Kitobni o'qish: «Сосуд порока. Гиляровский и Станиславский»

Вступление

Прошло шесть лет после выхода пятой, последней книги из серии про Владимира Гиляровского. Мне тогда казалось, что окончились повести этого литературного героя. Да, это был не настоящий Гиляровский, просто литературный персонаж. Книги вышли очень небольшими тиражами, которые быстро купили. Пять капель в море современной литературы. Пять капель, растворившихся в этом море без остатка.

Но оказалось, что в нашем мире интерес к историческим… или почти историческим… или просто придуманным героям вызывает большой интерес. Однажды мне позвонили с крупного государственного телеканала и попросили продать права на кинопоказ первых трех книг. Их вдруг очень заинтересовал Гиляровский! Уже после сериалов про Есенина, Вертинского и других героев Серебряного века. Я не смог продать эти права, потому что уступил их другой телекомпании. А два года спустя на экран вышел сериал про Гиляровского. Причем, как и у меня в книгах, Владимир Алексеевич действует как детектив (реальный, не мой Гиляровский никаким детективом не был). Причем не в одиночку, а в паре с другим историческим лицом… точно как в моих книгах. Но главное, в этом сериале я увидел несколько своих выдумок. Например, схватка в подземельях Хитровки, где Гиляровский ранит Болдоху. Схватка в подземельях мне нужна была для остроты сюжета. На самом деле никаких подземелий на Хитровке не существовало. Были ямы, где прятались бандиты. Подземелья – это моя выдумка. Удачная выдумка. Помню, как писатель Николай Свечин удивлялся, откуда на Хитровке подземелья? Он всегда тщательно проверяет по источникам свои данные для исторических детективов, но никак не мог найти эти подземелья. А когда я ему сказал, что подземные ходы с их историей и схемой… все это просто моя выдумка, он расхохотался.

Нет, мое творчество не было изнасиловано. Но над ним поиздевались. И в тот момент, когда я увидел этот сериал, родилась мысль написать еще один роман про Гиляровского. Про него и режиссера Станиславского. Про настоящего Станиславского, а не молодого усатого мальчугана, который был представлен в сериале. И я сел читать про Станиславского.

Конечно, и мои герои – тоже не реальные люди. Но они хоть чуть-чуть поближе к реальности, чем кукольные герои нынешних сериалов. Так что вот вам новый роман, где нет любовной интриги, нет абсолютных злодеев (у них всегда есть какая-то причина для злодейства). Где нет мрачной атмосферы, нет хороших и плохих.

Эта книга не длинная. Она – как конфетка. Конфетка не может быть бесконечной, иначе у вас начнется кариес.

С уважением, Андрей Добров

Глава 1. Вновь растворилась дверь на влажное крыльцо…

– Снова хотите сделаться сыщиком? – спросил меня Рудников. Городовой Рудников? Вот этот сухощавый полицейский в чине с манерами бешенной креветки? Да нет! Какой же это Рудников! Рудников был здоровый детина с пышными усами, немного глуповатый, но все-таки!

Я открыл глаза. Белый потолок с лепниной, люстра с черным проводом, уходящая к стене – совсем недавно заменили керосиновые лампы электрическими. Но зато по вечерам светло, хотя и свет какой-то механический, нереальный. Но работать можно. Пошарил рукой по столику у кровати, нашел табакерку и нюхнул. Взбудораженные глупым сном мысли потихоньку начали правильно укладываться в извилины. Все хорошо, ранняя осень, на дворе солнышко, птички все еще поют, жена на кухне говорит со служанкой… видать, завтрак готовит, мне спешить некуда. И даже телефон не звонит. Красивый, шведский, хотя и почти бесполезный телефон, потому что разобрать речь собеседника можно только по наитию. То есть в Москве ничего не происходит, тишь да гладь, да Божья благодать. Можно просто накинуть мой любимый персидский халат, сунуть ноги в тапочки и… Увы, именно в такие светлые дни и происходит какая-то гадость!

Звонок. Не телефонный. Кто-то жал на дверной звонок. Да и не просто жал. Не робко, а как будто с силой топил кнопку, будто требовал – скорее откройте, откройте немедленно, иначе я просто изойду бешенством тут у вас на третьем этаже! Быстро затопала служанка, стукнула дверь, и послышался мужской голос. Требовал меня. Немедленно! С яростью! Я быстро сел на кровати и накинул рубашку.

Дверь приоткрылась и в комнату просунулась голова Маши.

– Сейчас штаны одену, – буркнул я. – Кто там?

– Станиславский. Волосы дыбом, глаза сверкают. Чуть не трясется. Ты что-то натворил?

Я недоуменно пожал плечами.

– Похоже, ты его сильно обидел, – сказала Маша.

– Да чем я его мог обидеть? Мы и не виделись. Что за ерунда?

Одевшись, я накинул сверху пиджак, чтобы не представать совсем уж в домашнем виде. И вышел в прихожую.

– Ага! – крикнул Станиславский. – Вот и он! Автор, так сказать!

Выглядел он действительно странно. Длинное лицо было перекошено, большая нижняя губа вздымалась тараном. Вообще Константин Сергеевич был аккуратист, с красиво уложенными седыми волосами и пышными усами. Говорят, по ночам он фиксировал их особой масочкой, а утром умащивал парижским лосьоном. Но на данный момент Станиславский был похож на яростного вепря. Шляпу сжал в кулаке, седые волосы торчали, усы взъерошились.

– Здрасьте вам пожалуйста, – ответил я. – Может, позавтракаете?

– Завтракать? Да мне кусок в горло не лезет!

Я пожал плечами и пошел в гостиную, где прислуга уже ставила кофейник и тарелки с бутербродами.

– Вам с сыром? Или с ветчиной? – спросил я. – Кофе или чай?

– Какое кофе! Какой чай! – крикнул Станиславский, ввалился за мной в гостиную, снимая пальто и бросая его прислуге, потом размашисто упал на стул. Заломил руки, помотал головой, потом уронил эти руки на стол и понурился. Ага. Актерская игра! Злой, да мастерства не теряет. Я никогда не мог понять, кто он в данный момент – актер, режиссер или все-таки богатый купец, один из совладельцев золототканой фабрики.

– Так что случилось-то? – спросил я, усаживаясь напротив и принимая от жены чашку с чаем.

– Что же вы, Владимир Алексеевич! Как же можно издавать книгу со мной в главной роли без спросу, да еще и такую глупую!

Я спокойно отпил кофе и спросил:

– Книгу?

– Книгу!

– Какую?

– Что значит «какую»? Вы что, по три книги в день печатаете? Не помните какую? Да вашу последнюю!

– Не издавал я. Писать – пишу. Но после того как в Сущевской части сожгли мою первую книжку, пока опасаюсь вообще что-то передавать в цензурный комитет.

Станиславский поднял большие глаза и с сомнением посмотрел на меня. Потом взял бутерброд с колбасой, нашел служанку взглядом и попросил чаю.

– Не издавали?

– Нет.

– Книгу про то, как мы с вами расследовали какое-то убийство индуса на Хитровке?

– Нет, конечно. Да и какой индус на Хитровке? – удивился я. – Там людей много, как вы помните, но только индусы там не живут. А что делать индусу на Хитровке? Это же рабочий рынок. Ну, если бы индус пытался устроиться маляром или кровельщиком… Ну, стены бы клал… по-индусски… А жить там. Где? В ночлежках? Среди воров и проституток?

– Вот! – голос Станиславского снова обрел силу трагика. – Вот! Как вы могли написать про то, что я влюбился в проститутку Княжну?

– В кого? В Княжну? Да вы же женаты! – я чуть не расхохотался. – Да Княжне сейчас лет пятьдесят! Или даже больше! Где же вы это все прочитали?

– В вашей книге! – с сарказмом сказал Станиславский. Он нервно откусил кусок бутерброда и начал бешено жевать.

– Я же вам говорю, не издавал я никаких книг.

– С ва… – Константин Сергеевич хотел что-то сказать с набитым ртом, но опомнился, разжевал, вытер усы салфеткой и продолжил. – С вашим именем на обложке. Во всех книжных лавках и магазинах продается. Я в театр ходить не могу! Актеры тут же интересуются, мол, как там у Княжны, где, мол, миловались, у вас или у нее? А как жена относится к этому? Актрисы нос воротят – с проституткой связался. Книппер со мной не здоровается. Немирович качает головой, мол, вот вы какой, не актер, а просто фанфарон! Но, говорит, ничего, зато все билеты раскупят. Теперь, говорит, люди будут ходить во МХТ не Чехова с Горьким посмотреть, а на вас полюбоваться. Скандал какой, говорит, хотя с коммерческой стороны это и неплохо. Актер, режиссер, знаменитый человек, фабрикант, а тут такое… Такое!!!

Тут до меня, наконец-то дошел смысл его рассказа.

– То есть, – грозно сказал я, – вы хотите сказать, что кто-то издал под моим именем книгу?

– Насчет кого-то не знаю. Но Гиляровский в Москве один.

– А что же это за книга?

Я грохнул чашкой о блюдце, пролил немного кофе, не замечая, как Маша подобралась. Станиславский закатил глаза.

– А я вам о чем толкую?

– Где она?

– С собой я ее таскать не буду. Да в любую книжную лавку зайдите, они там первыми продаются. Хватают как пирожки!

Я вскочил и пошел к двери. Станиславский, прихватив еще бутерброд, пошел за мной.

– Извините, не успел позавтракать. То есть книжка точно не ваша?

Я помотал головой. Прислуга снова подала режиссеру пальто. Он был обескуражен:

– А почему же она продается как ваша? А кто же ее тогда написал? И главное – почему про меня? Как такое может быть?

Мы быстро спустились по недавно вымытой лестнице вниз. На улице я повернул налево, свернул за угол и оказался около небольшого книжного магазина. И хотя повсюду в больших вазах стояли свежие цветы, перебить запах старой бумаги они не могли. Внутри книги стояли в десятках шкафов, было очень узко, некоторые полные люди должны были ходить только боком, и то задевая полки.

Маленький толстый хозяин с седыми усами и крохотной бородкой, прямо расплылся в улыбке.

– Владимир Алексеевич! Вам сам бог послал! Уж будьте так любезны, подпишите мне несколько экземпляров. Для меня, для родственников и еще для дорогих сердцу покупателей! И правда дорогих, Владимир Алексеевич, потому что и возьму с них подороже! А как же! С подписью автора!

– Где эта книжка? – грозно спросил я.

– Да вот же, справа от вас!

И действительно, на низеньком столе в углу, под вазой с пышными, хотя и искусственными цветами лежало несколько книг: с моей фамилией, портретом Станиславского (Константин Сергеевич был нарисован просто дьявольски, с усмешкой и ножом в руке) и какой-то ангельской внешности дамы (если ангелы бывают с надутыми губками и сонными глазами). Вероятно так должна была выглядеть Княжна. Лет тридцать назад. И посреди обложки заглавие: «Хитровка. Сосуды порока».

– Заглавие, конечно… Дамы не берут. Зато потом от них горничные и кухарки прибегают, – радовался хозяин магазина. – Все-таки, «Сосуды порока»! Так что по самому краю прошлись! Вы, Владимир Алексеевич, конечно, репортер, но и писательское начало в вас… Ого-го! Да! Прямо ого-го-го! Я сам прочитал за один вечер. Но уж очень непохоже на то, что вы пишете в газетах. Тут вы просто как бы скинули с себя фрак журналистики и окунулись, так сказать, прямо в эти сосуды!

– Да подождите вы с этими сосудами! – Станиславский тронул меня за рукав и осторожно указал на дверь. Я даже повернуться не успел, как загрохотали подошвы сапог.

– Тэ-э-экс, – грянул зычный голос. Не просто зычный. Только у городовых такие трубные ноты. – Эй, продавец, Сосуды есть?

– Порока? – Хозяин еще даже не понял, что происходит нечто из ряда вон. – Вот они, а с ними и автор. Владимир Алексеевич Гиляровский!

В мое поле зрения ворвался городовой с жесткими усами и глазами холодными, будто почтенное утро туманное.

– Уж повезло! Михайлов!

– Слушсь!

– Литературу в мешок! Автора в участок!

– Как же так, – вдруг побледнел хозяин магазина, – Почему книги в мешок? Что это за самоуправство?

– А потому как цензора не прошли. А вы продаете. Впрочем… Михайлов, мы сколько лавок прошли?

– Три!

– Три, – кивнул городничий. – И везде нам говорили…

– Что книга цензуру прошла. И мне показывали письмо, – пролепетал хозяин.

– Именно! Липа это. Не было цензуры. Самиздат, можно сказать! Так что вас, хозяин, мы забирать не будем, однако из Москвы пока не уезжайте. А автора с собой возьмем, чтобы он тут литературным саботажем не занимался.

Я схватился за голову! Час от часу не легче!

– Да не моя это книга! – крикнул я.

– Фамилие ваше?

– Гиляровский.

– Ну и отлично. Выходите.

И тут Станиславский снова тронул меня. Пока я отвлекался на городового, актер сумел взять одну из книг, раскрыл ее и нашел строчку с издателем. Город Тверь, прочитал я, издательство «Петухов и Курочкин».

– Не к добру курица петухом запела, – мрачно сказал я.

Я вышел с городовыми, а Станиславский остался в лавке, просто стараясь не привлекать внимания. Второй городовой, Михайлов, закинул мешок с книгами в полицейскую карету, сел и пригласил меня.

– Нет уж, – проворчал я, – лучше пешком пройдусь. Я знаю, тут недалеко. На Большую Дмитровку?

– Точно! – ответил первый городовой. – Бывали уже?

– Не без этого.

– По преступной части?

– Да ладно! Я же был криминальным репортером!

– Ну, пошли!

Люди обходили нашу пару – видать не просто так городовой ведет мужчину в легком пальто и картузе. Такой, небось, хлыщ, вроде под стражей, а не заметишь – и походя обворует.

– Вас-то как звать? – спросил я.

– Жулькин моя фамилия.

– Да?

– Ага. Городовой, да при этом и Жулькин. Это родителям спасибо. Зато я и жуликам сдачи не дам. Нет…

Сзади послышался совсем близко топот копыт. Это был мой извозчик Водовоз с женой Машей в пролетке. Он пустил кобылу шагом.

– Так… – сказала Маша, наклонясь. – Это что такое? Вы куда ведете моего мужа?

– В часть пройдемся, – отозвался я. – Дело тут такое. Ненадолго.

– Это как сказать, – заметил городовой Жулькин. – Может, ненадолго, а может, и на подольше. Как судья скажет. Может, ночевать вернется. А может, и по Владимирскому тракту пойдет, цепями гремя.

Но Маша даже не обратила на него внимания.

– Обед для тебя готовить? Или сразу в часть принести? – равнодушно спросила жена.

Так-то и не сказать, чтобы ее что-то беспокоило. Однако пальцы сильно сжали бортик пролетки.

– Лучше собери-ка мне вещи. Мне потом надо будет отъехать на день или два. И не беспокойся, это я уже по своей воле.

– Хорошо.

Водовоз взглянул на меня и сказав только:

– Держись, Лексеич, Бог не выдаст… – он посмотрел на городового, – свинья не съест. – Хлестнул лошадь и покатил прочь, увозя мою жену.

Глава 2. Лишь на штыке у часового…

А башни Тверской части уже возвышалась над крышами двухэтажных домов. Мы пересекли подъездной путь и вошли внутрь. Жулькин отметился у конторки и повел меня к следователю. На его обшарпанной двери висела табличка: «М. Е. Тон-Подольский. Следствие».

– А что такое М и Е, Михаил Евгеньевич?

– Евграфович, – разъяснил Жулькин. – Он это дело о ваших книжках расследует.

Гулко постучав и дождавшись разрешения войти, городовой ввел меня в кабинет, назвал мою фамилию, а потом по приказанию следователя, вышел.

Тон-Подольский сидел за небольшим столом. Он был толстый и лысоватый, одетый в штатское. Маленькие серые глаза смотрели скучно. А рядом на стуле сидел не кто иной, как Рудников с Хитровки.

– А-а-а… – зарычал Рудников. – Вот и Гиляровский, мать его растак!

– Не выражаться, – произнес Михаил Евграфович. – Здравствуйте… э-э-э… Владимир Алексеевич.

– И вам здравствуйте, – ответил я. – Что, стоя разговаривать будем или присесть разрешите?

Михаил Евграфович протяжно вздохнул.

– Встань, Рудников, уступи место.

Городовой нехотя поднялся.

– Надеюсь, в камере отсидишься, – и погрозил мне пудовым кулаком.

– И вообще идите, – проворчал следователь. – Потом вас вызову.

Рудников пошел к двери и как бы случайно задел меня боком, но я даже не шелохнулся.

– Ишь, выставил меня каким фанфароном в своей книжке, – пробасил Рудников и вышел, так шибанув дверью, что чуть не посыпалась штукатурка. А штукатурка тут могла посыпаться в любую минуту – здание было старое, давно его никто не чинил.

– Очень он на вас обижен, – сердито сказал Тон-Подольский, пока я занимал стул. – Вы и правда изобразили его чуть не полицейским маньяком.

– Напрасно вы это, – заметил я. – Книгу-то писал другой человек. Я к ней отношения не имею.

– Да что вы говорите! – Михаил Евграфович вытащил из портсигара папиросу и положил ее на стол. – Вот посмотрите сами.

Он достал из верхнего стола ящика книгу.

– Чье имя на обложке? Ваше. Почему же не вы писали?

– А вот не я. И сам удивляюсь, как она в продажу попала. Да еще и мимо цензурного комитета.

– И мы удивляемся. Все хозяева книжных магазинов говорили, что к ним приходил некий человек, показывал письмо от цензоров и предлагал на пробу эту книгу.

– И они брали.

– А вы на заглавие посмотрите. Конечно, брали. С таким заглавием будут быстро брать. Да еще и автор – человек известный.

Я хмыкнул.

– Михаил Евгеньевич…

– Евграфович, если позволите.

– Точно, извините. Михаил Евграфович, вы же знаете, наверное, что я журналист. А вот как писатель… Ведь мою первую книгу изъяли и сожгли.

– Поэтому в этот раз вы и попытались издать книгу без цензуры, не так ли?

Ох, снова-здорово, куда ни поверни, но следователь, похоже, твердо верил в то, что именно я автор книги.

– Да я ее даже не читал!

– Так любой сказать может. Мол, и не знаю, про что там.

– Ну проведите обыск в моей квартире! И нигде там записей таких не найдете. Ведь и черновики должны остаться…

Тут следователь закипел!

– Вы за дурака меня держите, милейший? Да если бы я издал такую книгу, то уж конечно бы заранее выбросил все черновики. Мол, приходите, ищите! А я вам скажу вот что. Думаю, с деньгами у вас не очень. Вот и решили подзаработать. Тиснули книжку, подделали письмо цензурного комитета у прощелыг, раскидали по лавкам и просто ждете, когда деньги собрать. Чтобы по долгам расплатиться. А меня уверяете, что вообще не автор и никакого отношения к ней не имеете! Я вас, сейчас, милый мой, в камеру отправлю, вы там подумаете, а потом и сознаетесь! Ну-ка, говорите точно, вы автор?

– Нет! – крикнул я.

Тон-Подольский схватил колокольчик и не зазвонил, а просто затрещал им. В дверь просунулась голова Жулькина.

– В Бутырку его! Сей же час! И чтобы я его тут больше не видел!

– Есть!

Городовой ворвался в комнату и схватил меня. Я мог бы в одно мгновение освободиться, но решил, что не стоит бороться с ним. Еще и это дело пришьют. Навалившись на стол, я посмотрел Тон-Подольскому в глаза и прошипел:

– Ух, я же запомню это, Михаил Евгеньевич!

– Евграфович!

– Пошли, – нервно пробасил Жулькин. И я пошел с ним к дверям кабинета. Надеясь, что Михаил Евграфович и не заметит, что выложенную книгу я спрятал под пальто.

В той же карете мы доехали до Бутырки. Вышли у внешних ворот. Часовой открыл нам калитку.

– Тюремщика позови, – сказал городовой. Часовой достал свисток, который висел у него на груди и свистнул два раза.

– Что, – спросил я у Жулькина, – много ли в камерах людей?

– Многовато, – кивнул тот.

– И меня вот так, без следствия, туда и бросят?

– Ну… ровно на время расследования, – пояснил Жулькин. – А то вы и уехать можете. Вон, и жену попросили вещи для вас собрать… Сами-то никогда в Бутырском замке не были?

– Бывал. Да только как посетитель. А скажите, Виноградов все еще начальник тюрьмы?

– Да.

– Это хорошо.

Пришел тюремщик и повел нас далее. Мы подошли к внутренним воротам. Звякнул замок, и нас пропустили. Тюремщик довел нас до старого подъезда башни. Это была Пугачевская башня. Говорили, что именно здесь держали Емельяна Пугачева, когда его привезли в Москву, хотя это была и неправда. На самом деле его держали в подвале на Никольской.

– Пошли на досмотр, – сказал Жулькин, выходя за мной.

– Так Бутырка, это же тюрьма для пересыльных. Меня же еще не судили, – возразил я.

– Мест мало. Сейчас сюда и следственных возят.

Я пошел за тюремщиком, а Жулькин замыкал нашу небольшую колонну. По низкому темному коридору с лампочкой за железным стеклом мы добрались до деревянной двери. А там обнаружился небольшой кабинет с решеткой и столом. За столом сидел другой тюремщик.

– Следствие, – сказал Жулькин. – Принимайте господина Гиляровского. Пусть у вас пока посидит.

Он бросил на стол бумажку с указанием Тон-Подольского. Ага! Значит следователь заранее предполагал, что посадит меня! И сомнений у него не было! Не застали бы в магазине, значит пришли бы домой. Ладно.

– Из карманов все вынимай и клади на стол, – приказал новый тюремщик, жестом отпуская прежнего.

– Вы Николаю Ивановичу Виноградову скажите, что к нему привезли Гиляровского, – потребовал я.

– Ага, – кивнул тюремщик. – Щас скажем. Конечно. Прям побегу.

– Ладно, – проворчал Жулькин, – Пошел я.

– Давай, – попрощался тюремщик.

Я вывернул карманы, выложил кошелек, ключи от дома, блокнот с карандашом и… кастет. Черт! Все время ношу его с собой! Забыл про него.

– А! – сказал тюремщик. – Взял плохо склеенную коробку из картона и спихнул туда вещи, подписал и поставил под стол. – Еще чего есть?

– Табакерка. Ты оставь ее мне. Отцовская. Да и нюхнуть люблю.

– Не положено. Давай. Потом заберешь. Если, конечно, по этапу не пойдешь. Еще?

– Книжка. Почитать хочу.

– Дай-ка! – он пролистнул книгу, посмотрел, не спрятал ли я туда что-то, потом вернул. – Это можно.

Тюремщик нажал кнопку звонка и молодому служителю бросил:

– В девятую.

– Слушаюсь!

– Так Николаю Ивановичу скажете? – спросил я у порога. – А то ведь узнает, что не передали мою просьбу, кого он накажет, а?

Наконец тюремщик бросил на меня взгляд – и виден там был блеск неуверенности. Хорошо. Я просто повернулся и пошел за часовым. С Виноградовым я был хорошо знаком. И даже как-то помог ему, когда просватал Шаляпина как учителя для дочери начальника Бутырской тюрьмы. Правда, чем там дело закончилось, я не знал. Надеюсь, что девушка не пала под чарами молодого баса. И уж тем более не забеременела. Вот это была бы большая неприятность!

Глава 3. Тускло светит луч лампады…

Мы поднялись по железной лестнице наверх, на третий этаж, уткнулись в новую решетку с другим часовым.

– Открывай, в девятую веду.

Решетку отперли, и мы пошли по коридору мимо запертых дверей с номерами, глазками и дверцами для еды. Отовсюду доносился глухой шум.

– Да, кажись, много народу…

Но мой сопровождающий молчал. Наконец, дойдя до двери, где коричневой краской была намалевана цифра «9», он потребовал от меня встать лицом к стене, потом звякнул шпингалетом, крикнул «Отойди, пришибу!» и сказал мне заходить. Войдя в камеру, я аж остановился – от духоты и жара. И от такого количества людей. Мне казалось, что я просто проведу здесь несколько часов в одиночке, пока не придет Виноградов. Но реальность оказалась намного более жесткой. В не очень большой камере под сводчатым потолком среди двухэтажных нар набилось страшно много народу. И в основном полуголого – из-за скопления тел было душно. Большинство занимались своими делами – кто в карты играл, кто спал, кто просто болтал под высоким зарешеченным окном. А несколько человек остановились у двери, разглядывая меня. Люди эти были разного типа, от бывших интеллигентов до двух явных воров.

– Здрасьте, – сказал я, – присяду тут. Долго не собираюсь.

Воры усмехнулись.

– За что закрыли? – спросил один.

– Следственное дело.

– Это понятно. Обвинили в чем?

Можно было бы и соврать. Ну, например, мол, грабил кого… а кого и пристукнул… выдать себя за закоренелого бандита… да нет проблем, и с такими чаи гонял… да и не чаи, если честно. Но решил не испытывать судьбу:

– В мошенничестве обвиняют.

– А! – человек махнул рукой. – Это ничего.

Другие сокамерники уже разошлись по своим местам. Этот же спросил:

– Первый раз тут?

– Ага.

– Ну, если есть что рассказать – послушаем. Если нет – просто молчи. Никуда особо не лезь, ничему не мешай, никого не слушай. Тут у нас всякие сидят… не, убийцы и растлители в других камерах. И политические тоже. Ну их, еще сагитируют… Здесь люди спокойные, обстоятельные.

– А ты почему здесь? – спросил я.

– Ну, старушку пришиб. Но случайно. Просто подвернулась. Маленькая такая, верткая… Да и не спрашивай ты про это дело никого. Сорвут. Здесь же большинство сидит под следствием. Это меня уже определили по суду, а ты…

– Мне бы присесть, а то на ногах не держусь.

Мужик обернулся к одному из углов:

– Кирьяныч, уступи место вновь прибывшему. Он посидит, а потом тебя снова пустит. – Потом заключенный снова обернулся ко мне. – Мест маловато. Спим в три смены. А иногда и присесть некуда, сам видишь.

– Спасибо! – Я боком, мимо плотно сидящих узников пробрался к Кирьянычу, который уступил мне край своей шконки, а он пошел к двери, привалился и стал слушать рассказ седобородого старика. Лампочки тут не было, но свет из высокого окна вполне давал возможность читать. Я вытащил книгу и раскрыл ее. Но тут голос из-за спины справа, хрипло сказал:

– Книжка! Народ! Гляди! Книжку принес!

Люди стали поворачиваться ко мне. И очень скоро я оказался в полукруге затворников.

– Ну, – хрипло прокаркал тот же голос, – один-то не читай, давай для общества. Давай в голос.

– Давай, давай, – заголосили сидельцы. – Скучно же в тюрьме сидеть! Читай же!

Я с недоумением посмотрел на заключенных.

– Это… – с сомнением сказал я, – сам хотел прочитать. Мне для дела надо. По этой книжке меня и спрашивать будут…

– А про что она? – раздался из второго ряда молодой голос.

– Детектив.

– Что?

– Ну, – замялся я, – про то, как два следователя ищут убийцу.

– Нормально! Ты всем читай. Мы послушаем!

– Ну, как хотите…

Я откашлялся и начал читать.

Написано было… ужасно. Я бы так не написал. Но вот странно, чем дальше я читал книгу, тем больше узнавал собственные приключения. Это когда мы с Федором Шаляпиным охотились за бывшим медиком и кокаинистом Воробьевым. Вот тебе и встреча с Шаляпиным… только в книге это был Станиславский. Шаляпин хотел поговорить с детоубийцей, потому что никак не мог сыграть Бориса Годунова, убившего Димитрия… В книге Станиславский «уговаривал» меня сходить на Хитровку, посмотреть на пьяниц… Да. Мы же с ним ходили на Хитровку, вот только с группой артистов МХТ! Пришли к переписчикам рукописей, немного повздорили с Болдохой и разошлись… А тут мы со Станиславским зачем-то идем к какому-то индусу, которого перед нашим приходом убивают… Но ведь на самом деле это мы с Шаляпиным в первый же день столкнулись с убийством мальчика-певца! А вот мы спускаемся в подвал… Да, мы с Шаляпиным пошли в подвал… именно через черный вход… А по книге мы туда идем со Станиславским! А вот и драка в подвале, когда бандиты накинулись на нас! Но ведь это была настоящая драка, только с Шаляпиным, который испугал бандитов своим пением! А я ранил Болдоху его же ножом! Тут я вдруг замолчал. Я же ничего об этом не писал! Значит, Шаляпин кому-то рассказал ту историю, а потом ее переделали для книги! Что же это такое?

– Ну, чего? – спросило мое тюремное товарищество. – Давай, читай дальше.

– Охрип, – сказал я. – Дайте хоть немного передохну.

Подошел Кирьяныч.

– Эта… Вон туда иди. Там тебе место уступят.

Я встал.

– Хорошо читал. Отдохни. Мы подождем. Потом снова читать будешь.

Народ рассеялся. Но я слышал, как люди обсуждают прочитанное, характеры людей, приключения. Потом один крикнул:

– А Княжну я знал! Только давно она состарилась. Не такая она.

Я кивнул. Потом снова открыл книжку и еще раз прочитал название издательства. Надо ехать в Тверь, пытаться узнать, кто им принес рукопись. И еще надо поговорить с Шаляпиным. Так я и выйду на автора… на этого «Гиляровского».

Тут снова загремела дверь, голос оттуда крикнул: «Поберегись! Гиляровский, идите сюда!»

Я встал и поклонился обществу. Мой первый знакомый сказал:

– Книжку-то возьмешь с собой?

– Да нет, вам оставлю. Если не вернусь, пусть будет ваша. Но главное, ничему в ней не верьте. Уж знайте, все было не так.

– Да и Бог с ним, – ответил молодой. Только теперь я увидел, что это был худощавый подмастерье в драном кафтане. – Нам только почитать.

Я пошел к двери. А когда я проходил мимо седобородого мужика, тот взял меня за рукав и, притянув к себе, шепнул:

– Ты теперь никому не верь. Тебя теперь всякий обманет.

Он отпустил меня и понурил голову. Я пораженно посмотрел на него, а потом вышел в коридор. Там стояло два человека. Полковник Виноградов, директор тюрьмы и жандарм Слободянюк.

– Владимир Алексеевич! – с горечью произнес Виноградов. – Как же так! Что же вы меня не позвали, когда приехали! Я бы вас в отдельную посадил, с удобствами. Следствие… да и ничего, не все же в такой компании сидеть.

– Я говорил!

– Ну что, – сказал Слободянюк и протянул мне картонный пакет с моими вещами, – решили мы вас выпустить. А следователь… как его?

– Тон-Подольский, – сказал я.

– Ну и он оказался не против. Да. Да и книжку-то не вы написали. Я читал. В общем, пускай этот Тан… как его там… пусть он еще поищет. Настоящего мошенника, – заключил Слободянюк. – Не стоит литераторов в тюрьмы сажать.

Глава 4. Закажи себе в Твери с пармезаном макарони…

Не буду описывать встречу дома, вам, я думаю, это будет неинтересно, пропущу сдержанные рыдания, проклятья и угрозы… все-таки одно дело уехать по журналистской работе и другое – оказаться в тюрьме. Но утром я уже стоял у своего извозчика Водовоза и распоряжался доставить меня к Николаевскому вокзалу.

– Куды поедете, Ляксеич? – спросил он.

– В Тверь.

– А встречать вас когда?

– Сегодня же, поздно ночью.

Никакого багажа я не брал, все дела хотел сделать сразу и вечерним поездом вернуться в Москву.

– А вот и вы! – услышал я за спиной голос.

Я повернулся к Станиславскому, опиравшемуся на тонкую трость, и пожал плечами.

– Я еду в Тверь.

– Ага! – Константин Сергеевич поднял палец. Руки он уже прятал в тонкие кожаные перчатки. – Отлично. Вы едете в Тверь. В издательство.

– Именно!

– В Тверь… – он задумался.

– Вы просто здесь проходили? Или все-таки ко мне? – с усмешкой спросил я.

– К вам, конечно. Вчера так и не узнал, куда вы пропали… ну, с тем городовым.

– Сидел в тюрьме. В Бутырках.

Станиславский поднял свои густые черные брови. У него было странное лицо – все волосы уже седые, усы так же серебрились на концах, а вот брови были темные. Брови у Станиславского были намного моложе своего хозяина. То ли он их подкрашивал, то ли природа такая.

– И как там?

– У меня времени нет, – извинился я. – Я посмотрел расписание, поезд должен уйти через час. Я потом вам расскажу.

Но только я залез в пролетку, Константин Сергеевич немедленно оказался рядом.

– Нет-нет, – заметил он и достал портсигар, золоченый, с вензелем собственной фабрики. – Знаете, я всем сказался больным… дня на два-три. И мы сейчас вместе отправимся в Тверь.

– Зачем?

– Ну… Там фабрика Морозова. И хозяин вроде там, надо поговорить. И в конце концов я хочу поприсутствовать на вашем расследовании. В вашей книге…

– Не моей, – упрямо бросил я.

– В «не вашей» книге мы уже этим занимались. А главное, пока вы ничего не забыли, расскажете мне про Бутырку, про сидельцев в ней, кто они такие, каковы отношения и…

Водовоз обернулся к нам и спросил:

– Ну что, едем или нет?

– Едем.

Потом я взглянул на Станиславского. Тот закурил.

– Ничего я вам рассказать не смогу. Был я там всего полдня, да и занимался ерундой…

– Какой?

– Книжку эту дурацкую читал.

– Нет-нет, подождите…

Пока мы ехали до вокзала, я поведал Станиславскому мои «тюремные приключения». Но он все время задавал вопросы: какого возраста были арестанты, в чем были одеты, как себя вели, много ли среди них убийц и насильников, кто как сидел на нарах, кто как стоял или лежал, то есть буквально вытряс из меня всю душу. А потом, когда мы уже покупали билеты и шли на поезд, потребовал, чтобы я рассказал, с каким вниманием они меня слушали и какие замечания делали. Особенно его волновали жесты и гримасы. Я честно отвечал, что люди как люди, как будто в одной комнате собрали совершенно разных прохожих, набили их под завязку и закрыли на ключ. Далее, уже в купе, Константин Сергеевич переключился на тюремщиков. Когда я почти охрип, он откинулся на спинку сидения, прикрыл свои большие глаза и замолчал.

– Вам это зачем? – спросил я. – Снова будете что-то из Горького ставить?

– Нет. Просто собираю материал. Мы с вами творческие люди, Владимир Алексеевич. Но вся наша… извините, фантазия, строится на реальных событиях, людях и отношениях. Мы с вами все записываем в книжки.

Он достал из внутреннего кармана тетрадку в красивой кожаной обложке.

– Это моя тетрадь. А какова ваша?

Я с недовольством полез в свой карман и вытащил потрепанный блокнот с надорванным краем.

– Ну… хотите я вам потом подарю такой же, как у меня? – спросил Станиславский.

– Нет, спасибо, мне и своей достаточно.

Проводник принес нам чай. А еще мы заказали у него пирожки, поскольку поесть в ресторане вокзала времени совсем не было. Станиславский хотел было спросить про макароны с пармезаном, но проводник не понял.

– Простите, – нет такого в нашем буфете.

– Да, – улыбнулся Константин Сергеевич, – Пушкину было бы обидно.

Он посмотрел в окно и взвесил в руке свою тетрадь.

– А вот Гоголь, он всегда собирал факты. Не мог ничего придумать из головы. Все время записывал. И все его персонажи – это живые люди.

– Да ладно, живые! – усмехнулся я. – Гоголь же комедии писал.

– Да. Но все его типажи основаны на поведении настоящих людей. Просто он все гипертрофировал.

Поезд набирал ход, за окном мелькали опушки лесов, дороги, избы деревень. Скоро мы покончили и с чаем, и с пирожками, я тихо сказал:

– Знаете, что меня тревожит?

И посмотрел на Станиславского. Но тот уже похрапывал под мерный стук колес. Тетрадь он держал в руках – как спящий человек, безвольно прижимал к животу. Я облокотился на стол и снова уставился в окно.

Странный он, подумалось мне. Одет богато, держит себя с уверенностью, известный актер, чудесный режиссер, вообще очень непонятный человек, принадлежит миру театра, но при этом еще и фабрикант. Мог бы сейчас сидеть дома и ждать, когда я распутаю это странное дело с книгой. Или мог репетировать. Чего это Станиславский поехал со мной в Тверь? Просто ради того, чтобы услышать про Бутырку?

Дверь открылась, и в купе зашел благообразный старичок. Аккуратно стриженая борода, темный сюртук, чуть не со времен Николая Первого, длинный зонт, кофр и котелок на голове. Он взглянул на спящего Станиславского, кивнул и шепотом попросил:

– Позволите?

Я кивнул. Старичок поставил кофр под кресло, пристроил зонт и сел справа от меня.

– Шахтинский. Сан Саныч. Профессор ботаники.

– Гиляровский Владимир Алексеевич, журналист.

– А! – удивился старик, – Вы тот самый Гиляровский!

Я кивнул. Мои профессиональные занятия дали мне большую известность, судя по всему, даже среди ботаников, которые, как правило, общались с растениями.

– Тогда вот это, – старик указал на Константина Сергеевича, – актер Станиславский? Так?

– Именно.

– И вы едете в Тверь?

– Да.

– Прекрасно, – с восхищением произнес ботаник. – Я как раз недавно прочитал книжку о ваших приключениях! Никогда не думал, что люди могут быть такими же мерзкими, как растения! Но как вы здорово раскрыли это дело про убийство индийца!

Я чуть не крякнул.

– Знаете, – проложил шептать мне чуть не в ухо старик Шахтинский, – я часто думал, отчего Dionaea muscipula поедает насекомых и ящериц? Растение, которое питается животной массой! Причем названное в честь богини Венеры! Вы когда-нибудь встречали Dionaea muscipula вживую?

– Не знаю. Я по-латыни плохо понимаю.

– Ну! Ее называют еще Венерина мухоловка.

– Не помню.

– Удивительное растение! Переварив насекомое, она как бы срыгивает остатки. И они служат приманкой для других кузнечиков, мух и так далее. Но главное, если разбираться… нет, я не будут вам тут все подробно рассказывать, там сложная физиология, главное в другом. Чувствует ли она хоть что-то, поедая плоть? Мы не знаем никакого мозга у растений, но дело в том, что все они… очень организованы. Может, они и думают чем-то… не мозгом, может, у них совершенно другой процесс мышления, а? Химический. А вы видели росянку? Красивый цветок! И тоже хищный. А Byblis gigantea из Австралии? Кусты почти в полметра! Нет, конечно, у них есть корни, они также питаются и водой, но именно белки, которые они высасывают из насекомых, позволяют им быстро расти и развиваться.

– Алкалоиды, – я вспомнил свое дело про Секретный Ужин и целую историю с алкалоидами, которыми убивали людей.

– Конечно. Но кто дает приказ алкалоидам выделяться? Только ли изменение погоды? А как тогда впервые растения смогли выделить эти алкалоиды? При какой температуре они выделяются? А если зимой потеплеет, а летом похолодает? Все не так просто! Разума нет, но есть какая-то биологическая или химическая сила, которую мы пока еще не изучили. И вот, когда я читал вашу книжку, я думал: неужели и у людей точно так же? Что кроме доброты и сочувствия в них есть такое химическое, что-то очень противное и ужасное, без чего они просто не могут существовать. То, что заставляет их убивать таких же людей. Что-то, что находится вне мозга, какие-то процессы…

Станиславский раскрыл глаза.

– Интересная мысль, – сказал он. – Давайте поговорим поподробнее.

Мы потом разговаривали часа два. Вернее говорил в основном старичок-ботаник, а Станиславский делал пометки в тетради. Наконец поезд начал в очередной раз замедляться. Это была последняя остановка перед Тверью. Шахтинский вдруг засуетился, вытащил свой кофр, схватил зонт и, попрощавшись с нами, быстро ушел по коридору.

– Странный он человек, – сказал Константин Сергеевич.

– Почему?

– Пока просто странный.

Скоро мы вышли на вокзале. Как и в Москве, он носил имя «Николаевский». Одноэтажный, с синей крышей и колоннами дебаркадера. Большая, недавно построенная церковь. Потом поезд ушел и на другой стороне открылся огромное круглое строение – местный павильон для составов. Точно такой же был и в Москве.

– Что же, – сказал я, – увы, ни в Городские сады, ни в Путевой дворец мы не поедем. Надо бы сразу узнать, где тут помещается издательство «Петухов и Курочкин».

– Жаль, – со вздохом ответил Станиславский. – Город хоть и старый, да хотелось бы и посмотреть на него. Я слышал, при Екатерине после пожара он был отстроен заново.

Краем глаза я заметил движение в другом конце вокзала. Мне показалось, что там мелькнула знакомая фигура.

– Куда вы смотрите? – быстро спросил Станиславский.

– Нет… ерунда! – растерянно пробормотал я. – Он же вышел за станцию от Твери.

– Ботаник? – предположил Константин Сергеевич.

– Наверное, почудилось. Там была группа людей… Почудилось.

– Почудилось… – пробормотал Станиславский, вынул тетрадку и черканул в ней что-то.

Потом мы перешли вокзал насквозь. Я всматривался в людей, но нигде так и не увидел старика с кофром. Действительно показалось. С другой стороны, сойдя с крыльца, мы вышли на площадь и увидели биржу извозчиков. Не такую большую, как в Москве, но все-таки.

– Это что за тракт? – спроси Константин Сергеевич бородатого кучера.

– Станционное шоссе.

– Ага. Понятно. А знаешь где издательство «Петухов и Курочкин»?

– Есть такое. Но далековато. Полтинник.

– Идет.

– Только, – сказал извозчик, – через город придется прокатиться.

– Вот, – Константин Сергеевич обернулся ко мне. – А вы говорите, не увидим города. А Морозовская фабрика далеко?

– Недалече отсюда.

– Поехали! Сначала в издательство, а потом на фабрику.

– Это рупь будет.

– Хорошо.

Да, конечно, Тверь сильно отличалась от Москвы. Среди желтеющих тополей, ближе к центру дома были каменные, но их не мыли и не ремонтировали. Кроме того, они были двухэтажные, напоминая мне Замоскворечье. И уж ни в какую не могли равняться с пятиэтажными гигантами, которые строились в центре Москвы! Редко в Твери попадались третьи этажи. И поэтому казалось, что звонницы церквей возвышались над городом чуть не до самого осеннего неба. С ними могли разве что спорить столбы с бесчисленными электрическими проводами в центре, причем сбоку у каждого были прибиты железные пруточки, чтобы электрик в случае чего мог быстро добраться до обрыва. И Станционное шоссе, и все улицы в центр города были уложены булыжником, правда, каким-то неровным, как будто клали плоские и совсем разные камни, но часто от них уходили дороги с обычной утоптанной землей. Пахло в Твери по-другому, не как в Москве. Осенняя свежесть, иногда навоз и дровяной дым.

А еще здесь, как и везде в провинциальной России, люди одевались довольно бедно. Изредка вдруг проплывет пара женских шляпок, а все больше платки. Мужчин на улицах почти не было, они либо работали, либо служили. Прохожие шли по обе стороны дороги, а иногда и пересекали ее в любых местах. Движение было редким, все более телеги.

– Я предлагаю вот что, – сказал Станиславский, застегивая пальто, – сначала действительно поедем в издательство, а потом на Морозовскую фабрику. Там был пожар… не так давно. Но Иван Абрамович уже восстановил все здания. Это ткацкая фабрика, там есть механический цех, и я хочу посмотреть, какие машины он использует и как выстроена работа. И главное, там есть Народный театр. Вы знаете, что Морозов собирается построить в Москве театр для МХТ? Нет? Хочу посмотреть, как он сделал театр в Твери. Ну… просто так… осведомиться. Вы пойдете со мной?

– Конечно, пойду. Главное потом в Москву вернуться.

– Да-да. Конечно.

Мы переехали по мосту через широкую Волгу. Я даже залюбовался его коваными оградами. Потом улица стала узкой, немощеной. Каменные дома снова сменились деревянными. И, наконец, извозчик остановился около длинного барака с вывеской над крыльцом: «Издательство Петухов и Курочкин. Визитки, брошюры и литографии».

– Визитки и литографии, – пробормотал Станиславский, – пошиб-то мелковат. Это не издательство, а скорее печатня какая-то.

Я хмыкнул.

– Понятно. Хотели издать тайно. Небось, бумагу привозили с другого места. Каким же тиражом издана книга?

Мы сошли с пролетки. Я толкнул дверь и мы вошли в старую небольшую комнату с бюро, наверное, времен Павла Первого. Как будто украденном из Михайловского замка сразу после убийства. И следили за бюро плохо. Там сидел мужичок-с-ноготок, с прилизанными пегими волосами. Он поднял на нас водянистые глаза, шмыгнул носом и вопросительно наклонился.

– Здрасьте, – сказал я, – нам бы Петухова. Или Курочкина. А лучше обоих вместе.

– Ну, – тонким голосом сказал конторщик, – это, можно сказать, просто невозможно. А вы кто?

– Меня зовут Гиляровский Владимир Алексеевич. А это – Константин Сергеевич Станиславский.

– Кто?

Я повторил наши имена. И с каждой буквой лицо «Ноготка» удлинялось, как будто хотело превратиться в швабру. Потом он мелко перекрестился и сказал:

– Аспиды!

– Как это? – удивился Станиславский.

– Никого тут нет! – вскричал человечек. – Уходите! И не смейте больше возвращаться! А то я сейчас полицию позову.

– Ну зови, – сказал я, цапнул у стены плетеный стул и сел. – Я подожду.