого трамвайного обогревателя, который, как оказалось впоследствии, вполне эффективно функционировал, разрушая «природу вещизма» своим практическим применением.

Почти все неприятности в любом деле случаются по причине неосмотрительности и необдуманности. Так произошло и на этот раз. Когда уже походное супружеское ложе было готово и оставалось лишь залезть под одеяло, обнаружилось, что стекла, выставленные из рамы ещё днём, так и остались забытыми возле стены. Вставить же их на ночь было просто необходимо, потому что комары уже обнаружили этот вход в дом и начали им активно пользоваться.

Михаил недовольно проворчал нечто неразборчивое, взял стекло и попытался установить его в пустующую раму. Однако оно чуть–чуть не подошло по размерам. Пришлось заняться поисками ножа, хотя вместо этого надо было бы просто хорошенько подумать – ведь стекло днём было вынуто легко и без проблем. Но случилось то, что случилось.

Михаил принялся шарить в сумерках по столу в поисках ножа. Тот нашёлся почти сразу. Затем Сергеев осторожно отжал лезвием гвоздь, ошибочно считая его главной помехой, и повторил попытку. Стекло упорно не желало становиться на место. Тогда он стал легонько постукивать по нему. Было очевидно, что стекло необходимо лишь перевернуть, и тогда бы оно точно встало в предназначенное место, но Михаилу это в голову не приходило. Он не придумал ничего лучшего, как ударить рукоятью ножа посильнее. Удар получился чересчур резкий, стекло лопнуло и скользнуло расколотой частью по кисти правой руки.

Рана была неглубокой, но кровь пошла обильно, заливая всё вокруг, и в первую очередь футболку Михаила. Светлана вскочила и мгновенно полотенцем зажала рану. «Ключи, – крикнула жена, – ключи от машины где»? Михаил понял, что она хочет принести автомобильную аптечку, и кивнул в сторону своей одежды, аккуратно сложенной на стуле. Светлана быстро достала ключи, побежала к машине и уже через минуту вернулась. В руках она держала зеленую пластмассовую коробку. Автомобильная аптечка, как водится, не открывалась ни разу за всё время своего присутствия в машине, поэтому и была укомплектована всем необходимым. Порез оказался неглубоким, но длинным, и именно поэтому было сильное кровотечение. Света, как заправская медсестра, хладнокровно наложила плотную повязку, и кровь была остановлена. Всю ночь Михаил крутился, пытаясь поудобнее пристроить пораненную руку и крепко заснул лишь с рассветом. Неудобство усугублялось ещё и тем, что спать пришлось вдвоём на одной подушке, а второй заткнули зияющую дыру в окне, потому что стекло так осталось не вставленным на место.

Глава 11. Удивительное знакомство.

На рассвете Сергеев проснулся от весёлого щебетанья птиц, которое спросонья показалось ему оглушающим. Голова сильно болела и казалась огромным чугунным котелком, в который стучали клювами беззаботные утренние птахи. Молодой человек приоткрыл глаза и поднял перед собой забинтованную руку, потом попытался сжать и разжать пальцы. Особой боли не почувствовал, а это означало, что можно было ехать дальше. Рука болела не столь сильно, чтобы невозможно было управлять машиной.

Светлана ещё спала. Её светлые волосы рассыпались по надувной резиновой подушке, накрытой цветастой наволочкой. Михаил потихоньку встал, чтобы не разбудить супругу, осторожно надел спортивный костюм и стал собирать осколки стекла. Чуть скрипнув дверью, вынес их и сложил в остывшее кострище. Второе стекло он легко вставил в раму и только сейчас понял причину вчерашней неудачи. Молодой человек взял здоровой рукой сверток с провизией и снова вышел на улицу, теперь уже для того, чтобы приготовить завтрак.

Михаил нарезал крупными кусками масленую сырокопчёную колбасу, потом начал кромсать ломтями хлеб. У него никогда не хватало терпения нарезать его тоненькими кусочками, как это делала жена, а тут ещё повреждённая рука не способствовала этому делу. Сергеев разложил колбасу на хлеб, полюбовался полученным результатом, затем поразмыслил и дополнил натюрморт дольками помидоров. Оставалось только принести термос с чаем, приготовленный женой вечером и завтрак был готов.

Увлечённый созданием кулинарного шедевра, Сергеев не сразу заметил приближающуюся пару. Это оказался вчерашний гость, по-видимому, с женой. Глаз выпивохи украшал огромный синяк, и вся правая сторона лица была сильно припухшей. Михаил поздно заметил незваных гостей и не успел приготовиться к явно неприятной беседе, но всё вышло совсем иначе. Мужчина, виновато улыбаясь, несмело лодочкой протянул для рукопожатия крепкую ладонь и представился:

– Алексей Иванович Барсуков, преподаватель университета, доцент кафедры истории, профессор.

Михаил замер на мгновенье. Он был удивлён такому началу разговора, затем пожал протянутую профессором руку и вместо того, чтобы тоже представиться спросил:

– Это что, правда, что ли?

Очень симпатичная и моложавая спутница профессора рассмеялась:

– Правда, правда. Меня зовут Екатерина. Он у меня, когда выпьет, всю свою интеллигентность теряет. Хорошо, хоть пьёт редко. Вот извиниться пришёл, – женщина подтолкнула мужа локтем: – Ну, кайся, давай.

Но Михаил их опередил:

– Да, ну что вы, ради Бога. Это я виноват. Понимаете, день вчера был нервный, ещё…

– Нет, это я виноват, – спохватился Алексей Иванович, – я бы тоже такого вторжения не потерпел, хорошо, что вы меня так быстро успокоили, а то я мог такого наворотить.

Из домика вышла встревоженная Светлана, но, увидев улыбающиеся лица сразу, успокоилась. Алексей выставил на стол бутылку вина и предложил закрепить мировое соглашение. Михаил попытался было отказаться, мотивировав это тем, что у них запланирован выезд через час, но Света неожиданно заупрямилась:

– Миша, ну куда нам торопиться, останемся ещё на сутки, рука заодно подживёт. Тем более повод значительный, меня и так всю ночь из-за этой драки совесть мучила.

Сопротивление Михаила окончательно сломила Екатерина. Она заверила супругов, что тот случай для Алексея из ряда вон выходящий, и, если он и выпивает, то совсем чуть-чуть. Возникла пауза, разговор не клеился. Профессор то и дело поглядывал на бутылку вина, вытирал пот со лба и молчал. Он явно страдал после вчерашнего возлияния. Женщины тоже не знали, о чём говорить. Тогда Сергеев решительно взял бутылку, вытащил из кармана складной нож и с помощью штопора ловко выдернул пробку из увесистой стеклянной посудины. Женщины тут же оживились, засуетились и принялись готовить скромную снедь в дополнении к приготовленным Сергеевым бутербродам. И только Алексей всё так же нетерпеливо посматривал то на Михаила, то на свой пустой стакан.

Сергеев и Светлана с супругой профессора пригубили вино и начали неспешный и беспредметный разговор. Алексей выпил почти весь стакан и поставил на стол. Бледное профессора лицо чуть порозовело. Он оживился и стал прислушиваться к застольной беседе. Михаил не удержался и принялся рассказывать собеседникам о своей удивительной знакомой – Софье Михайловне. У Алексея Ивановича эта история вызвала неподдельный интерес. Оказалось, что темой диссертации профессора были последние годы царствования династии Романовых. Софья Михайловна была живой свидетельницей последних нескольких лет Российской империи и всего периода существования Советского Союза, поэтому Алексей Иванович с максимальным вниманием выслушал короткое, без мистических подробностей, повествование Михаила о своей знакомой. В течение рассказа профессор постепенно превращался из беззаботного отдыхающего в серьёзного исследователя, неожиданно обнаружившего нового свидетеля своих изысканий. С трудом сдерживая заметное нетерпение, Алексей спросил:

– Как можно увидеть вашу Софью Михайловну и поговорить с ней? Это очень важно, есть вопросы, на которые сможет ответить только она. Я на это надеюсь. Только то, что она есть ещё на этом свете, само по себе фантастика, а уж…

– Не думаю, что она пожелает говорить на эти темы. Эта женщина с характером и сама предпочитает выбирать собеседников, но недели через полторы, когда мы вернёмся в город, я встречусь с ней и перезвоню вам. Постараюсь уговорить её. Она очень вежливая и тактичная женщина. Уверен, не сможет отказать. Короче, перезвоню.

Неожиданно интеллигентный и воспитанный Алексей Иванович проявил упрямство. – Нет, вы меня не поняли. Это надо сделать немедленно.

– Я же не могу вот сейчас всё бросить и вернуться в город с полдороги, – возмутился Михаил. Алексей Иванович, видимо, сообразил, что его настойчивость требует обоснования. – Ну да, ну да, я не подумал, извините за горячность и назойливость. Просто дело в том, что я очень долго занимался историей царствования Романовых и в одном вопросе, казалось, зашёл в тупик, а тут ваш живой свидетель. Хотя, извините, это отдельная тема.

– Нет, почему же, это интересно. Если не трудно, расскажите, – скорее из вежливости, чем из любопытства попросил Сергеев.

Барсуков опёрся о стол ладонями, немного помолчал, сосредотачиваясь, и начал говорить: «Тогда запаситесь терпением и выслушайте мою историю, только не надо считать меня за сумасшедшего, – усмехнулся он. – Я всё-таки профессор. Итак, когда я начал писать свою диссертацию, мне казалось всё достаточно простым и ясным. Тем более, что доступ к ранее закрытой, а то и запрещенной, информации стал довольно прост. Мнение, отличное от официального, стало возможным высказывать свободно, поэтому достаточно было перелопатить документы, просто опередив других, и кандидатская обеспечена. При этом никаких напряжений мысли и невероятных поисков. Главное – первым забежать в архив, и мне это удалось.

Однако, когда я начал изучать факты, возникла необходимость выяснить первопричины событий, а для этого потребовалось вернуться на несколько лет назад. Дальше больше, вместо ответов возникали лишь новые вопросы, и пришлось изучать судьбы не только последней царской семьи, но и всей династии Романовых от конца к началу.

Материал, который надо было изучить, рос как снежный ком. Собственно, диссертация меня уже не интересовала. Конечно же, я её написал и защитил, но только потому, что начал, а я привык доводить любое дело до логического завершения. Сам того не заметив, я из области вполне фактологической истории углубился в область мистики. Я попытался ответить на вопрос, почему случилось так, а не иначе, и что вызвало череду трагедий в семье Романовых? Ведь всего того, что случилось в государстве российском, можно было избежать. Уступая этой тщетной попытке, я вынужден был вернуться почти на сто лет назад, исследуя каждый факт и пытаясь найти мистическую первопричину. Чтобы далее не утомлять вас столь долгой прелюдией, начну не с конца, как приходилось изучать документы, а с начала. Так легче для понимания и восприятия того, что я хочу этим сообщить.

Не знаю, почему этого до меня не увидели другие, но царствование семьи Романовых чётко делиться на две части. Первая, относительно благополучная. Я имею в виду для членов семьи, как обычных людей, если таковой термин применим к царствующим особам. Ведь они были в первую очередь отцами, детьми, братьями, сёстрами и просто смертными, которые хотят жить, боятся смерти, переживают за близких и прочая, и прочая. Ну, вы понимаете, что я хочу сказать.

Итак, благополучная часть правления длилась примерно до 1820–1825 года. Нет, наверное, всё-таки до убийства Павла I в 1801 году. Почти все предыдущие царствующие особы заканчивали жизнь в своей постели и умирали от болезней. Прочие члены династии были относительно благополучны. Я говорю относительно, потому что был, к примеру, цесаревич Алексей – сын Петра, с его незавидной судьбой. Кроме того, некоторые общеизвестные исторические, не красящие династию Романовых, факты тоже были, но это на протяжении более чем двухсот лет.

Зато остальные 80–90 лет были исключительно трагическими для царствующих особ. Давайте глянем подробнее: итак, 1801 год – убийство Павла I. Затем 1825 год – таинственная смерть Александра I и появление старца Феодора, как две капли воды похожего на царя. Государь как будто испугался чего–то и убежал из царствования. Что это был за уход – отдельная история. Его брат Константин, ещё ранее, в 1822 году, отказавшийся от престола, подтвердил отказ на экстренном заседании. Однако, несмотря на то, что оформление права на престол осуществилось тремя годами ранее, само вступление в права продолжалось в течение нескольких месяцев и было завершено лишь в конце лета 1823 года. В результате Николай I был вынужден дать согласие на царствование. Прошу не путать оформление прав на престол с принятием престола. Первое устанавливается преемником заранее ещё при живом государе. Возникает ощущение, что они просто боялись принимать престол. Почему? Чего они могли бояться? Сразу вспоминается проклятье королей Франции, посланное с костра предводителем ордена тамплиеров. Но это средневековье, а здесь достаточно просвещённая Россия начала девятнадцатого века. Однако, похоже, опасения имели под собой основания!

Принявший престол Николай I спустя достаточно длительный срок в тридцать лет умирает в течение нескольких дней от незначительной хвори. 15 февраля было сказано, что «болезнь серьёзная, но прямой или положительной опасности нет». Восемнадцатого февраля государя не стало. Все предыдущие годы Николай I энергично пытался преобразовать Россию. Несмотря на, хотя и вынужденное, но жестокое начало – казнь декабристов, а по прошествии многих лет и петрашевцев – в целом его правление обошлось без сотен и тысяч жертв. Деспотичный царь (я предполагаю) сдерживал себя как мог.

Таким образом, до 1853 года правление и жизнь государя длились достаточно благополучно. Что же произошло в этом году? Подозреваю, имело место быть некоторое мистическое событие, не видимое ни современникам, ни нам, историкам. Неизвестная тайна, пардон за тавтологию, как говорится, покрытая мраком. Далее стоило Николаю только начать самое страшное или, если можно так выразиться, греховное для любого правителя дело, я имею в виду войну, в частности Крымскую, как пришла расплата – гибель. Это по официальной версии причина смерти – болезнь, а ведь есть показания, которые свидетельствовали совсем о другом. Лейб- медик Мандт, который пользовал во время роковой болезни государя, рассказывал, что Николай I однажды призвал его к себе, потребовал дать ему яду, и тот вынужден был это сделать. Сам же Мандт, которого молва обвинила в гибели (отравлении) государя, остаток жизни скрывался за границей. Официальный бюллетень течения болезни также был сфальсифицирован. Но всё это тема для отдельного разговора и весьма спорная. Но факт есть факт – царь умер.

Идём далее, а далее пришло время Александру II встать у руля государства. Что мы видим? Осмелюсь напомнить, хотя это уже достаточно освещалось в широкой прессе: мужественная смерть после двойного покушения на руках жены княгини Юрьевской, в результате взрыва двух бомб. И, обратите внимание, всё это произошло сразу после освободительной войны на Балканах. С точки зрения России, а может, и с точки зрения мировой общественности, война была справедливой. Но война, она, как говорят, и в Африке – война, уж извините за цинизм, и расплата последовала незамедлительно. Однако учтите – это всего лишь моя гипотеза причинно—следственных событий. Вернее, события-то как раз совершались именно в такой последовательности, а я всего лишь предположил, что они, возможно, взаимосвязаны.

Александр III. Он здесь исключение, которое как раз подтверждает правило. Вся его внешняя политика уместилась в данное ему народом прозвище – «миротворец». А может, миротворческая политика и была результатом его понимания, чем для него лично закончится любая война? Здесь также не обошлось без мистики. В 1888 году случилось страшное крушение поезда, в котором государь и его семья чудом остались живы. Притом, что вагон, в котором они находились, был разрушен полностью. Из пятнадцати вагонов уцелели лишь пять. Тринадцать человек погибших. Небольшая деталь. Царица во время катастрофы потеряла золотой и дорогостоящий крест. И мало того, что его нашли среди обломков железнодорожной катастрофы, так ещё и вернули! Обратите внимание на честность и благородство неизвестного рабочего. Но это так, к слову.

Тут без Божьего промысла не обошлось. Что делает государь после этого крушения – предупреждения, пардон за неуместную рифму? А вот что: был разрешен балканский кризис и конфликт с Англией, который вот–вот мог перерасти в войну, также конфликт с Германией, а с Францией к 1894 году даже был заключен союз. Слишком много закономерностей, которые можно было отнести на волю случая, не правда ли? Хотя и фактических подтверждений тому нет.

Диссертация была защищена, но я продолжал свои исследования. Правда, к области науки это уже не имело никакого отношения. Идём дальше. В 1894 году Александр III умирает от болезни почек, предположительно последствия ушибов, полученных при крушении поезда.

Пришёл черед Николая II. Собственно, здесь ничего нового к тому, что и так все знают, я добавить не смогу. Однако у меня есть своя версия, касающаяся его стиля правления. Общеизвестно мнение о том, что человеком он был, мягко говоря, не волевым, поэтому, мол, ему и не хватало моральных сил для решительных действий. Я думаю, причина лежала в другом. История даёт нам немало примеров, когда царствующая особа, обладающая гораздо более слабым характером, делала гораздо более решительные шаги для спасения своего государства, а по сути себя самого. Взять хотя бы Францию…

Николай мог сохранить монархию, утопив Россию в крови, но не захотел. Или чего-то боялся? Создаётся впечатление, что он просто опасался за жизнь свою и своих близких, зная о последствиях жестоких поступков своего отца, деда и прадеда, зная о роке, который висел над их родом. Но быть властителем такого государства, как Россия, и оставаться чистым перед Богом просто невозможно. Вспомните старца Феодора – Александра I, впрочем, это так, к слову. В чём, собственно, мы имеем возможность убедиться, зная, чем закончилось царствие Николая II для его семьи и для России. У него за спиной также были и русско-японская война, и Первая мировая, да и Ходынку тоже не вычеркнешь из памяти.

То, что случилось в 1917 году, я считаю расплатой за грехи всей династии Романовых, а также всего народа, и результатом оскудения веры. Отбросим сейчас все политические и экономические предпосылки в стране и мире. Хочу только обратить ваше внимание на то, что после отречения царя его брат Михаил, возможно испугался того же проклятия и тоже отказался от престола.

Только ли дело в пресловутой «революционной ситуации», которая была искусственно создана Германией при живом финансовом участии США? И почему именно род Романовых немедленно получал суровое возмездие? Ведь столько царствующих родов вполне благополучно существовали и существуют по сию пору? Что-то подобное случилось только с уже упомянутыми королями Франции. О проклятии их рода главой тамплиеров мы все прекрасно слышали и знаем».

Всё время своего монолога Алексей Иванович ходил туда и обратно перед немногочисленной аудиторией и яростно жестикулировал руками. После завершения достаточно продолжительной лекции, Барсуков сел, наполнил до краёв стакан вина и залпом опустошил его, но вовсе не потому, что хотел выпить. Чувствовалось, что для него это была животрепещущая тема, и ему требовалось унять волнение. Кроме того, повисшая пауза помогла слушателям осмыслить услышанное.

Для его жены Екатерины все, сказанное профессором, не было новостью. Светлана мало что поняла, так что пауза была необходима только Михаилу. Алексей Иванович наполнил ещё один стакан вина, подержал его в руках, но пить не стал. – Теперь-то ты, Миша, понимаешь, насколько это для меня важно? Это дело всей жизни. Чего они все так боялись? Что же случилось у Романовых в период с 1801 по 1925 год? Был ли некий артефакт, подтверждающий мои догадки, своего рода антиталисман или некое устное проклятие? Словом, одни вопросы из области мистики без ответов. Косвенно появление рокового артефакта подтверждает и предыдущая история деятельности Романовых. Царь Пётр вон, сколько войн провёл и хоть бы хны. А почему? – задал вопрос профессор и тут же на него ответил: – А потому что роковой талисман появился в их династии значительно позже! В те примерные сроки, что я указал. Правда, некоторые оппоненты утверждают, что дело в известном предсказании монаха Авели или, как его ещё называют, «Завещании Павла I», но я в это не верю, хотя и намереваюсь в ближайшее время порыться в архивах.

Незаметно для себя профессор перешёл на «ты».

–И что? – переспросил Сергеев, – так и было? В смысле, хронология соблюдена?

– Обижаете, дружище, я ведь специализируюсь как раз на этом периоде. Всё именно так и было. До мельчайших деталей, и я не верю в простые совпадения. Я вообще убеждён, что случайностей не бывает, тем более вероятность совпадения слишком мала. Случайность – это развилка на «железнодорожном» пути жизни, возможность изменить направление, то есть судьбу, а такую случайность может дать только Господь Бог, – Барсуков подальше отодвинул от себя наполненный вином стакан.

– То, что вы рассказали, действительно захватывает. У меня, признаться, мороз по коже временами пробегал, но только… даже, если это всё так, и за этим что-то кроется, то не даёт ровным счётом ничего и открытием это назвать сложно, – произнёс Сергеев и поднялся со скамейки. Алексей Иванович тоже встал и опять начал расхаживать туда и обратно. Видно было, что он опять взволновался. Профессор остановился, сосредоточенно потер подбородок. – Конечно, вы правы, науку это не продвинет вперёд, но представьте себе на мгновение, что именно так оно и было, то есть существовало некое роковое проклятие или некий артефакт, который послужил причиной таких страшных событий. Неужели знание того, что это может существовать реально, не изменит вашего мировоззрения, не изменит вашего мнения о материальном мире? Да я и доказывать ничего не собираюсь. Мне достаточно это знать, а я это знаю. Вы познакомите меня с этой вашей…как её… – нетерпеливо взмахнул рукой Алексей Иванович.

– Софьей Михайловной, – подсказал Сергеев. – Вы и меня-то поймите, Алексей Иванович, не могу же я прямо сейчас развернуться и поехать обратно. Но обещаю: через десять дней я буду в городе и немедленно вам позвоню, – твёрдым голосом произнёс Сергеев.

– Ладно, – как–то быстро увял Алексей Иванович, видимо окончательно осознав нелепость и бестактность своей просьбы, – Только, ради Бога, не забудьте. Давайте я лучше сам вам позвоню.

Он тут же оторвал кусок газеты и стал озираться по сторонам в поисках ручки. Светлана поняла, что нужно требовалось профессору и, забежав в домик, быстро принесла карандаш. Потом на обрывке газеты записала номер телефона и подала Алексею Ивановичу.

После паузы первыми заговорили женщины, завязав натянутую беседу только для того, чтобы прогнать тяжелое молчание. Застолье, а вернее сказать, дружеская беседа с умеренным потреблением хорошего вина продолжилась до вечера. Поначалу Алексей Иванович сидел и молчал, в разговорах не участвовал. Михаил тоже лишь изредка вставлял фразы для поддержания беспредметного щебетания женщин. По истечении часа и после двух бутылок выпитого вина шероховатости общения сгладились и с наступлением сумерек все тепло прощались как старые и добрые друзья.

Следующее утро прошло достаточно буднично. Когда Сергеевы проснулись, их новые знакомые уже покинули кемпинг. Михаил разбинтовал пораненную руку и с удивлением обнаружил, что порез затянулся, а боль прошла. Он растерянно хмыкнул, сжал и разжал несколько раз кулак, затем продемонстрировал Светлане почти полное выздоровление. Супруга больше обрадовалась, чем удивилась чудесному исцелению.

Через час вещи были собраны, и Сергеев уложил их в машину. Оставалось только сдать трамвайный обогреватель доморощенному философу. Директор лагеря был застигнут всё за тем же прозаическим занятием – он колол дров. На этот раз мужчина не стал удивлять Михаила очередным философским перлом, а лишь кивнул в сторону банного крыльца в знак того, что место для обогревателя именно там и продолжил свой нелёгкий труд. Сергеев неловко потоптался, достал из кармана пятьсот рублей и протянул их директору. Тот аккуратно положил топор, без лишних слов принял купюру и вопросительно посмотрел на постояльца. Михаил произнёс: «Я там…это. Стекло разбил ночью…нечаянно». Директор пожал плечами, убрал деньги в карман и вновь взялся за топор, давая понять, что инцидент исчерпан.

Боли в руке почти не ощущалась. Спустя несколько минут они ехали живописной просёлочной дорогой к шоссе, а ещё минут через пять машина уже летела на всех парах, обгоняя немногочисленные попутные автомобили, как будто пыталась убежать от восходящего солнца, продолжая начатое накануне соревнования. Километровые столбы мелькали один за другим, оставаясь в прошлом, а вот время тянулось медленно…

Глава 12. Миссия выполнима.

Гатчина, 1 ноября 1851 г.

Уже девять дней Григорий пребывал в суровом посте и горячей молитве к Богу с одной лишь просьбой – помочь ему выполнить последнюю волю старца Лазаря. Десять дней назад Григорий пришёл в Гатчину, где нашёл приют в храме Покрова Пресвятой Богородицы. Настоятель церкви отец Иннокентий принял его, не задавая никаких вопросов – молва шла впереди странника. Батюшка слышал, что монах ищет встречи с императором, но зачем он не знал он не знал. Священнослужитель был далёк от мысли, что причина могла быть неблаговидной.

В короткие свободные от молитв часы Григорий исполнял скромное послушание, которое он, по предложению отца Иннокентия, избрал сам. Вот и сейчас Григорий вышел из храма и направился к ряду дощатых сараев, побеленных в голубоватый цвет. Убогие строения находились на заднем дворе церкви и служили для хранения подсобного инвентаря: мётел, лопат, граблей, то есть всего того, что предназначалось для уборки территории храма или могло пригодиться в церковном хозяйстве. Спал Григорий здесь же, в сарае, на жёстком топчане, застеленном лишь тонюсеньким тюфяком. Настоятель предлагал Григорию вполне обжитую келью, но тот категорически отказался, полагая, что до полного исполнения воли старца Лазаря не достоин пользоваться даже минимальными благами быта. Мудрый отец Иннокентий не удивился и не стал настаивать. Питался Григорий тоже весьма скудно, посещая трапезную для паломников только в воскресные дни, а в остальные лишь пил воду, размачивая в ней просфору.

Григорий открыл скрипучую дощатую дверь, нашёл в полумраке метлу и критически осмотрел её. Присел на топчан, зажал древко между коленями и принялся перематывать его бечевой. Делал он это не потому, что метла была плоха или нуждалась в срочном ремонте, а потому что так странник пытался освободиться от греха нетерпения. Молодому монаху с его темпераментным характером тяжело было переносить затворническую жизнь. Григорий знал свои пороки и недостатки, и только вера помогала ему бороться с ними. Суровые посты, длительные молитвы и ночные бдения отнимали физические силы, но укрепляли дух. Наконец он крепко затянул бечеву и тяжело поднялся. Суровый образ жизни, в особенности в последнее время, сказывался на здоровье. Монах перекрестился, поцеловал нательный крестик и вышел во двор.

Яркое осеннее солнце ударило в глаза. Привыкнув к свету, Григорий направился в дальний угол церковного подворья, предполагая оттуда начать уборку. Ему нравилось это незамысловатое послушание. Под мерное шуршание метлы хорошо было размышлять и творить Иисусову молитву. Такой сосредоточенный труд, никто не решался прервать, а это давало возможность монаху подумать о жизни и ещё раз пообщаться с Богом.

Вскоре спасительное занятие было прервано призывным окриком церковного старосты. Григорий оперся на метлу, ожидая пока тот подойдёт. Когда староста приблизился, монах прислонил метлу к забору и вопросительно посмотрел на подошедшего. Тот махнул рукой в сторону кельи настоятеля и промолвил: «Ступай, тебя отец Иннокентий кличет». Григорий медленно подошел к рукомойнику и ополоснул руки. «Поспеши, – поторопил гостя староста, – а то скоро служба начнётся».

Монах, миновав длинный коридор с рядами дверей по обеим сторонам, подошёл к келье настоятеля. Отец Иннокентий, будучи в монашеском сане, семьи не имел и жил затворником, насколько это было возможно, здесь, в месте, где останавливались на ночлег паломники. Услышав шаги Григория, он не стал дожидаться краткой молитвы гостя, которая служила просьбой войти, и сразу произнёс «аминь». Таким незамысловатым способом настоятель пригласил его войти точно в тот момент, когда посетитель остановился перед дверями. Монах переступил через порог, поклонился и принял благословение, которое в настоящий момент означало также и приветствие.

Отец Иннокентий сообщил ему то, чего ожидал Григорий все эти дни. Немного помолчав, настоятель произнёс: «Завтра состоится открытие железнодорожного вокзала в Гатчине. Государь Николай I высочайше соизволил присутствовать на этом торжестве».

Григорий шёпотом поблагодарил Господа и перекрестился. Наконец–то встреча с государем состоится. Необходимо был только дождаться завтрашнего дня. Остаток дня и ночь длились томительно долго в непрестанной молитве.

Раннее ноябрьское утро выдалось ясным и морозным. Настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы, как благочинный гатчинских церквей, должен был отслужить молебен в честь открытия железнодорожного сообщения Санкт – Петербург – Гатчина. С этого момента Гатчина получала дополнительное развитие, по сути, став предместьем столицы.

Около одиннадцати часов утра делегация в составе пяти священнослужителей двинулась пешим ходом к месту проведения торжества. Через двадцать минут ходьбы группа достигла цели, оставалось только преодолеть деревянный мост, сразу за которым был вход в празднично украшенный вокзал.

Здесь ещё пахло краской, а деревянные колонны, поддерживающие навес над перроном, источали свежий запах сосновой смолы. Дощатая платформа ещё не успела потемнеть, но уже была испачкана многочисленными следами присутствующих. Жандармы с трудом удерживали толпу горожан, подогретую любопытством, вином и более крепкими напитками. Изредка вездесущие мальчишки прорывались сквозь оцепление, чтобы потрогать холодные чугунные рельсы да глянуть вдаль не видать ли там поезда. Полицейские высматривали особо развеселившихся под влиянием алкоголя граждан и выводили их вон, чтобы избежать конфуза в присутствии императора. Ответственные лица давно собрались и, стайками расположившись на перроне, вели досужие беседы. Лишь архитектор вокзала Бурышкин взволнованно потирал руки и нервно ходил вдоль здания, изредка оглядывая своё детище. Жандармы в оцеплении опускали воротники и приводили себя в порядок.

Делегацию священнослужителей беспрепятственно пропустили на перрон для приготовлений к молебну, и церковники незамедлительно приступили к делу, деловито расставляя необходимые атрибуты. Григорий старался среди них не выделяться, чтобы ненароком не выдать своего истинного намерения, хотя сердце его трепыхалось, как воробей в придорожной пыли жарким днём. Наконец всё было готово. Оркестр для разминки и для увеселения толпы отыграл бравурный марш, а теперь музыканты согревали в ладонях мундштуки духовых инструментов. Прибытие поезда задерживалось, и народ, отрезвлённый осенним морозцем, постепенно успокоился, а затем откровенно заскучал.

Вдалеке раздался протяжный гудок, и толпа вновь оживлённо загомонила. Невнятный гул и перестук колес постепенно становились отчётливей, и наконец паровоз с несколькими вагонами медленно вполз на станцию. Движение поезда завершилось звучным шипением, и облако пара накрыло первые ряды встречающих, которые испуганно отпрянули на несколько метров. В ту же минуту грянул оркестр. Повинуясь взмаху руки капельмейстера, оркестр смолк при первом же движении открывающейся двери императорского вагона. Толпа разразилась бурными аплодисментами и приветственными выкриками. Так уж устроен русский человек – недовольный властью в её отсутствие, всегда выражал полное благопочитание и восторг при очном появлении высших особ.

Как только в дверном проёме показалась фигура в расшитом мундире, толпа ещё более оживилась и начала выкрикивать здравицы в адрес императора, но это оказался не он, а кто–то из высокопоставленных военных чинов. Государь вышел одним из последних, с кем-то оживлённо беседуя. Одет он был в скромную офицерскую шинель и полевую фуражку. Как только он предстал перед народом, то тут же прекратил разговор и устремил свой взгляд на подданных.

С этого момента для Григория все события превратились в бешено крутящийся, размытый калейдоскоп с чёткой фигурой Николая I в центре. Молодой монах механически исполнял пономарские обязанности участника молебна. Рядом стоял отец Иннокентий и, обращаясь к своим помощникам, едва слышно нашептывал слова ободрения.

Очевидно, настоятель сильно волновался, так как всегда степенный и уверенный в себе, на этот раз он был немного суетлив. Молебен проходил до неприличия спешно. По настоянию распорядителя торжества ритуал сократили до минимума, и действо уже подходило к концу, а Григорий пока так и не нашёл возможности приблизиться к государю. Монах понимал, что это событие – единственная возможность исполнить возложенную на него миссию, что вряд ли судьба сведёт его так близко с императором когда-нибудь ещё. Государь тем временем готовился подойти к иконе Божьей Матери, чтобы запечатлеть поцелуй. Далее то же самое должны были проделать все его приближенные, и это было последнее действо официальной встречи монаршей особы, после которого торжество переходило к светской части, и делегация должна была проследовать внутрь вокзала.

Григорий предпринял отчаянную попытку приблизиться к царю. Почти силой он вынул из руки дьякона чистую тряпицу, которой тот должен был протирать лик иконы после каждого приложения к ней верующих. Дьякон нехотя сделал шаг в сторону, уступив место Григорию, и оторопело посмотрел на отца Иннокентия, но тот ничем не выразил своего неудовольствия и сделал вид, что вообще ничего не заметил.

Император прижал скрещенные руки к груди и наклонился к иконе. В этот момент Григорий подсунул ему свёрток под правую руку. Сперва Николай, ничего не понял и лишь рефлекторно, чтобы вещь не выпала, плотнее прижал локоть к себе. Он поцеловал икону, выпрямился и вынул свёрток. Сложенный листок письма, к великому сожалению Григория выпал и тут же исчез, унесённый порывом ветра, а на ладони Николая I остался лежать узелок тонкого батистового платка.

Первое мгновенье государь удивлённо рассматривал непонятно откуда взявшийся предмет, затем поднял глаза и попытался взглядом найти в толпе того, кто это ему передал. У стоящих близ него священников руки были заняты. Отец Иннокентий держал икону, а дьякон – возвращенную Григорием тряпицу для её протирки и тлеющее кадило. Юркий чиновник из числа приближенных подскочил к царю, дабы принять у того неожиданный дар, с которым император явно не знал, что делать. Однако Николай быстро нашёлся и решительно остановил чиновника жестом руки, затем начал медленно разворачивать платок. На ладони лежала брошь в виде головы льва. Камень, зажатый в его пасти, вспыхнул ровным фиолетово – красным светом. Вещь царю была, очевидно, знакома. Император побледнел, со стоном едва сдерживаемого отчаяния сжал пальцы, и брошь утонула в его ладони.

Глава 13. Ночлег. Предупреждение?

199* год

До районного центра, в котором находился ***** монастырь, оставалось чуть более ста километров. Смеркалось. Наступало то самое неудобное для движения время, когда лучи солнца были уже слишком слабы для того, чтобы хорошо освещать дорогу, но ещё достаточно сильны, чтобы поглотить свет автомобильных фар. Условия усугублялись тем, что многие водители даже не включали габаритные фонари, и это делало автомобили плохо различимыми на дороге. Учитывая то, что за сегодняшний день Сергеевы уже преодолели свыше семисот километров, супруги решили переночевать в областном центре, в предместье которого они только что въехали.

Выбранный для ночлега мотель назывался «У боцмана». Несколько лет назад, будучи в командировке, Михаил однажды уже останавливался здесь. Тогда это были три строительных вагончика, расположенные буквой «П», с тем же названием. Теперь на их месте возвышалось красивое, построенное из красного кирпича и гораздо большего размера, здание той же конфигурации. Образованный строением внутренний двор отводился под автостоянку, и, судя по свободным местам, ночлег здесь был вполне доступен. Михаил остановил машину возле полосатой будки охранника и прошёл внутрь мотеля.

За стойкой администратора стоял сам хозяин. Михаил помнил его по предыдущему посещению, и за прошедшее с той поры время тот ничуть не изменился, сохранив свой экзотический вид. Голова его на пиратский манер была повязана косынкой, шотландская бородка аккуратно подбрита, а одет он был в морскую тельняшку и флотские брюки. В зубах хозяин мотеля держал не раскуренную трубку.

– Будем швартоваться? – с улыбкой пробасил он.

– Yes, Sir, поддержал шутку Михаил.

«Боцман» оценил юмор гостя и громко, как подобает морскому волку, расхохотался. После внесения необходимых данных нового посетителя в регистрационную книгу, он лично сопроводил Сергеева до «каюты», открыл дверь и отдал ключи. Затем сделал обычные в данной ситуации пояснения и удалился, важно шагая моряцкой походкой. Михаил тоже покинул номер и уже через другие двери вышел прямо на автостоянку.

Охранник указал ему место для автомобиля и после того, как Сергеев припарковался, на выходе отдал ему похожий на гардеробный жетон с соответствующим номером стоянки.

Гостиничный номер был очень уютным. Особенно вечером, когда на улице стемнело, и супруги включили торшер. Светлана, завернувшись в тёплый плед, удобно устроилась в кресле, а Михаил лежал на широкой кровати и сквозь дрёму слушал телевизор. Веки после утомительной дороги слипались, и молодой человек с трудом боролся со сном. Голос диктора новостей постепенно затих, и именно это побудило Сергеева открыть глаза, но он ничего не увидел, кроме густой пелены фиолетового тумана, который, впрочем, тут же начал рассеиваться. Однако вместо супруги в кресле сидела Софья Михайловна. Это нисколько не удивило Михаила. Он поднялся и сел на кровати. Женщина плавно взмахнула рукой и спросила: «Ну что, Миша, сложности начались уже?» Молодой человек хотел, что–то ответить, но, казалось, фиолетовый стал настолько густым, что не дал молодому человеку вымолвить ни слова. А Софья Михайловна продолжила говорить: «Ничего, ничего. Подумай хорошенько, что с тобой происходит и что это за брошь, а не догадаешься, я после твоего возвращения расскажу тебе её тайну».

Фиолетовый туман вдруг сделался чёрным, а затем и вовсе превратился в кромешную тьму. Сергеев испугался, вздрогнул и открыл глаза. Напротив него в кресле по-прежнему сидела Светлана и увлечённо смотрела телевизор, как будто ничего не произошло.

– Света, – с тревогой в голосе позвал её Михаил.

– Что? – беззаботно отозвалась супруга.

– Нет, ничего, – молодой человек опять решил, что видение было всего лишь сном, коротким забытьём. Сергеев накрылся простыней и засыпая промолвил:

– Я спать буду, и ты тоже ложись. Завтра трудный день…

На следующий день проснулись поздно и ещё долго валялись в постели, наслаждаясь отдыхом после утомительного двухдневного путешествия. Жалюзи были опущены, поэтому в комнате царил полумрак, который придавал гостиничному номеру домашнюю атмосферу. Первой не выдержала Светлана. Она выскользнула из–под простыни, завернулась в большое махровое полотенце и ушла принимать душ.

Михаил потянулся к одежде, достал из кармана светлых летних брюк батистовый платок и развернул его. На ладони лежала, равнодушно поблёскивая, гривастая голова льва. Сергеев долго вертел украшение в руках и наконец спросил, обращаясь к броши, как к живому существу: «Что-то много неприятностей вдруг стало происходить в последнее время. Интересно, это никак не связано с твоим появлением? Молчишь? Может лучше будет тебя оставить здесь в номере»?

В это момент с полотенцем на голове, свёрнутым в виде тюрбана, в комнату вошла Светлана и переспросила:

– Ты что-то сказал? С кем это ты разговариваешь?

– Да вот вопросы задаю. Могу и тебя спросить, только вряд ли ты ответишь, – Сергеев спрятал в ладони магическое украшение.

– Попробуй, – супруга присела на мягкий пуфик перед зеркалом и, склонив голову, энергично принялась вытирать волосы мягким полотенцем.

– Как ты думаешь, Светик, не связаны ли наши неприятности с этим хищником? Какое-то невезение преследует, мелкие неприятности одна за другой…– сказал Михаил, вновь любуясь брошью.

Последние его слова были поглощены шумом включенного женой фена. Светлана поняла, что допустила бестактность и выключила его, затем скорее для того, чтобы продолжить своё занятие, чем поддержать беседу, не задумываясь, ответила:

– Миша, ты как всегда выдумываешь. У тебя, что, раньше неприятностей не было? Пройдёт чёрная полоса и всё нормализуется, – супруга вновь включила фен. Михаил вздохнул, убрал брошь в платок, спрятал его в верхний ящик прикроватной тумбочки и тоже пошёл в душ.

Минут через тридцать оба супруга уже были готовы к выходу. Сергеев, конечно же, помнил, что брошь осталась в номере, но возвращаться за ней и не подумал. Михаил передал ключи от машины Светлане, отправил её сразу на стоянку, а сам пошёл заплатить за ночлег к администратору.

Хозяин – «боцман» был уже вновь «у штурвала» в буквальном и переносном смысле. Настоящий штурвал висел на стене за стойкой, а фигуральный – печать, как инструмент управления бизнесом, лежала на столе. Хозяин был занят беседой с очередным постояльцем, и Михаил присел в кресло. Боцман закончил оформление очередного клиента и с приветливой улыбкой спросил Сергеева:

– Отдать концы?

– Так точно, господин боцман, – энергично поднялся с кресла Михаил.

Молодой человек заплатил за ночлег и через десять минут вышел на стоянку. Он подошёл к машине, открыл незапертую дверь и сел в кабину. Автомобиль был пуст. Сергеев поудобнее устроился в салоне, готовясь к движению, посмотрел вниз и в полутьме перчаточного ящика увидел тускло блестевшую брошь. Михаил, не веря своим глазам, взял её в руки. Между лопатками пробежал лёгкий холодок. В это время в машину заскочила Света. В руке она держала косметичку. Жена хлопнула дверцей и радостно сообщила: «Вот забыла, пришлось вернуться» Михаил, показывая жене платок с брошью, сказал:

– А я ведь её в тумбочке оставил…в номере.

– Знаю. Это я её там нашла и принесла, – весело отреагировала супруга.

– Тьфу, блин, а я-то подумал…так ты что два раза ходила? – глупо улыбнулся Сергеев, одновременно пристёгивая ремень безопасности.

– Ага, дурная голова ногам покоя не даёт. Ты ведь так, кажется, любишь говорить? – промолвила Светлана, также приготавливаясь к путешествию.

– Ну, коза, – рассмеялся Михаил. – А я уж было подумал, что она тут сама материализовалась.

– Вот, – назидательно сказала Светлана. – Ты просто склонен к мистике и, как всегда преувеличиваешь.

Последнее слово она произнесло нараспев, чтобы придать ему особую значимость.

Не прошло и десяти минут, как серебристый джип Сергеевых уже мчался по шоссе в сторону монастыря. Настроение супругов постепенно улучшалось. Впереди появилась деревня. В её начале располагалось несколько шашлычных, бензозаправка и, как водится, ряд бабушек и тетушек с плодами огороднического труда. Останавливаться здесь не собирались, поэтому Михаил перед знаком, который извещал о начале населённого пункта, лишь немного сбросил скорость.

Едва он собрался придавить педаль тормоза, как тут же увидел офицера ГИБДД, излучавшего максимум счастья. В опущенной руке он держал прибор определения скорости, а другую с полосатым жезлом гордо вознёс к небу. Сделав несколько шагов навстречу автомобилю, в котором ехали Сергеевы, гаишник властно ткнул в их сторону, а затем указал на обочину. Всё было понятно. Михаил плавно стал тормозить и умышленно проехал чуть дальше патрульной машины, спрятанной за автозаправкой, поэтому инспектору пришлось прогуляться пару десятков метров по пыльной обочине.

Пока офицер топал к нему, глотая пыль, Михаил ждал в машине. После того как инспектор подошёл, Сергеев выдержал короткую паузу и опустил стекло. Удовольствие на лице гаишника уже отсутствовало, уступив место раздражению. Офицер небрежно козырнул, а затем скороговоркой выпалил фразу, из которой Сергеев уяснил только лишь одно слово – «лейтенант», что и так было видно по звёздочкам на погонах.

Затем лейтенант ткнул мизинчиком в дисплей прибора и принялся разъяснять Михаилу, что тот превысил скорость более чем на сорок километров. Сергеев кивнул головой. Отпираться было глупо, а оправдываться он считал занятием унизительным. Молодой человек вышел из автомобиля, достал из кармана документы и предъявил их офицеру. Инспектор оказался невысоким, и как это часто бывает, рост оказался обратно пропорционален гонору. Михаил не стал вступать с ним в излишние дебаты и прошёл к старшему наряда в патрульную машину.

Полицейский в звании капитана бодро отрапортовал ему номера пунктов правил дорожного движения, сформулировал нарушение и закончил монолог вопросом: «Наказание вам известно какое»?

Михаил, не будучи уверенным в своих знаниях, тем не менее, кивнул головой. Инспектор проставил дату, но затем, сделал вид, что его внимание отвлекло нечто важное вне салона автомобиля, и стал задумчиво смотреть вдаль. Карательный инструмент в виде ручки завис недвижимо в воздухе. Это был верный признак того, что инспектор, а возможно и вся его семья, нуждаются в деньгах. Сергеев усмехнулся и сказал:

– Товарищ капитан, у меня есть бумага, разрешающая мне иногда нарушать правила дорожного движения и некоторые другие запреты.

– То есть? – полицейский вскинул брови от удивления.

– Это специальное разрешение, подписанное министром.

– Каким министром? МВД? – переспросил слегка обалдевший инспектор. Стало заметно, что он сильно обеспокоился таким заявлением.

– Нет, другой министр – министр финансов, – Михаил умышленно сделал паузу и добавил: – Министр финансов США.

Сергеев достал из нагрудного кармана заранее подготовленную ещё в начале путешествия десятидолларовую купюру, жестом фокусника взял её указательными и большими пальцами обеих рук, развернул и предъявил инспектору. Капитан, не лишенный чувства юмора, обрадовался: – O, yes, yes! Этот пропуск действителен в пределах зоны ответственности ГИБДД нашего района.

Гаишник достал брошюру правил дорожного движения и жестом предложил положить долларовую бумажку туда. Михаил тут же опустил купюру на страницу, а капитан с шумом захлопнул книжицу обеими руками и дал понять, что разговор закончен, после чего спрятал импровизированный кошелёк. Затем, излучая полнейшее удовлетворение, вернул документы Михаилу. «Высокие» договаривающиеся стороны на основании документа, подписанного третьим лицом, не ведающим о существовании первых двоих, пришли к полному согласию.

Так уж устроен человек, что все неприятности он связывает лишь с потерями, а ведь, порой и приобретения могут оказаться роковыми, и речь может идти не только о болезнях.

Джип Сергеевых тронулся с места. Откупившись от блюстителей порядка, молодой человек миновал деревню и вновь выехал на трассу.

Российские дороги не отличаются надёжностью, и поэтому было важно не пропустить ни одну кочку или выбоину, которые могли бы послужить причиной аварии, и это уже отвлекало внимание от всего прочего. Думы молодого человека то и дело возвращались к инциденту с сотрудником ГАИ. Михаил мысленно ругал себя за взятку, которую он вручил милиционеру, чтобы сохранить лицо и не понести наказание, а в результате получил чувство омерзения к самому себе, к своему постыдному поступку. Его коробило от собственного подобострастного амикошонства. Наверное, поэтому Сергеев не увидел знак ограничения скорости и предупреждение о крутом повороте

Машина поначалу плавно входила в изгиб. То, что она не вписывается в границы дороги, стало понятно, когда было слишком поздно что-либо предпринимать. Сергеев резко сбросил скорость и вцепился в баранку, пытаясь удержать джип на шоссе. Как сквозь подушку, Михаил услышал визг Светланы. То, что случилось дальше, не иначе как Божьим промыслом назвать было нельзя. Машина, едва не опрокинувшись, плавно ушла в занос на встречную полосу, развернулась чуть больше, чем на триста шестьдесят градусов. Потом уже медленно задним ходом съехала под откос, удачно проскочив между стоящими вдоль дороги деревьями. После чего уткнулась бампером в березу и замерла. Все эти манёвры джип проделал, чудом не задев ни одну из встречных машин.

Плавность хода, конечно, была кажущейся – всё произошло считанные секунды. Супруги даже не успели испугаться. Движение на дороге остановилось. Водители выскакивали из машин и бежали к автомобилю Сергеевых. Михаил вяло махнул рукой, давая понять, что всё в порядке и помощь не требуется. Скопившийся на дороге транспорт быстро разъехался и одинокий джип стоящий на опушке леса больше не привлекал внимания автомобилистов.

Чтобы взять себя в руки, потребовалось время, и немалое. Михаил наконец вышел из машины, обошёл её кругом и обнаружил, что отделались они чрезвычайно легко. Джип лишь упёрся в дерево, не, только не помяв задний бампер, но даже не оцарапав его. Получалось, что ущерб был только моральным. Сергеев завёл автомобиль, проехал немного время под насыпью, пока нашёл подходящее место, чтобы выбраться на дорогу. Оставшиеся до городка десять километров преодолели благополучно и без приключений.

Глава 14. Гибель императора.

Зимний дворец, 1 марта 1881 г.

Несмотря на воскресенье, рабочий день императора Александра II начался в 6 часов утра. До этого, государь уже успел побывать на ранней литургии и наскоро позавтракать. Александр любил эти утренние часы, когда он мог принадлежать самому себе и расслабиться, не заботясь о том, как он, Император всея Руси, выглядит в глазах подданных. Работа с документами не утомляла его. Иногда государю приходилось работать по восемнадцать часов в сутки. Одиннадцатый российский император был трудолюбив и энергичен, несмотря на немолодой возраст. За время своего правления ему удалось сделать многое для страны. По праву Александр получил в народе прозвище «Освободитель». Однако такой огромный мчащийся локомотив, как Российская империя, невозможно ни остановить, ни резко повернуть в одночасье, ибо это было чревато крушением.

Император хотя и был далёк от дум и чаяний простолюдинов, но, глядя на ближайшее окружение, иногда думал о том, что его, очевидно, перепутали с Господом Богом, ожидая милостей и исполнения всех желаний, а не получив оных, обвиняли во всех горестях и превратностях судьбы. Только этим, по мнению государя, можно было объяснить ту охоту, которую развернули на него те, кто чувствовал себя ущемлённым судьбой и обделённым царскими милостями. При этом злоумышленники умело маскировали свою зависть и злобу заботой о свободах народа. Как будто смертью государя можно было кого–то осчастливить или цареубийством сделать более, нежели мог свершить император во здравии. Террористов не устраивала стабильность, прогресс и процветание России, которые наметились в последнее время. Но не их боялся Александр – таковые были лишь инструментом злого рока, висевшего над родом Романовых после злодейского удушения Павла I.

Государя страшили мысли о том, что рок настигнет не только его – к этому он был давно готов, – но и всех последующих российских престолонаследников, в том числе и его сына Александра.

Именно с такими невесёлыми мыслями Александр II приступил к рассмотрению бумаг, которые ожидали его со вчерашнего дня. В час пополудни государь намеревался посетить Михайловский манеж, где должен был присутствовать на разводе сапёрного батальона, заступающего на охрану Зимнего, и поэтому с утра облачился в форму вышеозначенного подразделения. На нём был темно– зелёный с красным кантом мундир и такого же цвета шаровары. Ранее восьми утра посетителей не могло быть, и Александр, недоступный чужим взорам, позволил себе появиться на рабочем месте полуодетым. Китель был не застёгнут, а ноги у государя были обуты теплые домашние тапочки. Бесшумно ступая по сверкающему паркету, Александр подошёл к огромному письменному столу, заставленному множеством портретов в рамках. Такими портретами, только большего размера, были увешаны стены и входные двери. Изображения многочисленных родственников висели повсюду. Даже оконные проёмы с тяжелыми зелеными портьерами были также приспособлены для этого, перестав быть собственно окнами.

Александр, не присаживаясь, наклонился к столу, взял перо, наскоро просмотрел несколько бумаг, подписал и отложил их в сторону. Затем и остальные ещё не подписанные бумаги сдвинул на край стола, оставив несколько листов. Он взял их и присел на кожаный диван возле окна. То, что государь держал в руках, было сводом законов, ещё не утверждённый Александром, но который уже успел получить название «Лорис – Меликовской конституции». Как человек власти, который находился в этой ипостаси долгие годы и был воспитан ею, император не желал делиться и толикой своих полномочий. Вся его царская натура противилась этому, но будучи человеком разумным и желающим любимой России только добра, он всё же был готов подписать его прямо сегодня.

Александр понимал, развёрнутая на него в последнее время охота, рано или поздно завершится трагически, и боялся не успеть сделать всего задуманного. Государь был благодарен Господу за то, что тот уберёг его в предыдущих шести покушениях, и просил его лишь о том, чтобы он дал ему время для завершения великих реформ. Вспоминая парижскую гадалку, напророчившую ему смерть в восьмом покушении, Александр опустил взгляд на свои ноги и нараспев произнёс: – Кр-р-асные са-а-поги, надо полагать, что у нас в запасе есть ещё одно attentatio⁸ , – и горько усмехнулся. Во время последнего покушения, если верить гадалке, он должен быть в красных сапогах.

Взяв себя в руки и отбросив все гнетущие мысли, император пересел за письменный стол. Государь с трудом сосредоточился и принялся водить сухим пером по строкам свода законов. Уже в который раз он просматривал этот документ. Всё было выверено – перед ним лежал чистовой вариант, представленный накануне Лорис – Меликовым. Затем, почти не глядя, дабы не терять драгоценного рабочего времени, подписал ещё несколько мелких прошений о пожертвованиях и освобождениях от воинской службы. Встал из–за стола, заложил руки за спину и медленно прошёлся вдоль стен, разглядывая портреты. Усмехнулся, поймав себя на мысли, что занимается ничем иным, как выбором места для собственного изображения.

Как тепло и уютно было чувствовать себя недоступным для чужих взглядов, не думая о важных и ответственных решениях. Вспомнилась их первая с Катюшей любовная встреча в Бабигоне, и это воспоминание помогло ему вновь взять себя в руки и сесть за стол для работы.

Прошло более трёх часов, вот–вот должен был прибыть автор законов министр внутренних дел Михаил Тариелович Лорис-Меликов. Без четверти одиннадцать Александр встал, потянулся, разминая затёкшие члены, и сел на диван. Не спеша переобулся, застегнул на все пуговицы мундир и, заложив руки за спину, принялся сосредоточенно ходить взад и вперёд по кабинету. В одно мгновение он превратился в строгого и взыскательного императора всея Руси. Сразу после встречи с министром и посещения вместе с великим князем Михаилом развода саперного батальона в Михайловском манеже, государь, пользуясь привилегиями выходного дня, после обеда намеревался вместе с женой княгиней Екатериной Юрьевской и младшими детьми прогуляться в Летнем саду.

Александр знал, что министр внутренних дел обладает чрезвычайной деликатностью и наверняка испытывает определённый дискомфорт при посещении императора в выходной день, поэтому приоткрыл дверь кабинета. Лорис-Меликов не заставил себя ждать, и ровно в одиннадцать часов его колоритная фигура возникла в дверном проёме.

– Входите, входите, – ободрил его Александр, сделал несколько шагов навстречу посетителю и первым протянул ладонь для рукопожатия. Михаил Тариелович обладал тёплым и доброжелательным взглядом, что весьма импонировало государю. Однако иногда этот взгляд оказывался обманчивым: когда дело касалось исполнения министром своих обязанностей, он был твёрд и порой жесток. В настоящее время, кроме должности министра внутренних дел, Лорис–Меликов ещё возглавлял Верховную распорядительную комиссию, которая занималась охранением государственного порядка и общественного спокойствия. Так вот когда некий Молодецкий совершил на генерала покушение в мае 1880 года, то уже через два дня его труп болтался на виселице.

– Итак, Михаил Тариелович, – произнёс Александр, – я более подробно изучил ваш проект и настоящим ещё раз подтверждаю, что он производит весьма благоприятное впечатление. Вы что-нибудь ещё имеете сказать по этому поводу?

Лорис-Меликов тщательно разгладил пышные бакенбарды и начал произносить заранее приготовленные слова:

– Смею всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству, что в видах прочнейшего установления порядка, необходимо принять предложенный мною свод законов. Ибо великие реформы царствования вашего величества вследствие событий, обусловленных совместными с ними, но не ими вызванными проявлениями ложных социальных учений, представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не согласованными между собой. Представленный же свод законов позволил бы как привести к наведению порядка и согласованности действий между ведомствами, так и послужить действенным рычагом завершения реформ, нуждающихся в дальнейшем их продвижении.

Государь взял перо и вновь, не присаживаясь, а лишь склонившись над столом, твёрдо поставил подпись и произнёс:

– Понимаю, что сим подписанием совершаю шаг к установлению конституционной монархии, отказываясь от части своих властных полномочий. При этом уверен, что монархия в России, учитывая патриархальность уклада и традиции, восходящие ко временам царствования Петра и Екатерины Великой, есть единственно возможная форма правления. Прежде опубликования в «Правительственном вестнике» надлежит настоящий свод законов подвергнуть обсуждению в Совете Министров… – Александр потянулся к календарю, сделал пометку, и продолжил: – …четвёртого марта.

Лорис–Меликов ликовал. До осуществления его проекта оставалось сделать один шаг, но не тщеславие являлось причиной его радости, а уверенность в том, что именно этот свод законов спасёт Россию от катастрофы и послужит её процветанию.

– Ваше Императорское Величество, – обратился он к Александру, – я могу быть свободен?

– Да, да, конечно. Хотя постойте, – государь вдруг смешался, и далее с трудом скрывая неловкость, продолжил: – а что там говорят о…одним словом, я имею твёрдое намерение…

– Я понял, Ваше Императорское Величество, – воспользовавшись заминкой государя, позволил себе прервать своего визави Лорис–Меликов, чтобы освободить того от неловких пояснений. Министр с трудом скрывал своё удивление. Ранее каждый раз, когда Александр слышал даже малейшие намёки на тему, которая касалась его любимой жены княгини Юрьевской, он приходил в крайнюю степень негодования, а сегодня вдруг сам завёл беседу.

Однажды граф Шувалов – руководитель тайного сыска – доложил царю о неудовольствии в обществе его связью с Екатериной Долгорукой (впоследствии княгиней Юрьевской). Это было ещё полбеды – граф сделал это по служебному долгу – то являлось его обязанностью докладывать, как в обществе относятся к особе государя, но затем в приватных разговорах имел неосторожность заметить, что государь смотрит на всё глазами фаворитки. Царь узнал об этом и потерявший чувство меры граф был отправлен послом в Лондон. Политическая карьера для него на этом была закончена.

Лорис–Меликов, будучи свидетелем всех слухов и интриг, творимых за спиной государя, конечно же, мгновенно догадался, что хотел сказать император. Речь могла идти только о приведении Екатерины Михайловны к престолу. Так уж сложилась история, что с петровских времён царицы в России не были русскими по происхождению, поэтому министр знал, что ответить государю. К тому же он и сам искренне разделял ту точку зрения, которую намеревался сейчас выразить.

– Ваше Императорское Величество, – произнёс генерал, – было бы большим счастьем для России иметь, как встарь, русскую императрицу. – Затем, задумавшись на мгновенье, добавил: – Когда русский народ познакомится с сыном вашим Георгием, то, как один человек скажет: «Вот этот наш».

Растроганный до слёз Александр, благодарно прикоснулся рукой к плечу собеседника и с горечью произнёс:

–—Спасибо вам, спасибо за поддержку. И то, что я ещё жив, этим я тоже обязан вам, Михаил Тариелович. За что? За что они меня так ненавидят?

Последний вопрос надлежало считать риторическим, однако по нему можно было понять душевное состояние государя. У сурового вояки генерала Лорис–Меликова перехватило горло, ему вдруг стало нестерпимо жаль этого благородного и сердечного человека, и министр не нашёлся что ответить. Теперь уже государь пришел ему на помощь и промолвил: – Ну, ступайте, ступайте, у нас много дел ещё сегодня, а я поднимусь к Катеньке, сообщу ей о вашей поддержке. Она рада будет.

Генерал вдруг почувствовал прилив добрых чувств к своему государю и в очередной раз попытался предостеречь Александра:

– Ваше императорское величество, от накануне арестованного террориста Желябова стало известно, что в ближайшее время на вас готовится покушение. Сегодняшний день – самый вероятный, поберегите себя, пока остальные члены банды не будут арестованы.

– И как много вам потребуется времени на поиски остальных террористов? – задумчиво спросил государь.

– Ищут террористов, они где–то близко, их скоро найдут, Желябов уже арестован, а пока государь не должен выезжать никуда, – придав голосу как можно более просительный тон, промолвил министр.

– Хорошо, хорошо. Я подумаю. – государь тактично прекратил разговор на эту тему, давая понять, что аудиенция окончена.

Александр покинул кабинет почти следом за министром и стал подниматься наверх в покои Екатерины; она и сама уже, придерживая развевающиеся полы халата, легко сбегала ему навстречу. Немолодой уже государь принял её доверчивые объятия, потом нежно взял супругу под локоток, и они вместе стали подниматься наверх.

Это была любовь, которая редко посещает нашу грешную землю, а уж для царствующей особы, связанной политическими расчетами и интересами государства, вовсе была Божественным даром. Несмотря на горячую взаимность, любовь была трудной. Долгое время, преодолевая нравственные устои и правила жизни, пришлось ждать, чтобы просто быть рядом, и ещё более долгое, чтобы быть вместе. Чуть более полугода длилось полное счастье супругов. Сразу после смерти Марии Александровны, по истечении сорока дней, влюбленные обвенчались, и Екатерина проживала в Зимнем дворце с детьми открыто и на законных основаниях. Теперь у них была общая спальня неподалёку от кабинета, куда Александр приходил после тяжёлых объяснений с представителями иностранных государств и другими высокопоставленными особами.

Войдя в покои Екатерины Михайловны, они присели на небольшой диван и тесно прижались друг к другу. Екатерина снизу вверх смотрела на Александра умоляющим взглядом. Император понимал, что она хочет что–то сказать, и поэтому произнёс:

– Ну что? Ну что ты, Катюша?

– Сашенька я умоляю тебя, останься сейчас дома. Не езди сегодня никуда, – едва слышно прошептала супруга

– Я ненадолго. Только в Манеж и на обратном пути в Михайловский дворец к тетушке на четверть часа. Мы с Михаилом уговорились ещё накануне, он ждать будет в Манеже, – ответил Александр и нежно поправил локон волос своей возлюбленной…

У Екатерины Михайловны на глазах выступили слезы, и она продолжала умолять мужа:

– В городе ходят страшные слухи. Только не сегодня, мне страшно, вот Михаил Тариелович говорит…

– Катя милая, а почему же мне не поехать? Не могу же я как затворник жить в своём дворце. И потом это недостойно российского государя прятаться от горстки бандитов, – примирительным тоном отвечал ей Александр. – Я буду в отсутствии не более двух часов и без четверти три вернусь к тебе. Обещаю. Тогда, если ты захочешь, после обеда мы пойдём вместе с детьми гулять в Летний сад.

Екатерина Михайловна знала характер своего Сашеньки, поэтому только вздохнула и, понимая тщетность уговоров, согласилась:

– Ну, хорошо, я буду ждать тебя здесь на этом диване и даю обет, что не сойду с него до твоего возвращения ни на минуту.

– А вот это, любушка моя, ни к чему, займись лучше детьми, и время пройдёт быстро, – проговорил супруг, намереваясь подняться, но был остановлен женой.

– Сашенька, ты хотя бы в закрытой карете?.. – взмолилась Екатерина, и была прервана Александром, который продолжил за неё:

– И не просто в закрытой, а ещё и блиндированной стальным листом, как уверил меня Михаил Тариелович.

Екатерина обеими руками взяла его большую ладонь и нежно прижала к своим губам. Расставание стало походить на прощание. Сердце женщины всегда чует беду, и эта мысль испугала Александра, но его честь и достоинство не позволяли поступить иначе. Он преодолел сопротивление жены, поднялся и пошел, не оборачиваясь, к выходу. Потом не выдержал, вернулся и нежно поцеловал жену в лоб.

Когда без четверти час император вышел из парадного, его уже ждал кортеж. Впереди стояла карета, позади неё двое открытых саней – для полицмейстера, начальника охраны Дворжицкого и капитана отдельного корпуса жандармов Коха. Оба офицера встретили императора, и помогли ему разместиться в карете. Ещё восемь терских казаков верхом на нетерпеливо переступающих лошадях окружали карету, среди них главенствовал терского казачьего эскадрона ротмистр Кулебякин. По его команде один из казаков спешился, проворно заскочил на козлы императорской кареты и сел рядом с кучером. Около часа дня кортеж, постепенно набирая скорость, перешёл на галоп и помчался в сторону Михайловского манежа, но не по Невскому проспекту, как обычно, а по Екатерининской набережной.

Церемония развода сапёрного полка, заступающего на охрану Зимнего дворца, в присутствии высокопоставленных лиц, включая государя, великого князя Михаила, а также нескольких послов, прошла строго в установленное время. В манеже Александр, обменявшись с Михаилом несколькими фразами, наконец заулыбался – настроение его постепенно улучшалось. Уже через полчаса, по предварительной договоренности, они оба сели в императорскую карету, чтобы направиться в Михайловский дворец нанести визит вежливости великой княгине Екатерине Михайловне, тетушке Александра II. Государь явно спешил. Во что бы то ни стало он должен был выполнить обещание, данное жене и прибыть в Зимний дворец не позднее трёх часов. «Она ведь наверняка так и сидит на этом диванчике», – думал он на входе в парадное Михайловского дворца. Этот визит был необходим государю не столько для того, чтобы повидать великую княгиню, сколько для того, чтобы назавтра о нём сообщили газеты, давая знать публике, что государь ведёт свободный и привычный образ жизни, и что слухи об ужасных террористах сильно преувеличены.

Он наскоро выпил чаю и уже в четверть третьего вновь сел в карету. На душе становилось спокойней: опасный вояж подходил к концу. Он будет во дворце даже ранее обещанного времени. Кортеж помчался по Инженерной улице. Полозья кареты мягко скользили по снегу, неся государя навстречу гибели. Император задумчиво смотрел в окно. Мимо промелькнул отряд флотского экипажа, затем, замерший в приветствии по команде «смирно» отряд юнкеров Павловского училища. Александр улыбнулся и, понимая, что он снаружи невидим, тем не менее, кивнул головой в ответ на приветствие.

Кортеж выехал на Екатерининскую набережную канала, чуть притормозил и свернул направо. В окне промелькнула чем–то озабоченная молодая женщина, по виду торговка рыбной лавки. Она ненадолго переживёт государя – через месяц Софья Перовская (а это была именно она) будет повешена. Мальчуган лет четырнадцати озорно прищелкнул каблуками и взял под козырёк. Император было улыбнулся, но в этот момент в уши больно ударил то ли грохот, то ли плотная волна воздуха. Озорной мальчуган, уже весь в крови, корчился на снегу и кричал от боли. Посыпались стёкла. Сквозь переднее окно Александр увидел полуобернувшегося к нему кучера с перекошенным от крика и ужаса лицом. Гораздо позднее, как ему показалось, он услышал голос кричавшего ездового, и только потом до государя дошёл их смысл: «Не извольте беспокоиться, Ваше Величество, долетим в момент и так!»

Очевидно, были раненые, а вероятно и погибшие, поэтому выйти к пострадавшим было долгом государя и офицера, иначе его спасение выглядело бы позорным бегством с поля боя. Александр, с трудом координируя движения, встал и осторожно, чтобы не пораниться о загнутые стальные листы разбитой кареты, выбрался наружу. Бомбист стоял тут же, в трёх шагах.

Это был невзрачный молодой, если не сказать юный, человек маленького роста. На нём было заношенное осеннее пальто и старая шапка из выдры. Двое не пострадавших от взрыва казаков крепко держали его под руки. Террорист исподлобья глядел злым и исполненным страха взглядом на государя, стараясь не отводить глаз. Это ему плохо удавалось, и взгляд получился бегающим и испуганным.

Царь, сильно оглушённый взрывом, с минуту смотрел на него и севшим голосом спросил:

– Это ты бросил бомбу?

– Да, я.

– Кто таков?

– Мещанин Глазов, – ответил юноша. Он лгал, настоящее имя его было Николай Рысаков. Александр, глядя мимо террориста на умиравшего мальчика, тяжело вздохнул и сказал убийце:

– Хорош, – и затем едва слышно, уже по-французски добавил. – Un joli Monsieur!⁹

Дворжицкий задыхающимся от волнения голосом спросил:

– Ваше Величество, вы не ранены?

Государь держал себя в руках и, думая только о том, чтобы не сказать лишнего, медленно промолвил:

– Я нет…Слава Богу.…Но вот… – Александр повернулся, затем направился к лежащему подле убитой лошади раненному казаку и услышал брошенное ему вслед злобное:

– Ещё не известно, слава ли Богу.

Перед глазами царя непонятно откуда возник человек со вскинутыми вверх руками и зажатым в них свёртком.

Второй взрыв прозвучал громче первого. Когда дым рассеялся, ещё не пришедшие в себя люди увидели израненного государя. Он сидел, привалившись спиной к кованой решётке ограждения набережной, и руками опирался о землю. Нижняя часть тела его была едва прикрыта обгоревшими и окровавленными лоскутами одежды. Правая нога, полностью отделённая от тела лежала чуть в стороне. Левая, раздробленная, была неестественно вывернута под острым углом. Снег под ним быстро пропитывался горячей кровью и таял. Почти одновременно к нему подбежали несколько кадетов и ротмистр Колюбакин. Умирающий убийца императора сидел в двух шагах от него.

Уже не осознавая происходящего, но, твёрдо помня своё обещание любимой Катеньке, государь прошептал: «Во дворец… Там умереть».

Его тут же подхватили на руки и понесли к саням. Ротмистр чуть сбоку бережно поддерживал левую ногу государя. Александр открыл глаза. Увидел рядом с собой залитого кровью ротмистра, спросил: «Ты ранен, Колюбакин?»

Ещё через мгновенье сани начальника охраны Дворжицкого несли ещё живого, но беспомощного царя-освободителя, который силился удержать сознание только для того, чтобы ещё раз увидеть любимую Катюшу. У парадного подъезда Зимнего в состоянии паники, окровавленные, похожие на мясников с закатанными рукавами, люди попытались на руках внести государя внутрь. С первого раза не получилось – дверь была слишком узка, но дюжий казак в одно мгновенье вынес другую створку ногой.

Топот ног о мраморную лестницу гулко раздавался в коридорах Зимнего дворца. Императора внесли в кабинет. Колюбакин с ещё одним казаком резко развернули стоявший подле окна кожаный диван и придвинули его к письменному столу. Кровавое месиво, бывшее телом Александра, бережно положили, наскоро постелив под него принесенный кем-то плед.

Екатерину Михайловну страшное известие застало сидящей на том же самом диване, с которого она не сходила всё время отсутствия своего Сашеньки. Не теряя самообладания, она схватила аптечку, велела нести её в кабинет, а сама кинулась, как была в розовом с белыми узорами пеньюаре, следом.

Растерянный фельдшер Коган пальцем прижимал артерию на левом бедре государя. Екатерина вбежала в кабинет, бросилась к Александру, и, покрывая его поцелуями, зарыдала:

– Саша! Сашенька!

Розовый пеньюар княгини Юрьевской мгновенно пропитался кровью. Не теряя присутствия духа, она стала промывать раны Александра, растирать виски и помогала медикам останавливать кровь. В кабинет входили один за другим члены императорской семьи и придворные сановники.

Старший сын Александр был необычайно бледен, кулаки его сжимались и разжимались, выдавая сильнейшее волнение.

Отчётливо прозвучали тяжёлые быстрые шаги. В кабинет вбежал лейб-медик, знаменитый врач Боткин. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы понять – трагический исход неизбежен. Он наклонился над Александром, внимательно осмотрел истерзанное тело императора, и глухим голосом произнёс: «Зовите батюшку».

При этих словах великие княгини зарыдали в голос, как простолюдинки. Екатерина Михайловна как будто не услышала этих слов и продолжала оказывать помощь любимому мужу. Агония государя продолжалась ещё три четверти часа. Протоиерей Рождественский сбивчиво творил молитвы, чтобы успеть совершить таинство причащения до того, как душа оставит тело одного из выдающихся правителей России. Александр находился в бессознательном состоянии. Левый глаз умирающего вдруг стал медленно открываться. При виде такого жуткого зрелища доктор Маркус, лишившись чувств, упал на стул.

Мертвенный взгляд императора вдруг наполнился живым смыслом и остановился на открытом сейфе возле письменного стола, затем среди лиц, склонившихся родственников, нашел старшего сына. Из уголка наполненного страданием и болью глаза умирающего выкатилась крупная слеза. Сын Александр изо всех сил прижал руки к груди и склонил голову в знак понимания того, что хотел сказать ему отец. Император успокоено выдохнул. Доктор Боткин громко произнёс: «Тихо… Государь кончается».

При этих словах княгиня Екатерина Михайловна рухнула на пол, остальные присутствующие опустились на колени.

В гробовой тишине государь встал и подошёл к письменному столу, с обречённым видом достал из сейфа белую тряпицу и опустил её в карман. Но это был уже новый император России – Александр III.

Первого марта 1881 года Россия переступила ту роковую черту, за которой уже не было возврата к свободе и процветанию. Чуть более, чем через четверть века смерть одного человека отзовётся красным террором и гибелью миллионов русских людей. Россия утонет в крови междоусобной войны.

Глава 15. Почти у цели. Авария. Возвращение.

Это был тот самый тип провинциального городка, который знаком, наверное, каждому россиянину. Он сочетал в себе допотопные достижения урбанизации и архаический уклад жизни. Несколько пятиэтажных домов и административное здание формировали городскую площадь, на которой был установлен первый из двух, имевшихся в населенном пункте, светофоров. Второй светофор был здесь же неподалеку, возле пешеходного перехода, который соорудили, наверное, только для поднятия престижа городка

У советских властей был замысел построить даже подземный переход, но произошел редкий случай, когда вдохновляющая и направляющая сила коммунистической партии сыграла положительную роль. Звонок из горкома партии напрочь отбил архитектурно-строительные потуги председателя горсовета.

Грустные эмоции у супругов вызвал окружённый декоративными цепями, облупившийся мемориал павшим героям. О вечном огне напоминала подёрнутая ржавым налётом газовая горелка, которую зажигали дважды в год – 9 Мая и в день освобождения города от фашистских оккупантов. По асфальтированному тротуару важно разгуливала стая гусей, горделиво поглядывая по сторонам. Редкие пешеходы обращали внимание лишь на коровьи плюхи, а не на пешеходные дорожки, передвижение по которым, похоже, считалось в городке правилом плохого тона.

Жаркое солнце, пыль и тишина – именно такую картину увидели Сергеевы при въезде в город. Спрашивать, как проехать к монастырю, необходимости не было – сверкающие купола были видны издалека. Провинциальный городок отличался от остальных, ему подобных, ещё и тем, что на его улочках часто встречались священнослужители непонятного мирским людям чина и ранга. Присутствие монастыря накладывало свой отпечаток на местный колорит. Эти юноши в черных костюмах или подрясниках были веселы и сдержанно общительны. Молодость всегда одинакова – активна и оптимистична даже среди тех, кто готовился стать философом по жизни. В юношах ещё не было того спокойствия и степенности, что были присущи даже чуть более старшему поколению священнослужителей. Взрослели здесь, в монастыре, всё же раньше, чем в миру. И несомненно, что культурный и духовный центр региона, а может и всей центральной части России, находился именно здесь.

Тесное пространство перед воротами старинной обители было занято сувенирными киосками. Во всех проулках стояли туристические автобусы и легковые автомобили. Стайки туристов и паломников втягивались в узкую дверь ворот святой обители. Два строгих монаха деликатно регулировали вход и выход гостей. На бревенчатой избе, стоящей против монастырских ворот, висела вывеска: «Церковная лавка».

Сергеевы вошли внутрь этого магазинчика, невнимательно осмотрели прилавки и тут же покинули помещение. Затем прогулялись от киоска к киоску, прочитали расписание посещения монастыря и остановились неподалеку от ворот – ведь главной целью их поездки было отнюдь не ознакомление с монастырскими достопримечательностями. Необходимо было каким–то образом получить аудиенцию у монастырского архипастыря. Для начала решили заговорить хоть с кем-нибудь из насельников.

По вымощенной булыжником узкой мостовой Михаил и Светлана двинулись в сторону церкви розового цвета. Навстречу попадались только беспечно прогуливающиеся туристы и паломники. Насельники монастыря явно предпочитали менее посещаемые места в своей обители. «Идём-ка сюда», – Сергеев уверенно потянул за рукав супругу в сторону едва заметной между ветвистых яблонь тропинки, ведущей в глубину сада. «Сюда, наверное, нельзя?» – попыталась сопротивляться Светлана, но как обычно быстро сдалась и покорно последовала за мужем. Низко нагибаясь и ловко уворачиваясь от ветвей, склонившихся под тяжестью зрелых яблок, Михаил вывел жену к подножью небольшого холма, на вершине которого возвышалась уютная беседка. – «Нам туда», – подбодрил супругу Сергеев и махнул рукой в сторону деревянной ротонды, в глубине которой сидел, опершись на суковатую палку старый монах. Он подслеповато щурился на солнце слезящимися глазами и, казалось не замечал, молодых людей, так беспардонно нарушивших его одиночество.

Не зная, как поприветствовать старика, молодой человек чуть поклонился. – Батюшка, простите, можно вас спросить?

– Сюда говорите, – монах повернул голову к своим гостям и ткнул скрюченным пальцем себе в ухо.

– Как бы мне с вашим настоятелем поговорить? – низко наклонился к старику Сергеев. – Очень надо. Издалека приехали. Из Сибири.

– Настоятеля?.. – добродушный прищур его ласкового взгляда устремился в сторону извилистой тропинки, которая в точности повторяла каждый плавный изгиб могучей каменной стены монастыря. Возникла долгая пауза. Михаил неловко переминался с ноги на ногу, не зная, как поступить. Повторно беспокоить старика он не решался. Прошла минута, затем другая. Сергеев подумал было, что монах уснул и попытался заглянуть ему в лицо, а тот лишь взмахнул морщинистой рукой, как будто отгоняя от себя назойливую муху.

Внезапно из-за угла появился грузный человек с окладистой бородой и одетый в черную рясу. В руке он беспечно крутил конец узкого плетеного ремешка, который опоясывал его необъятный живот. Увидев посторонних людей, мужчина вмиг преобразился. Он бросил конец кожаного пояска и принял серьёзный, даже озабоченный вид. Когда человек приблизился, старый монах оживился, – Вот тот, кто вам нужен, – он скрюченным указательным пальцев ткнул в сторону незнакомца. – Это настоятель.

Опустившись на одно колено, игумен получил благословение у старца, затем тяжело поднялся. – Идёмте со мной. По пути поговорим.

Сергеев, не теряя времени, на мгновение остановился, достал брошь и протянул ее настоятелю. Тот резко, как будто наткнувшись на невидимую стену, замер. – Слышал я об этом украшении. Существует предание, что она долгое время хранилась у нас, в монастыре, якобы спрятанная в земле где-то здесь, – внезапно нахмурившись, игумен указал пальцем на беседку, в которой продолжал дремать старец. – Больше ничего не знаю…не могу сказать, – настоятель резко развернулся и зашагал в противоположном направлении, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен.

– Совсем ничего?.. – растерянно бросил ему вслед Михаил.

– Совсем ничего, – игумен принялся раздражённо теребить свой поясной ремешок. – Вы что? Сговорились меня сегодня этой брошкой донимать?

– А что кто-то еще был? – удивился Сергеев.

– Был. Нагловатый молодой человек. В ответ на мой отказ говорить на эту тему, нахамил. Грозился прибить «старую ведьму» за обман и убежал.

– Куда? Давно!?– тревожно воскликнул Михаил.

– Только что. Успеете догнать, – пробасил игумен.

– Бегом! – скомандовал Светлане Сергеев, – боюсь, что Софье Михайловне угрожает опасность. Краем глаза он заметил, как старец послал им вслед благословление.

– Как он выглядел? – метнулся обратно Михаил.

– Он в красной футболке и красной…как её?..– нетерпеливо пощелкал пальцами игумен, – …бейсболке.

– Спасибо! – на бегу через плечо бросил молодой человек.

Через главные ворота супруги выбежали на многолюдную площадь. Среди толпы трудно было увидеть нужного человека, но, похоже, его уже там и не было. Михаил с досадой рубанул рукой воздух. – Вон он! – воскликнула Светлана, указывая рукой на желтую иномарку, в которую садился парень в красной футболке, но без головного убора. Супруги бросились к своей машине.

– Я узнал его. Этот сосед Софьи Михайловны, – резко трогаясь с места, сквозь зубы процедил Михаил, – Реально, её надо спасать: фиг знает, что у этого чудика на уме.

С трудом лавируя между группами людей и стоящими автомобилями, Сергеевы выехали с монастырской площади. Светлан поняла, что их задача не упустить жёлтую иномарку и спросила Михаила:

– А мы его догоним?

– Догоним! – уверенно ответил Михаил и, ловко маневрируя автомобилем, добавил:

– Во-первых, не такая уж и шустрая у него машина. Ну и он ведь не убегает от нас, а просто едет. Тут главное не упустить его из виду.

Жёлтая «Мазда» была далеко впереди, но оставалась в поле зрения, поэтому Михаил был спокоен. Другой дороги в сторону областного центра не было, а уж на трассе упустить её будет невозможно. Сергеев думал о том, как заставить водителя «Мазды» остановиться. Не будешь же его грубо выдавливать на обочину, поэтому решил следовать за ним до города, а уже там постараться выбрать подходящий момент. Внезапно зазвучал сигнал сотового телефона. Михаил, возбужденный погоней, одной рукой подхватил трубку и, неловко прижав её плечом к уху, отрывисто бросил: «Да! Слушаю…нет, не могу ждать. Мне плевать, что у него нет денег…дом пусть продаст…и проценты тоже…немедленно. Я ещё раз говорю, мне плевать на его убытки!»

Молодой человек отбросил телефон на колени супруги. – Достали! Сначала деньги клянчат в долг, потом отдать не могут и начинают на жалость давить. Не можешь слово выполнить, баксы вернуть – сдохни, – выругался Сергеев.

Через несколько минут выехали на знакомую трассу. За это время, преследуемый автомобиль, имея преимущество в скорости и времени, оторвался от них довольно далеко. Сергеев было прибавил ходу, но перед памятным поворотом своевременно притормозил, чтобы благополучно его миновать.

Постепенно расстояние сокращалось, и жёлтая точка, которая маячила далеко впереди, постепенно увеличивалась, обретая вполне различимые черты автомобиля «Мазда». Её водитель хоть и не убегал от них, но при этом двигался достаточно быстро, опасно обгонял попутный транспорт, вынуждая делать то же самое и Михаила. Километров через двадцать Сергеев всё-таки пришёл к выводу, что хозяин «Мазды» явно куда–то спешил. За это время преследователи приблизились к автомобилю метров на сто, пока впереди идущий грузовик не замедлил движения и «Мазды», и преследующего её джипа Сергеевых.

Несколько минут супруги медленно двигались, сдерживаемые впереди идущим грузовиком. Затем движение ещё более замедлилось, так как дорога пошла в гору. Михаил пропустил момент, когда «Мазда» резко выскочила на встречную полосу, чтобы совершить обгон натужно ревущего грузовика.

Это оказалось роковой ошибкой незнакомца в красной футболке. По встречной полосе на высокой скорости, разогнавшись под гору, мчалась многотонная грузовая фура «Сканиа». У водителя иномарки был шанс проскочить перед обгоняемым грузовиком, что он и попытался сделать. Водитель попутного грузовика, мгновенно всё понял и в свою очередь даже попытался спасти тому жизнь – он резко сбросил скорость и круто взял вправо.

Далее произошло нечто необъяснимое. Когда грузовик резко затормозил, пытаясь пропустить «Мазду», в критическую ситуацию попал и Михаил. В тот же миг он сообразил, что не успевает погасить скорость и, старясь избежать столкновения, тоже бросил джип вправо. Это ему удалось, но удержать машину на дороге было выше всех возможностей. Джип слетел под откос, выхватил бампером, изрядный пласт земли, ударился в дерево и перевернулся вверх колёсами.

Воистину неожиданно жизнь меняется только к худшему, к лучшему – только в случае крупного лотерейного выигрыша или клада. Однако вряд ли это все может на самом деле случиться.

В полной тишине Сергеев услышал приглушённый подушкой безопасности плач Светланы. Взяв себя в руки, Михаил обнаружил, что переломов и прочих травм у него нет. Во всяком случае, боли он не чувствовал, а руки и ноги двигались.

– Света, ты как? Цела?

– Не знаю, кажется, да, – пыталась сдержать судорожные всхлипывания перепуганная женщина. Михаил с трудом извернулся в искорёженной кабине, затем, путаясь в подушке безопасности, обеими ногами выбил заклинившую дверь и выкатился наружу. С трудом встал и, прихрамывая, обошёл машину. Как ни странно, пассажирская дверь открылась легко, и он бережно вытащил Свету на траву. Её колотила крупная дрожь. Она даже перестала плакать. К ним уже бежал водитель попутного грузовика. Приблизившись, он дрожащим от волнения голосом спросил:

– Вы как? Помощь нужна?

– Водки бы… – Сергеев тщетно пытался унять дрожь в руках.

– У меня есть, только какая тебе водка… Сейчас менты приедут, а ты пьяный, – резонно ответил мужчина.

– Ну да, ну да, – сообразил Михаил и попытался улыбнуться.

На обочине, чуть накренившись набок, стояла «Сканиа» которая лоб в лоб столкнулась с «Маздой». Удара Михаил не видел, он вообще ничего не видел, поэтому удивился, когда не обнаружил «Мазду» на дороге. Он обернулся к водителю и спросил:

– А где этот? Упорол?

– Какой там упорол. Под откосом лежит. Груда железа, я даже подойти туда боюсь, махнул рукой водитель.

– А «Сканиа»? – спросил Сергеев.

– Этот цел. На ремнях завис, а то бы лбом дорогу вспахал.

Михаил медленно пошёл к разбитой иномарке, надеясь обнаружить водителя живым, во что превратилась машина после удара, понял, что шансов у того не было. Относительно целым остался только багажник. Капот отлетел в сторону и теперь валялся на траве. Молодой человек осторожно подошёл ближе. В разбитом салоне виднелось тело парня в красной футболке, опутанное искорёженным металлом. Даже подушки безопасности не смогли уберечь его от смертельного удара, при этом голова водителя осталась неповреждённой и не была залита кровью. Михаил заглянул в лицо пострадавшего, пытаясь обнаружить хоть малейшие признаки жизни и сразу узнал его. Это был тот самый парень, который начищал свою машину под окном дома Софьи Михайловны.

Самый вменяемый из всех присутствующих, водитель грузовика стоял поодаль, надеясь, что парень жив. На его вопросительный взгляд Михаил ответил:

– Всё. «Любовь здесь больше не живет». Скорую помощь можно не вызывать.

Водитель грузовика спохватился, достал трубку сотового телефона и начал набирать номер милиции. Сергеев пошёл к жене. Попутно он взял предложенную водителем грузовика бутылку с минеральной водой. Шофёр «Скании» уже выполз из кабины и сидел на обочине. Водитель оказался литовцем и выглядел неестественно спокойным. Валдис, так его звали, и вправду был спокоен. Флегматично с лёгким акцентом он сообщил присутствующим, что эта авария была далеко не первой в его жизни.

Супруги умылись минеральной водой из бутылки, сделали по несколько глотков и присели на обочину. Изредка останавливались зеваки, но надолго не задерживались и тут же спешили по своим делам. Лишь единицы из них предлагали помощь. Большинство же стремилось как можно быстрее уехать от страшного места.

Михаил вспомнил наконец, что надо бы осмотреть свою машину, а вернее то, что от неё осталось. Одного взгляда на джип было достаточно, чтобы понять, что он восстановлению не подлежит. Автомобиль стоимостью в несколько миллионов рублей за секунду превратился в хлам. Оставалось только решить, что теперь с этой грудой металла делать.

Спустя примерно двадцать минут послышался вой сирены, а затем на вершине холма появилась милицейская машина. Метров за восемьдесят она резко притормозила, но не остановилась, а продолжила медленно двигаться. Сидящие в ней два офицера ГАИ внимательно осматривали дорогу и обочины. Автомобиль остановился прямо напротив участников ДТП, рядком сидящих на придорожной траве.

Сотрудники вышли из милицейской машины, и Михаил узнал уже знакомых капитана и лейтенанта. Их лица были серьёзны. Капитан посмотрел на Михаила и укоризненно произнёс:

– А, старый знакомый. Недолго же ты гонялся. Ми жэ вас предупрыждали, – изобразил он кавказский акцент.

– Я не быстро ехал, – огрызнулся Михаил.

– Ладно, ладно, – примирительным тоном сказал капитан. – Разберёмся. Пострадавшие есть?

Разбитую «Мазду» ему с дороги не было видно. Водитель грузовика отхлебнул воду из бутылки и ответил:

– Есть один. Только хрен его из машины вытащишь.

Капитан достал микрофон рации автомобиля, нажал на тангенту и доложил кому-то подробности аварии, сообщив данные о количестве пострадавших.

– Скорую и труповозку. Да, погибший один, остальные вроде ничего на вид, – лаконичной фразой завершил он свой доклад.

Лейтенант тем временем вышел из автомобиля, открыл планшет и деловито начал заполнять протокол на капоте своей машины. Михаил достал страховой полис, но затем понял, что в его неприятности только он один виноват, а значит, рассчитывать на выплату страховки не приходится, поэтому убрал бумаги обратно. Капитан, наблюдая за его действиями, сочувственно кивнул головой.

Вскоре прибыла машина скорой помощи. Врачи начали осмотр с потерпевшего, констатировали смерть и принялись оказывать помощь остальным. Последними появились машины МЧС и «Газель» серого цвета без надписей. Сотрудники МЧС деловито развернули специальное оборудование и начали разрезать исковерканную машину. Очевидно потому, что в аварии погиб человек, приехала и машина со следователем прокуратуры. Пришлось каждому из участников и свидетелей повторить своё видение происшедшего события ещё раз.

Через несколько часов всё было закончено и на дороге, не считая разбитых машин, остался лишь автомобиль ГАИ и повреждённая «Сканния». Валдис, её водитель, готовился к ночлегу. Наутро к нему должна была приехать техническая помощь его фирмы, которую он вызвал по сотовому телефону. Сергеев, получив справку об участии в ДТП, выглядел растерянным. Он повертел её в руках, а потом спросил капитана, который уже намеревался уехать:

– Что теперь делать то?

– Справочку в свой отдел ГИБДД предоставишь. Они после запроса снимут вашу машину с учёта. В свою очередь, мы тоже по своим каналам сообщим, – ответил офицер.

– А с этим что? – Михаил мотнул головой в сторону груды металла с престижным названием «Лексус». Капитан достал телефонную трубку и набрал номер, затем перебросился несколькими фразами с невидимым собеседником, объяснил проблему и уточнил место аварии. Удовлетворённо кивнул, захлопнул трубку и сказал Михаилу:

– Сейчас приедут ребята, которые занимаются авторазбором. Возьмут все проблемы на себя. Не думаю, что большие деньги тебе за неё заплатят, зато до города подвезут, – мрачно пошутил капитан и, чтобы несколько смягчить свой черный юмор, добавил: – Не грусти, тебе ведь по большому счёту повезло. Чудом живы остались, – через открытое окно он дружески пожал Михаилу руку на прощанье и уехал.

Сергеев вернулся к своей машине, в который раз обошел её вокруг и присел на корточки. Полностью деморализованный, он не стал доставать из автомобиля даже то, что ещё могло бы пригодиться и представляло хоть какую–то материальную ценность. Михаилу в этот момент было всё безразлично. Пока Сергеев топтался вокруг машины, подъехала иномарка и резко затормозила. Из неё вышли три коротко подстриженных парня в спортивных костюмах. Не говоря ни слова, обошли машину, заглянули куда только можно было заглянуть. Один из них, присев на корточки, деловито осматривал резину, фонари и прочее уцелевшее навесное оборудование. Второй подошёл к Михаилу и сказал:

– Две.

– Чего две? – не понял Сергеев

– Две тысячи баксов, – уточнил парень.

– Да ты что, тут только резина… – попытался возразить Михаил. – Она же три миллиона стоит, – сказал он, подразумевая уже всю машину целиком.

– Не стоит, а стоила, – вежливо поправил его молодой человек и добавил: – А теперь считай. До города её дотянуть надо? На стоянке заплатить, потом в свой город переправить. Так что эти расходы, от которых мы тебя освободим, можешь засчитать себе в актив. И потом, ты думаешь, у тебя в городе она дороже стоить будет?

Аргументы были вескими, трудно было с этим поспорить. Парень откровенно воспользовался безвыходным положением Сергеевых.

– Или ты её себе оставишь как память? – почему-то сочувственным тоном спросил парень после непродолжительной паузы.

– А доверенность? – наивно уточнил Михаил

– Да на фиг она нужна, а вот документы давай. Мы их тоже продадим, – снисходительно усмехнулся парень. – С ГАИ мы сами все вопросы решим. Ну что договорились?

– Договорились, – скрепя сердце вынужден был согласиться Сергеев.

– Не грусти, братан, ещё наживешь. Подумаешь – пара–тройка миллионов, судя по всему, они у тебя не последние, – цинично успокоил его покупатель и был прав.

Михаил вдруг вспомнил недавний разговор со своей сотрудницей из офиса и жестокий отказ должнику. На душе стало горько и обидно. Пока Сергеев горевал над потерянной машиной, парень сходил к своему автомобилю, принёс барсетку и уже отсчитывал доллары. Протянул оговоренную сумму Михаилу, остальные убрал в кошелёк и весело произнёс:

– Документы свои давай, в смысле на машину. Садитесь, если хотите, подвезём до города. Переночуете в гостинице, утром веселее будет, – и уже обращаясь к своему приятелю, приказал: – Петруха, вызывай эвакуатор.

Вечер пришёл незаметно. Ночевать Сергеевы решили в том же мотеле «У боцмана». Постепенно депрессия Михаила сменилась раздражительностью, которая в свою очередь перешла в злость. Злость на самого себя. Она переполняла Сергеева. И с этим надо было что-то делать. Было просто необходимо на кого-нибудь выплеснуть свой гнев. Рядом была только жена, и Михаил с трудом сдерживался, чтобы не наорать на неё. Светлана чувствовала состояние мужа и боялась с ним говорить, что только ещё больше злило Сергеева.

Прежде чем остановиться на ночлег, супруги купили в уже знакомом торговом центре бутылку коньяка и пешком добрались до мотеля. Понимая, что гнойный нарыв гнева может в любой момент лопнуть, Михаил сразу после заселения в номер выпил один за другим два стакана крепкого напитка, закусив лишь долькой лимона. Постепенно злоба сменилась слезливостью, и ещё через несколько минут Сергеев уснул прямо в кресле. Светлана, увидев, что муж угомонился, облегченно вздохнула. Похоже, что извержения вулкана удалось избежать.

Следующим утром Михаил проснулся, обнаружив себя в постели раздетым, чему был немало удивлён. Светланы рядом не было. Пока Сергеев соображал, где бы она могла быть, из душевой раздался шум воды, и молодой человек понял, что его супруга находится там. Исполненный чувством благодарности к жене Михаил встал и воткнул вилку чайника в розетку, чтобы приготовить ей кофе. Он удивлялся самому себе и пытался определить, что же его вчера удержало от буйства, потому что раньше даже выпитый коньяк редко, когда помогал избежать скандала, хотя в целом это случалось нечасто.

Пока закипал чайник, Сергеев внезапно осознал, что после аварии некоторые его взгляды на жизнь сильно изменились. Например, о разбитой машине он уже вспоминал без особого сожаления. Потеря изрядной суммы денег привычного течения жизни не изменила. Разве что ехать домой теперь придётся на рейсовом автобусе, в чём, собственно, были свои плюсы. Чувства к супруге стали даже теплее, чем раньше. От мысли, что она могла погибнуть или потерять здоровье Михаилу стало страшно. Главное – Светлана была жива и здорова, но ведь всё могло быть иначе.

Все действия Михаил выполнял механически и не замечал происходящего вокруг. Когда Светлана вышла из душа и дважды окликнула его, он вздрогнул от неожиданности.

– Ты где сейчас был, Миша? О чем думал? – спросила она.

– Думаю, что надо бросать этот бизнес. И потом, может нам родить кого? – неожиданно для самого себя заявил Сергеев.

Последнее предложение шокировало Светлану, она даже не нашла, что ответить, поэтому предпочла просто промолчать. У супругов возникло ощущение, что они благополучно миновали нечто страшное.

Глава 16. Отчёт императору.

Зимний дворец, 1898 год.

Надвигалась тяжёлая зимняя ночь. Дворец медленно погружался в глухую тьму. Лакей, гулко ступая по блестящему паркету в полумраке комнат и залов, один за другим зажигал канделябры. Постепенно голоса и звуки шагов смолкли, только было слышно, как переминался часовой возле дверей государева кабинета, который в это время суток всегда выглядел мрачновато. На его стенах отсвечивали блики языков пламени, пробивающихся сквозь щели печных заслонок, и от этого казённое помещение становилось уютным.

Несмотря на то, что после пожара 1837 года в Зимнем дворце вместо 476 печей были установлены всего 86 в подвале по системе Аммосова, в залах и помещениях осталось около 80 обычных. Государю не нравились аммосовские – они сушили воздух и расписные стены покрывались копотью. Может поэтому в кабинете императора оставили обычную печь.

Только личные покои государя и его кабинет можно было назвать обжитыми и хранящими домашнее тепло, все остальные более напоминали дорого обставленные присутственные места, а, собственно говоря, так оно и было. И если первое – личные покои – вызывали положительные эмоции, то второе – кабинет – несмотря на почти домашнюю обстановку, Николай II не любил. Слишком тяжелые воспоминания наплывали каждый раз, когда он оставался здесь наедине с самим собой. Тут умер его дед Александр II. С тех пор облик помещения почти не изменился и остался таким, каким был первого марта 1881 года.

Николай ждал. На десять часов вечера он назначил аудиенцию Петру (Жамсарану) Бадмаеву. Бурят по национальности, он уже давно был почти официальным лекарем при дворе и пользовал ещё Александра III. Старший брат Жамсарана Александр появился при дворе ещё во времена царствования Александра II, разысканный губернатором Иркутской губернии Муравьевым-Апостолом в надежде, что тот поможет побороть эпидемию брюшного тифа. Бадмаев оправдал надежды. Эпидемия была укрощена всего за двадцать дней и Жамсаран получил право врачевать в Санкт —Петербурге. Примерно в это время Россия обратила свой пристальный взор на буддизм, давая ему место на своих необъятных просторах, по большей части на малообжитых окраинах. Александр Бадмаев и пригласил своего младшего брата Жамсарана в Санкт–Петербург.

Жамсаран был крещен в православии с наречением его именем Пётр, а крестным отцом выступил ни кто иной, как Александр III, что уже говорило о многом. Пётр Бадмаев, не прерывая частной практики, закончил Санкт–Петербургский университет, а затем вольнослушателем – Императорскую медико–хирургическую академию. Бадмаев в своём врачевании использовал пульсовую диагностику и только порошки из целебных трав в различных сочетаниях.

О возможностях Тибетской школы цифры говорят сами за себя. Петр Бадмаев, работая с 1873 по 1910 год, принял в своем кабинете 573856 больных, что подтверждено регистрационными книгами – это около пятидесяти больных в день. Рабочий день его длился по шестнадцати часов. Секрет его работоспособности был прост. Через каждые 3- 4 часа работы он давал себе возможность заснуть всего на 7 -10 минут. Этого времени хватало, чтобы восстановить силы. До самой смерти он трудился без выходных, праздников и отпускных, если не считать нескольких поездок в Тибет, во время которых он старался работу не прерывать. По сохранившимся документам более ста тысяч излеченных им больных считались безнадёжными. Приём длился не более двух минут. По пульсу Петр ставил диагноз и тут же выписывал порошки, которые продавались здесь же в аптеке. Рабочие платили один рубль. Господа – от двадцати пяти рублей золотом.

В конце девятнадцатого – начале двадцатого веков европейским специалистам был известен единственный способ борьбы со злокачественной опухолью – нож, а у Бадмаева больной в любой стадии этого недуга принимал 2 порошка в день. Причем лечение было амбулаторным. Стоил порошок 10 копеек при месячной зарплате рабочего средней квалификации 30 рублей. Препарат мугбо-юлжал № 115 не истреблял злокачественные клетки, а активизировал защитные силы организма, при этом происходило рассасывание опухоли. Во время лечения больной не страдал никакими болезненными симптомами. Порошок не подавлял даже сексуальности и исключал возникновение метастазов. Впрочем, с тех пор прошло более века, и исцелённые, а также не исцелённые Бадмаевым пациенты давно ушли в мир иной, а значит подтвердить или опровергнуть такие фантастические результаты теперь некому.

Год рождения Бадмаева точно неизвестен, но незадолго до смерти в 1920 году он говорил, что ему исполнилось 109 лет. По преданию он происходил из рода Чингисхана, и ему были подвластны многие тайны Тибета.

Вот с таким человеком предстояло беседовать Николаю II. Личность самого императора также невозможно было считать простой и однозначной. «Кровавый», «Страстотерпец» – прямо противоположные определения и всё это об одном и том же человеке – последнем самодержавном правителе России Николае II. Таков он остался в истории – непонятый и оболганный. Одни были недовольны мягкотелостью Николая II, другие возмущались его жестокостью. Между тем поступки человека – лишь малая толика его внутреннего мира, состояния его души в данный конкретный момент. Окружающие люди редко могут понять мотивы того или иного действия близкого, да и как тут понять, когда и сам человек порой не знает, в каких закоулках его ума и души зрело решение. Поэтому не были правы ни те, ни другие.

Воспитатель наследника престола Жильяр характеризовал царя, как человека сдержанного и обладающего недюжинным самообладанием. Николай был корректным даже с теми, кто ему был неприятен. «Что бы ни происходило в душе государя, – вспоминал Министр иностранных дел С.Д. Сазонов, – он никогда не менялся в своих отношениях к окружающим лицам. Мне приходилось видеть его в минуту страшной тревоги за жизнь единственного сына, на котором сосредоточивалась вся его нежность, и, кроме некоторой молчаливости и ещё большей сдержанности, в нём ничем не сказывались пережитые им страдания».

Жена английского посла Бьюкенена писала: «Во внешности Николая II было истинное благородство и обаяние, которые, по всей вероятности, скорей таилось в его серьёзных голубых глазах, чем в живости и весёлости характера». А вот как характеризовал Николая II дипломат граф Рекс: «Его манеры настолько скромны, и он так мало проявляет внешней решимости, что легко прийти к выводу об отсутствии у него сильной воли, но люди его окружающие, заверяют, что у него весьма определённая воля, которую он умеет проводить в жизнь спокойным образом».

Историк Ольденбург замечал, что «у государя, поверх железной руки, была бархатная перчатка. Воля его подобна не громовому удару. Она проявлялась не взрывами и бурными столкновениями, она скорее напоминала неуклонный бег ручья с горной высоты к равнине океана. Он огибает препятствия, отклоняется в сторону, но в конце концов с неизменным постоянством близится к своей цели». Люди, плохо знавшие Николая II, полагали, что воля его была подчинена воле царицы, так как она якобы обладала более твёрдым характером. Это было неверно. Можно привести много примеров, когда государь проводил свою волю, несмотря ни на чьё влияние, а царица если и влияла на государя, то лишь добротою и любовью. Государь был отзывчив на эти чувства, так как среди придворных и даже родственников чувствовал фальшь и обман.

Кроме твёрдой воли и блестящего образования Николай II обладал и огромной трудоспособностью и мог работать с утра до поздней ночи, изучая многочисленные документы и материалы. Упомянутый Ольденбург отмечал, что «последнему императору было свойственно личное обаяние. Этикет ему был в тягость, он не любил пышных празднеств и громких речей. В тесном кругу, в разговоре с глазу на глаз он умел обворожить собеседников, будь то высший сановник или рабочий посещаемой им мастерской».

Официоза в предстоящей встрече с Бадмаевым не предполагалось, так как император дружил с тибетским лекарем с детских лет, а нетерпение его было обусловлено тем, что Бадмаев буквально сей день вернулся из поездки в Тибет, где был по просьбе царя с чрезвычайно личной миссией. Несмотря на то, что Бадмаева можно было пригласить под благовидным предлогом и днём, Николай решил провести этот важный разговор вечером, накануне двадцатой годовщины гибели Александра II.

Государь достал из верхнего ящика стола ключи и открыл сейф. Звон ключей и стук открываемой дверцы громко раздались в кабинете, подчеркнув вновь наступившую вслед за этим мрачную тишину. Николай достал батистовый платок и развернул. Перед ним тускло, поблёскивая в полумраке, лежала серебристого цвета брошь в виде головы льва. В это время гулкий стук хромовых сапог в пустынных коридорах дворца уведомил государя о том, что вечерний гость уже близко. Николай быстро убрал брошь и чуть развернулся так, чтобы не сидеть лицом к двери, но иметь возможность краем глаза увидеть входящую фигуру.

Уже в дверях Бадмаев вдруг поскользнулся, но ловко извернулся и сумел удержаться на ногах. Государь от неожиданности резко повернул голову в его сторону, а гость извиняющимся тоном произнёс весьма двусмысленную фразу:

– Простите, ваше императорское величество, не умею я скользить по дворцовому паркету.

Николай оценил сказанное, заулыбался, как бы признавая, что Бадмаев не относится к подобострастной дворцовой свите, и сказал:

– Проходи, Жамсаран,

Этим именем, данным Бадмаеву при рождении, государь обращался, когда желал подчеркнуть особую доверительность их отношений. Гость в ответ широко заулыбался.

– Садись, – Николай указал Бадмаеву на кожаный диван, а сам взял стул и с грохотом придвинул поближе к собеседнику. Пётр садиться не спешил, ожидая, когда это первым сделает государь, но Николай взял его за плечи и силой опустил на диван, а сам начал ходить по кабинету. В кабинете повисла гнетущая тишина. Бадмаев молчал, предполагая, что император пытается сосредоточиться, чтобы точнее выразить свою мысль. Наконец царь остановился, резко развернулся лицом к Бадмаеву и нетерпеливо произнёс:

– Ну, не томи.

– Ваше императорское величество, – поднявшись с дивана, начал говорить тибетский целитель, – удалось узнать немногое…лишь некоторые крохи, и это почти не приблизило нас к цели…

– Суть излагай, – прервал его император не совсем вежливо, что можно было объяснить нетерпением.

– Мне удалось продвинуться гораздо дальше вглубь Тибета, чем прежде, —начал повествовать Бадмаев об общении с монахами, – и повстречаться с высокопоставленными ламами, в том числе и с Хамбо-ламой ….Никто не хочет даже касаться этой темы. Кроме одного монаха, – Бадмаев умолк и достал сложенный вчетверо листок.

– Так, так, – торопил Бадмаева Николай.

– Он испугался, как только увидел изображение, – продолжил Бадмаев, разворачивая листок, на котором было акварельное изображение головы льва, сделанное рукой ещё Александра III. Гость развернул рисунок, положил его на диван и продолжил: – Для того чтобы он заговорил, мне пришлось сказать, что это необходимо властителю огромного государства, и только тогда он признался, что видел такую брошь.

– Где и когда он её видел? Их что две? – удивился Государь.

– Нет, ваше императорское величество, не знаю. Это было давно, в его прошлой жизни, которую он помнит. Тогда он был одним из сопровождавших брошь для хранения в далёком буддийском монастыре. Монах подтвердил, что реликвия, хотя и имеет божественное происхождение, не относится ни к какой конфессии. Всю видимую историю своего существования она была овеяна единой мудростью: «Путей много – Бог один». Эта вещь предназначена для объединения всех верующих людей. Лишь тот, кто обладает ею, сможет это сделать.

– Каким образом? Пока она несёт только несчастья всему роду Романовых и конкретно каждому престолонаследнику, – удивился Николай, надеясь всё же получить разъяснения.

– Ещё монах поведал, что эта брошь может принадлежать либо властелину, либо тому, кому предстоит стать таковым. Она может останавливать зло и примирять непримиримых врагов, но способность эта неизведанна, и каким образом это происходит тоже неизвестно. Доподлинно известно лишь то, что благодаря её чудодейственному свойству Китай остается незыблемым на протяжении почти двух тысячелетий, примиряя и объединяя миллиарды людей в веках, – промолвил Бадмаев, нервно перебирая пальцами по кожаной спинке дивана.

– То есть ты хочешь сказать, что пока Романовы владеют этой реликвией, России, как государству, ничего не угрожает? – спросил Николай и склонился ближе к собеседнику.

– Может быть, может быть, но Лама не сказал о власть предержащих. Пусть простит меня Ваше Императорское Величество, целостность государства ещё не говорит о благополучии династии Романовых, – осторожно произнёс целитель, понимая, что сообщил сейчас своему повелителю неприятное известие.

– Ну что ж, – после долгой паузы сказал Николай. – Я готов стать жертвой искупления ради благополучия России, – он взял листок бумаги из рук Бадмаева и собрался разорвать его, но был остановлен неожиданно громким возгласом тибетского врачевателя:

– Ваше Императорское Величество! Не надо. Этого нельзя делать. Ещё монах сказал, что с брошью надобно обращаться очень бережно и уничтожение даже её изображения вольно или невольно может принести беду тому, кто это сделал.

– Вот как? – государь, наконец–то, присел на краешек стула, а следом за ним присел и Бадмаев.

– Значит, избавиться от броши не только невозможно, но и опасно? – продолжил мысль Николай

– Это так, ваше императорское величество. Более того, это и бессмысленно, поскольку брошь это всего лишь материальный символ главного закона жизни. Так уж устроен человек. Для того, чтобы формировать свою веру и приверженность к таковой, ему необходимо вещественное выражение. Для христиан это святыни, иконы; для буддистов – изваяния Будды. В конце концов, собственно священнослужитель есть ни кто иной, как земное воплощение веры. Для этой же цели существуют храмы, мечети и прочие культовые сооружения, отсутствие коих не изменило бы суть существования Господа. Хотя уверен, что все религиозные церемонии и ритуалы несут реальную физическую энергетику (дух), необходимую человеку, но нам ныне неведомую, – уже более уверенным голосом сказал Бадмаев, понимая, что Николай вполне владеет собой и принял известие достойным образом.

Император нахмурился, и лицо его помрачнело, но не потому, что он был не согласен со сказанным, и это вызвало недовольство. Отнюдь нет. Государь, похоже, осознал, что избежать участи уготованной династии Романовых невозможно. Николай встал, то же попытался сделать и Бадмаев, но опять был остановлен царём.

Император понял, что вызывает неловкость у целителя и вновь опустился на стул. Николай сидел, опершись руками о колени и удрученно сгорбившись. Петру стало жаль своего императора, который только что осознал свою горькую участь, но помочь ему не мог ничем.

– Значит, продвижение одной религии за счёт ущемления других не есть благо? – спросил Николай.

– Увы, нет. Но вот в чём беда… – Бадмаев замешкался, не зная как сформулировать мысль, но Николай II требовательным взглядом поторопил его, и тот не замедлил продолжить. – В Евангелии от Матфея сказано «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные…и многие лжепророки восстанут и прельстят многих…» Нельзя ошибиться и дать дорогу лжепророкам и сектам разного толка.

– Так, так, погоди-ка, погоди-ка, – лукаво прищурился государь и промолвил. – А тогда сам-то ты чего из буддистов крестился в православие?

Наступила очередь хитро улыбнуться и Бадмаеву, но он тут же вновь стал серьёзен и принялся рассуждать:

– Христианство единственная религия, которую основал сам Господь Бог. С другой стороны, православие в иноземных государствах означает – ортодоксальная Церковь. Orthodox Church, – проявил познания английского языка Пётр. – Иными словами, наименее изменившаяся со врёмен Иисуса. Все остальные христианские течения претерпели значительны изменения, которые были внесены духовенством, а поскольку лучше Бога никто обустроить свою Церковь не сможет, то люди суть есть ухудшили первоначальное и данное самим Христом. Посему православная Церковь наиболее близкая к истине.

– Тогда почему же не продвигать истинную религию? А то ведь экуменизмом попахивает, – Николай использовал не свойственную ему лексики.

– Отнюдь, – позволил себе возразить Бадмаев и поспешно пояснил: – Экуменизм это объединение религий, а здесь подразумевается сосуществование. У человека должен быть выбор. Протестантство в расчет не берется. Это, если запросто сказать, муравейник сект.

– Гм, трудно что-либо возразить. Но всё-таки равное отношение ко всем общепризнанным официальным религиям может, в какой-то мере смягчить участь династии? – с надеждой в голосе спросил Император.

– Я не могу этого знать, Ваше Императорское Величество, всё мною сказанное, кроме последнего, лишь пересказ чужих слов, но полагаю что это так. Возможно, это не главное предназначение броши, возможно, есть ещё что-то, чего не знает никто, – склонил голову Бадмаев.

– А что есть главный закон жизни? – произнёс царь.

– Этот закон известен немногим, но не потому, что он сложный либо составляет тайну, а только лишь вследствие того, что понять и открыть его для себя должен каждый сам. Многие ли задумываются об этом, о смысле существования на земле? – промолвил целитель и умолк. После долгого молчания нарушаемого лишь треском углей в печи, Николай II встал . и промолвил: – Что ж…официальную записку с отчётом пришлёшь через канцелярию. Разумеется, без упоминания нами обсуждаемого предмета Аудиенция была окончена.

Неизвестно, вспоминал ли Николай – это напутствие с появлением в его жизни Григория Распутина, как и неизвестно, послужил ли этот разговор посылом развития религий, но в России примерно в этот же период был построен первый буддистский монастырь, стали возводится мечети, увеличились квоты на обучение еврейских детей в гимназиях и университетах, а количество православных монастырей с 774 увеличилось до 1000 в 1910 году. Теперь трудно сказать, верное ли это было решение. И вполне возможно, что усилившаяся набожность супруги Николая II Александры Федоровны была обусловлена не только горячим желанием родить наследника.

Оставшись один, Николай долго ходил по кабинету. Потом присел на диван, переобулся в тапочки, расстегнул мундир, а затем и вовсе снял его, оставшись в белой нательной рубахе. Государь подошёл к столу, вынул из верхнего ящика ключи и открыл сейф. Долго и задумчиво смотрел в тёмный проём железного хранителя, а затем со вздохом вновь достал оттуда белый батистовый платок, положил на стол и бережно развернул его. Холодным блеском брошь навеяла воспоминания.

Когда погиб его дед, Николай даже не подозревал о существовании броши, а сейчас ему казалось, что он знает о ней всё. Но это только казалось. Иногда император думал, что разгадка магической тайны близка, а иногда, например, как сейчас, он приходил в отчаяние от мысли, что слишком слаба человеческая природа, чтобы осознать потаённый смысл предназначения этой вещи. Ведь только разгадав его, можно было спасти династию Романовых, а вместе с ней и Россию.

Первым обладателем броши в их роду был Александр I. Точно неизвестно, как она к нему попала, но странная вещь целиком овладела вниманием её владельца. Обладая пытливым и аналитическим складом ума, государь сразу понял, что эта драгоценное украшение приносит несчастья, и несколько раз пытался от неё избавиться. Впрочем, безуспешно. Тогда царь, будучи любящим отцом и понимая, что правление его сопровождалось изрядной жесткостью, решил свою судьбу радикальным и таинственным способом. Его загадочный уход был ничем иным, как попыткой уберечь того из своих детей, кто должен был принять престол. Вместе с Александром исчезла и брошь. Семья Романовых вздохнула с облегчением, приправленным горечью потери отца, мужа и брата. Но уже через несколько лет роковая брошь вернулась – её передал Николаю I неизвестный монах в Гатчине, и череда таинственных событий продолжилась.

Каждый из последующих держателей  agrafe¹⁰ обнаруживал новые закономерности, однако, не имеющие существенного значения. По крупицам Романовы собирали факты, события и даты, пытались определить их причинно – следственную связь. Например, было замечено, что действие броши усиливалось, преумножая трагические последствия, если этот как-то было связано с именем Михаил. Гибель Александра II это подтвердила. С тех пор в роду Романовых никого именем этим не нарекали, если не считать одного – двух дальних родственников, которых нельзя было отнести к кругу близких лиц. Скоропостижная кончина вполне здорового и энергичного отца Николая II тоже была окутана тайной.

До сих пор по Санкт-Петербургу ходят слухи о самоубийстве Александра III, и лишь отсутствие возможных причин для этого сдерживала бурные фантазии подданных. Теперь объяснение было найдено. Николай II, сидя за столом и глядя на бледно–розовый камень в пасти льва, думал о том, что причина столь безрассудного на первый взгляд поступка существовала и она – причина – лежит перед ним тускло, поблёскивая в полумраке кабинета. Безусловно, что эта брошь влияла на решения очередного держателя престола, а значит и на судьбы миллионов его подданных – жителей России.

Из тягостных размышлений императора вывела супруга Александра Фёдоровна. Она неслышно проскользнула сквозь полуоткрытую дверь и мягким прикосновением к плечам Николая заставила его вздрогнуть от неожиданности.

– Ну, что ты, Ники, всё терзаешь себя. Опять вот её достал, – вполголоса промолвила Александра Фёдоровна.

– Успокойся, Саночка, я уже все дела на сегодня закончил, идём спать, дорогая, – сказал Николай, но продолжал сидеть. Александра Фёдоровна прижала обеими руками его голову к себе и тяжело вздохнула. Замерев, они пребывали в задумчивости ещё несколько минут. Затем Николай, стараясь сделать это как можно нежнее, освободился от её объятий и промолвил:

– Почему люди завидуют нам? Они думают, что быть обречённым с рождения на высокую ответственность – счастье? Если нам и можно позавидовать, то только в личном. Так ведь быть в этом счастливым по силам каждой семье, каждому человеку, надо лишь уметь жертвовать своими прихотями ради другого. Не так ли, Сана?

– Да, да, конечно, – постаралась деликатно завершить философскую тему размышлений мужа Александра Федоровна и тем самым отвлечь его от грустных мыслей, а тот видимо понял это и, не желая огорчать супругу, стал заворачивать брошь в платок. Не спеша Николай убрал узелок с брошью в сейф и запер его, скрипнув дверцей.

– Надо велеть, чтобы смазали сейф, – равнодушно произнёс Николай и встал из-за стола.

– Пойдём, Ники, – промолвила Александра Фёдоровна, взяла его за руку, и они вышли из кабинета.

Супруги, продолжая держаться за руки, стали подниматься по мраморной лестнице наверх в покои. Было уже далеко за полночь. Они шли и думали об одном и том же, но каждый по–своему. Впереди у них было ещё более двадцати тяжёлых и искупительных лет.

Глава17. Две старухи. Назидание Софьи Михайловны.

События, происшедшие в стране за последнее десятилетие радикально изменили её облик. Но в каждом городе вы обязательно найдёте место, на которое самые глубокие преобразования не повлияли никоим образом, словно обошли стороной. Толчея, плевки и шелуха семечек на асфальте – основные признаки такого места. Попав туда, вы вновь испытаете чувства, которые посещали вас в таком недавнем прошлом.

Обо всём этом подумалось Михаилу, когда он, купив билет, вместе с женой вышел на перрон автовокзала. Это и было то самое место, где каждый из нас может хоть на несколько минут вернуться в беззаботные времена советского прошлого.

До отправки нужного им автобуса оставалось чуть менее часа. Михаил огляделся по сторонам и потянул Светлану за рукав обратно в здание автовокзала. Там, по крайней мере, было чисто, несмотря на то, что народ был тот же, что и на перроне. Минут через тридцать духота зала ожидания вновь выдавила их на улицу. Погода за это время резко испортилась. На город опустились грозовые тучи, ухудшив и без того пасмурное настроение супругов. Сергеев поискал взглядом вокзальный туалет. На противоположной стороне перрона за стоянкой автобусов на неказистом здании белой краской были небрежно выведены   заветные буквы и супруги, не сговариваясь, двинулись туда. Ритуал перед отъездом не мог быть нарушен.

Воистину волшебная сила личной наживы иногда творит чудеса. Платный туалет был почти в идеальном состоянии. Серая туалетная бумага оборванным концом подметала пол, а в воздухе держался запах хвойного ароматизатора, смешанного с ядреным духом аммиака.

Когда супруги покинули это заведение, начал накрапывать дождь, а возле стоянки с номером два, которая была указана в их билетах, уже красовался ярко-зеленый автобус. Огромный с хромированными колесами и зеркальными стёклами, он выглядел инопланетным кораблём на убогой вокзальной территории. Под завистливые взгляды деревенских жителей, на долю которых достались убогие местные ПАЗики, супруги загрузились в автобус.

Внутри салона царил прохладный полумрак. Несомненно, поездка в комфортабельном автобусе не могла сравниться с путешествием в личном джипе, увы, ныне безвозвратно потерянном, но на душе у Сергеевых стало веселее, а проливной и такой нестрашный дождь за окном автобуса только разбудил в них чувство уюта и душевного спокойствия.

Автобус огромным диплодоком выполз из города. Мерность хода и ровный рокот подействовали успокаивающе на пассажиров, и Светлана быстро уснула. Михаил был плохим аналитиком и, перебирая в памяти события, которые произошли с ним в последнее время, ни к какому выводу о причинах так и не пришёл. Тонкая струйка мыслей постепенно перетекла в другое русло и он, прислушиваясь к своему внутреннему ощущению, начал осознавать, что простая и такая ясная жизнь, внезапно стала запутанной и сложной.

Для молодости типично полагать, что быстротекущее время неиссякаемо. Наверное, по этой причине Сергеев никогда не думал о конечной цели своего существования. И сейчас его волновал только один вопрос – как прервать цепь неприятностей, которые продолжали тянуться сплошной чередой. Причём каждая последующая было крупнее предыдущего. Наблюдая за стекающими по стеклу дождевыми струйками, Сергеев вдруг ясно осознал, что началу всему многодневному кошмару стало обретение им броши.

Михаил очнулся от мрачных мыслей и с удивлением обнаружил, что держит брошь в руках, как будто гипнотически завороженный ровным розовым светом камня, зажатого в пасти льва. Сергеев с трудом оторвал взгляд от украшения, тщательно завернул его, убрал в карман и снова принялся задумчиво смотреть в окно. Убогий пейзаж совсем не отвлекал от тревожных мыслей, скорее, ещё больше портил настроение, и молодой человек переключил свое внимание на пассажиров рассматривать пассажиров в салоне.

Среди них выделялись две импозантные старухи и, как потом выяснилось, причем   при весьма пикантных обстоятельствах, мать и дочь. Позже также выяснилось, что они были иностранками. Старуха–дочь была одета в яркое платье, черные лосины, на голове – шляпка, а две кокетливые косички с бантиками довершали экстравагантный образ. Старуха–мать, наоборот, явно предпочитала сдержанный стиль, но её вид был так же довольно нелеп: строгий классический костюм дополняли никак не подходящие к нему   массивные белые кроссовки. Все это великолепие затмевали многочисленные бриллиантовые украшения, которые не делали образ более элегантным, но отвлекали внимание на себя. Михаилу подумалось, что «модница» сильно рискует, демонстрируя своё бриллиантовое колье и многочисленные дорогие кольца в междугороднем автобусе, но как выяснилось впоследствии, он ошибался.

Помимо кондиционера и прочих мелких приятностей, которые и обеспечивают общий комфорт, автобус был оборудован туалетом, который располагался в конце салона. Конечно, он уменьшал общую вместимость, но это с лихвой компенсировалось дороговизной билетов. Через несколько часов пути старшая из экстравагантных дам направилась в туалетную комнату, продефилировав, как по подиуму, между рядами кресел. Похоже, старуха время от времени впадала в маразм, и дальнейшие события это только подтвердили. Она уже достигла того состояния, когда многолетняя граница зрелости между старчеством и глубоким детством почти стирается, а богатый жизненный опыт, смешиваясь с примитивностью детского мышления, даёт убийственный эффект сумасшествия.

Пассажиры мирно дремали. За окном темнело, тонированные стёкла не пропускали свет внутрь, чем усиливали полумрак в салоне и казалось, что ночь уже полностью вступила в свои права. Внезапно мерный гул работающего двигателя был нарушен стуком в дверь туалета. Сначала робкий, с каждой серией ударов он становился всё громче и настойчивей. Пассажиры начали просыпаться и встревоженно крутить головами. Только старуха – дочь сохраняла поразительное хладнокровие и невозмутимо продолжала поглощать конфеты, доставая их из огромной коробки и запихивая в рот по две штуки.

Несмотря на комфорт и зарубежное происхождение автобуса, менталитет шофёра оставался отечественным. Звуки развязного шансона в кабине не позволяли ему услышать шум в салоне. Последующие диалоги между мамой и дочерью происходили на английском языке, но Михаил, на достаточно приличном уровне владеющий им, вполне понимал их разговор. Когда грохот стал невыносимым старуха–дочь наконец равнодушным голосом промолвила: – Мама, ты в туалете, а не в гости пришла, можно входить и без стука.

Похоже, старуха–мать, встав с унитаза и внезапно увидев перед собой незнакомую дверь, испытала лёгкий шок, а её старческий ум не выдержал такого стресса и рухнул в глубины неизведанной младенческой логики. Итак, обнаружив перед носом чужую дверь, женщина решила, что она пришла в гости, а значит, без стука войти было неприлично. Родной голос дочери вернул мышление из глубин детства и сориентировал в пространстве и времени. Но старуха забыла про защелку и снова начала ломиться в запертую дверь. Дочь старательно дожевала очередную пару конфет и вновь пришла на помощь родительнице: – Мама, открой защёлку и выходи, то есть входи. Дочь терпеливо произносила эту фразу несколько раз, не меняя интонации, а мать отвечала ей очередным сотрясанием двери. Наконец мать утомилась, присела на унитаз, и дверь туалета приоткрылась сама собой. На этом инцидент разрешился, и под гомерический хохот пассажиров старуха с невозмутимым видом прошла на своё место.

Увиденное представление очень повеселило Михаила и не позволило впасть в уныние и скуку. Заснул Сергеев далеко за полночь. Спал он плохо, то погружаясь в зыбкий сон, то возвращаясь в реальность и, порой, не отличал одно от другого.

Ранним утром, в короткий период бодрствования, Сергеев смотрел в окно, вглядываясь в пасмурные предрассветные сумерки. Автобус въехал на вершину холма, набрал скорость и помчался вниз. Внизу в распадке лежала сизая дымка, скрывая небольшой бетонный мост и речушку под ним. По мере спуска автобус погружался в густой туман, который стал приобретать уже знакомый Михаилу фиолетовый оттенок. Сквозь систему кондиционирования он стал проникать в салон, и через несколько секунд сидящую рядом Светлану уже невозможно было разглядеть. Стало трудно дышать, а гул двигателя постепенно стих. Михаил внутренне напрягся и приготовился встретить любую неожиданность, успокаивая себя мыслью, что это всего лишь сон.

Секунды остановились, и Сергеев почувствовал себя вне времени. Оцепенев, он продолжал сидеть и смотреть прямо перед собой. Ничего не происходило. Фиолетовая дымка стала бледнеть, становясь всё более прозрачной. По мере того как она редела, возвращались посторонние звуки, вновь стал слышен гул мотора, и по его натужному звучанию стало понятно, что автобус начал подниматься в гору.

Михаил осмелел и осторожно повернул голову вправо, увидел мирно спящую жену. Бережно поправил ей упавшую на лицо прядь волос, после чего отважился посмотреть в салон. Все пассажиры спали, и лишь младшая из старух бодрствовала. Она чуть пошевелилась, повернула голову к Михаилу и кокетливо улыбнулась ему. Молодой человек уже хотел было отвернуться, но от неожиданности замер – на него смотрела Софья Михайловна. Поднесённым к губам указательным пальцем, она словно просила Михаила сохранять тишину и спокойствие. Огромным усилием воли ему это удалось, и он молча взирал на женщину. Губы Софьи Михайловны были сомкнуты, но в сознании Михаила зазвучал её знакомый ровный голос.

– Что, Мишенька, трудно? – спросила она. Сергеев хотел было ответить согласием, но даже мысленно не смог произнести ни единого слова, а Софья Михайловна продолжила: – Ну что ж, потерпи ещё немного. Тебе осталось менее десяти дней на то, на что династии Романовых потребовалось больше ста лет.  Да, Мишенька, ко всем твоим неприятностям брошь имеет непосредственное отношение, но более не пытайся от неё избавиться, ты ведь уже понял, что это бесполезно. Ты сможешь сделать это чуть позднее, когда познаешь всю глубину её тайны. Отрадно что, несмотря на все неприятности, ты не обозлился, а напротив, стал задумываться о жизни и об окружающем тебя мире. И не надо огорчаться, что выводы твои неутешительны. Если ты, вороша своё прошлое, обнаружил некоторую глупость, сделанную тобой – не стыдись, так оно и должно быть. Это значит, что прожитые годы не прошли даром, и ты стал мудрее. Если некрасивый поступок, казавшийся нормой, вдруг стал бередить твою совесть, значит, душа твоя стала чище.

Михаила охватил страх. Казалось, Софьи Михайловна знала обо всех его раздумьях и событиях последних нескольких дней. Сергеев наконец вновь обрёл способность формулировать мысли и подумал, что его знакомая использует несвойственную ей лексику, а стиль и обороты речи скорее напоминали его собственные. Но это не удивило его, наоборот, помогало усвоить довольно сложный смысл сказанного. Голос Софьи Михайловны продолжал звучать в его голове, тогда как губы её оставались плотно сжатыми, а пронизывающий взгляд голубых глаз был серьёзен.

– Заметь, Мишенька, основная масса людей… – и вновь начатая Софьей Михайловной фраза словно была ответом на очередной мучавший его вопрос, – …воспринимает Христа как эпического или сказочного героя, не отдавая себе отчёта в том, что Иисус внешне ничем не выделялся и выглядел обычным человеком. Он и был в какой–то степени таковым, воспринимая наш мир, каким видим его мы. Евангелие – это не эпос, а нечто иное, даже выше простого жизнеописания последних дней Христа. Все события, включая и воскрешение Лазаря, и нагорную проповедь и всё остальное, что могло бы показаться вымыслом, были в действительности, и ты-то, Миша, должен был убедиться, что это всё происходило. Ты ведь оказался свидетелем всего упомянутого. Но даже многие из тех, кто осознал реальность существования Христа, продолжают жить по своим моральным принципам и законам, никак не связывая свою жизнь с той силой, что сильнее нас, и которую мы привыкли называть Богом. Гораздо большее уважение вызывают те, кто, не задумываясь о Боге и религии, живут по гуманистическим законам и заповедям. Можно ли их назвать верующими? Вряд ли, поскольку утеряна энергетика, питающая их душу и очищающая их духовное начало. Была потеряна, а точнее так и не найдена главная цель земного существования. К сожалению, такие люди не принимают церковных таинств – в особенности исповеди и причастия.

Ты, Миша, полагаешь, что среди священнослужителей все верующие? Увы, и здесь не всё так просто. Наверное, стоило бы продлить нашу беседу, но дальше ты должен обдумать всё сам. У каждого свой путь к Богу. Каждый сам должен возвысить и очистить с Божьей помощью свою душу. Проще говоря, стать хорошим и не знать зла. Мысль сама по себе банальная, но именно для этого даётся человеку жизнь, только для этого и ни для чего иного.

Постепенно и незаметно для Михаила речь Софьи Михайловны превратилась в его собственные мысли. Сергеев вновь сосредоточил взгляд на собеседнице и увидел, что старуха – дочь заметила внимание Сергеева к своей персоне и начала кокетливо строить ему глазки, а Софьи Михайловны как будто и не было вовсе. Михаил мгновенно встряхнулся и мысленно чертыхнулся. Кокетство старухи вызывало у него, по меньшей мере, неловкость. Он отвернулся вновь стал смотреть в окно, пытаясь поймать утерянную нить мыслей. Спустя несколько минут Сергеев уже не мог понять, его ли эти размышления, или Софьи Михайловны. Как бы то ни было, на душе стало спокойней. Появилась уверенность, что всё закончится благополучно, хотя при этом Михаил отчётливо осознал: от него мало что зависит. С этой мыслью он погрузился в забытье.

Оглушительное шуршание, болезненно отдававшееся в голове, постепенно становилось тише, по мере того, как Михаил покидал владения Морфея. Наконец Сергеев окончательно проснулся. Солнце было уже высоко, и полумрак в салоне сохранялся только благодаря тонированным стёклам и шторкам, заботливо сдвинутым Светланой. Сама она разворачивала фольгу, в которую были завёрнуты бутерброды. Именно эти звуки Сергееву показались оглушительными и разбудили его. Михаил энергично потёр лицо ладонями, отгоняя остатки сна, и с благодарной улыбкой принял из рук жены бутерброд и пластиковый стакан горячего кофе из термоса.

Внимание всего салона вновь было привлечено к престарелой парочке. Старухи беззлобно перепирались, выглядывали в окно и тыкали пальцами куда–то наружу. Михаил посмотрел в том же направлении и увидел три чёрных легковых автомобиля. Кавалькада некоторое время двигалась рядом с автобусом по встречной полосе, не отставая, но и не пытаясь его обогнать. Наконец один из «Мерседесов» и роскошный «Майбах» плавно увеличили скорость и умчались вперёд, а третий автомобиль, наоборот, притормозил. Отстав метров на десять – пятнадцать, он продолжал сопровождать автобус, чем вызвал активное любопытство пассажиров. Стало понятно, что вся эта пугающая роскошью и скрытой угрозой кампания имеет неизвестный интерес к автобусу.

Сергеев заволновался, почему–то ему стало страшно, но он не подал вида, чтобы не испугать жену. Молодой человек быстро допил кофе, передал пустой стаканчик Светлане, а сам незаметно достал узелок с брошью. Он на мгновенье задумался, затем опустил брошь вниз и засунул её под коврик на полу, для надежности сверху придавив ногой. Теперь он уже не хотел расставаться с украшением. Понимая тщетность своих наивных потуг укрыть антиталисман, Михаил чувствовал, что магическая сила броши не позволит ей попасть в чужие руки.

Вдруг Сергеев ощутил, как автобус резко сбросил скорость. Уже промелькнул дорожный указатель с надписью «д. Шугаловка – 8 км», а значит, впереди был посёлок, где несколько дней назад Михаил отказался подвезти бабульку. «Мерседес» продолжал двигаться рядом, не обращая ни малейшего внимания на сотрудников ГИБДД, а те в свою очередь ответили ему взаимностью. Первые два автомобиля уже стояли возле придорожного кафе и ожидали прибытия автобуса.

Михаил решил не покидать салон ни при каких обстоятельствах, разве что подчинившись силе. Автобус остановился возле встречающих, по требованию плечистых мужчин в строгих костюмах, похожих одновременно и на сотрудников силовых структур, и на гангстеров. Дверь автобуса с шипением отворилась, и пассажиры с опаской стали выходить. Сергеев продолжал сидеть на месте, изо всех сил сохраняя перед испуганно женой. Пассажиры, помнившие лихие девяностые годы, старались при выходе как можно быстрее миновать мрачных встречающих, во взгляде которых, впрочем, не было ничего угрожающего, но разве в подобной ситуации кто-то на это обращает внимание? Из все пассажиров автобуса только две престарелые родственницы были весьма оживлённы, хотя им то, обвешанным драгоценностями, как раз было чего опасаться.

Старухи не торопясь покинули автобус и не только не попытались проскочить мимо потенциальной угрозы, но, яростно жестикулируя, принялись громко отчитывать стоявших полукругом мужчин. Те опустили руки по швам и покорно слушали их упреки. Один из встречающих, очевидно старший, вполголоса отвечал старухам, постепенно всё энергичнее в чём–то их убеждал. Михаил понял, что грозная делегация не имеет к нему ни малейшего интереса, незаметно поднял брошь и тоже пошёл к выходу, увлекая за собой жену.

Оживленная перебранка старух с их охранниками быстро сошла на нет. Оказалось, что дамы были весьма состоятельными. Ранее они, как беспечные школьницы, сбежали от охраны, подогреваемые желанием прокатиться по просторам России запросто, без сопровождающих. С их стороны это был весьма легкомысленный поступок, о чём им и говорил начальник охраны. Старухи под напором аргументов своего главного телохранителя понурили головы и побрели в сторону «Майбаха». Через мгновенье они скрылись в глубине салона, а начальник охраны захлопнул дверцу, облегчённо выдохнул и торопливо перекрестился. Через несколько мгновений кавалькада дорогих автомобилей уже мчалась в обратном направлении, а автобус, который снова заполнили измученные пассажиры, двинулся дальше.

Сергеев испытывал сильное возбуждение, граничащее с опьянением, и мысленно формулировал вопросы, которые он намеревался задать Софье Михайловне сразу по возвращении домой. Нетерпение его достигло предела, и он не знал, как скоротать считанные часы оставшегося пути, а поэтому время растянулось в череду бесполезных и скучных действий.

Внезапный звонок, только что включённого сотового телефона даже обрадовал Михаила, хотя обычно он отрицательно реагировал на все вызовы. Но на этот раз разговор по телефону означал некоторое развлечение. Определившийся номер был Сергееву незнаком. Всё же с некоторой опаской Михаил произнёс:

– Да, слушаю.

Чужой голос в трубке по-свойски приветствовал Сергеева. Звонившим оказался его новый знакомый профессор Алексей Иванович Барсуков.

– Ты не забыл мою просьбу о встрече с Софьей Михайловной?– спросил Алексей

– Конечно, нет. Я тебе ещё одну вещь скажу. Я собираюсь позвонить уже завтра. Так получилось, что вынужден вернуться раньше запланированного. Минут через тридцать уже в город въедем, но подробности потом, при встрече. Короче, завтра сам перезвоню, всё, давай пока.

– Хорошо, пока, до встречи, – попрощался Барсуков и тут же отключил телефон.

Глава 18. Ссора.

В город супруги въехали глубокой ночью, когда замерла даже тонкая суета ночной жизни. Автобус медленно двигался в полной тишине по уснувшим улицам, периодически освещаемым жёлтым светом мигающих светофоров. Михаил задумчиво смотрел в окно, но кроме собственного зыбкого отражения не видел ничего. По мере необходимости водитель делал остановки, и к моменту прибытия автобуса на автовокзал в салоне оставалось всего несколько человек, среди которых были и Сергеевы.

Дверь с шипением открылась, и усталых пассажиров встретила освежающая ночная прохлада. Светлана, обхватив себя руками, дрожала от холода, пока Михаил доставал из багажного отделения сумку. Сергеев подхватил нехитрые пожитки и быстро пошёл к единственному на привокзальной площади такси.

Водитель терпеливо ждал, кто из приезжих пассажиров окажется первым клиентом, предвкушая немалый барыш. Узнав от Михаила, что добираться далеко, он не стесняясь назвал крупную сумму. Ждать, конечно, не хотелось, и поэтому Сергеев охотно согласился.

Трясясь в разбитых и дребезжащих «Жигулях», Михаил вновь ощутил непонятно откуда нахлынувшую злобу. Он и сам не мог понять причину её возникновения. Возможно это было вызвано огорчением за потерянную машину или прочими неприятностями, которые преследовали его последнее время. Сергеев с ненавистью смотрел то на водителя, то на пустынный город. Если бы только он мог представить, чем закончится эта поездка то, пожалуй, и не поехал бы домой вовсе.

Всё началось ещё в подъезде, на лестничной площадке перед дверью в квартиру. Михаилу удалось сдержать раздражение и дождаться, пока Светлана найдёт ключи в своей бездонной сумочке, хотя Сергееву ничего не мешало воспользоваться своими, лежащими в ближнем кармане ветровки. Наблюдать, как жена неловко пытается отпереть дверь, было уже выше его сил. Молодой человек грубо вырвал ключи у неё из рук, но не удержал и уронил их на пол. Связка звонко брякнула об пол и исчезла во мраке, и виновата в этом, конечно, была супруга. Может быть, скандал и не получил бы своего продолжения, но жена испытывала не меньшее, и тоже беспричинное, раздражение.

Светлана со злостью оттолкнула мужа и принялась искать ключи. Сергеев в это же время своими ключами отворил дверь и резко захлопнул её за собой. Окончательно взбешенная поступком супруга наконец обнаружила ключи, ворвалась следом в квартиру и швырнула связку в лицо мужу.

Поле брани – скандала – переместилось в квартиру. Всё, что располагалось чуть выше уровня пола, было сброшено вниз. Развязка наступила внезапно и неожиданно для обоих. Светлана, как сиамская кошка, бросилась на мужа. Михаил, скорее рефлекторно, чем умышленно выбросил руку вперёд и нанёс удар Светлане по лицу. Из-за встречного движения жены вперёд затрещина оказалась сильной. Оба супруга на мгновенье замерли от неожиданности. Молодая женщина закрыла лицо руками. В полной тишине было слышно тиканье часов, валявшихся на полу, да поскрипывание люстры под потолком. Первой, несмотря на боль, в себя пришла Светлана. Она мгновенно развернулась, выбежала вон, не отдавая себе отчёта в том, куда направляется и что будет делать после того, как за ней закроется дверь.

Злоба мгновенно схлынула, и все же Михаилу потребовалось ещё некоторое время, чтобы образовавшаяся в душе пустота заполнилась беспокойством. Сергеев побродил по квартире. Под ногами хрустели черепки цветочных горшков, присыпанные землёй и осколки битой посуды. Уцелел только телевизор. Михаил посмотрел в окно, но Светланы нигде не было видно. Он попытался успокоить себя мыслью о том, что, вероятно, жена даже не вышла из парадного, но тут же вспомнил, что слышал стук двери в подъезде. Беспокойство нарастало. Михаил начал быстро переодеваться, сбрасывая с себя порванную рубаху. К сожалению, из–за волнения он потратил много времени.

Можно только удивляться, как порой легко гнев заливает душу даже самого уравновешенного человека. Чертыхаясь и ругая себя за несдержанность, Михаил продолжал лихорадочного собираться. Наконец, выбежал на улицу.

Холодный воздух несколько отрезвил его. Но беспокойство продолжало нарастать. Михаилу самообладания не хватало даже на то, чтобы сообразить, где в первую очередь стоило искать жену. Сергеев напряжённо вслушивался в темноту, пытаясь услышать хоть один звук. Но во тьме раздавались только лай собак вдалеке и шум колес редких машин. С трудом сдерживая всхлипывания, готовые превратится в позорные рыдания, Михаил быстрым шагом двинулся к проспекту, затем сорвался на бег. Он преодолел несколько десятков метров в полной темноте, споткнулся о невидимое препятствие и упал на асфальт, больно ударившись. Физическая боль отрезвила его и вернулся способность мыслить.

Сидя на корточках и потирая ушибленное колено, Сергеев вновь прислушался, после этого встал и медленно двинулся вперёд, вглядываясь в тёмные дыры подворотен. Внезапно его внимание привлекла белая иномарка, резко сбросившая скорость. Михаил увидел одинокий женский силуэт, и учащенно забившиеся сердце подсказало ему, что это Светлана. Супруга медленно шла вдоль дороги, в противоположную от дома сторону, не оборачиваясь и не замечая ничего вокруг. В ярко белой блузке, недлинной и разорванной почти до пояса юбке, она могла оказаться лёгкой добычей для любого ночного вожделенца, и не могла не привлечь внимание пассажиров автомобиля.

Сергеев, быстро оценив ситуацию, изо всех сил рванул следом за иномаркой, а та уже приблизилась к Светлане и медленно двигалась чуть сзади. Похоже, там решали – по-хорошему договориться с девушкой или силой затолкать в машину. Светлана, громко всхлипывая, продолжала идти вдоль дороги и не замечала опасности. Михаил огляделся по сторонам, подыскивая какое–нибудь подходящее для драки. Злоба, и на этот раз небеспричинная, вновь охватила его. Теперь она появилась вовремя, подвигая его на отчаянное сражение. Однако те, кто находился в машине, заметили Сергеева через зеркало заднего вида и поняли, что жертва оказалась не такой уж беззащитной. По-видимому, они решили, что добыча не стоит того, чтобы затевать из-за нее драку и резко рванули вперёд. Опасность миновала, но примирения супругов не произошло. Молодая женщина продолжала идти вперёд, никак не отреагировав на неожиданное появление мужа, затем она резко свернула вправо от дороги и вновь направилась в темноту.

Михаил последовал за ней. Они шли и ощущали, как уходит обида, растворяется злость. Светлана была рядом, и тревога о ней прошла. Жена хоть и не желала вступать в разговоры, но и не пыталась скрыться. Очевидно, она всё же поняла, что Михаил уберег её от беды. Так они и продолжали идти молча в полной темноте, не отдавая себя отчёта в том, куда направляются.

Когда они вышли на задворки железнодорожного вокзала, Светлана замедлила шаг. Похоже, её гнев сменился страхом. Место действительно было мрачным. Повернуть обратно для Светланы значило пойти навстречу мужу, а гордость не позволяла этого сделать. Оставалось только по–прежнему двигаться вперёд. Место было довольно опасным и, чтобы его, нужно было обойти ряды мусорных баков и пересечь по виадуку нескончаемые железнодорожные пути.

Михаил не сбавлял шаг и поэтому постепенно приближался к Светлане. Ненужную палку он выбросил чуть раньше. Когда до ступеней виадука оставалось несколько метров, Сергеев окликнул жену, но она упрямо не оборачивалась, хотя уже и без былой решимости, которая таяла прямо на глазах, подошла к виадуку. Предстояло подняться по лестнице виадука, а Света с детства ужасно боялась высоты.

В этот момент Сергеев догнал жену, взял за её плечи и повернул к себе. В полумраке тускло блеснула подаренная брошь, приколотая к платью супруги. (Сергеев даже не заметил, когда она успела её надеть). Светлана вывернулась из объятий и пошла дальше. Молодая женщина взялась за поручень, остановилась в нерешительности перед металлическими ступенями и резко обернулась. Михаил почувствовал, что долгожданный мир близок, и на его лице появилась виноватая улыбка. Неожиданно её строгое выражение лица сменилось удивлением, а в глазах вспыхнул ужас. Она смотрела за спину мужа не в силах произнести ни слова. Михаил обернулся назад, но увидеть ничего не успел. Только яркая вспышка света и резкая боль, взорвавшая голову…

Ватный мрак заглушил все звуки, и сознание покинуло Сергеева.

Глава 19. Убийство.

Пермь, 1918 год.

Какое это счастье, что у каждого из нас в памяти хранятся светлые воспоминания! Именно они позволяют оставить, хотя бы мысленно и на короткое время ту тягостную реальность, которая, порой, наваливается нелёгкими обстоятельствами жизни. Погружаясь в некогда пережитые счастливые моменты, удаётся скоротать тяжелые часы или найти нужные решения выхода из сложной ситуации. Необходимо лишь перенести в настоящее, испытанное в прошлом счастье, уповая на то, что его, счастья, хватит и на будущее.

Именно это пытался сделать долговязый мужчина в сером костюме, сидевший на железной солдатской кровати. Он тяжело опирался на трость, зажатую между колен, и задумчиво смотрел в окно. Иногда мужчина нервно разглаживал тонкие усики и мял тщательно выбритый подборок. По мере мысленного переживания счастливых воспоминаний лицо его светлело, и на губах появлялась грустная улыбка. Перед глазами мужчины возник тенистый сад и высокая терраса Левадийского дворца.

День тогда был тёплый, но не солнечный. Прохладные порывы ветра напоминали, что зима не за горами. Дамы и господа, сидевшие за круглым столом, весело разговаривала. Беседа часто прерывалась дружным смехом, чаепитие было в самом разгаре, Император Александр III в парадном мундире, только что вернувшийся с официальной встречи, сразу оказался в центре всеобщего внимания. Он рассказывал что-то занимательное и, судя по обрывкам фраз, это касалось его детей, которые играли здесь же на лужайке перед террасой. Малыши только что вышли из-за стола и надо сказать, что трапеза их была более чем скромной. На обед детям подали гороховый суп, овсянку с телячьими котлетами, а к чаю, по случаю воскресного дня, был испечен вкуснейший кекс, что было весьма нечасто. Венценосные родители считали, что в первую очередь они обязаны воспитать порядочных людей и лишь потом – царствующих особ. Множество кукол и игрушечной домашней обстановки говорило о том, что на детской площадке разыгрывались сугубо «семейные» сцены, в которых главой являлся восьмилетний Михаил. Без сомнения, он был всеобщим любимцем, в том числе и отца – императора Александра III. Детей в семье Романовых не баловали и держали в строгости. Маленькому Мише, порой позволялось много.

Увлечённые игрой дети не заметили подозрительного затишья, а государь тем временем, шутливо крадучись, взял лейку с перил террасы и полил водой сидевшего на корточках Мишу. Мальчик не понял, что происходит и от неожиданности втянул голову в плечи. Затем быстро сообразил, что это проделки отца, ничуть не обиделся и бросился наверх.

– Папа, а теперь ты, теперь ты! – звонко кричал он и, упираясь в бедро отца – выше просто не доставал, – пытался сдвинуть его с места. Papa и не думал сопротивляться. Послушно спустившись вниз, встал туда, где только что был облит сын. Александр зажмурил глаза, вытянул руки по швам и безропотно простоял под тёплым душем до тех, пока в лейке не кончилась вода. Опорожнив лейку на отца, Миша весело сбежал к нему вниз, после чего промокшие до нитки и довольные друг другом, они удалились для переодевания.

Как давно это было…да и было ли? Михаил Александрович, возвратившись из детства к суровой реальности, встал с кровати и подошёл к окну. Заложив руки за спину, долго разглядывал хмурый пермский пейзаж, а мысли его были вновь далеки от этого безрадостного места вынужденной ссылки. Михаил Александрович размышлял. Размышлял о том, что после трагической гибели деда воочию выявилась роковая роль его имени – Михаил – для династии Романовых, и он был последним из отпрысков царствующей семьи, кого так нарекли. Всё сошлось в день гибели Александра II в единой «пространственно–именной» точке. Михайловский манеж, Михайловский дворец, убийца Игнатий Гриневицкий, имевший, однако, при подготовке к покушению кличку «Михаил Иванович». Министр внутренних дел Михаил Лорис – Меликов, последний, кто посетил в этот страшный день Императора и любимая жена Екатерина Михайловна, проводившая его на гибель. И ещё эта загадочная брошь…

Впервые на семейном совете, который случился сразу после похорон Александра II, была озвучена страшная догадка о роли украшения в череде несчастий, преследовавших династию, и в сердцах Романовых зародился страх. Вслух говорено не было, но каждый из них с содроганием думал о том, что будет, если престол примет Михаил Александрович, памятуя при этом, что первый, кто взошёл на престол, был наречён этим же именем. Если следовать мистической логике, то последний также должен был быть наречён Михаилом. Как ни старались престолонаследники пренебречь этой логикой, как ни отбрасывали эту мысль, но вот случилось… Царя более нет в России. Эта бескрайняя и могучая империя, принадлежавшая ранее Романовым, стала ничьей. Подходи и бери. Кому будет принадлежать она? Нынешняя власть самонадеянно решила, что лучше всех распорядится шестой частью суши, но Михаил был твердо уверен, что такое государство, как Россия, не может управляться коллегиально. Либо она распадется на удельные княжества, либо придёт новый хозяин. Скорее всего, случится последнее, и вряд ли он будет беречь и любить Россию более, нежели Романовы. Будет ли новый властитель столь же предан России как любой из династии, имевшей более чем трёхсотлетнюю историю? Даже в этот сложный этап жизни Михаилу Александровичу не думалось о собственной участи. Что была его участь в сравнении с судьбами десятков миллионов людей, ввергнутых в братоубийственные события?

Стук в дверь прервал тяжёлые размышления Михаила Александровича. Вошёл личный секретарь великого князя Джонсон, который несколько месяцев назад принял решение целиком и полностью разделить его участь. Сейчас они вдвоем проживали в «Королевских номерах», принадлежавших одному из купцов города Перми, под присмотром новой власти. Джонсон был полноправным жильцом в комнатах, однако, каждый раз, когда он входил в номер, деликатно стучался и, несмотря на увещевания Михаила Александровича, продолжал это делать каждый раз, отворяя дверь. К тому же, неимоверными усилиями удалось заставить Джонсона переменить великосветское обращение к члену бывшей царствующей семьи на бытовавшее теперь гражданское.

– Михаил Александрович, – обратился секретарь к своему патрону и другу, – я сейчас же имел беседу с одним из э-э-э…, – Джонсон сделал паузу, не зная, как назвать главу их охраны.

– Продолжайте, продолжайте, я понял, – ободрил его Михаил Александрович и отставил в сторону трость.

– Этот господин задавал мне странные вопросы относительно вас. Он настаивал, чтобы я стал их соглядатаем, – преодолевая стеснение, пояснил собеседник

– Так, так. И что же? – заинтересованно спросил бывший князь и резко повернулся от окна к секретарю. – Что такого секретного вы могли бы узнать для них от меня? Может секрет управления Россией?

– Они хотят, чтобы я выкрал у вас некую вещь, – опустив глаза, едва слышно ответил Джонсон.

– Какую же?

– Этот господин, простите, товарищ, не сказал и, похоже он сам не знает толком, о чём говорит, – нервно перебирая руками края полей шляпы, продолжил пояснения секретарь. Михаил Александрович рассмеялся:

– Скажите им, что у меня её нет.

– Помилуйте, не стану я им ничего говорить, ибо, давая любой ответ на эту тему, примеряю тем самым на себя сюртук предателя, и косвенно подтверждаю ответом оное, – возмутился верный помощник.

– Благодарю вас, Николай Николаевич, и простите меня ради Бога за неловкое высказывание, – извиняющимся тоном произнёс Михаил Александрович, предполагая на этом завершить беседу, но Николай Николаевич, вопреки природной деликатности всё же спросил:

– Позвольте узнать, что это за вещь, раз ею интересуются большевики? Очевидно, она очень дорогая?

Имя секретаря, данное ему при рождении, было Брайан, но великий князь обращался к нему именно так: Николай Николаевич. Князь немного подумал и произнёс:

– Николай Николаевич, в другое время я бы, пожалуй, связанный семейной тайной, ничего не сказал бы вам, но времена изменились. Эта вещь, брошь, впервые появилась у Александра I. Откуда она взялась, точно не известно. По семейному преданию была подарена ему то ли отставным офицером, то ли монахом, и вместе с загадочной смертью прадеда исчезла, а потом вновь появилась у Николая I. С этого момента её история более или менее ясна. Брошь передавалась каждому последующему престолонаследнику, поэтому большевики и решили, что она в настоящий момент находится у меня. Но, честное слово, так должно было бы быть. Брат после отказа от престола собирался передать её мне, однако этого не случилось. Почему этого не произошло? Не знаю. Скорее всего, не сумел или не успел. Или не захотел? При последней встрече Николай пытался что-то сказать мне, но нам не дали поговорить откровенно.

Джонсон, очевидно, хотел сказать что-то еще, но промолчал, однако вопросительный взгляд Михаила Александровича подвигнул его на очередной вопрос:

– А что им от неё?

– Зачем она Ульянову я не могу сказать, – произнес Романов

– Мне кажется, что нас хотят убить, – сказал Джонсон, вдруг сменив тему, и голос его дрогнул.

– Ну что вы, Николай Николаевич, не может же власть просто так пойти на убийство своих граждан. Должен быть суд, обвинение. Нас будут защищать адвокаты, – ответил Михаил Александрович, но как-то неуверенно. Логично предположить великий князь должен был переспросить, почему у Джонсона возникло такое ощущение, но не стал. Либо он не сомневался, что этого не случится, либо как раз был уверен в обратном, однако это осталось без внимания собеседника. За непродолжительное время общения с представителями новой власти им обоим стало понятно, что ждать хорошего от них было нечего. Встречались, правда, сердобольные и сочувствующие среди низшего звена, но они не могли повлиять на судьбу членов царской семьи.

Последние аргументы из уст великого князя прозвучали откровенно фальшиво и, побоявшись показаться малодушным, Михаил добавил:

– Скажу прямо: до сих пор эта реликвия порождала только трагические моменты в нашей семье, в особенности, если это было связано с именем Михаил, и никаким образом избавиться от неё не получалось. Брошь неизменно возвращалась к нам.

Романов, как бы размышляя вслух, чтобы успокоить собеседника, а также и самого себя, произнес:

– Но сейчас у меня её нет, а раз нет, значит, магическая сила на нас с вами не распространяется.

После некоторых сомнений, Михаил Александрович решил продолжить свою мысль, и она оказалась очень неутешительной. Великий князь вновь подошёл к окну, повернулся к нему спиной, затем посмотрел прямо в глаза другу и твёрдо произнёс:

– Николай Николаевич, дорогой мой, что есть такое смерть? Бывает человек уходит со службы, бывает от семьи, бывает, покидает Родину, из мира в монастырь, в конце концов. А смерть – это когда он всего лишь уходит отовсюду, а мы уже и так почти отовсюду ушли. Осталось только вот это мрачное место.

При этих словах Михаил Александрович кивнул в сторону окна, имея ввиду город, который так неласково их принял. Ответ великого князя не утешил секретаря, но возразить было нечего, поэтому, чтобы хоть как-то поднять настроение, друзья решили попить чаю.

После скромного чаепития, не раздеваясь, оба прилегли на кровати отдохнуть. Михаил Александрович накрылся краем грубого солдатского одеяла с головой и почувствовал некоторое ощущение детского уюта и душевного спокойствия. Вспомнилась прощальная встреча с братом Николаем II, которая проходила в крайне неловких обстоятельствах и не позволила пообщаться хоть сколько-нибудь откровенно, а это было так необходимо.

В то тёплое весеннее утро Михаил Александрович и секретарь Джонсон сидели за небольшим шахматным столиком увлечённые древнейшей игрой. Очередная партия была настолько захватывающей, что неожиданный визит Александра Фёдоровича Керенского вызвал раздражение и неудовольствие обоих, которое, впрочем, они не выразили никои образом. Деликатный Джонсон тут же раскланялся и вышел из комнаты, а Керенский вежливым и даже несколько заискивающим тоном объявил, что в сей же час имеется возможность посетить брата Николая.

– Можно собираться? – уточнил Романов.

– Немедленно, – подтвердил министр нового правительства и склонил голову.

– Превосходно! Едемте, я готов, – произнёс Михаил Александрович и выжидательно посмотрел на Керенского, а тот жестом руки пригласил его к выходу. Романов первым двинулся к дверям, но Керенский опередил его, последним вышел ординарец Керенского.

Глядя в спину министру и чувствуя на себе взгляд идущего позади прапорщика, Михаил Александрович ощутил неприятное доселе неведомое ему чувство. «Как арестанта ведут», – подумалось ему, и в душу закрались нехорошие предчувствия.

На улице их ждало авто, и снова первым в него уселся Керенский, ординарец грубо подтолкнул Романова к заднему сидению и сам влез следом. Все движения красноармейца, его глаза были полны едва сдерживаемой ненавистью, порождённой злобой, характерной для человека с низким интеллектом, внезапно получившего власть. Да что там человек – эпоха выступала под штандартами ненависти и тщеславия.

Гатчинский дворец выглядел, как в былые годы торжественно и одновременно приветливо. Только вот у входа никто не встречал, как прежде, но гостей это нисколько не смутило. Каждый из них был по-своему озабочен и не обратил внимания. на изменение привычного ритуала Быстрые и гулкие шаги нарушили тишину пустынных коридоров дворца. Гости подошли к дверям кабинета, а Керенский, на правах нынешнего главы государства, не утруждая себя предварительным стуком вежливости, распахнул двери.

Николай был предупреждён обер-гофмаршалом Павлом Константиновичем Бенкендорфом. И тем не менее, его величество выглядел немного растерянным. Он привстал из-за стола, увидел брата, шумно отодвинул стул и бросился к нему с объятьями. Братья расцеловались и не в силах что-либо произнести, только улыбались и смотрели друг на друга. Затем присели рядом за стол и молча сидели некоторое время, ожидая, что сопровождающие проявят деликатность и оставят их наедине. Этого не случилось. Керенский устроился на диване, взял первый попавшийся альбом и принялся с интересом его рассматривать, всем свои видом показывая, что ему нет никакого дела до особ царственной фамилии. Ординарец нового главы государства встал подле дверей и, не отягощенный деликатностью, в упор смотрел на смущенных его бестактным поведением братьев.

В присутствии посторонних лиц они не могли подобрать необходимых слов и чувствовали себя крайне неловко. Николай II пристально и серьёзно стал смотреть прямо в глаза брату, давая тому понять, что должен сказать нечто очень важное. Михаил понял это и покосился в сторону присутствующих. После того, как молчание стало более неловким, чем беседа даже на сугубо личные темы, братья начали задавать друг другу вопросы о здоровье и самочувствии родных и близких. Разлучённые, они мало что знали о положении семейных дел, и поговорить было о чём. Николай придвинулся к брату, взял карандаш и написал короткую фразу. Он постарался сделать это незаметно для посторонних. Это ему удалось, однако когда ординарец вновь бросил взгляд в их сторону, Николай быстро прикрыл клочок бумаги рукой. Михаил успел заметить только два слова: «Мишка» и «Брошь». Михаил Александрович удивлённо вскинул брови. Николай никогда не позволял себе обращаться к нему столь вульгарно. Как только он хотел было переспросить Николая, Керенский поднялся с места и тоном, не терпящим возражений, сказал: «Увы, господа, нам пора».

Братья, как будто предчувствуя, что эта встреча последняя в их жизни, со слезами на глазах обнялись и не в силах были разорвать объятий. Наконец Николай отшатнулся, взял брата за плечи и несколько раз судорожно кивнул головой. В глазах его стояли слёзы. Он глубоко вздохнул, развернулся и пошёл к столу. Михаил уже на выходе попытался оглянуться, но увидел лишь ухмыляющееся лицо ординарца, который закрывал за собой дверь кабинета.

Эта ухмылка до сих пор стояла в глазах, и настроение Михаила Александровича от таких воспоминаний сделалось ещё хуже, что отразилось на его лице. Однако гримаса отвращения тут же сменилась задумчивостью. Романов уже в который раз пытался разгадать, что же было написано в записке брата. То, что речь идёт о броши, было понятно, но что же он хотел о ней сказать? И это пошлое обращение – Мишка – никак не вязалось с тем, как брат обычно обращался к нему. Михаил Александрович встал и опять подошёл к окну. Погода начала портиться. Чугунные блины облаков нависли над городом, и вот-вот должен был пойти дождь. Прогулка на сегодня явно отменялась.

Михаила Александровича и его друга Брайана Джонсона часто видели гуляющими на «горках», откуда открывался прекрасный пейзаж предместий Перми. Вдвоем они представляли собой несколько комичное зрелище – высокий, худой Михаил и низенький полноватый Джонсон.

Их отношения смело можно было назвать настоящей мужской дружбой. Английский подданный Джонсон, будучи предупрежденный послом Бьюкененом о небезопасности своего решения, всё же остался в России, сказав, что не может оставить великого князя в такой тяжелый момент. Более того, поездка в ссылку также была осознанным выбором бывшего управляющего и личного секретаря Михаила Александровича. Иногда бывает, что преданность и верность находят своё выражение без высокопарных слов, клятв, красивых обещаний, даже если этот выбор оказывается перед лицом смерти. Так оказалось и на этот раз, однако оценить благородство и самоотверженность поступка Брайана, было некому, кроме великого князя, хотя сам Джонсон об этом не думал.

Наступал вечер. Обычный день, ещё один день сломанной и ставшей уже привычной жизни, подходил к концу. В комнату вернулся Брайан. В руках он держал прихваченный полотенцем медный чайник. Михаил Александрович тут же подошёл к столу и начал готовить стаканы к чаепитию. Скромный ужин проходил в полном молчании. Наконец великий князь вытер губы салфеткой, смял её и произнёс:

– Николай Николаевич, я полагаю, что вам всё-таки необходимо оставить этот угрюмый город и уехать в столицу. Вас ведь здесь ничего не удерживает.

– То есть, Михаил Александрович, вы хотите сказать, что я должен оставить вас здесь одного? И потом, вас ведь тоже здесь ничего не удерживает? – разливая кипяток по стаканам, спокойным голосом спросил Джонсон.

– Я очень благодарен вам за компанию, за то, что вы следовали со мной повсюду, скрашивая моё одиночество, и тем помогли мне не впасть в хандру, но всему есть предел. Вам необходимо уехать, я настаиваю на этом. А что касается меня, так я связан словом, моё обещание местным властям не позволяет мне позорно бежать. Да и куда бежать? С некоторых пор в России нет места, где Романовы могли бы себя чувствовать в безопасности. Куда я денусь с моим огромным ростом? Меня тут же обнаружат, – промолвил великий князь и грустно улыбнулся.

– Михаил Александрович, извините, я категоричен в своём отказе, или вы полагаете, моё слово уже ничего не значит? Закончим этот никому не нужный и тягостный разговор. У нас есть более приятные темы для бесед, чем обсуждение моего бегства, а самое, что мы можем сделать, это отправиться спать. Назавтра обещали хорошую погоду, и я предлагаю весь завтрашний день провести на природе, – твёрдо произнёс Брайан и поставил стакан на стол. Затем он поднялся из-за стола, всем своим видом демонстрируя крайнее недовольство.

– Ну-ну, Николай Николаевич, будет вам. Прошу покорно меня простить, я вовсе не хотел вас обидеть. А сейчас, пожалуй, вы снова правы, давайте-ка укладываться, – извинился великий князь и тоже встал.

Была ещё одна причина, по которой Михаил Александрович не желал предпринимать меры к побегу. Он боялся осложнить положение своих близких и родственников, ещё не подвергнутых репрессиям.

Оставшись один, Романов, разделся, сел на кровать и достал из–под подушки тетрадь. Затем прилёг, поднялся повыше на подушке, намереваясь сделать запись в своём дневнике. Михаил начал задумчиво перелистывать тетрадь от середины к началу записей, просматривая события последних дней. С особым удовольствием он перечитывал приятные ему события. В начале мая приезжала жена. Михаил нашёл запись, датированную 10 мая (27 апреля) и прочитал: «Пятница. Около 11-32 Б-рунов и я переехали на лодке на другую сторону Камы (поселение Средняя Курья) там мы пошли налево вдоль опушки леса, затем, выйдя к реке, переехали обратно. После завтрака был у нас датский вице-консул Рее с секретарём австрийцем – мы их угостили кофе. В 5 и 1/3 Наташа, Джонсон отправились в Петропавловский собор, где служил вечерню архиепископ Андроник, служит он очень хорошо. Вечером я играл на гитаре».

Михаил захлопнул тетрадь и грустно улыбнулся. Жена, графиня Наталья Брасова понимая, что судьбу мужа могут решить только центральные власти, уехала в Москву хлопотать о разрешении им выезда за границу. Судя по тому, что Романов вынужден был продолжать ежесуточно отмечаться в комендатуре, результата пока не было.

Михаил Александрович обнаружил, что последняя запись была внесена за позавчерашнее, десятое число и решил зафиксировать, пока ещё были свежи в памяти события происшедшие накануне. Он взял карандаш и без остановки написал на новом листе, озаглавив его вчерашней датой 11 июня: «Сегодня были боли послабее и менее продолжительные. Утром читал. Днём я на час прилёг. К чаю пришёл Знамеровский и мой крестник Нагорский (правовед), он кушал с большим аппетитом, ещё бы, после петроградского голода. Потом я писал Наташе в Гатчину. Доктор Шипицин зашел около 8-42. Вечером я читал. Погода была временами солнечная, днём шёл недолго дождь, 13 и 1/2С. Вечером тоже. Около 10 зашёл мой крестник правовед Нагорский проститься, он сегодня же уезжает в Петроград».

Романов закончил писать, перевернул страницу, но затем решил, что запись за сегодняшнее, двенадцатое, число он сделает завтра и захлопнул тетрадь. Он сунул её под подушку, повернулся на бок и по–детски подложил ладошки под щёку. Вдруг спохватился, встал и погасил свет. Уснуть он не успел.

Михаил услышал грохот тяжелой обуви по коридору и, встревоженный, сел на кровати. Шаги стихли, и тут же раздался громкий стук в соседний номер. Михаил Александрович облегчённо вздохнул, но это облегчение оказалось преждевременным. Люди в коридоре спросили о чём-то камердинера Челышева, также добровольно последовавшего за князем в пермскую ссылку. Через мгновенье сильным ударом вышибли дверь и ворвались в комнату Романова. Все трое были в солдатской форме и с револьверами в руках, у одного из них была ещё и бомба. Тот, что пониже ростом и без усов, со злостью оборвал провод телефонного аппарата и распорядился:

– Жужгов, берите этого, – имея в виду самого Михаила Александровича.

– Позвольте, вы кто такие? Что вы себе позволяете? – попытался сопротивляться Михаил Александрович, но, получив удар по щеке, умолк. Жужгов схватил со стула одежду Романова, бросил её в лицо Михаилу Александровичу и рявкнул:

– Одевайся, а то голый поедешь. Вы, Романовы, …надоели вы нам все! – грязно выругался он.

– Я никуда не поеду, я болен и мне нужен врач, – твёрдо произнёс великий князь. – Без Малкова я никуда не поеду.

У Романова действительно обострилась язвенная болезнь, и он плохо себя чувствовал, страдая болями в желудке, а Малков был председателем местного ВЧК, где Романов ежедневно отмечался. В дверях своей комнаты стоял полуодетый Джонсон и растерянно наблюдал за происходящим. Михаил Александрович продолжал упорствовать:

– Я вас не знаю, а его знаю.

Марков достал из кармана смятую бумагу и швырнул её Романову:

– Читай распоряжение. Перевезём тебя в другое место.

Накануне его наспех напечатали на машинке, а Малков поставил неразборчивую подпись потому, что официальной силы это распоряжение не имело. Романов принял бумагу и, не читая, передал её Джонсону. Тот пробежал её глазами, кивнул головой и спросил:

– Я тоже могу следовать с князем?

Михаил Александрович, одеваясь, поддержал своего друга:

– Я настаиваю, чтобы он поехал со мной.

Незнакомцы переглянулись, а Марков скомандовал Джонсону:

– Собирайся, если уж очень хочется, – повернулся к одному из чекистов и добавил. – Колпащников, проследи.

Джонсон и Романов стали одеваться, наспех собирая свои вещи, но были остановлены всё тем же Марковым:

– Вещи не трогайте. Их другие возьмут, и побыстрее собираемся!

Романов уже сам направился к двери, но Жужгов схватил его за шиворот и вытолкнул в коридор. Следом добровольно вышел Джонсон. Из приоткрытой двери на Михаила Александровича испуганно смотрел камердинер Челышев, и Романов, чтобы хоть как–то его успокоить, улыбнулся. Шагая по коридору, Михаил Александрович вспомнил, как во время прощания с братом он впервые почувствовал себя арестованным. Только на этот раз так оно в действительности.

Внизу их ожидали два крытых фаэтона. Романов стоял ближе к первой повозке и Джонсон, желая оказаться рядом с другом, направился туда же. Марков остановил его и грубо толкнул ко второму экипажу, а сам уселся рядом с великим князем. За кучера правил Колпащников. На первом фаэтоне расположились Романов, рядом с ним Иванченко, а на козлах Жужгов. Он взмахнул вожжами, и экипажи тронулись. Судя по всему, направлялись за город. Третий экипаж, на котором расположился Мясников, и почти не был виден в темноте, тоже тронулся с места, но к первым двум так и не приблизился.

Моросил дождь. Довольно продолжительное время ехали молча. Михаил даже начал успокаиваться, обдумывая каким образом известить жену о смене места жительства. После того как экипаж выехал на тракт, и непроглядная мгла обступила коляску, в сердце Михаила Александровича вновь ожила тревога. Великий князь попытался разглядеть хоть что-нибудь вокруг, но безуспешно и тогда спросил сопровождающего:

– Куда мы едем? Где мы сейчас находимся?

– Не дрейфь. Сейчас доедем до железной дороги, посадим вас в особый вагон и гора с плеч, – зло ухмыльнулся Иванченко. Вскоре впереди забрезжили редкие огоньки населённого пункта.

– Что это? – вновь спросил Романов

– Мотовилиха. Не боись, немного уже осталось, – осклабился конвоир. С козел коротким смешком отозвался Жужгов. Дождь прекратился. Справа потянуло керосином. Не дожидаясь очередного вопроса, Жужгов через плечо пояснил: – Это нероминовые склады, бывшие Нобеля. Ещё чуток, и мы у разъезда будем. Состав там с вечера стоит.

Михаил Александрович выглянул из фаэтона и попытался разглядеть в темноте своего друга Джонсона, ехавшего следом, но ничего не увидел и прерывисто вздохнул. Когда процессия миновала склады, Жужгов взмахнул вожжами и свернул направо к лесу. Саженей через сто Романов, вновь не выдержал, привстал в коляске и встревожено спросил:

– Что это? Куда мы?

– Приехали. Вылезай, – вместо ответа, громко скомандовал Жужгов. Быстро соскочил с козел и увлёк за собой Романова. Великий князь на мгновение замер, пытаясь оглядеться по сторонам, и в этот момент у второго экипажа грянул выстрел. Романов от неожиданности присел, и это на несколько секунд продлило ему жизнь. Пуля, выпущенная из револьвера Жужгова, прошла мимо, лишь слегка задев князя. Лошадь, испугалась и понесла. Иваненко попытался схватить вожжи и едва не выпал из коляски, но сумел удержаться. Где–то уже в лесу коляска зацепилась за ветки дерева и с шумом перевернулась.

Возле второго фаэтона разворачивались еще более страшные события. Джонсон, повинуясь окрику, едва успел выскочить из коляски и тут же получил пулю в висок. В него почти одновременно выстрелили Марков и Колпащников, но пистолет второго дал осечку. Марков оторвал взгляд от убитого им Джонсона и замер от ужаса – на него широко раскинув руки, с криком бежал Романов. Чекист присел и попытался закрыть голову руками, но, к его удивлению жертва не сделала ничего, чтобы спасти себя. Наверное, пожелай князь обезоружить убийцу, ему легко бы это удалось, но он хотел одного, успеть проститься с другом. Не успел. Марков быстро взял в себя в руки и с расстояния почти в сажень точным выстрелом в голову убил великого князя Михаила Романова. Всё было кончено.

Жужгов, отчаянно ругаясь, крутил в руках револьвер. Он тоже пытался выстрелить в Романова, но самодельные пули подвели, и выстрела не получилось.

– Эй, мужики! – позвал на помощь Иванченко. Марков спрятал револьвер за пазуху и распорядился:

– Колпащников, сходи, посмотри, что он там орёт. А мы тут задание Москвы закончим.

Жужгов понял, что имел в виду Марков, наклонился к убитому Романову и принялся его обыскивать. Марков тем временем занялся трупом Джонсона. Он опустился на корточки и стал вытаскивать неловко подвёрнутую руку секретаря. Бесцеремонно вздёрнул рукав и снял часы. Эти часы, напоминавшие по форме срез варёного яйца, он приметил ещё в номерах.

Однако целью поисков были не часы, а некое украшение, скорее всего брошь. Присваивая себе часы, Марков очень сильно рисковал, так как Малков намекнул, что вещами Романова интересуется московское руководство, но уж больно велик был соблазн. Алчность победила, и Марков спрятал часы в карман, затем спросил Жужгова:

– Ну что? Есть там что нибудь?

– Чёрта лысого, пусто, – зло отозвался тот.

– Ладно, некогда. Светать скоро начнёт, а нам ещё что-то с этими делать, – сказал Марков и указал на трупы. Затем он подошёл к телу Романова и тоже обыскал его, ничего не нашёл и вполголоса выругался. Из темноты появились Иванченко с Колпащниковым. Иванченко привёл под уздцы лошадь. Он увидел трупы и оторопело остановился.

– Ну что встал! – прикрикнул на него Марков: – Тащи, давай. И так всё самое главное в лесу прятался.

– Куда тащить? – переспросил Иванченко

– Вон в кусты, – вмешался в разговор Жужгов. – Пока ветками закидаем, а я завтра с кем-нибудь вернусь и перепрячу.

Пока возились с трупами, начало светать.

– Ладно, хорош, – распорядился Марков и осмотрел результаты работы. Потом подошёл к кустам, пнул торчащий ботинок великого князя и приказал Колпащникову:

– Спрячь как нибудь.

– Как? – оторопело спросил тот.

– Отруби возьми, – зло буркнул Марков.

Колпащников подошёл к коляске и стал доставать топор.

– Ты что? Идиот?! – грязно выругался, Марков. – Травой прикрой.

Закончив маскировать убитых, сели кружком на корточки покурить. Не торопясь, свернули самокрутки, и несколько минут попыхивали огоньками, как после хорошо сделанной работы. Марков первым поднялся, достал только что добытые часы, посмотрел время и сказал:

– Ну, всё поехали. Пока доедем, совсем утро будет. Жужгов, ты со мной, нам ещё в управу надо, Малкову доложить. Пусть телефонирует в Москву, что одно дело сделано, но ничего не нашли.

Жужгов заметил в руках Маркова часы и ехидно ухмыльнулся, на что тот зло огрызнулся: – Зубы кобыле показывай. Мои это часы, понял?

Спустя десятилетия, в 1990 году, убийца-мародер в интервью газете «Вечерняя Пермь», не гнушаясь подробностями, рассказывал, как он снял эти часы с убитого секретаря Джонсона. «С тех пор ношу не снимая. Идут хорошо, ни разу не ремонтировал, только отдавал в чистку несколько раз», – горделиво хвастался он.

Остальные личные вещи убитых также не остались без внимания палачей. На следующий день убийцы вернулись на место преступления для захоронения трупов и смогли поживиться добычей. Часы шестиугольные, именные, червонного золота с надписью на одной из крышек: «Михаил Романов» достались товарищу Иванченко. Именное кольцо, пальто и штиблеты Михаила Александровича – начальнику местной милиции товарищу Плешкову. Вещи Джонсона поделили между собой товарищ Марков и его подчинённые.

Чекисты расселись по местам и двинулись обратно в город. Марков сидел и, обняв себя за плечи, пытался согреться. Под колёсами хрустел подёрнувший лужи ледок. Коляски поскрипывали, переваливаясь по замёрзшим комьям грязи. Несмотря на середину июня, было очень холодно.

Кровавое и циничное убийство было лишь генеральной репетицией трагедии, первоначальные акты которой свершились в Екатеринбурге, Алапаевске и Петрограде. Возведя убийство в ранг деяния, почитаемого властью те, «кто был никем», вершили всё новые злодейства, становясь преступниками «в законе» – законе нового государства, основанного вождем мирового пролетариата Владимиром Ульяновым- Лениным…

Глава 20. Испуганный следователь.

Больничная палата была чистой и аккуратной. На столе в вазочке стояли живые цветы, а стены были украшены гравюрами и репродукциями картин художников-абстракционистов. Интерьер дополнялся со вкусом подобранными портьерами на окнах. Палата слегка напоминала жилую комнату потому, что данное место в больнице было платным. Единственным неудобством являлось то, что комната была рассчитана на двоих человек.

Михаил лежал на правом боку до подбородка накрытый мягким и теплым одеялом. Левая часть лица представляла сплошной кровоподтёк, глаз заплыл, и Сергеев, безразличный от ноющей боли ко всему окружающему, вынужден был созерцать мир сквозь щелку правого глаза.

Пару часов назад он то ли проснулся, то ли пришёл в себя и от медицинской сестры узнал, что был доставлен в «первую травму», то есть в 1-ю городскую больницу, каретой скорой помощи с ушибом мягких тканей лица и сотрясением мозга. Больше медсестра ничего не знала, а все подробности, сообщённые докторам его, Михаила, женой, девушке были неизвестны. Некоторое время Сергеев единственным здоровым глазом рассматривал хромированную спинку больничной кровати. От яркого света поврежденный скоро глаз начал слезиться, и Михаил со стоном перевернулся на спину. Медсестра, занятая другим больным, тут же отозвалась на его движение. Она быстро обернулась, посмотрела на страдальца сочувственным взглядом и заботливо поправила ему подушку. Пострадавший, как ему самому показалось, улыбнулся, но медсестра не заметила его улыбки. Сергеев сообразил, что изувеченное лицо ничего, кроме страдания, выражать не может, да и попытка изобразить улыбку вызвала боль. Девушка сочувственно произнесла:

– Ничего, ничего, больной, скоро пойдёте на поправку, и через пару дней отправим вас домой, а пока чем больше будете спать, тем легче пройдет выздоровление.

В её голосе читалась лёгкая ирония, и это было лучшим доказательством того, что травма на лице была не столь опасной, нежели это показалось Михаилу поначалу.

– А где Света? – с трудом произнёс Михаил. Голос его прозвучал сдавленно, но всё же достаточно членораздельно, так как медсестра тут же отозвалась:

– Жена ваша? Она обещала быть к обеду, кашку жиденькую поехала вам варить. Давайте-ка температурку померяем.

Девушка приподняла одеяло и вложила ему под мышку градусник. Затем бережно ещё раз обработала Михаилу лицо мазью, но повязку накладывать не стала, промолвив:

– Лежим на спинке, набок не поворачиваемся, пока не померяем температуру.

Медицинская сестра поколдовала ещё с минуту возле другого больного и вышла. Сергеев погрузился в нездоровую дремоту. Через десять минут. Почувствовав, что девушка начала доставать градусник, молодой человек открыл глаза. В дремоте он даже не заметил, когда она вновь вошла в палату.

Прислушавшись к своим ощущениям, Михаил понял, что кроме болей на лице и лёгкой тошноты, его больше ничего не беспокоит, и это его очень обрадовало. Сергеев не без помощи заботливой медицинской сестрички принял положение полулёжа. Дверь приоткрылась, и в палату заглянул врач в зелёном медицинском костюме. Он оценивающе оглядел Михаила с головы до ног, бросил загадочную фразу: – Ага! – и тут же скрылся.

Смысл докторского восклицания стал понятен после того, как в палату вошел незнакомый мужчина в белом халате, наброшенном поверх пиджака. Деловито осмотревшись, он взял стул и переставил его ближе к кровати Михаила. Из чего Сергеев сделал вывод, что этот гость пришел именно к нему. Словно фокусник, незнакомец выхватил, как показалось, прямо из воздуха красное удостоверение, помахал им перед собой и неуловимым движением руки убрал. При этом он не произнес ни слова. Затем размашисто расстегнул принесенную кожаную папку, вынул из нее листы чистых бланков и принялся сосредоточенно их заполнять, не обращая ни малейшего внимания на своего визави. Написал несколько строк и, не поднимая головы, спросил:

– Фамилия, имя, отчество?

Судя по красному удостоверению, мужчина был сотрудником силовых структур, но Михаил, тем не менее довольно внятно уточнил:

– Вы, собственно говоря, кто будете?

Мужчина удивлённо вскинул брови:

– Я же показал удостоверение. Гнедых Николай Николаевич, старший следователь районной прокуратуры. Я веду следствие по факту гибели Сыроедова Петра Григорьевича, последовавшей этой ночью.

– Я–то тут причем? – старательно проговорил Сергеев.

– Давайте сначала зафиксируем ваши биографические данные и затем продолжим беседу.

Следующие несколько минут ушли на заполнение соответствующей части протокола.

– Итак, – произнёс Николай Николаевич, – опишите, что с вами произошло вчера вечером.

– Ничего, скандал с женой к делу никак… – Михаил с усилием сглотнул слюну и продолжил: – Потом вспышка и боль…

Следователь на некоторое мгновение задумался, соображая, как бы поподробнее всё сказанное изложить на бумаге, при этом ничего не добавляя от себя. Вздохнул и принялся писать, и делал он это довольно долго. Опыт юриста помог ему исписать почти целый лист. Следователь лишь изредка задавал наводящие вопросы. Закончив писать, извлёк из внутреннего кармана небольшой пластиковый пакет, перевернул его и бережно потряс. На ладонь из пакета выскользнула уже знакомая Сергееву брошь. Следователь осторожно взял её двумя пальцами и поднёс ближе к единственному здоровому глазу Михаила. Выдержав достаточное, по его мнению, для опознания вещественного доказательства время, мужчина спросил:

– Узнаёте?

– Да. Мне эту брошь Софья Михайловна подарила. Торгует семечками…она, – с трудом выдавил Михаил.

– Уже не торгует, умерла она дней десять назад, – спокойно сообщил следователь, а затем как ни в чем не бывало повторил вопрос. – Так значит, эта вещица вам знакома?

Шок от известия о кончине СМ был настолько сильным, что ответить Сергеев смог не сразу, а после длительной паузы: – Как умерла…?

– Вот так, умерла, – следователь убрал брошь в пакет, – Я вам задал вопрос.

– Да, знакома, – Михаил вызывающе посмотрел на следователя. – А что в этом есть что-то криминальное?

Следователь, оставив без внимания провокационны тон молодого человека, пояснил:

– Как вам сказать? По оценке эксперта, её ювелирная стоимость составляет примерно десять тысяч долларов, я уже не говорю об исторической. Вам это было известно? – уточнил прокурорский работник и, получив отрицательный ответ, продолжил пояснения:

– Это, по не подтверждённым документально данным, фамильная ценность династии Романовых, и она пропала в смутные революционные времена в начале двадцатого века. До сих пор считалась безвозвратно утерянной. Но поскольку в своё время национализирована не была, и заявлений о краже не поступало, по этой части государство в лице прокуратуры к вам претензий не имеет. Тем более, что это данные неофициальные и документального подтверждения, как я уже сказал, не имеют. Это считается частной собственностью. Теперь уже вашей собственностью. Постарайтесь вспомнить, может, что нибудь ещё есть сказать по делу?

– Я ничего не видел, только обернулся и всё…, а наш скандал с женой отношения к делу не имеет. Больше ничем не могу вам помочь, – как можно чётче ответил Михаил.

– Ну что ж, хорошо, выздоравливайте. Позже я предъявлю вам фотографию погибшего для опознания. Давайте-ка, я повесточку сразу выпишу, – следователь достал соответствующий бланк и продолжил говорить. – Число так, на тридцатое. Надеюсь, десяти дней будет достаточно для выздоровления?

– Это вы у докторов спросите, – ответил Михаил и попросил: – Поясните хотя бы, что произошло?

– Следствие ещё не закончено, но могу сказать, что вас попытались ограбить. Когда следственно-криминалистическая группа прибыла на место происшествия, вас уже увезла скорая помощь. Там оставалась только ваша жена в шоковом состоянии и на тот момент ничего вразумительного сказать не смогла. Преступник находился рядом. Он лежал на металлических ступенях виадука мёртвый. Голова его была в крови, а в кулаке он сжимал брошь. Едва руку смогли разжать. – заполняя повестку, пояснил следователь. – Когда следствие будет закончено, брошь будет немедленно вам возвращена. Хранить рекомендуется бережно, как вы понимаете – очень дорогая вещь, – он положил повестку на стул, с которого только что встал и попрощался. Михаил уже ему вслед произнёс: – Лучше бы вам её вернуть сейчас и не оставлять у себя….

Но следователь, хлопнув дверью, этих слов уже не услышал.

Известие о смерти Софьи Михайловны произвело на Сергеева сильное впечатление. Если бы следователь знал, что это его настолько огорчит, то наверняка бы не поторопился с таким сообщением. Молодой человек почувствовал растерянность и даже страх. Он уже понял, что с одной стороны избавиться от броши невозможно, а с другой – неприятности, появление которых он связывал с её наличием, продолжались. Более того, с каждым разом последствия неприятностей усугублялись и вот–вот грозили перерасти в большую беду. Прочувствовав на себе несчастья, которых он до начала известных событий особо не испытывал, Михаил стал вдруг отчетливо понимать, что и он может оказаться в безвыходном положении.

Раньше он был уверен, что все беды и несчастья не для него, поэтому ко всем нуждающимся в помощи относился, как к слабым и гордился тем, что всегда выходил из любой сложной ситуации победителем. Однако сейчас, глядя на соседа по палате, он легко смог представить себя на его месте с переломанными конечностями, неподвижно лежащим на кровати. Однако и на своем месте он чувствовал себя беспомощным. У Михаила внезапно возникло сострадание к соседу. Он и раньше изредка испытывал подобное ощущение, но давил его в себе, считая это признаком слабости, давил жесткостью и равнодушием. При этом Сергеев не осознавал, что проявляет бесчеловечность. Всё это вкупе с тщеславием издавна именуется гордыней, но откуда это мог знать молодой человек?

Михаил прикрыл глаза, прислушиваясь к новым, ранее неизведанным эмоциям. В это время дверь в палату открылась, и Сергеев услышал мягкие шаги, но глаз открывать не стал, полагая, что это очередной визит медицинской сестры. Не стал он их открывать даже тогда, когда ощутил прикосновение знакомых рук, боясь выдать своё волнение.

– Миша, – услышал он нежный тихий голос жены. Сергеев с трудом открыл глаза и попытался улыбнуться. По ответной улыбке Светланы он догадался, что на этот раз попытка его удалась.

– Успокойся, не переживай. Не так уж плохо я себя чувствую. Что Софья Михайловна и правда…? – спросил Михаил, надеясь, что сейчас супруга опровергнет трагическое известие. Увы, этого не случилось.

– Ты уже знаешь? Да, её нашли соседи утром лежащей на кровати в своей квартире. Одета она была как всегда в коричневое платье, руки сложены на груди, короче, такое ощущение, как будто знала, что это произойдёт, и приготовилась заранее, – со вздохом ответила Светлана.

– Блин, что ж теперь с брошкой делать будем? Я ведь думал, что Софья Михайловна мне всё расскажет, – с досадой в голосе спросил Сергеев:

Вместо ответа Светлана молча пожала плечами.

– Так ладно. А со мной что произошло? – деловито спросил Сергеев

– Тогда вечером, когда ты взял меня за плечо, я обернулась и увидела у тебя за спиной какого-то мужика. Он уже замахивался на тебя палкой. Потом ты оглянулся и в последний момент успел уклониться. Врач сказал, что ты молодец. Если бы не отреагировал, то удар пришёлся бы как раз по затылку, и всё было бы гораздо хуже. А так попало только вскользь по лицу. Слава Богу, – Светлана всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. Немного помолчали. Потом супруга спохватилась и принялась открывать баночку с кашей, затем разложила принесённую снедь на маленьком сервировочном столике рядом с кроватью.

Михаил с помощью жены удобнее расположился на постели и приготовился подкрепиться. Покрутил в руках чайную ложечку, но неожиданно отложил ее попросил Светлану подать ему телефонную трубку. Затем набрал номер своей секретарши.

Услышав его приветствие, девушка разразилась долгим и эмоциональным монологом, смысл которого можно было расценить как беспокойство о его здоровье. Если раньше Сергеев непременно прервал бы её на полуслове, не поверив в искренность слов, то на этот раз он долго и растроганно благодарил, а затем после того, как убедился, что девушка готова его выслушать спросил:

– Вера, помнишь того мужчину, который звонил и просил об отсрочке долга?

– Краснокутский? Да, да, конечно.

– Он больше не звонил? – уточнил Сергеев, продолжая крутить в руке блестящую ложку.

– Нет, но, похоже, дела у него совсем плохи.

– Почему? – встревожился Михаил и положил столовый предмет на тумбочку.

– Наши тут обсуждали, а я слышала, – смутилась супруга.

– Он долг-то вернул?

– Да, вернул.

– Когда? – удивился Сергеев.

– Дня два назад.

– Так ладно, немедленно перечисли ему деньги обратно и передай на словах, что пусть вернет, когда сможет. Мне пусть не звонит, а то будет в благодарностях рассыпаться, – грубовато закончил фразу Сергеев и облегченно вздохнул. Затем Михаил наскоро попрощался и отключил трубку. Молодой человек вдруг почувствовал прилив сил и энергии. Он потёр руки и довольным голосом произнёс:

– Нуте-с, что у нас тут сегодня вкусненького на обед?

Он даже не обратил внимания на то, что речь его прозвучала отчетливо и не вызвала не только боли при, но и какого-либо малейшего дискомфорта при произношении.

Глава 21. Кукла.

г. Томск, 1928 год

Глубокая ночь. Софья сидела на лоскутном вязаном половичке перед раскалённой печью. Дверца очага была чуть приоткрыта, что делало небольшую комнатку тепло и уют. Девушка любила смотреть на живой огонь. Взгляд её был задумчив и серьёзен. Не так давно она осталась совсем одна. На коленях Соня держала большую куклу, в зеленой форме солдата лейб – гвардии Семеновского полка.

Перед Новым годом умерла мама, а отца не помнила. Злые языки поговаривали, что родителем её мог быть один из светлейших князей Романовых, иначе, как объяснить, что члены царственного семейства явно благоволили к девочке. Особенно мужская ее часть.

Будущего у Софьи, как она полагала, не было, настоящее – безрадостно, а прошлое существовало лишь до того августовского утра, когда они с mère¹¹ в составе императорского окружения покинули Александровский дворец и отправились в добровольную ссылку.

Софья была настолько наполнена воспоминаниями, что малейшая деталь в настоящем сразу же вызывала в памяти какое-либо событие из детства. Такая связь скорее свойственна пожилым людям, нежели молодой девушке, но тем не менее так оно и было. Соня смотрела на языки пламени, вспоминала дворцового истопника и свою добровольную обязанность.

С наступлением холодов, когда в Зимнем дворце начинали затапливать печи, маленькая Соня всегда следовала за истопником. После того, как тот разжигал огонь и переходил к следующей печи, девочка оставалась возле приоткрытой дверцы и наблюдала сквозь узкую щель, как двора занимались жаром, а как только пламя разгоралось сильнее, плотно прикрывала печь.

Девушку настолько растрогали воспоминания о детстве, что она всхлипнула, крепко прижала к себе Мишку, так звали кукольного солдата, и едва сдержалась, чтобы не расплакаться. Почти каждый вечер Соня посвящала воспоминанию одного светлого события. Мишка помогал ей в этом. Старый солдатик когда-то давно принадлежал цесаревичу Алексею и волею случая достался ей уже по пути в ссылку.

В то давнее утро маленькая Соня получила ответственное поручение от императрицы Александры Федоровны. Выполняя его, она бежала по коридорам Александровского дворца, распахивала одну дверь за другой и радостно кричала:

– Собрание, собрание!

Заглядывая в каждую отдельную комнату дворца, она строгим голосом сообщала:

– Собрание, через пятнадцать минут будет собрание в Императорском кабинете, матушка императрица имеет всем что-то сообщить.

Как только она затворяла дверь, строгость её мгновенно пропадала, и девочка вновь звонким голосом оповещала всех о предстоящем собрании. Маленькая посыльная пробежала всю анфиладу комнат, первой ворвалась в кабинет и заняла один из немногих стульев.

Соня – дочь статс-дамы с известной фамилией – была в таком возрасте, когда образование и светское воспитание делают девочку почти взрослой девушкой, но детская психика ещё не позволяет правильно оценить окружающий мир. Она была всеобщей любимицей двора (царские дети не в счёт). Государь дал ей прозвище «маленькая фрейлина», и девочке нравилась эта игра. Она с удовольствием выполняла мелкие, порой, надуманные только лишь для того, чтобы поддержать эту игру, поручения.

Завтра, первого августа, бывшая царствующая семья должна была покинуть дворец. Куда именно их отправляют, никто не знал, но было ясно, что это ссылка. Перед отъездом Александра Фёдоровна пожелала сказать несколько слов тем, кто все годы царствования, вёл их быт и решал житейские проблемы. Для этого и было объявлено собрание. Дворцовые люди, все, кто ещё оставался здесь жить, потянулись к Новому императорскому кабинету. Всего несколько месяцев назад было невозможно и подумать, чтобы кабинет императора использовался по такому поводу.

Ранее в этом кабинете проходили совещания с членами Совета министров, представлялись депутации и комиссии. Здесь же император иногда играл в бильярд с великими князьями и офицерами свиты, попутно решая некоторые государственные, но собрание бывшей дворцовой челяди тут происходило впервые. Впрочем, всё здесь уже было «бывшим». Дворец, Новый кабинет императора, да и сам император тоже был бывшим. Печальная констатация. Однако было и новое, но оно в России пока ничем не радовало, и как показала история, порадовала совсем немногим.

На первый взгляд Новый кабинет был выбран не совсем удачно, места было маловато, но императрица знала, что делала. Для её обращения требовалось, чтобы её видели и слышали все присутствующие. Во время собрания Александре Федоровне находиться выше стоящих перед ней людей. В Новом кабинете как раз была антресоль с лестницей, которая позволяла супруге бывшего государя подняться на несколько ступеней и спокойно беседовать с прислугой. Таким образом дипломатический политес мог быть соблюдён. Раньше, находясь высоко на антресоли, императрица иногда присутствовала на встречах и заседаниях Николая II, оставаясь невидимой для нежелательных взоров, но на этот раз именно император намеревался таким тайным образом быть на встрече.

После того, как все собрались, Александра Фёдоровна, медленно ступая, спустилась с антресолей по лестнице и остановилась на последней площадке. Было заметно, что спокойствие даётся ей с трудом. Наконец она справилась с волнением и произнесла:

– Друзья, много лет мы жили и работали рядом. Вы помогали нам устраивать быт, чем облегчали нашу жизнь. Низкий поклон вам за это, но наступил день расставания. Как ни жаль, но нынешние непростые обстоятельства разлучают нас. Завтра нашей семье предстоит отъезд, и нам в дороге будет необходима помощь. Мы будем признательны, если кто-нибудь согласится сопровождать нас. К сожалению, жалования предложить не могу, однако питание всем нам было обещано.

Все враз загомонили, выражая ответную благодарность и желание ехать с царской семьей. Беседа продолжилась довольно долго, но из всего, что там было говорено, Соня поняла только, что они с маменькой едут тоже, а ещё фрейлина Демидова, доктор Боткин и несколько человек из прислуги. Отъезду Соня очень обрадовалась. Дух захватывало в предвкушении увлекательных приключений! После ужина отъезжающие стали собираться. Поезд отходил следующим утром в шесть часов.

Почти всю ночь дворец не спал, и вовсе не потому, что хлопоты отняли много времени. Скорее наоборот, сборы были долгими, потому что спать никто не мог, и надо было как-то скоротать время до утра. Маменька разрешила Соне тоже не ложиться, сказав, что потом в поезде можно выспаться, тогда и дорога покажется короткой и легкой. Говорила она это таким тоном, как будто всю предыдущую жизнь только и делала, что путешествовала на поездах, хотя на в действительности эта поездка для неё была второй. Первой было короткое путешествие из Петербурга в Гатчину.

Ранним утром вместе с собранными в поездку вещами, все пришли на станцию. Отъезжающий люд представлял собой более чем странное зрелище. Фрейлины, статс–дамы и прочая придворная знать несли в руках узлы и баулы. У Сони тоже был в руках узелок с вещами. Новое в её жизни приключение пока ещё казалось ей интересным и увлекательным.

Короткий состав уже стоял под парами. Девочка с удивлением прочитала растянутый вдоль зелёного вагона плакат: «Японская миссия Красного креста».

На перроне распоряжался высокий мужчина в военной, но без погон форме с большим пистолетом на ремне, который ему мешал, и он постоянно сдвигал его на спину. Распорядитель построил пассажиров в две шеренги и стал размещать по вагонам.

Царская семья прибыла гораздо позже, когда все сопровождающие лица уже погрузились, и только маленькая Соня продолжала гулять по перрону, с интересом разглядывая паровоз, который изредка с шипеньем отдувался облаками пара. Маменька обеспокоено следила за ней. Она стояла на ступеньках вагона, одной рукой держалась за поручень, а другой делала призывные жесты дочери. Воспитание не позволяло ей громко звать Соню через весь перрон, и девочка, пользуясь этим, делала вид, что не замечает знаков матери.

Семейство Романовых стояло рядом авто, которое доставило из прямо к перрону. Вещей с ними не было, за исключением мелочей, необходимых в дороге. Как выяснилось чуть позже, остальное имущество было привезено следом на двух телегах. Первым из автомобиля вышел цесаревич Алексей. Одной рукой он прижимал к себе любимую, из детства, куклу – игрушечного солдатика в форме Семеновского полка, а в другой держал картонную коробку с надписью: «Склад волшебных фонарей».

Руки остальных членов семьи тоже были заняты, в основном книгами. Александра Фёдоровна помимо часослова держала красную тиснённую золотом книгу «Лесовница», княгиня Мария Николаевна – томик Авенариуса с надписью «На Париж» и только руки Николая II были свободны. Рабочие тем временем начали переносить имущество Романовых в отдельный вагон.

Соня увидела царское семейство и бросилась к своему другу цесаревичу Алексею. Несмотря на то, что девочка была младше его, они неплохо ладили и часто играли вместе. Сонина мама тоже спустилась со ступеней вагона и подошла, чтобы поприветствовать прибывших. Старший поезда в военной форме внимательно наблюдал за происходящим издалека.

Император внешне был спокоен, и только бледность лица выдавала его волнение. Увидев Соню, государь оживился не столько потому, что рад был её видеть, сколько потому, что с появлением девочки его дети повеселели и на некоторое время забыли об отъезде. Бывшая статс-дама подошла засвидетельствовать своё почтение высокопоставленной чете и вступила с ними в беседу. При этом было заметно, что во время разговора они также не оставляли без внимания человека, ответственного за отправку, и слегка нервничали. Точнее, нервничала Сонина мама, а Романовы в чём-то её настоятельно убеждали. Затем наконец она уступила и начала согласно кивать головой, как это обычно делает человек, принимающий инструкции и подтверждающий ясность усвоенного материала.

Мужчина в военной форме направился в их сторону. Обнаружив, что негласный надзиратель приближается, собеседники расцеловались на прощание, и придворная дама направилась в свой вагон, даже не позвав за собой маленькую Соню. Распорядитель понял, что семья бывшего императора прекратила запрещённый контакт, повернулся и пошёл обратно. Император тем временем обратился к Соне: – Мадемуазель, позвольте отвлечь вашего кавалера на несколько минут, – и, взяв за плечо сына, отвёл его в сторону. После непродолжительной беседы громко сказал ему: – Ну, а теперь иди, попрощайся с нашей маленькой фрейлиной.

Соня увидела грустную улыбку на губах мальчика и удивлённо подумала: «Почему «попрощайся», мы ведь вместе едем?» Цесаревич Алексей поцеловал её в щеку и с не детски серьёзным видом протянул ей куклу. Соня растерянно поглядела на игрушку, потом на императора. Николай тоже грустно улыбнулся ей и сказал: – Берите, берите, мадмуазель. Это вам подарок от нас на добрую память.

Девочка приняла куклу и нерешительно оглянулась на мать, которая ободряюще кивнула ей головой и махнула рукой, призывая дочери немедленно подняться в вагон. Девочка почувствовала, что сейчас не время для капризов и послушно направилась к поезду. Она осторожно поднялась по ступеням, оглянулась и тоже помахала одной рукой, на прощание. Другой прижимала крепко куклу к груди. Уже из купе Софья хотела еще раз посмотреть на Алексея, но окна оказались плотно зашторенными. На всём пути следования их разрешали поднять только во время движения. На стоянках, когда им позволяли выйти, и девочка всякий раз пыталась увидеть хоть кого–нибудь из бывшей царской семьи, но окна их вагона также были плотно закрыты, а на прогулку никого из Романовых не выпускали вовсе.

Последнее, что запомнилось Софье в этом путешествии, как они с матерью с помощью незнакомого железнодорожного рабочего выскочили через противоположную дверь вагона на каком-то безымянном полустанке, затем долго бежали среди нескончаемых пакгаузов. Больше она никогда никого из Романовых не видела, и только игрушечный солдат Мишка напоминал ей о них.

Последующие события ее жизни были настолько грустны, что Соня мысленно упрятала все воспоминания о них в шкатулку, также мысленно закрыла её на замок и ключ выбросила в чёрное озеро. Этот нехитрый приём помог девушке никогда больше не возвращаться к тому страшному времени.

Софья задумчиво перебирала края кукольного военного мундира, затем посадила игрушечного солдатика поудобнее и спросила его: – Ну что, Михаил, будем спать ложиться?

Кукла стала единственным другом и собеседником девушки, и она постоянно с ним разговаривала. Соня осмотрела его с ног до головы и озабоченно произнесла: – Ой, да ты грязный-то какой стал!

Обшлагам игрушечного костюма и правда требовалась чистка. Софья посадила солдатика Мишу на кровать и стала наливать в тазик горячую воду из чайника, готовясь к стирке. Девушка сняла кукольный камзол и бросила его в воду, а треуголку пришлось оставить, так как она намертво была пришита к тряпичной голове. Девушка оставила на некоторое время одежду замачиваться, взяла солдата в руки и критически осмотрела. Софья вдруг обнаружила, что нитки на животе куклы лопнули, шов разошелся, и из него торчала вата. Девушка улыбнулась. Когда-то в далёком детстве они с цесаревичем играли «в лазарет», а распоротая ткань была результатом «полостной операции по извлечению пушечного осколка». Так и жил солдатик много лет с последствиями «хирургического» вмешательства.

Софья бережно погладила «рану», в голову ей пришла интересная мысль. Девушка положила куклу на кровать, зажгла лампу и подошла к комоду. Выдвинула ящик и достала иголку с ниткой. Села на кровать и стала осматривать порванное место. Соня решила, что пора, в конце концов, подремонтировать Мишку.

Прежде чем начать шить, девушка попыталась упрятать вылезшую вату внутрь, и это ей почти удалось. Только никак не получалось свести края порванной ткани, для этого надо было поглубже затолкать вату. Софья с силой надавила ладонью на куклу и вдруг ощутила что-то твердое в её теле. Девушка стала вытаскивать вату наружу, для этого ей пришлось надорвать ткань пошире. Она погрузила пальцы кукольное тельце и почувствовала острый край холодного металла. Соне никак не удавалось захватить его, чтобы извлечь наружу. Уже ничуть не заботясь о сохранности игрушки, Софья разорвала ткань и выдернула странный предмет. В тусклом свете керосиновой лампы сверкнул кроваво–красный камень. Девушка подошла ближе к свету и стала внимательно рассматривать красивую брошь в виде головы льва с драгоценным камнем в пасти. Софье казалось, что в руках она держит ледышку – настолько холодной казалась брошь. Она не выдержала и положила её возле печи.

Не в силах отвести взгляда от украшения, девушка вновь взяла в руки куклу. Софья ещё раз пошарила в прорехе, обнаружила там пожелтевший листок и, боясь развернуть его, продолжала неотрывно смотреть на брошь. Затем она долго не решалась прочитать послание, а это было именно оно, письмо, написанное рукой бывшего императора Николая II. Девушка прекрасно помнила этот почерк и витиеватую монаршую подпись. Ей казалось, что в письме скрыта страшная тайна. Она сделала усилие над собой и всё же начала читать.

Несколько раз Софья внимательно перечитала записку и вновь взяла украшение в руки. Брошь была по-прежнему холодна, но уже не внушала первоначального ужаса. То, что было написано в послании, казалось невероятным, но подозревать российского императора в мистификации или шутке было бы нелепо. Теперь ей многое стало понятным. Те, казавшиеся странными, поступки её матери, императора и его супруги, обрывки фраз сложились, как мозаика в невероятный узор. Софья и сама не знала, откуда она обрела это знание, но теперь она точно знала, для чего она будет жить дальше. Несмотря на страшную тайну, хранительницей которой она только что стала, девушка всё же почувствовала облегчение.

Высшая истина, изложенная в письме, была проста и невероятна одновременно. Многие знают о ней, но или отмахиваются от неё, или боятся себе признаться в её существовании. Для Софьи сложность была только в одном: кто станет следующим хранителем agrafe¹²?

Девушка не заметила, как пришло утро. Чернота за окном приняла синеватый оттенок. Ещё немного и красное зарево, предвестник приходящего солнца, разольется над городом. Сделав усилие над собой и повинуясь воле человека, написавшего письмо, девушка открыла дверцу печи и бросила туда желтоватый листок. Свидетельство магического свойства броши мгновенно вспыхнуло и превратилось в пепел. Теперь Софья стала единственной хранительницей тайны.

Глава 22. Завещание Софьи Михайловны.

Томск.

Наутро после выписки из больницы Михаил спал долго и спал бы ещё дольше, если бы не телефонный звонок. Трубку взяла Светлана. Она уже к тому моменту проснулась и варила кофе на кухне. Жена подала Михаилу в постель, чем собственно и разбудила. В первый момент Сергеев не понял, кто его беспокоит. Услышав незнакомый голос, Михаил недовольно ответил:

– Слушаю.

– Вас беспокоит следователь прокуратуры Гнедых. Мне сообщили, что вы уже выписались из больницы, – Михаил, внезапно оживился и бодрым голосом ответил:

– Да, выписался, слушаю вас.

Следователь Гнедых невнятно произнёс:

– Вы не могли бы сегодня подъехать ко мне в 306 кабинет. Следственные действия по делу Иванова в целом завершены, остались некоторые формальности. Я помню, у вас повесточка была на тридцатое число, но хотелось бы встретиться с вами пораньше – дело надо успеть закрыть до составления отчётности. Сможете?

– Конечно, а что, что-то случилось?

– Ну… как вам сказать. Хотя это отношения к делу не имеет, – ушёл от ответа Гнедых

– Как знать, как знать. Хорошо, буду. Во сколько? – спросил Сергеев. приподнимаясь на кровати.

– После 14-00 вас устроит? – уточнил следователь. Михаил согласился, и разговор был закончен. Сергеев, продолжая держать телефонную трубку в руках, задумался: «А следователь–то быстро разобрался, что к чему. Похоже, спешка вызвана тем, что он хочет, как можно быстрее избавиться от брошки».

Надо было срочно ехать её забирать. Михаил нисколько не сомневался, что брошь вернётся к нему через достаточно непродолжительное время. Так оно и произошло.

Прокуратура располагалась недалеко, поэтому машину Сергеев решил не брать. Проходя по улице напротив того места, где обычно торговала Софья Михайловна, он замедлил шаг. Возле киоска «Мороженое» в одиночестве сидела баба Катя. Подперев щеку кулачком, она задумчиво смотрела в другую сторону от Сергеева. Покупателей не было. Михаил хотел было к ней подойти, но затем подумал, что лучше будет сделать это на обратном пути. Добравшись до остановки, Сергеев решил всё же доехать на общественном транспорте. Благо ждать долго не пришлось. Автобус пришёл очень скоро.

Прежде чем подняться по ступеням на высокое крыльцо прокуратуры, Михаил остановился, тяжело вздохнул и только потом вошёл в здание. В бюро пропусков назвал свою фамилию и цель визита. Пропуск был уже выписан. Женщина в форменной одежде, дежурившая на вахте, любезно объяснила Михаилу, как пройти в нужный ему кабинет, и через несколько минут он уже стоял перед дверью.

Сергеев робко постучал и тут же получил разрешение войти. Молодой человек распахнул дверь и замер, с удивлением глядя на следователя. Тот сидел за столом. Его левая рука была загипсована и висела на перевязи. Работник прокуратуры хмуро приветственно кивнул и здоровой рукой указал Михаилу на стул. Затем следователь неловко порылся в сейфе, достал оттуда брошку, упакованную в полиэтиленовый пакет, и положил её на стол. Затем подвинул заранее подготовленный документ, в котором посетитель должен был расписаться в получении вещдока. Прежде чем поставить подпись, Михаил ещё раз посмотрел на травмированную руку следователя и спросил:

– Что-то произошло? Неприятности?

– А, так случайно вышло. Расписывайтесь и забирайте. Дело закрыто в связи со смертью обвиняемого, а я на больничном, мне домой пора, – явно не желая продолжать разговор, произнёс следователь и поправил повязку.

Сергеев быстро расписался и принял брошь. Не вынимая из полиэтиленового пакета, положил её в карман и поднялся. Следователь кивнул ему на прощание головой и демонстративно углубился в изучение бумаг.

Михаил почти закрыл за собой дверь, когда услышал голос следователя:

– Постойте, я же забыл главное.

Сергеев оглянулся.

– Присядьте, – указал ему на стул следователь, затем небрежно бросил на стол перед Михаилом фотографию и произнес: – Вот, внимательно посмотрите. Эта личность вам знакома?

На снимке был запечатлён труп мужчины. Голова его была вся в крови. Михаил отрицательно покачал головой – этот человек был ему незнаком и спросил:

– Как я понимаю, это и есть нападавший?

– Правильно понимаете. Ну, что ж, ладно. Будем считать всё происшедшее случайностью. Божьим промыслом. Тем более, это уже неважно, а дело будем закрывать. Так, необходимая формальность, – сказал следователь, помолчал и добавил. – И ещё, я советую вам хранить брошь в более надежном месте и не носить вот так запросто с собой, а тем более в качестве украшения.

Михаил усмехнулся, тут же осекся и сказал:

– Простите, – затем указал на загипсованную руку следователя и уточнил: – Вы левша?

– Почему вы так решили? Не совсем левша, так наполовину. Пишу вот правой рукой, всё остальное делаю левой, – уклончиво ответил следователь.

– Остальное это что? Режете, строгаете, бьёте? – задал вопрос Сергеев. Услышав последнюю фразу, следователь вздрогнул, внимательно посмотрел на Михаила и строго спросил:

– Почему вы так спрашиваете? Вы что–то знаете?

– Нет, ничего. Извините за праздное любопытство. Откуда я могу что-то знать, я ведь только что из больницы, – равнодушно пожал плечами Сергеев.

Следователь с трудом подавил вздох облегчения, встал с места, давая понять, что разговор закончен.

Михаил вышел из прокуратуры и после недолгих раздумий решил прогуляться пешком. На этот раз он шёл по другой стороне проспекта. Когда молодой человек добрался до перекрестка, решил все-таки навестить бабу Катю. Как только Сергеев подошёл ближе, бабуся увидела его, торопливо вскочила с места. Она призывно махнула рукой и засеменила ему навстречу.

– Поди сюда скорей, касатик, – затараторила она. – Чего скажу–то.

Баба Катя бросилась к своему месту, порылась в старой хозяйственной сумке, достала плотный конверт и произнесла:

– Это тебе Софушка просила передать.

– Передать? Когда? – удивлённо спросил Михаил, неуверенно протягивая руку за конвертом.

– Так, когда ты её последний разок отвозил домой, тогда же и отдала. Как ты пошёл машину поближе подгонять, она мне конвертик и достала. Я ещё удивилась давеча – могла бы сразу тебе и отдать. Видать чуяла, что помрёт, или чо ли? – промолвила она, вкладывая ему в руку письмо.

– Спасибо, баба Катя. А на словах ничего не просила передать? – на всякий случай спросил Сергеев.

– Нет, касатик, только сказала: как мол, он домой будет возвращаться, так тогда и отдай. А ты же, милок, здесь больше до сих пор и не появился, – с сожалением ответила баба Катя, подслеповато щурясь на солнце.

– Баба Катя, а что ж с ней случилось то? Она же ведь не болела даже? – спросил Михаил.

– Не болела, касатик, не болела, а вот утром к ней соседка зашла, так она уже и мёртвая в постели лежит. Во всём чистом, поверх покрывала. Постель-то заправленная была, дверь входная приоткрытая, как специально. Больше ничего и не знаю, – горестно всплеснула руками баба Катя.

– Ладно, спасибо, пойду я, – произнёс Сергеев, тут же отвернулся и пошёл прочь

Михаил, подавляя желание распечатать конверт прямо здесь же, сунул его во внутренний карман джинсовой куртки и пошёл в сторону скверика на другой стороне улицы.

Сергеев пересёк проспект. Молодой человек понимал, что в письме должны быть ответы на все вопросы, связанные с брошью, и именно это его пугало. Надо было успокоиться и фисташки для этого подходили лучше всего.

Перед дверями в магазин Михаил в нерешительности остановился. Он долго раздумывал, идти ли ему домой и вскрыть письмо там вместе со Светланой или сделать это без неё и только потом решить, стоит ли говорить о содержании послания. Михаил выбрал последнее.

Молодой человек медленно брёл по проспекту, подыскивая укромное место для того, чтобы без помех ознакомиться с содержанием письма. Сергеев миновал два квартала, затем свернул налево и через несколько минут уже сидел на скамье в самом дальнем углу небольшого скверика. Не в силах сдержать нетерпение, он достал из кармана конверт, на котором чётким и витиеватым почерком было написано: «Любезному Михаилу Андреевичу».

Только сейчас Сергеев как следует рассмотрел бумажный пакет. Он узнал его. Именно в этот конверт он по просьбе Софьи Михайловны вложил денежную купюру, отданную им взамен броши. Некоторое время Михаил шарил по карманам. Затем, так и придумав ничего лучшего, вскрыл конверт ключом от машины. Аккуратно достал содержимое: листок исписанной бумаги, пожелтевшую фотографию и сторублёвку. Сергеев догадался, что это была та самая купюра.

На фотографии был запечатлён худощавый мужчина с усиками в форме полковника царской армии. На руках он держал маленькую девочку в кружевном платьице. Лицо этого человека показалось Михаилу знакомым. Рядом на гнутом венском стуле сидела женщина, одетая сообразно моде начала XX века. На обратной стороне была едва видна надпись: «Великий князь Михаил с крестницей Софочкой и её мамой Марией Н—ой». Михаил в Развернул лист и с любопытством начал читать.

Милый Мишенька,

уж простите за столь фамильярное обращение, но, коль скоро Вы читаете моё послание, то это означает, что меня нет на этом свете. Вернее, даже не так: нет слов, дабы выразить глубину моей признательности Вам за то, что Вы, Мишенька, приняли в дар от меня эту брошь. Ибо, не передав эту вещь, я не могла уйти из жизни.

Это первое, но не последнее свойство броши. Второе свойство: я должна была передать её достойному мужчине и непременно по имени Михаил. Каким образом она ко мне попала и от кого – об этом чуть позже. На мне прекращается наш род Н-вых, и я должна была передать брошь в надёжные руки.

Моё отношение к смерти Вы уже знаете, но это неважно теперь, гораздо важнее то, что я Вам сейчас скажу. Не думаю, что теперь Вы себя относите к убеждённым атеистам, и даже при этом многое покажется Вам невероятным. Впрочем, атеизма не существует в чистом виде. Есть бесы, уверенные в существовании Бога, но поступающие вопреки Его воле. Есть безбожники, уверенные в обратном и поступающие во благо себя. Есть атеисты, которые верят в то, что Бога нет, но доказать этого не могут.

Простите, я отвлеклась. Выбора у Вас нет, кроме как поверить мне на слово. Более того, я умоляю Вас поверить в это, потому что желаю Вам добра, милый Мишенька.

Мироздание устроено так, что любой наш неприглядный поступок не остаётся без внимания Господа, и после непременно происходят события, которые мы принимаем как наказание, и, зачастую, как незаслуженное наказание. Но верно ли это?

Господь не наказывает, наказываем мы себя сами. Своими поступками, действиями, образом жизни. Если Вы дразните собаку, то она, скорее всего Вас укусит, и каждому понятно, что это всего лишь следствие нашего неосмотрительного поведения. Можно ли считать Божьим наказанием болезнь печени для алкоголика? Разумеется, нет. Такое последствие обильных и длительных возлияний никого не удивляет. Так и беды наши – всего лишь следствие наших деяний, но вся сложность в том, что мало кто это осознаёт и воспринимает жизнь как цепь событий, имеющих единую причинно – следственную связь. Тем более, уж куда там конкретный проступок в прошлом связать с неприятностью в настоящем, притом, что их могут разделять годы и десятилетия. Чем страшнее поступок, тем страшнее расплата, и тем большее время может их разделять. Почему так? Потому что время существует только для нас, но не для Создателя. К чему это я клоню, уже хотите Вы меня спросить? Терпение и внимательность помогут Вам и сейчас, и в будущем.

Вы, Миша, верно, заметили, что у Вас начались неприятности с появлением моего подарка? Но не торопитесь делать выводы: не брошь приносит Вам несчастья, а Вы сами! Царь Соломон сказал: «Между посевом и жатвой проходит время, поэтому сыны человеческие не понимают плоды наказания». Этот артефакт лишь служит своего рода катализатором, то есть сокращает время между проступком и расплатою, которое он (проступок) за собою повлёк, но оставляет время для покаяния. Это третье, и главное свойство броши.

Проще всего порвать это письмо и выбросить артефакт Ваших грехов, делая вид, что это всего лишь домыслы выжившей из ума старухи. Однако положения вещей это не переменит. Более того, те проступки, за которые не успеете расплатиться или раскаяться Вы сами, могут достаться Вашим детям. Далеко не всегда, но так бывает в силу того, что дети иногда копируют поведение своих родителе. Так что, обладание этой брошью имеет свои положительные моменты – расплата за грехи достанется только Вам и не останется Вашим детям¹³. Они останутся чисты перед Богом, будут свободны от повторения Ваших ошибок, не нарушив духовные законов. «…Какою мерою мерите, такою отмерено будет вам…»¹⁴

Знаете, безбожникам или не верящим в этот Закон мироздания жить легко и беззаботно, но умирать страшно. Для них за порогом либо ничего нет, кроме могильной ямы, либо страх расплаты. Какой? Не знает никто, и от этого ещё страшней. Теперь Вы поняли, почему мне не страшно умирать? Всю жизнь эта брошь помогала мне избегать некрасивых деяний. Да, это сложно, но мысль о том, что равнозначная расплата наступит максимум через несколько часов, останавливала меня не раз.

Эту брошь я приняла от династии Романовых. В чьих руках она была прежде, для меня осталось тайной. Именно это украшение останавливало властителей от жестоких и преступных решений и поступков, примиряя таким образом через власть имущих, целые народы и государства.

Знаю также, что за ней охотились большевики и совершили не одно страшное преступление, чтобы обладать ею. Для чего они это делали? Не знаю, не могу сказать. Вполне возможно, что не все тайны броши нам известны.

Вот, пожалуй, и всё, что я хотела Вам сказать, Мне остаётся лишь попрощаться, а Вам решить – оставите ли Вы брошь себе. Если нет, то отдайте её священнику отцу Алексию (это тот человек, которому Вы исповедались) с этим письмом. Я так сделать не могла. Вы хотите спросить, почему я выбрала именно Вас? Так вот, не я Вас выбрала, а брошь сама это сделала мистическим образом, о котором я говорить не буду. Возможно, Вы когда-нибудь сами поймёте, как это происходит. И что-то мне подсказывает, что Вы не сможете с ней расстаться.

До свидания

С.М.Н.

Михаил несколько раз перечитал письмо и задумался. Теперь всё стало на свои места. Всё, что с ним случилось в последнее время легло в логичную причинно-следственную связь, как и было сказано в письме Софьи Михайловны. Оставалось только решить, надо ли ему это? Каждый раз строго контролировать собственные поступки и порой буквально каждое действие, каждый шаг, каждое сказанное слово или принятое решение? Это было почти невозможно.

Если бы Михаилу представилась возможность такого выбора всего пару месяцев назад, он, нисколько не сомневаясь, выбросил бы и письмо, и брошь. Но мудрая Софья Михайловна знала, что делала. Прежде чем доверить ему магическое украшение, она провела его по странному мистическому пути, подготовив к этому моменту.

Но решения Михаил пока так и не мог принять. Он попытался проанализировать всю свою прошлую жизнь, свои поступки, а также неприятности и определить конкретное звено проступок – расплата. Получалось плохо. Неприятности вспоминались, а вот все поступки в отношении окружающих казались справедливыми и чувства вины не вызывали, за исключением может нескольких и то из глубокого детства. «Прожить, не отвечая на зло и не защищаясь, невозможно. Просто затопчут. Впору в монастыре прятаться, – думал Сергеев. – С этой брошью только проблемы наживешь».

Сделав такой неутешительный вывод и уже готовый избавиться от украшения Михаил машинально спрятал брошь в карман. Сторублевку убрал в портмоне. Перечитал письмо ещё несколько раз, но не нашёл ни единого намёка на совет, который бы мог подтолкнуть его к тому или иному решению. Молодой человек сложил послание вдвое, сунул его в карман и поднялся. Надо было возвращаться домой, а по дороге ещё предстояло решить надо ли говорить об всём жене.

Глава 23. Неоконченный финал.

Когда Михаил вернулся домой, Светлана уже ждала его и суетилась на кухне. Вкусно пахло жареной рыбой.

– Кушать будешь? – спросила она мужа. – Мой руки и садись. Сейчас на стол накрою.

Михаил прошёл на кухню и сел за стол. Светлана стояла, устремив взгляд в окно. Михаилу тоже молчал. Он тоже молчал. Затем достал брошь, положил её на стол и спросил:

– Ну, что делать будем?

– Знаешь, Миша, мне, кажется, что неприятности всё – таки у нас начались с её появлением, – промолвила супруга, имея ввиду брошь.

– Ну наконец и ты это заметила! – воскликнул Сергеев. Сейчас он решил, что пока ни о чём жене говорить не будет. «Надо ещё подумать, а там посмотрим, – размышлял он. – Если оставлю эту штуку себе, то придётся сказать. Рано или поздно, а пока не стоит её нагружать».

– Да, но продавать я её не хочу, – кивнула головой Светлана, —Она чем–то меня притягивает. Я поэтому и носила ее, когда надо и не надо. Думала, как талисман, будет приносить нам счастье, а получилось…. И всё-таки странно, когда я смотрю на неё, – Светлана взяла её в руки и, внимательно вглядываясь в спокойный цвет багрового камня, – у меня возникает предвкушение чуда, что ли. Знаешь, как в детстве под Новый год – душа наполняется сказочной благодатью.

– Значит, ты не хочешь с ней расставаться?

– А что, появилась такая возможность? – шутливо отозвалась Светлана.

– Появилась, – ответил Михаил настолько серьёзно, что Светлана удивленно посмотрела на мужа, но ничего не спросила, а только робко погладила украшение.

– Боюсь, что о продаже не может быть и речи, – твердо сказал Михаил.

– А почему? – жена накрыла брошь ладонью.

Михаил ничего не ответил и лишь внимательно посмотрел на жену. Супруга явно что-то хотела сказать, но не решалась. Сергеев подумал, что у неё появились мысли насчёт того, как поступить с брошью и ободрил её:

– Светик, давай говори уже. Вижу ведь, страдаешь невысказанным секретом, – попытался пошутить он.

– Миша, ты зря смеёшься, – отозвалась она. – Мне нужно сказать тебе очень важную вещь.

Михаил вопросительно посмотрел на жену, жестом побуждая к откровенности.

– Миша, я беременна, – прошептала Света, не увидела реакции мужа, подумала, что он не услышал, и добавила громче: – У нас ребёнок будет.

Бурной радости со стороны будущего отца не последовало, и не потому, что он не хотел ребёнка. Наоборот, молодой человек давно ждал этого, хотя и побаивался. Дело было в ином. Как только до него дошёл смысл сказанного женой, Сергееву вспомнилась одна фраза из письма Софьи Михайловны, которую надо было срочно перечитать. Михаил обнял жену и, как можно более проникновенно сказал:

– Светочка, я рад, очень рад. Это так неожиданно, хотя и долгожданно. Просто это надо осмыслить, осознать

– Ты, правда, рад? – недоверчиво спросила Светлана.

– Да конечно рад, моя хорошая. Очень, очень рад. Давай-ка я в магазин сбегаю, куплю бутылку хорошего вина. Тебе ведь можно чуть-чуть? – Сергеев нежно прикоснулся ладонью к щеке супруги. Светлана кивнула головой. Она почти поверила, что муж действительно рад известию, улыбнулась и поцеловала его.

– Ну, вот и хорошо», – обнял супругу Михаил.

На улице он первым делом достал конверт, развернул письмо и быстро нашел в нём нужное место. «…Обладание этой брошью имеет свои положительные моменты – расплата за ваши грехи достанется только Вам и не останется вашим детям». Теперь эти слова обрели для Михаила новый смысл, особый и важный. Судьба создала для него такие условия, не оставив выбора. Сергеев ощутил, что он уже любит своего ещё не родившегося ребёнка, и готов принять любые беды, лишь бы его семья была счастлива. На душе стало легко ещё и оттого, что решение пришло само без излишних терзаний и сомнений, как и предсказывала Софья Михайловна.

Сергеев купил в сигаретном киоске коробок спичек, присел на скамейку, чтобы ещё раз прочитать письмо. Затем чиркнул спичкой и, уже нисколько не сомневаясь, поднёс пламя к бумаге. Листок бумаги вспыхнул и быстро превратился в пепел…

Через несколько минут Михаил снова шёл по улице, соображая, что ещё, кроме вина, необходимо приобрести. Первым делом он решил купить жене цветы, но для этого надо было зайти на рынок. Пришлось обойти вокруг торгового павильона через тыльные ворота. Встречаться с бабой Катей еще раз ему уже не хотелось.

Как и любой мужчина, цветы он выбирал, полагаясь на вкус продавщицы. Внезапно зазвонил телефон. Михаил быстро рассчитался, прихватил букет и вышел из павильона. Уже на улице включил трубку и сухо ответил:

– Да слушаю.

– Михаил, здравствуйте. Это Алексей Иванович Барсуков говорит. Помните? – прозвучал в трубке знакомый голос. Михаил вспомнил пытливого профессора.

– Алексей Иванович, конечно, помню, как же не помнить то? – неприветливо пробурчал он, поскольку сейчас ни с кем не хотел общаться.

– Слушай, встретиться бы надо, – тоном, не терпящим возражений, произнёс профессор.

– Что–то случилось? Я нового-то тебе ничего не расскажу, а Софья Михайловна умерла, – промолвил Михаил.

– Жаль, очень жаль… но это, я тебе кое-что новое скажу. Ну, так как? – навязчиво настаивал Барсуков.

– Приезжай к фрунзенскому рынку через часик. Раньше никак. Только ненадолго, у меня событие некоторое случилось. Приятное.

– Хорошо, я сейчас за рулём, но буду только через час. Устроит? «Дэу Нексия» синего цвета, номер восемь семь один, – отозвался собеседник и, видимо опасаясь отказа, без паузы произнёс: – Ну вот и хорошо, – и сразу же отключил трубку. Недовольный Михаил торопливо направился к дому.

Ровно через час, которого хватило, чтобы выпить бутылку вина и выдержать паузу, после которой уже можно было торжественную часть считать оконченной, Михаил вновь поднялся из-за стола.

– Ты куда? – робко спросила Светлана.

– Скоро приду. Профессор, тот, которому я по морде съездил, что–то сообщить мне хочет. Прости, я недолго, моя хорошая. Переговорим быстренько, и я вернусь, – извинился Михаил.

Сергеев вышел из дома и направился через дворы к проспекту. Синюю «Нексию», припаркованную прямо на тротуаре, он увидел издалека. Молодой человек уселся в машину, первым делом поздоровался, а затем выжидательно посмотрел на Алексея Ивановича, но тот не торопился начинать разговор.

– Ну и? – первым не выдержал Михаил. Вместо ответа профессор спросил:

– Что там с вашей знакомой произошло? Извините, бестактный вопрос.

Михаил пропустил мимо ушей последнюю фраз и ответил:

– Утром нашли на кровати мёртвой. Лет ей было уже много, даже страшно прикидывать, сколько это могло бы быть, если принять во внимание все её рассказы, так что…это неважно теперь. Так что там у вас?

– Помните, тогда в кемпинге я говорил о возможном существовании антиталисмана? – уточнил Алексей Иванович и достал из кармана вчетверо сложенный листок бумаги.

– Конечно, помню, – ответил Михаил.

– Так вот, я даром времени не терял. Пришлось даже сгонять в Москву, ещё разок в архивах покопаться. Благо, знакомства там ещё остались, – Алексей Иванович развернул листок и передал его Михаилу. У Сергеева похолодело в груди, когда он увидел изображение.

Это был акварельный рисунок. Вернее, цветная ксерокопия с него – точное изображение броши, лежавшей сейчас у него в кармане. С единственной разницей – на рисунке украшение было не серебристого, а жёлтого цвета. Михаил растерялся настолько, что не мог вымолвить ни слова. Алексей Иванович, увидев реакцию собеседника, спросил:

– Что скажете?

Вместо ответа Сергеев спросил:

– Их что, две?

– Чего две? Вы где–то видели такой же рисунок? – спросил Алексей Иванович, не поняв вопроса.

– Нет, то есть да. Почти. Только другого цвета, – сказал Михаил и ткнул пальцем в изображение. Профессор почти ничего не понял из невразумительного ответа собеседника и продолжил расспрашивать:

– Почему вы решили, что это изображение реальной вещи, а не фантазия художника?

Барсуков взял листок из рук Михаила и перевернул его. С обратной стороны читалась короткая надпись: «Тибет, 1898 год». Профессор продолжил пояснения:

– Этот акварельный рисунок я нашёл в архиве семьи Романовых. Ничего вразумительного о нём так никто и не сказал. Не знают. Предполагают, что рисунок был сделан самим Александром I.

Вместо объяснений Михаил достал из кармана тряпицу, развернул ее и показал серебряную брошь Алексею Ивановичу. Теперь наступило время удивляться профессору, и удивление его было гораздо большим.

– Это что, она? – едва вымолвил собеседник. Михаил ничего не ответил, а Алексей Иванович стал рассматривать брошь, тщательно сверяя с рисунком. Профессор переворачивал её, разглядывал со всех сторон и, не отрывая глаз от украшения, наконец, спросил:

– Откуда она у вас? Похоже, вещь очень дорогая?

Михаил продолжал молчать до тех пор, пока Алексей не вынес свой вердикт:

– Да, это она. Во всяком случае, всё точно, кроме цвета.

– Брошку подарила мне Софья Михайловна прямо перед смертью, – сказал Михаил и задумчиво продолжил, – и она действительно дорогая.

– Так. Получается, что она не только существует, но и их две? – уточнил Барсуков.

– Если автор рисунка не ошибся, то две. Трудно предположить, что краски нужной не оказалось под рукой, – попытался пошутить Сергеев.

Профессор пропустил шутку мимо ушей и начал рассуждать:

– Версий у меня несколько. Факт, что рисунок был сделан не для того, чтобы поупражняться в художественном ремесле, тем более, что имеет место быть реальный образец, с которого возможно и был сделан рисунок. Для художественных упражнений больше бы подошла пейзажная живопись, ну, или портретная. Или простое копирование.

Фотографий тогда не было, поэтому возьму на себя смелость предположить, что целью было зафиксировать, как выглядит эта вещь, на бумаге. Вопрос: для чего? А дальше два варианта. Либо эту брошь нашли и запечатлели, не имея возможности забрать, либо по этому рисунку её искали. Логично? Ну, не в дар же делался рисунок. Возразите, если я не прав, – завершил свои размышления профессор.

– Признаться, никаких мыслей и возражений в голову не приходит, – покривил душой Сергеев. Мысли у него, конечно, были. И очень много. Так много, что он сам путался в них, не зная которую из них озвучить, а о которой лучше умолчать. Самое главное, что он так и не мог решить: надо ли посвящать профессора в тайну броши. Если да, то как? Письмо он сжёг, а иных доказательств у него не было, кроме фактов из собственной жизни за последние два месяца, но это лишь слова. Пока Михаил придумывал, каким образом выбраться из затруднительного положения, его выручил сам Алексей Иванович, который продолжил свои рассуждения:

– Надпись указывает на 1898 год, но сам рисунок был сделан гораздо раньше. Что может из этого следовать? – задал вопрос профессор и сам же попытался ответить: – Только то, что датировка была сделана позже, в указанном году, в Тибете или… Точно! В этом году Пётр Бадмаев ездил туда в экспедицию, без какой-либо явной цели. Бадмаев – это целитель и приближённый Николая II, я тебе позже о нём расскажу. Загадочная личность. В официальных документах была указана некоторая обтекаемая формулировка цели командировки, но ни отчётов, ни результатов путешествия тогда обнародовано не было. Вернее, отчёт был, но и там общие фразы о геополитической пользе присоединения Тибета, что само по себе выглядит фантастикой и надуманным предлогом для организации экспедиции. Полагаю, дата была проставлена после того, как Бадмаев обнаружил эту брошь и опознал ее по рисунку.

Сергеев внимательно слушал Алексея Ивановича, последние слова которого ещё больше запутали ситуацию. Вернее, она стала высвечиваться совсем в неожиданном ракурсе. Обо всём этом подумал Михаил, а вслух спросил:

– Ну и что, что их две? Да хоть десять. Мало ли какие драгоценности имели Романовы, и сколько их было.

Опять Михаил покривил душой. Если у него есть брошь, имеющая такую силу, то вторая такая же, только сделанная из другого металла, очевидно из золота, также должна была иметь своё предназначение? По логике, коль скоро она изготовлена из более ценного металла, то её магическая сила должна быть неизмеримо больше. Именно для того, чтобы узнать мнение профессора, Михаил и задал свой последний вопрос. Алексей Иванович взял себя рукой за подбородок и задумался.

– Дружище, может быть, перейдём на «ты?» – неожиданно спросил он, хотя по сути это уже произошло. Сергеев, согласно кивнув головой, ждал продолжения мысли, и профессор запальчиво произнёс:

– Пойми, Миша, я-то ведь подозреваю, что был некий антиталисман, повлиявший на Романовых, на принятие царствующими особами решений, и как результат, на Россию. Не сочти это за бред шизофреника, но все исторические события это подтверждают. Вспомни лекцию, которую я тебе прочитал при нашем знакомстве месяц назад. Так ведь оно и было, все факты имели место быть, зафиксированы самой историей именно в соответствующей последовательности. Если не веришь, можешь это сам легко проверить. Причём факты лежат на поверхности и удивительно, как ещё никто не сложил их в цепочку до меня.

– Блин, мистика какая–то, – сказал Михаил, задумчиво потёр подбородок рукой и продолжил. – Нам-то что это даёт? Честно говоря, не очень хочется углубляться в размышления и догадки. Не до этого сейчас.

– Да ты что?! – в запальчивости произнёс Алексей Иванович и, восхищаясь собственной гипотезой, едва не прокричал: – Ты представляешь, если мы сможем доказать, что эта брошь может влиять на причинно-следственную связь поступков и проблем?! Это же перевернёт всё человечество!

Конечно профессор был не прав. Человек склонен верить только лишь в собственные материальные блага и сиюминутную выгоду, но не в эфемерную расплату в несуществующем для него будущем. Сергеев вздохнул. Он-то это уже давно понял. Влияла не брошь.

Михаил принял из рук профессора украшение, долго смотрел на него. Казалось, в глазах-бриллиантах серебряного льва появился зловещий блеск, а сама брошь стала вдруг невероятно тяжелой и нестерпимо холодной. Сергеев положил её на приборную панель автомобиля, повернулся к Алексею Ивановичу и стал рассказывать все, что с ним произошло за последнее время, а письмо Софьи Михайловны пересказал почти дословно.

– Не может быть! – воскликнул профессор после того, как Михаил закончил повествование.

– Ну вот видишь, Алексей Иванович, даже ты не поверил, а что тогда о других говорить? Меня просто в сумасшедший дом отправят, как минимум, – Михаил выжидательно посмотрел на собеседника. Тот молчал, возразить ему было нечего.

– Ладно, Алексей Иванович, пошёл я домой. Другие у меня сейчас проблемы, а над этим я даже думать не хочу, – Михаил распахнул дверцу автомобиля, – Созвонимся.

Сергеев говорил об этих странных вещах совершенно спокойно. Сказывалась мудрость Софьи Михайловны, которая умело провела Михаила по столь необычному пути и подготовила его к любым жизненным сюрпризам. Этого нельзя было сказать о профессоре. Он был в шоке и даже не попрощался, когда Сергеев выходил из машины. Молодой человек захлопнул дверь автомобиля, тут же открыл её вновь и шутливо сказал профессору:

– Ты сразу не уезжай, посиди, покури минут пятнадцать, в себя приди.

Алексей Иванович в состоянии наивысшего волнения вряд ли мог управлять самим собой, а не то, что машиной. Когда Михаил упомянул о других проблемах, то не преувеличивал, и это не было отговоркой. Рождение ребёнка куда большее чудо, и это единственное, что сейчас по-настоящему волновало молодого человека.

Действительно, в этот момент вторая брошь с её непонятным назначением ушла на второй план. Сергеев хотел одного: быстрее вернуться домой, где его ждала беременная жена.

Сергеев уверенно шагал по улице и вдруг ощутил невидимое присутствие Софьи Михайловны. Хотя, вполне возможно, что это ему просто показалось, как и всё то, что произошло с ним за последние дни.

Говорят, что обычно у мужчин отцовские чувства появляются спустя некоторое время после рождения ребёнка. Сергеев, видимо, был добрым исключением, так как в его сердце уже появилась безмерная нежность к ещё не родившемуся ребёнку. Михаил возвращался домой, счастливо щурясь на яркое солнце. Ему в голову вдруг пришла простая и ясная мысль: рождение ребёнка чудо не только потому, что на свет появляется душа, но ещё и потому, что в этот момент в сердцах многих людей загорается любовь. Такая любовь живёт всегда, и она не исчезает со временем, даже после ухода человека из жизни, а пребывает на этой земле, согревая теплом оставшихся здесь людей. Имя этому теплу – память…

г. Томск

2000 – 2017 г. г.

Notes

[

←1

]

Шоссами в Средневековье принято было именовать носившиеся в обтяжку на ноге узкие чулки, привычные как для мужчин, так и для женщин

[

←2

]

в Западной Европе в Средние века – внебрачные дети владетельной особы (например, короля)

[

←3

]

citoyenne (фр.) гражданин

[

←4

]

Если только можно, Авва Отче, Чашу эту мимо пронеси… (стихотворение Б. Пастернака)

[

←5

]

колющее клинковое холодное оружие типа стилета, внешне похожее на трезубец с коротким древком (максимум на полторы ширины ладони) и удлиненным средним зубцом.

[

←6

]

Драгоценный камень (церковнославянское)

[

←7

]

Послание апостола Петра. (прим автора)

[

←8

]

Устаревшее обозначение покушения на убийство высокопоставленных особ (лат)

[

←9

]

Хорош господин (фр.)

[

←10

]

Брошь (фр.)

[

←11

]

Мама (перевод с французского)

[

←12

]

Перевод с фр. Брошь, застежка.

[

←13

]

Согласно догматического богословия грехи родителей не передаются детям (прим автора)

[

←14

]

Евангелие Мф. 7:1.