Kitobni o'qish: «Сотник из будущего. Эстляндия»

Часть I. Мир

Глава 1. В Господине Великом Новгороде

Свинцовое, тёмно-серое небо висело так низко, что казалось, будто бы верхушки сосен на вырубках окунаются в него и впитывают из этого клубящегося марева обильные потоки воды. Хотя куда уже дальше её было впитывать. Второй месяц кряду с конца августа вообще без перерыва лил, ни на час не прекращаясь, на всех землях северной Руси этот холодный затяжной дождь.

Как ни спешил Андрей поспеть в усадьбу до начала ненастья, однако немного он всё-таки припозднился. После возвращения из рейда на свейскую крепость Сёдертелье, проходя по Волхову мимо Господина Великого Новгорода, пришлось его отряду делать остановку в княжьей усадьбе. Ничего не поделаешь, вопрос тут был даже не в дружеских отношениях между командиром бригады и Новгородским князем, а скорее в самой политической подоплёке всего этого дела. С Сотником на русскую землю возвращалась его невеста, а фактически даже жена, герцогиня Шведская Марта Кнутсонн, дочь самого короля Эрика X Кнутсонна и родная сестра нынешнего правящего монарха Эрика XI «Шепелявого». Дело это было невиданное, и нужно было сделать всё, чтобы проживание столь высоких особ на земле Новгородской было бы законным и максимально удобным для сюда прибывших. Ну а для этого сейчас нужно было ох как постараться!

– Здрав будь, славный князь, защитник земли русской Ярослав Всеволодович, – поклонился Андрей высокому и крепкому мужчине, встречающему его прямо у парадной лестницы крепостного детинца.

– Кланяюсь я тебе и как командир Андреевской Новгородской бригады, и как сопровождающее лицо великой герцогини Шведской Марты Кнутсонн! – и Сотник сделал полшага назад.

Впереди него оказалась красивая молодая женщина с накинутым поверх головы шёлковым бирюзовым платком, прижатым к её светлым волосам широким золотым обручем. Во всей этой стройной фигуре, в изгибе шеи и в спокойном величественном взгляде читалось высокое достоинство и уверенность. Аристократию и благородную кровь при всём желании спрятать было невозможно!

Герцогиня сделала вежливый поклон и на хорошем русском языке с необычной мягкой картавинкой поприветствовала хозяина усадьбы:

– Здрав будь, князь Новгородский и Переславль-Залесский, сын великого князя Всеволода Юрьевича, победитель многих врагов и защитник земель русских! Слава о твоих деяниях далеко от земель Гардарики уже по всему свету разлетелась. Знают в мире тебя и как полководца удачливого, и как хозяина мудрого да рачительного, а также и как христианина доброго, душою чистого и милосердного. Оттого и обращаюсь я к тебе с личной просьбой своей о покровительстве высшем да о защите на всех землях, тебе подвластных. И как дочь славного короля Швеции Эрика X Кнутсонна, и как внучка княгини русской Софии, а ещё и как мать малого дитя я к тебе обращаюсь и защиты у тебя прошу! – и Марта взяла у стоявшей прямо за её спиной служанки завёрнутого в одеяло малыша. Тот, как видно, только недавно проснулся, тихонько кряхтел и, почувствовав родной запах, завозился сильнее, пискнул и начал тыкаться в прикрытую одеждой высокую грудь матери.

– Мой венценосный брат Эрик фактически слова не имеет в своём же королевстве, ограниченный в монарших правах интригами высшего регентского совета. Сама я по настоянию главы этого же совета была заточена в замке с сыном-младенцем, голодала и постоянно ждала лютой смерти, получая многочисленные угрозы. У кого же, как не у тебя, мне искать защиты, о славный русский князь! – и Марта опять легко поклонилась.

Ярослав обвёл глазами всю площадь детинца, что раскинулась во внутреннем дворе крепости перед высокой лестницей красного входа. По бокам от помоста стояли его бояре, воеводы и воины из ближней дружины. Все из них с самым глубочайшим вниманием наблюдали и вслушивались, что тут в сей миг происходило. А происходило здесь и сейчас невероятно важное событие, которое потом можно будет часами обсуждать как в своей привычной среде, так и в обществе больших и важных господ. И всюду ты будешь с самым превеликим вниманием выслушан и привечен как первый и самоличный видак!

С легендарным командиром Андреевской бригады из дальнего заморского похода вернулась сама герцогиня свейская с дитём. И вызволены они были с боем новгородцами из неприступного каменного замка, спасённые тем самым от уморения голодом и от смерти лютой! А теперь герцогиня просит защиты для себя и для сына у нашего князя Ярослава! И ещё поговаривают, что сын-то у герцогини от самого Андрея Сотника рождён!

Вот так или примерно такими словами и будет уже через пару часов разноситься сия весть среди новгородцев от самых нижних торговых рядов да площадей с их толчеёй простолюдинов аж до самих палат у господ Высшего совета и до именитых купцов из Ста Золотых поясов Господина Великого Новгорода.

Всё это князь прекрасно и сам знал и продолжал теперь играть свою уже обговоренную с ним заранее роль властителя немалой части русских земель.

– Здрава будь, герцогиня Шведского королевства Марта Кнутсонн, дочь славного короля Эрика X и сестра ныне правящего монарха Эрика XI, внучка уважаемой нашей княгини Софии Володимировны, а в замужестве – королевы датской. Рад я приветствовать тебя и сына твоего на гостеприимной земле ваших предков, кои сами никогда в обиду своих детинцев никому не давали. И сейчас я надеюсь быть твоим защитником и покровителем ревностным, как и подобает христолюбивому русскому князю! – и Ярослав сделал лёгкий и величественный поклон.

Затем он повернул голову чуть влево и посмотрел своим слегка прищуренным взглядом с лукавыми искорками в глазах на русского комбрига.

– И тебе желаю здравствовать, барон Любекский Андрей, командир доблестной бригады Новгородской, покрывшей себя славой великой во многих битвах и в походах воинских. Пойдемте-ка в терем мой, там-то с дороги дальней поснедаете, отдохнёте да и расскажете о делах ваших и обо всём том, что там, за морем Варяжским, делается, – и он, величественно кивнув, направился сам вверх по лестнице.

– Простите, Ваше Высочество! – и князь, галантно поклонившись Марте, крепко стиснул Андрея. – Живой, живой, не продырявили в этот раз твою шкуру свеи, – и он стрельнул глазами в сторону шведской герцогини.

– Ну что Вы, княже, мою шкуру так просто не возьмёшь. – Сконфуженно улыбнулся Сотник, никак не ожидая столь бурного проявления чувств от такого высокого властителя. Ведь хоть и дружны они были и благоволил к нему Ярослав, однако пропасть-то между ними стояла преогромная.

– …Да и без потерь почти обошлось, – рассказывал он Всеволодовичу. – Опыт-то в этом деле вон у нас уже какой богатый, как-никак третий замок в Шведском королевстве мы нынче брали. Это, ежели посчитать ещё те, что были ранее взяты во всех прочих датских и германских землях.

– Ваше Высочество, может, вам пока в светёлку надобно пройти? – обратился князь к Марте. – А то мы тут растрещались на радостях, а мальцу-то, небось, и покушать бы нужно, одёжки сменить там, ну или ещё чего-нибудь, – и он сконфуженно кивнул на ерзающего и хнычущего на её руках малыша.

– Спасибо, князь. – Улыбнулась Марта. – Было бы хорошо, если бы нам с Леонидом и моей Эммой, – и она кивнула на свою служанку, – дали бы немного времени заняться ребёнком и привести себя в порядок. – Сына пора кормить, вы ведь, мужчины, становитесь такими громкими, когда голодные.

– Это да-а, – ухмыльнулся князь. – Не то слово – громкие! – Я ежели вон оголодаю, так и вообще громогласным становлюсь, вся моя дворня скорее на кухню бежит, лишь бы мне по пути под горячую руку не попасться. Так что Леонид здесь в своём праве, сразу видно – мужчиной растёт, – и он кивнул на разревевшегося во весь голос малыша.

Вскоре обе шведки прошли в боковую дверь большого приёмного зала вслед за двумя местными дворовыми девками. Они что-то уже там увлечённо обсуждали на ходу, а князь присел во главе большого дубового стола на своё хозяйское резное кресло и весело подмигнул Сотнику.

– А присядь-ка ты о мою правую руку, о благородный барон Андреас. Да и расскажи мне всё по существу и безо всякой спешки. Ибо уверяю тебя: быстро мы женщин к этому столу сегодня уже не дождёмся. Так что времени у нас с тобой на беседу будет в достатке. Ну а заодно, дабы не скучать без них, мы пока тут мёдов пряных отведаем. Или же ты к заморскому фряжскому вину более привычен? – и он опять весело подмигнул Андрею. Эй, мёдов нам и вина на стол, да закусить ещё чего-нибудь перед трапезой! – громко крикнул Ярослав. В дальнем конце зала тут же хлопнула боковая дверь и послышался, отдаляясь, топот ног. Челядь у князя-воина была, как и сама дружина, крепко выученная да сноровистая, она привыкла исполнять всё с ходу и буквально на лету.

– …А потом как мы из самострелов и луков с берега Невы ударили, так Сумь с Емью вприпрыжку в лес припустились, а шведы было посопели, позыркали по сторонам да вокруг, ну и побросали мечи с копьями на землю, – рассказывал Андрей князю. – Ярл этот Адольфус попробовал было, конечно, покочевряжиться для начала, условия какие-то там себе начал выторговывать. Но я ему сразу же сказал: три минуты – и вы сдаётесь, или же мы вас всех здесь одним разом выкосим.

– И правильно! – перебил его Ярослав. – Нечего было вообще с ними там церемониться, никто бы с тебя не спросил за то, что вы их посекли бы прямо там же, на этом самом Невском берегу. Ибо, как тати, и безо всякого объявления войны на нашу землю нынче шведы пришли. А перед этим ведь только что вечным миром нам клялись да извинялись истово за то, что в финских землях этот рыжий ярл Ральф свой меч против нас поднял. Дескать, по ошибке, по незнанию да по недоразумению всё так вот там вышло. Безо всякого одобрения короля и всего их высшего регентского совета он сие дело самолично сотворил. Хороша же была та ошибка, ежели через полгода после всех этих стонов от того свейского посла они с ещё большими своими силами да на многих судах к нам вновь туда нагрянули. Если бы не этот ваш Орешек да большая ратная помощь от карел, то двумя сожжёнными селищами на Ладоге мы бы там точно не отделались! – и Ярослав с хрустом куснул свежей солёной капустки, заедая ей добрый глоток ставленого мёда. – Извиняй, Андрей, перебил я тебя, рассказывай дальше, что у вас случилось. Я-то, конечно, и сам там был, на месте той битвы, приплыл через три дня со своей дружиной малой, ну и поспрошал уже обо всём. Но от тебя-то интереснее же будет слушать сей рассказ. Умеешь ты поведать обо всём как-то вот эдак посильнее, пошибче, что ли, да и покраше, чем все остальные рассказчики.

– Хорошо, княже. – Кивнул Андрей. – Не можно было нам бить да сечь там всех этих сдающихся. Да ведь для Господина Новгорода те пленные шведы – это ведь, пожалуй, что даже и получше будет, чем ежели их битые и резаные тушки. И как свидетели недобрых дел их державы против Руси хороши они, и выкуп получить за них отменный можно, да и потом, когда вернутся они к себе в королевство, много ведь чего они рассказать там могут своим из неприятного. Как их били здесь в хвост и в гриву под этой русской Невской крепостью. Как гоняли их суда на Большой Ладоге, а потом ещё и на берегу как за одну минуту целую треть самострелами положили. А особенно как опасно стало рекой Невой ходить мимо той могучей русской крепости, топящей любое судно своими большими баллистами. Да и вообще, князь, тот, кто хоть раз бросил своё оружие и сдался врагу по своей воле, не боец уже потом будет. Прежде чем на явную смерть перед врагом встать, он теперь сто раз о том подумает, как бы ему эту смертушку избежать да живым и не калечным человеком остаться. И той неуверенностью в своих силах он ещё и других вокруг себя заразить сможет.

– О как! – удивился таким умозаключениям Ярослав. – Хм, а что, есть правда в твоих словах, Андрей. Оттого ты и на Усвятах пленных попросил выпустить вместе с их князьями давеча?

– Ну-у, и для этого тоже, – протянул Сотник, прихлёбывая лёгкую медовуху, хорошо сдобренную пряными травами и приправой. – А главное, чтобы с их князьями можно было узелок доверия завязать, у нас-то с ними основной враг один и тот же теперь. Который исподволь что те же литвинские, а что и русские земли отъедает по кусочку.

– Да-а, есть такое, – задумчиво протянул Ярослав. – Рыцари Ордена меченосцев около Пскова вновь зашевелились. Мало им уже нашего Юрьева да крови князя Вячко, теперь они уже и на исконные земли Новгорода зубы свои точат. От Полоцкого княжества вон кажный год откусывают по десятку верст, а ослабших литвинов, пока у них там идёт большая свара, в глухие Задвинские леса уже загнали. А все потому что вкус крови почувствовали немцы, давно ведь им укорота никто не давал. Да и обученных воев и рыцарей к ним много теперь из Германии морем подходит. Данов-то они разбили там у себя! У Вальдемара II Датского земли Шлезвика и Гольштейна отобрали, а где им ещё теперича своим кровавым ремеслом заняться? Только ведь и могут они, что мечом себе на жизнь зарабатывать, – и он опять подлил мёда в бокал.

– Да, – кивнул, соглашаясь с ним, Андрей. – Поратимся мы с германцами ещё изрядно, князь. Западных Полабских славян: ободритов, лютичей и лужичан – они ранее вконец извели, кого умертвили из них, а кого в рабство обратили, земли их под себя забрав. Сейчас вот немцы на землях пруссов оседают и остальные балтские народы поодиночке примучивают, а там уже – дай срок – и до нас своим копьём дотянутся. Думаю, что одним нам со всем этим уже не справиться. Нужно будет коалицию против немецких воинских орденов создавать, что датчане, а что шведы или же те же литвины, все ведь не в восторге от их жадных аппетитов. На земли каждого из перечисленных народов рыцари свой интерес имеют. А в Прибалтике так и вовсе своё коренное население есть. Те же ливы, латгалы и эсты, что веками и тысячами лет этой землёй ранее владели. А тут пришли с запада господа, кого из местных вырезали, кого в рабство обратили, а кого в дремучие леса и в болота загнали. Ливы с латгалами покорены уже немцам, а вот эсты за свою свободу пока ещё борются. Поддержать их всемерно – и будет у нас крепкий союзник на западных окраинах. Да и литвины вон как в последнее время усиливаются, и на латинян волками глядят. Эти уж точно себя в обиду им не дадут.

– Да, есть уже тут завязочки в этом деле, – усмехнулся ему в ответ князь. – В литвинских землях большая распря второй год как идёт, по всему видно, что молодой и боевитый Миндовг там над всеми сейчас верх одерживает. Около четырёх литвинских племён уже его руку у Немана держат. Ещё вот Мацея: куршей он переломит да ятвягов угомонит – и, Бог даст, быть ему тогда единым властителем у всех литвинов. Уже два раза от него послы в нашем Новгороде были, всё пытаются они нас за себя склонить да нашими русскими мечами усилиться. Но мы-то ведь тоже здесь не лыком шиты, а ну как укрепится этот Миндовг чрезмерно, а потом и позабудет всё наше к нему добро? Поэтому мы помогаем ему, конечно, помаленьку, но и о себе тоже наперёд теперь вот думаем. И здесь для нас главное – это земли Полоцкого княжества на запад не упустить. И так ведь они в сторону литвинов вон всё время раньше смотрели, в нас своих соперников только лишь видя. Ну да после Усвятского сражения, видать, всё же осознали полочане, за кем же тут вся сила и чью руку им лучше держать надобно. К нам вон в союз нонче склоняются они и просят их от рыцарей-крестоносцев защитить. Уж больно по Западной Двине эти немцы в последние годы озоровать начали. Да ладно, поговорим мы с тобой об этом ещё. Что ты делать-то сейчас собираешься, Иванович?

Сотник отставил от себя бокал и посмотрел в глаза Ярославу.

– Марту с сыном, князь, я не оставлю. И так вон она натерпелась из-за меня, чуть было голодом ведь не уморили её вместе с дитём. Если нужно, так буду драться за них и хоть против какой рати сам выйду!

– Ой-ой-ой, распетушился-то он как, погляди, – рассмеялся Ярослав. – Да я и сам со всей своей дружиной в общий строй с тобой встану, ежели придётся. Сам же слышал, как прилюдно всем объявил о своей защите и об самом высшем покровительстве, причём как самой герцогини, так и её сына. А я своих слов, Андрей, понапрасну на ветер не бросаю. Надобно только подумать теперь, чтобы ей самой тут было бы удобственно жить. Что ты сам-то скажешь обо всём? – и он со всем вниманием поглядел на Сотника.

– Марта, князь, моя невеста, а по сути – уже жена, – ответил, немного подумав, Андрей. – У нас с ней сын Леонид, и главное, что мы друг друга любим. Хотели бы мы всё по-человечески устроить, чтобы супружество наше было бы освещено церковью, а для этого она прежде приняла бы крещение по нашему православному обряду, ну и уже потом мы бы смогли с ней обвенчаться. Понимаю, что из-за её титула это может быть непросто, поэтому и обращаюсь я к тебе, князь, за помощью. Сам я, ты знаешь, в высших новгородских кругах не вращаюсь, и никакого желания нырять в сей мутный омут, честно говоря, у меня и вовсе даже нет. Да и бумагу я три года назад ещё подавал, ту, в которой наперёд отрекался ото всякой светской, мирской власти на нашей земле, дабы только не возбуждать против себя здесь завистников.

– Да знаю я, – отмахнулся Всеволодович. – Потому и не тащу тебя на все эти советы. Ведь не совладаешь ты на них с собой, не сдержишься, надерзишь тамошним склочникам, улаживай опосля их слезливые жалобы и разбирай всю эту гнилую возню. Думаю я, что с Владыкой можно будет поговорить и о крещении герцогини, и об вашем с ней венчании. И ты ещё о сыне своём никак позабыл, а, тятенька? Лёнька-то твой, чать, тоже ещё пока без креста? Ладно, ладно, понимаю я, что не до того вам пока было. Ну, так я сам ему теперь крёстным буду, чай, не откажешь своему князю в такой просьбе? – и Ярослав с усмешкой поглядел на Андрея.

Сотник аж поперхнулся от неожиданности.

– Почту за великую честь, князь! Не смел даже надеяться на такую великую милость!

– Ну ладно, ладно, будя. – Улыбнулся Ярослав. – Чай, и я сам не у простого мальца в крёстных отцах буду! В нём ведь кровь и наших князей русских, и шведских с датскими монархами есть. А от батеньки ему так и вовсе благородная баронская досталась! – и он, хлопнув Андрея по плечу, громко расхохотался.

Глава 2. Ненастье

Как ни спешили в поместье управиться досрочно с уборочной, а всё-таки не совладали со всей той горой дел, что навалилась на все хозяйства. Сотник загодя потребовал от Парфёна подготовиться к грядущему ненастью, ибо точных сроков его начала он не знал, помня лишь, что сплошные дожди должны зарядить уже в самом конце лета. Как это обычно бывает, когда сильно спешишь, что-то обязательно упустишь. Выяснилось, что кому-то не хватило инвентаря, где-то захромала кобыла или же тягловый бык, кто-то на недавнем сенокосе распорол себе ногу, а у кого и вообще дранкой или тёсом не был покрыт сверху амбар или овин. Вот и носился главный управляющий по всему огромному поместью со многими своими помощниками, всюду распекая нерадивых или же недостаточно расторопных работников. Поместные поля с уборкой запаздывали. Крестьяне в первую очередь старались прибрать своё личное добро. Слух о предсказаниях Хозяина о трёх страшных годах был на слуху у каждого.

– Архип, вот не совестно тебе? Андрей Иванович ведь вон какое вспоможение твоему хозяйству дал. От зерновых посевов на две трети освободил, переведя всё на твой любимый овощ да на пряные травы, а ты вишь как, свой овин не хочешь под сушку зерновых снопов отдавать. Эвон у соседей всё уже под завязку там забито, они обмолачивать их не успевают, а ты вон всё поперёшничаешь здесь. Ну вот что ты за человек-то, право слово, Архип?!

– Ну, ладно тебе, Парфён Васильевич, наговаривать-то на меня! – вскинулся огородник. – Я же не отказывался вовсе от вспоможения, просто свою рожь с пшеницей и с овсом я уже всю высушил, а сейчас вон их обмолот заканчиваю. Ну а чтобы ничего просто так в хозяйстве не простаивало, у меня там горох с бобами и с кукурузикой пока подсушивается. Ежели их сейчас сырыми на долгое хранение заложить, то ведь глазом не успеешь моргнуть, как всё плесенью и гнилью пойдёт, только и останется опосля, что выкидывать. Да вон сам ты, Парфён Васильевич, своими глазами погляди на моё гумно! – и крестьянин кивнул на большое строение с прилегающими к нему сараями и навесами, стоявшее в самом углу большого двора.

Здесь, на отгороженном от земель остального обширного хутора утоптанном месте, стояли скирды ещё не обмолоченного пока жита. На этом участке, называемом гумном, проводился его обмолот, а также шло последующее веянье зерна. Тут же рядом стояли и большие навесы, где хранились оберегаемые от непогоды ранее сжатые снопы. Рядом с гумном высилось большое бревенчатое сооружение – овин, в котором и производилась основная сушка снопов, шёл их обмолот, а далее происходило подсушивание уже обмолоченного зерна. В овине сейчас было жарко, из него при виде высоких гостей порскнули младшие чумазые Архиповичи, делом которых был пригляд за сушкой, поддержание высокой температуры внутри строения, и самое главное – это общий пригляд, чтобы не дай Бог ничего бы не вспыхнуло в этом огромном натопленном сооружении. Ибо овин состоял, кроме самих огромных бревенчатых строений, ещё и из ямы, где располагалась большая очаговая печь без трубы, которая-то и создавала здесь высокую температуру, потребную для просушки урожая.

На верхних ярусах и по всем бокам овина лежали сейчас снопы сжатой пшеницы, убранной самой последней из всех зерновых. Центр нижнего яруса с полом из плотно утоптанной глины был занят горками зерновых культур, лущёного гороха, бобов и кукурузы.

Парфён запустил руку в гору с горохом, внутри её было горячо и сухо.

– Ого, как просушил-то ты его, однако! А не взопреет ли он у тебя от суши-то такой сильной?

– Да не-ет, Васильевич, – протянул уверенно Архип. – Посуху сбирали ведь его, влаги-то потому и нет у меня на урожае. Правда, вот это золотое зерно, что Хозяин кукурузикой назвал, не вызрело ведь ещё вовсе, с молоком это евойное зерно на корню стоит. Поди, с месяц, а то даже и с полтора ещё ему нужно будет, чтобы оно совсем вызрело да в початке затвердело. Тако же и с семечком подсолнечным, его я и вовсе не стал пока вообще с поля собирать. С него-то, с недозрелого, никакого ведь масла пока не выжмешь, и кукурузику тоже половину я пока в поле оставил, а ну как будет у нас ещё месяц, да и останется всё-таки добрая погода?

– Ну, ну. – Кивнул управляющий имения. – Смотри сам, ты же у нас сам себе голова, Архипка. Тебе-то хорошо, у тебя вон, целых три теплицы под стекло давеча плотницкие выставили, ежели вдруг ненастье зарядит надолго, ты весь овощ туды на просушку утянешь, а вот у всех остальных-то и этого в хозяйстве даже нет.

И оценив дела у Архипа в его Лосиной пади, Парфён поехал на соседнее росчище к главе большой семьи Первуше Кривому, который был сам из псковских крестьян и вёл полеводство совместно с тремя своими взрослыми и семейными братьями.

Всё население хутора старше восьми-десяти лет трудилось сейчас на уборке яровой пшеницы, ячменя и овса. Жалобы у всех были одни и те же: урожай хороший, колос полное зерно набрал, и теперь его нужно было весь сжать, свезти на гумно, подсушить там, затем обмолотить, провеять, ну а потом ещё раз всё подсушить и закладывать уже в самом конце на хранение в амбары.

Мужики отложили косы и, смахивая с лица пот, столпились возле управляющего.

– Парфён Васильич, нам бы ещё кобылку какую на пару неделек в хозяйство. Моя-то Пятнушка ожеребилась давеча и не может тягло так уже бодро, как вон раньше, таскать. А Бурку, что ты нам давеча давал, твой Ильгизка позавчерась ишшо за реку Ямницу угнал. Тама, говорит, он нужнее будет, этот вот конь. Ну как так-то?! Ведь и мы не управимся без него теперича здесь. – Горестно махнул рукой Первак. А вслед за ним загомонили и все его три брата: Вторак, Третьяк и Четвертак.

– Всего неделя осталась нам до конца августа, а тут работы будет непочатый край!

И опять чуть понизив голос, задал старший из всех братьев уже такой привычный вопрос:

– Есть ещё время-то до ненастья, Парфён Васильич? Может, всё же обойдёт оно нас тут стороной?

* * *

Не обошло. И времени всё доделать у работников уже не было. В конце августа 1228 года от Рождества Христова на всю северную часть Руси небеса опрокинули бесконечные дожди, и шли они уже ледяные до самого декабря месяца. Урожай хлеба и всех зерновых культур крестьяне убрать с полей не смогли. Всё необходимое для зимовки скота сено либо полностью сгнило на лугах, либо и вовсе даже не было скошено или свезено на хозяйские дворы. Начинались страшные бедствия!

По тревоге были подняты все воинские подразделения бригады. Денно и нощно вымокшие до самой последней нитки седоусые воины и сопливые курсанты воинской школы проводили всё своё время среди раскисших полей и огородов, прибирая и сберегая всё то, что только было возможно. Да и всех ремесленных с кожевенных, прядильных, плотницких, воскобойных, кузнечных, гончарных и прочих артелей, с мастерских и с заводиков тоже бросили крестьянам в помощь. В усадьбе оставалась сейчас только дежурная сотня да работал оружейный заводик, ладящий непрерывно самострелы-реечники. Ну и, разумеется, трудились до самого изнеможения плотницкие артели, покрывающие везде, где только это было нужно, протёки крыш и в спешке выстроенных ранее многочисленных навесов. Сейчас они строили повсюду в поместье новые овины и сушильни и опять ладили на хуторах и на росчищах многочисленные навесы да укрытия.

Дымил, правда, вовсю у глиняного карьера своими огромными печами для обжига ещё и кирпичный заводик, спешащий наделать побольше огнеупорного кирпича для печных артелей, так же ладящих десятки печей и очагов в отстраиваемых повсюду в великой спешке строениях.

Все же остальные выкапывали из грязи картофель, репу, редьку, свёклу и морковь. Срезали с залитых водой грядок капусту и свозили это всё в малые хуторские и в огромные поместные сушильни. Затем всё это там очищалось от грязи и закладывалось для последующей просушки в огромные дырявые ящики-короба. Печи в этих сушильнях горели теперь круглосуточно, не погасая ни на час. И всё новые партии подготовленных овощей закладывались для длительного хранения в специальные кладовые.

В овинах же непрерывно веялось зерно и всякое другое семя, тормошилось и переворачивалось сено с соломой да сушился наготовленный веточный корм. Ничего не должно было пропасть! Каждый помнил про три, а то и четыре года страшного ненастья.

– Поднапряжёмся, господа старшины, – просил Парфён бригадных командиров. – Ещё две недельки бы надо потрудиться, чтобы все то, что сейчас свезли в сушильни, приготовить к долгой закладке. Упустим мы хоть один день, а потом ведь уже поздно будет!

– Да что мы, без понятия, что ли, Васильевич?! – отмахивались воинские начальники. – Чай, не святым духом питаемся пока, – и выводили свои команды для работы.

В середине сентября пришёл караван из далёкого немецкого Любека. Перегрузившись с больших морских коггов на речные суда в Ладожской гавани, он прошёл по Волхову мимо Господина Великого Новгорода. Около Ильмень-озера присоединил к себе ещё семь ратных ладей, возвращавшихся в Андреевское, и, пройдя по нескольким рекам, встал на разгрузку у причалов поместья.

– О-о-о, к нам помощнички подошли! – кричали мокрые и грязные воины своим только что прибывшим товарищам. – Лоботрясы! Пока вы там свеев с лесными народами гоняли по Ладоге, их замки брали да развлекались от души, мы вон тут трудились в поте лица и без продыху. Никакого просвета ведь впереди нет, всё льёт этот дождь сверху. Так что давайте, братцы, присоединяйтесь и вы уже!

Главной задачей у возвратившихся была разгрузка судов каравана. Почти десять тысяч пудов пшеницы, овса, ржи и ячменя было вывезено водным путём из Западной Европы. Портовый город Любек здесь выступал в роли посредника, скупая все, что только было можно, через своих торговых агентов и переправляя потом с торговой наценкой в четверть прежней цены, как это и обговаривалось ранее между его советом и бароном Андреасом. Всё это теперь шло морскими караванами на Новгородчину. Хорошо было всем. Городская казна германского города и мошна его купцов пополнялись серебром и золотом, а русские получали огромные объёмы такого ставшего им вдруг очень нужного зерна. Пришли и ещё некоторые товары в виде стекла, каких-то там жидкостей и порошков, железок, красок, квасцов и прочего непонятного добра. Для чего всё это сюда приплыло, было пока непонятно, и все товары до поры до времени закладывались по своим хранилищам, дожидаясь возвращения Сотника.

После трёх дней разгрузки торговые ладьи вновь наполнили трюмы восковыми свечами, липовыми бочонками с мёдом, скатками пеньковых канатов и парусиной. Много на этот раз отправлялось готовой меховой одежды в виде шуб, шапок и всевозможных накидок из шкур бобра, соболя, горностая и куницы – это было сработано для богатеев. Грузили в обширные трюмы пошитое попроще и для народа: изделия из меха белки, лисы, зайца да и просто из хорошо выделанной овчины.

Отдельно грузились кожаные изделия: обувь, всевозможной длины и ширины ремни, поддоспешники, сёдла, ножны, плащи, кошели, разноразмерные вёдра и бурдюки.

В отдельных мешках заносили тканую мужскую и женскую одежду, пошитую из пряжи льна и шерсти. Грузили рядом штуки тонкого тканого полотна и скатки из более грубого. Ставили в сколоченные ящики гончарные товары, начиная от небольших расписных глиняных свистулек и игрушек, заканчивая огромными кувшинами, опарницами и сковородами под целого кабана.

Оружия и доспеха вовсе никакого не было. На складах лежало починенное из трофеев с Борнхёведе, но приказа на его отгрузку пока не поступало. Непонятно было, когда это всё, где и у кого потом выплывет, а усиливать своего возможного противника никому не хотелось. И так, по донесению любекских торговцев, цена на всё военное снаряжение подскочила недавно аж на четверть цены, а это говорило, что кто-то сейчас усиленно готовится к будущей войне и скупает все то, что только появлялось годного на рынках.

Последними занесли три больших мешка с тонким кружевным плетением усадебных мастериц, пользующимся огромным интересом у европейской аристократии, и ещё небольшой обёрнутый плотной кожей мешок с молотым кайенским перцем.

– Нету более. – Развёл руками перед любекским купцом Юргеном Заксом Парфён. – Это всё, что мы смогли тебе найти, Юрген, да и то по хорошему знакомству. По весне ещё постараюсь приготовить лично для тебя, но много отгрузить тоже не обещаю, видишь, как с погодой-то ныне дела обстоят.

– Я, я. – Покивал купец. – Я дать очень короший цена за этот товар. Ты не забыть про меня, Парфён.

Семена кайенского жгучего перца, попавшие в этот мир, проросли, и эта культура, прекрасно прижившаяся в усадьбе и выращиваемая теперь рассадой в местных теплицах, потом перекочевывала и на подоконники жителей, в их избы. Все пряности, и жгучий перец в том числе, стоили же в это время в Европе баснословно дорого, совершая свой длинный путь в неё из Юго-Восточной Азии. И пользовались они там неизменным и стабильным спросом ещё долгие века.

– Всё, удачного плаванья вам! – Махнули руками провожающие купцов Андреевцы. Ладьи одна за другой медленно отошли от пристани и направились вниз по течению Ямницы. Большая вода давала возможность пройти через мелководья и пороги, добираясь до Ладоги быстрее, чем в прошлые года. А там уже следовало перегрузиться на огромные морские когги и идти сильным караваном по озеру и по Неве к Варяжскому морю¹.

После русской крепости Орешек начинались уже неспокойные места, а вот там-то как раз-то и следовало «держать ушки на макушке». Но команды у ганзейцев были весьма опытные, да и с русскими ушкуйниками у них был заключён договор – ряд о морской охране. И это всем давало уверенность в благоприятном исходе плаванья. Щукарь клятвенно обещал, что с судами по пути ничего не случится, их непременно встретят и возьмут под защиту уже на самом Ладожском озере. Зря, что ли, за их проводку такие хорошие деньги были обещаны боевитым новгородским ушкуйникам?

Глава 3. «По-семейному»

– А ты сам посуди, Тысяцкий, все те выгоды Новгорода от того, что под нашей защитою тут будет герцогиня свейская жить. – Навис над Семёном Емином Ярослав. – Ты же ведь сам правильный счёт любишь, не зря же вон у нас такой прирост в торговых делах идёт в эти последние три года. И так, давай посчитаем: первая выгода – она прямо-таки очевидная – это то, что член королевской семьи, аж сама герцогиня Шведская, не куда-то там к своему дядюшке в Данию, а к нам, на Русь, жить ушла. А это что? – и он сам же на свой вопрос ответил: – А это-то, Семён, означает, для понимания всех народов, что Русь ныне сильная и что она вполне даже уверена в себе, и что с ней можно смело любое дело, хоть то же торговое, а хоть бы даже военное или ещё какое, скажем, союзное вести. Тем более что готландцы эту самую герцогиню очень и очень сильно любят, не зря же у неё там свой замок был, и она сама не раз у них на высшем тинге речи вела. А Готланд у нас самый первый торговый партнер. Ведь верно, если, конечно, мне память не изменяет? – и князь уставился на Тысяцкого.

– Пока да. – Немного подумав, кивнул тот. – Пока первый, князь. Только вот с Ганзой у нас оборот всё более и более в последнее время растёт, особенно с её торговым городом Любеком. Причём так растёт, что эти готландцы даже и в обидах бывают порой, уж больно им в последние годы эти немцы повсюду на пятки наступают.

– Ну, вот и тем более, значит, что в большом интересе они все, дабы с нами и далее в согласии быть, а тут ещё и герцогиня Марта вполне счастливая и довольная себе здесь, припеваючи поживает. И чего не торговать-то, когда всё стабильно у твоего торгового партнёра?

– А вот тут мы, господа малый совет, плавно переходим ко второй и даже, пожалуй, самой главной выгоде Новгорода – это к политической пользе от пребывания Марты у нас. А именно в том, что один из самых главных врагов Руси – резко усиливающаяся сейчас Швеция – должен пять раз теперь подумать, прежде чем с нами войну затевать. У нас ведь, по сути, чистый претендент на королевский трон Швеции живёт. Он, конечно, пока ещё совсем маленький, но в его-то жилах течёт кровь его великого деда – самого Эрика X Кнутсонна, первого шведского короля, благословенного церковью. И этот малыш обязательно подрастёт, а Швеция, как это уже не раз бывало, ведь может проиграть с войну с нами и с нашими союзниками. Вполне возможно, что народ её будет потом бунтовать, требовать наведения порядка в своём королевстве. Ну а для начала, как это обычно водится, он захочет крови виноватых во всём этом безобразии, что только у них там будет твориться. А тут, пожалуйста, на Руси есть готовый монарх, никак не связанный с ошибками прежних властителей. Есть для нас политическая выгода от всего этого? – и сам же он опять и ответил на свой вопрос: – Есть, да ещё и какая! Эдак мы можем разом из врага сделать Швецию если уж не другом, то хотя бы нашим добрым соседом. И мирным путём, договором, сумеем поделить все наши интересы и сферы влияния в соседней Тавастии. Ну и третий вопрос – это то, что герцогиня сама лично захотела принять православие! Это, конечно, уже вопрос нашего уважаемого Владыки, и я бы не хотел тут говорить ничего лишнего, – и Ярослав Всеволодович вежливо поклонился представителю высшей власти в вечевой республике. – Вы и так все знаете, какой ныне натиск от латинян идёт на наши пределы и на наших союзников да соседей с запада, а тут вот у нас какое событие! Это может стать хорошим примером для всех колеблющихся. И вообще усилить нашу церковную власть в её святом миссионерском деле.

– Всё это хорошо, – воспользовавшись паузой, встрял в речь князя член малого высшего совета, посадник Иванко Дмитриевич. – А ну как мы, наоборот, против себя всех вокруг себя обратим? Брат Марты, чай, сейчас пребывает в обиде за это дерзкое вызволение герцогини из замка? А вдруг он объединится со своим датским дядюшкой Вальдемаром да ещё и попросит опосля помощи у самого Латинянского Папы Григория IX? А тот, недолго думая, возьмёт да и объявит новый крестовый поход супротив нас. И так уже немцы в Пскове местных господ подзуживают да перетягивают под себя. Нас-то, может, они и не изведут, а вот каждый из врагов по хорошему куску для себя от новгородских земель отгрызёт. Да ещё, не дай Бог, сам Псков от нас оттяпают, воспользовавшись евонным ослаблением!

– Отгрызут они, как же, оттяпают! – вскинулся Ярослав. – Мы им все зубы там повыбьем, коли они на наши исконные земли свою волчью пасть разинут. Чай, это нонче-то не после Калки времена, когда вся наша Русь совсем без дружинных воев осталась, почти всех их там, в этой злой сече, потеряв. Литвинов с финнами да со свеями мы уже порядком приструнили, а там ужо и до крестоносцев скоро наши руки дойдут, дайте вот только мне срок!

– Тише, тише, господа Малый совет! – Поднял руку Владыка. – Понимаю я, что о родной земле каждый из вас по-своему радеет и печётся. Однако хотел бы напомнить, что власть наша должна к единому мнению приходить и устранять все возникшие главные разногласия ещё до общего обсуждения на Большом совете, как это мы сообща уже с вами и решили ранее. Всё это – дабы не сподвигнуть простой люд к бунтарству, а затем и к ослаблению верховной власти Господина Великого Новгорода. Сами ведь понимаете, как страшна бывает необузданная толпа, подогретая призывами к разрушению, стяжательству и к порочной вольнице. Уж мы-то с таким традиционным вечевым управлением у себя всего этого сполна ведь во все времена хлебнули. Поэтому спокойно думаем, господа, а потом приводим всех к общей мысли на Большом совете новгородских господ. Моё же мнение, как православного пастыря, таково, что коли души людские сами просятся в лоно нашей церкви, да ещё и молят защиты у нас, так и отказывать им в этом великий грех был бы. Но и об укреплении своей земли, дабы не подвергнуть её опасности, я тоже, как Владыка, всё время должен думу думать. Так что давайте мы ещё раз всё вместе здесь и сейчас обсудим.

И дальше продолжилось обсуждение всех тех рисков и выгод, что появились в связи с этим неожиданным приездом шведской герцогини на новгородскую землю.

В итоге было решено на Большом совете господ держаться всем единого мнения, что приезд герцогини Марты Кнутсонн на землю Великого Новгорода есть большое благо. Саму же её заверить в самом высшем покровительстве и в защите и предложить ей место проживания, как в самой столице, так и у мужа Андрея Сотника в его личном поместье на свой выбор и по желанию. Также настойчиво ей порекомендовать принять православное крещение для самой себя и для своего сына, причём как можно скорее.

Обряд крещения герцогини и её сына проходил уже в ближайшее воскресенье в главном храме Северной Руси – Софийском соборе. При крещении Марта получила православное имя Мария. У малыша имя и так было по святцам от греческого святого Леонида. Также не пришлось менять при крещении имя и служанке Эмме, ибо среди православных святых была и своя Эмма-Емилия Кесарийская.

– Стало быть, Лёнька как был, так и остался Лёнькой, – пояснял Митяй своим друзьям, стоявшим в едином ратном строю отборной сотни.

Так в начищенных до блеска доспехах, в парадном построении и проследовали они вслед за своим командиром и за новокрещеными на Новгородский Княжий двор, где по случаю крестин был устроен званый обед для всех желающих. Красивая процессия шла по центру города. Впереди на двух белых конях ехала сама герцогиня с Сотником, держащим на руках сына. А за ними парадным строем под громкую барабанную дробь вышагивала отборная воинская сотня. Восемь десятков крепких бойцов-рубак в своей лучшей броне шли впереди колонны, держа над собой лес длинных копий с острыми гранеными наконечниками. Сзади них в одной колонне шли в кольчугах два десятка юношей из воинской ратной школы, держа на плечах самострелы.

– Андреевские, Андреевские! – слышался шепот из толпы зевак. – Вона как их вои слаженно шагают, да ещё под эту свою музыку антиресную.

И тут идущий во главе всей колонны Тимофей не выдержал и решил «добить» новгородцев уже полностью.

– Сотня! Песню запевай! И раздался на главной улице самого древнего русского города звонкий запев Андреевского «соловья»:

 
– Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши деды?
 

Общий хор голосов грянул в ответ:

 
– Наши деды – славные победы.
Вот где наши деды!
 

И потом с лихим посвистом под топот сапог понёсся общий припев:

 
Соловей-соловей, пташечка.
Канареечка жалобно поёт.
Раз поёт, два поёт, три поёт,
Канареечка жалобно поёт!
 

Так и зашла сотня под крепостные своды Ярославова дворища, сопровождаемая стайкой мальчишек-сорванцов и многочисленными зеваками.

– Машенька, потерпи немного, – попросил Андрей любимую. – Сама понимаешь, такое событие большое для всех, да и хорошо это, когда к тебе народ так благоволит. Ты немного посидишь для приличия в общей зале, а потом вы с Лёнькой и Эммой в светёлку свою уйдёте. Все же понимают, что малец наш особого ухода себе требует. Да и сейчас, после третий чарки, всем им уже и не до вас здесь вовсе будет.

– Хорошо, Андрюша. – Улыбнулась Марта, во крещении Мария. – Шумно здесь очень, да и утомились мы с сыном, затемно ведь сегодня поднялись, чтобы всё успеть.

Как Андрей сказал, так всё и вышло. Первые три чарки были подняты за здоровье новокрещеных, всего честного новгородского люда и веру христианскую, ну и, разумеется, про князя новгородского здесь тоже не забыли. Всё шло вполне себе чинно и степенно, потом хмель понемногу ударил в голову, и пир уже пошёл горой. Веселье только ещё набирало свою силу, а шум в большой зале терема стоял внушительный. Здесь праздновали самые высокие люди Господина Великого Новгорода: первые его купцы, старосты городских концов и улиц, хозяева мастерских и артелей. Присутствовали тут также большие воинские начальники и, конечно, бояре. На огромном теремном дворе стояли заставленные всякими яствами и хмельными напитками длинные столы.

Для Андреевской сотни был накрыт отдельный широкий и богатый стол, но воины на спиртное здесь не налегали. Не то это было место, чтобы им расслабляться.

– Вот доберётесь до дома – пображничаете, сколько у кого душа попросит, – нахмурившись, выдал Андреевцам Варун. – Севастьян, а тебе нынче тут приглядывать за всеми внизу, и смотрите, с местными только не цепляйтесь, они-то ведь горазды с чужаками задираться. А мне самому наверх надо. Я бы, конечно, лучше здесь, на солнышке, расположился с вами, да вот же в этом тереме, в духоте и тесноте возле Иваныча сказано быть.

– Иди, Варун Фотич. Да не беспокойся ты за нас, здесь всё чин чином будет, – успокоил старшего по разведке бригады командир пластунской сотни.

Марта уже было хотела тихонько выйти из-за стола, как слово взял сам Новгородский князь. Он величественно оглядел весь большой, уставленный столами зал. Шум и гам постепенно стихли. Все присутствующие замерли, глядя на него в ожидании.

– В первый же миг встречи я сказал, что рад приветствовать герцогиню Марту с сыном на земле её предков, на нашей Новгородской земле. А ещё я более рад тому, что теперь уже во крещении герцогиня Мария будет здесь жить как у себя дома. Так пусть же не разочаруются они никогда, а чтобы ей и сыну её Леониду тут бы удобнее и веселее жилось, перед крыльцом их ждёт особый подарок! – и входные двери настежь распахнулись.

Перед крыльцом стояла придерживаемая под уздцы княжьими конюхами великолепная чистокровная арабская кобыла серой масти с тёмными пятнышками на шерсти по всему корпусу. Лошадь эта была великолепна! С правильным и плотным, худощавым телосложением, присущим этой породе. С прямой головой, длинной изогнутой шеей и прямым крупом, с высоко поставленным хвостом – это был воистину княжий подарок!

– Её родители родом прямо из Аравии, – усмехнулся Ярослав, наблюдая, с каким восхищением оценивают знающие люди кобылу.

Но многих зрителей интересовала не только эта лошадь. Народ во все глаза рассматривал и стоящего рядом с ней маленького коника пегой масти, высотой в холке не достающего даже до груди конюха. Коник этот был чем-то похож на тяжеловоза, только в уменьшенной его копии: с короткими толстыми ногами, большой головой и с широким туловищем. Покрыт он был густой шерстью, с длинной пышной гривой и хвостом.

– Это мой подарок для крестника. – Улыбнулся князь. – Пусть с самой колыбели на своём первом коне учится держаться Леонид. Сего коника англичане называют пони, а сам он привезён с Шестландских островов, что стоят в северном море между норвегами и англами. Ну а коли у крестника ещё и сестрёнка или братик потом появится, так и у них будет своя вот такая же чудная лошадка, это я обещаю! – и Ярослав озорно подмигнул Сотнику.

– Спасибо, князь! – Улыбнулась Марта-Мария. – Это действительно прекрасный подарок!

– Ну так! – аж крякнул Всеволодович от удовольствия, радуясь, что угодил именинникам. – Наливай, что ли, по полной! – и он махнул рукой.

– Слава князю Ярославу! – кричали радостные новгородцы. Эх, веселись, душа!

* * *

Наутро у многих хорошо погулявших изрядно болела голова. Кто-то отпивался капустным рассолом или квасом, кому-то было болеть недосуг, ибо дел, как обычно, было всегда очень много. Шла уборочная страда, многие новгородцы имели свои земельные наделы вне города, и нужно было помогать работающим на них холопам или хотя бы за ними приглядывать. С утра небо начало заволакивать густыми низкими тучами, а потом на землю хлынул обложной холодный дождь. До головной ли тут боли, когда с полей ещё ничего не убрано, а сено так вообще не было высушено как следует и не прибрано в сенники сараев да под навесы.

Смотрел Сотник на большие лужи в пузырях, на серую уличную мглу и хмурился. Вот оно, похоже, то ненастье, о котором он загодя предупреждал. Пора было двигать к дому, в поместье, но в Новгороде оставалось ещё одно незавершённое дело. Князь очень просил его задержаться, ибо совсем скоро должно было сюда прибыть посольство от литвинов. Сам Миндовг шёл с ним для встречи с Ярославом. А кому, как не Андрею, было присутствовать на этих переговорах? Ведь именно он поспособствовал в своё время сближению народов, ещё тогда, три года назад под Усвятами.

– Он тебе доверяет, Иванович! – пояснял Ярослав свою просьбу. – Ты же сам ему помог тогда, когда знамёна всех полёгших в битве князей и все их символы власти обратно ему вернул. А всех уцелевших в той кровавой сече литвинов ведь сам же Миндовг после вашей беседы с их личным оружием да при конях в свои родные земли вывел. Думаю, все это у них там весьма даже оценили да себе на ус намотали. А ещё более того важно, как он обставил это своё возвращение в свои литвинские земли. Ведь пришёл-то он назад не как побитый врагом предводитель, но как спаситель всего сводного войска. Да и племенные старшины Селов, Ятвягов, Куршей и Жемайтов именно ведь из его рук да при стечении всего народа обратно свои знамёна принимали. Каково это? Ах, и хитрец же Миндовг, он даже Мацея в сторону подвинул, хотя тот тоже ведь в этой страшной битве выжил! Далеко пойдёт князь от Аушкайтов и Литвы. Правильно ты, Иванович, посоветовал присмотреться к нему! Ну и у тебя личное же дело осталось, ты ведь пока что ещё жених, как-никак. – С улыбкой подмигнул ему Всеволодович. – Когда у вас венчание-то с Марией будет?

– Да вот в ближайшее воскресенье уже, – ответил ему Андрей. – Но мы хотели это как-то по-тихому, по-семейному, что ли, провести. А то уж больно весело мы эти крестины справляли, аж до сих пор вон в голове шумит!

– Ну, по-семейному так по-семейному. – Ударил, вставая, ладошками по коленкам Ярослав. – Чай, я тоже как крёстный уже сюда подхожу? Не прогоните уж теперь-то меня?

– Да что ты говоришь-то, князь! – возмутился Сотник. – Мы завсегда рады будем тебе и всем твоим близким!

– Ну, вот и хорошо. – Улыбнулся Ярослав. – Вместе с сыновьями, значит, я у вас буду. Я ведь после переговоров с Миндовгом, как и говорил ранее, на Новгородском княжении Фёдора и Александра оставляю. Сам же намереваюсь занять Владимиро-Суздальский стол. Ну а там, Бог даст, так и на великокняжеский в стольном граде Киеве сяду. Но то дело не быстрое, ты же сам всё это понимаешь. При сыновьях за воеводу Фёдор Данилович останется. Ему и тиуну Якиму, помимо помощи малолетним княжичам, надлежит ещё и новгородцев к походу на немецкий Дерпт подготовить. Думаю, как только реки льдом накрепко встанут, попробую-ка я крестоносцев на прочность испытать. Возьму вон дружину из Переславля и Владимира да пройдусь с ней по землям Дерптского епископства. От тебя большой военной силы в подмогу не надо, вы и так только что из дальнего похода вернулись. Ну, сотни три-четыре, кто уже совсем дома засиделся, можешь, конечно, и отпустить со мной.

На том они и порешили, а дождь всё лил и лил, не прекращаясь.

* * *

Венчание, как и хотели Марта с Андреем, прошло тихо и по-семейному. Горели свечи и лампадки в Соборе Рождества Богородицы, красивейшем трёхглавом храме Антониева монастыря. Седовласый отец Валентин вёл чин церковного благословения брака торжественно и неспешно.

– …Венчается раб Божий Андрей. Венчается раба Божия Мария. Господи Боже наш, славой и честью венчай я, – и на головы новобрачных батюшкой были возложены венцы.

На душе у Сотника и Марты было светло и радостно. Наконец-то и перед Богом, и перед людьми они были уже законными супругами и можно было вести нормальную семейную жизнь. А вот и последнее поздравление от священнослужителя:

– Поздравляю вас, дорогие, с законным браком. Сегодня совершилось величайшее событие в вашей жизни – сегодня вы получили Божие благословение на совместную жизнь. Сегодня свершилось торжество и радость не только в вашей жизни, но и в жизни всей нашей Церкви. Потому что вашим браком вечность пришла на землю, вечность вошла в область времени. Потому что вашим браком приблизилось Царство Небесное. Ибо сказано, что Царство Небесное пришло там, где двое – уже не двое, а одно. Вот что такое брак. Идите же по жизни вместе рука об руку. Можете поздравить, дорогие мои, новобрачных…

Подошёл первым Митяй, давно уже, ещё с прошлогоднего Балтийского похода, нашедший общий язык с Мартой. Потом поздравила дочь Анна, старшие сыновья Василий с Ильюхой. Все искренне радовались и обнимали новобрачных, желая им семейного счастья и любви. Подошёл князь с княжичами Фёдором и Александром. Подковылял степенный дядька Аким, а за ним следом и седые ветераны Варун Фотич, Будай Властиборович, Тимофей, Савва…

В этот раз столы накрывали в новгородской усадьбе Сотника. Народа было звано немного, и всё было спокойно, «по-семейному».

Глава 4. Литвинское посольство

Караван литвинов из пяти ладей, пройдя от Западной Двины и по всем Задвинским и Усвятским волокам, спускался теперь к северу по бегущим к русскому озеру Ильмень полноводным и широким рекам. В конце серпеня² подошли к русской крепости Холм, где посадник из старых дружинников, седой хмурый Ратибор, самолично чуть ли не обнюхал каждое судно гостей, держа их с причала на прицеле своими лучниками и арбалетчиками.

– Не любишь ты литвинов, ох и не любишь, признайся, посадник? – спросил его с усмешкой командир охранной сотни Айварас.

– А что мне вас любить-то? – сурово глядя в глаза литвину, вымолвил Ратибор. – Вы два с половиной года назад тут уже хорошенько прогулялись. Всю округу выбили и вымели везде подчистую. Только те, кто в крепости схоронился, остались тогда живы или не ушли к вам в полон. У нас вон почему речная пристань и все посады, да и те же приречные строения, свежие? Да потому как отстроились они уже после этого вашего последнего набега, а все старые, что ранее были, так те тогда в пепел обратились.

– Нас тут не было, посадник, ты давай уж это, не неси тут на нас-то напраслину! Здесь проходили люди князя Игнаца, а не мы. Кстати, они были одного с вами языка, русины! – рявкнул со злостью воевода Миндовга Радвил и демонстративно положил руку на рукоять меча.

– Я знаю, кто был! – с достоинством ответил посадник, даже не поведя бровью на угрожающий жест литвина. – Чай, сам тогда оборону здесь держал и князя вашего хорошо запомнил, – и он, сняв шелом, обернулся и перекрестился на хорошо видимый с реки крест Холмской церкви.

– Не спорьте, – остановил надвигающуюся ссору литвинский князь. – Мы идём в Великий Новгород с миром, чтобы искать союза с Русью. Нам нужно позабыть былые обиды и жить дальше. И лучше, если мы будем союзниками, чем станем искать зла друг другу. Вот, погляди, – и он показал на оттиск на пергаменте древнего знака Новгорода в виде направленного вверх «трезуба». – Это пропуск, полученный для прохода по вашим землям от ваших послов. Этого тебе, надеюсь, достаточно?

Ратибор внимательно вгляделся в пергамент и с достоинством кивнул.

– Достаточно, князь. Однако суда ваши всё равно досмотреть надобно.

– Наум, останешься за меня тут и проверишь все ладьи. Лишнего тут не усердствуй, как-никак, к нам посольство идёт. – Кивнул боевитый посадник своему немолодому десятнику и опять повернулся к литвинам. – Вам с самой ближайшей свитой дозволен будет свободный проход в посад, на торжище да и в саму крепость. Я вас туда лично провожу. Всем же остальным людям, прибывшим с тобой, князь, прости, но придётся пока пребывать на пристани, ибо наша крепость есть порубежная твердыня, а по вам особых указаний для нас пока что не было.

– Хорошо, – согласился Миндовг и отдал распоряжение стоявшему рядом шляхтичу: – Марич, покажешь человеку посадника наши суда. Тут он при своём праве, так что вы не препятствуйте ему и видите себя чинно.

– Убрать оружие! – крикнул выступающий впереди свиты посадник. – Всем на стены, усилить караул на пристани!

* * *

После Холмской крепости, дня через три пути, возле впадающих в Ловать малых речек Гусинец и Вилень караван застигло ненастье. Налетевший резко ветер поднял большую волну и чуть было не свернул мачты. Паруса успели спустить и шли теперь вниз, только лишь влекомые течением. А потом всё небо заволокло сплошными тучами и на землю хлынул проливной дождь. Остановку сделали в небольшом сельце Рамушево, расположенном в устье речушки Вилень. Хорошего приюта оно дать путникам не смогло из-за крайней своей бедности, и на следующий день посольство продолжило путь дальше. Впереди в двух днях пути было уже огромное озеро Ильмень, а там, если не будет сильного волнения и шторма, покажется уже Волхов и сам Новгород.

* * *

Потоки воды обильными ручьями сбегали с городской возвышенности в реку. Пятый день уже не прекращался этот дождь, с избытком напитав землю влагой. Для самого литвинского князя был подан конь. Вся остальная его свита шла следом, хлюпая по грязи сапогами и поднимаясь от пристани в сторону Ярославова дворища.

– Здрав будь, князь Аушкайтов и Литвы Миндовг, сын славного князя Довгерда!

Новгородский князь Ярослав при боярской свите встречал прибывших на вершине лестницы терема. Был он одет в корзно, в мантию ярко-синего цвета, накинутую на красный кафтан и забранную золотыми застёжками-фибулами с яркими каменьями. Штаны его были заправлены в мягкие красные сафьяновые сапоги, а на голове была надета алая, вся в золоте и в самоцветах шапка, отороченная собольим мехом.

Всё во время важных приёмов было продумано до мелочей. Князь-воин Ярослав, представляющий сейчас высшую власть сильной и богатой Северной Руси, принимал у себя князя племён Аушкайтов и Литвы, только ещё собирающего под свою руку многочисленные местные племена.

– Поднимайся наверх ко мне, Миндовг, сын Довгерда! Нечего славному князю под дождём мокнуть. – Улыбнулся Ярослав и, немного подумав, сделал сам шаг навстречу.

Прибывший и уже изрядно промокший Миндовг, нахмурившись, огляделся вокруг. Затем он посмотрел вверх и, увидев, что на хозяина, вышедшего из-под навеса, также как и на него, сейчас льёт, как-то легко взбежал по лестнице и подошёл к русскому князю.

– Здрав будь, русский князь Ярослав Всеволодович, великий полководец и защитник своей земли! Я пришёл к тебе с вечным миром и с предложением о дружбе!

Оба князя пристально вгляделись в глаза друг друга, а потом как-то само собой спонтанно обнялись на верхней площадке.

– Ух, – явственно послышался вздох облегчения от всей многочисленной свиты, что с обеих сторон окружала место встречи властителей. Дело будет! Первый миг – он всегда самый важный при такой личной встрече, и он начался сегодня, как видно, со взаимной симпатии. Теперь же осталось только вести вдумчивые посольские разговоры и договариваться.

– Пойдём в терем, князь, нечего нам тут на улице мокриться, вон какое ненастье-то на дворе ноне стоит! – и Ярослав, развернувшись, первый шагнул вовнутрь дворца по расстеленным ковровым дорожкам.

В этот день по обоюдному согласию было решено «о важном» пока не говорить. Гостей радушному хозяину следовало хорошенько угостить да повеселить, за этим делом в самой непринуждённой обстановке можно было просто познакомиться, ну и подготовить почву для дальнейших серьёзных переговоров.

– Прости, Миндовг, на охоту не могу я тебя позвать, – обратился к литвинскому князю Всеволодович. – Вон ведь какая мокреть-то вокруг нынче. В такую-то погоду добрый хозяин и худую собаку даже из дому не выгонит. Да и зверь, небось, не дурак, весь сейчас по чащобам дремучим залёг. Будем под крышей лучше пировать.

– Хорошо, князь, – на довольно чистом русском ответил ему Миндовг. – Погода обязательно наладится, а для соседей главное – чтобы наладилась их дружба. Мы ещё успеем хорошо поохотиться, Ярослав. У нас на Немане зверя тоже много.

– Добро-о, – протянул Ярослав. – И у нас его немало, но твоё приглашение, Довгердович, я принимаю! Пошли, пока тут столы накрывают, я тебя по всему дворищу вокруг проведу, тут у нас везде переходы крытые. Мне вон недавно сарацины красивых скакунов из Аравии привезли, племенные жеребцы – просто сказка, а не кони! – и князь аж причмокнул в восхищении. И оба правителя в сопровождении самой малой свиты отправились, так сказать, «на экскурсию», осматривать «местные достопримечательности».

«Есть контакт! – подумал Сотник, пропуская процессию. – Впереди ещё будет пир, а наш-то князь, видать, ещё тот психолог, похоже, что мосты наводить он хорошо умеет. Вот и надеяться можно, что с литвинами всё сладится».

Мимо него как раз проходил Миндовг и, оглядывая стоявших у стен, он вдруг натолкнулся на взгляд Андрея. Всего пару мгновений длился этот зрительный контакт между ними, но Сотник отчётливо понял – его признали!

Сзади тихонько потянули за рукав, и Андрею шепнули в ухо:

– Иванович, мне на пару слов бы тебя нужно, это важно!

Рядышком стояли его ветераны Будай с Варуном.

– Что у вас тут приключилось? – встревоженно спросил друзей Сотник, когда они отошли от людного места подальше. – Пришибли, что ли, кого невзначай?

– Да нет! – успокоили его ветераны. – Командир, ты помнишь, я тебе про одного шляхтича рассказывал, которого в первом набеге под Казариным в полон взял, а потом с него всё про литвинское войско выпытал? Так вот, этот шляхтич, коего Маричем зовут, он тоже здесь, в этом же самом посольстве состоит, – докладывал Сотнику Будай. – Я ему серебра тогда ещё дал, все, что у меня было с собой, отсыпал, а чтобы подозрение у своих от него отвести, аккуратно так плечо ему просадил и пообещал, что мы его потом обязательно найдём.

– Да, как же, помню, ты мне про него после вашего возвращения рассказывал, – подтвердил Андрей. – Думаю, что и он про это тоже не забыл. Должно быть, пригодилось ему твоё серебро, и та рана, которую он в «геройском бою с русскими» получил, знать, ему тоже весьма даже к месту пришлась. Видно, в рост сей «отважный герой» пошёл после того набега, и уже позже к Миндовгу даже в саму свиту он смог пробиться. Тогда делаем так, друзья: сейчас в пиршественных залах терема накроют столы, потом будет большое застолье с обильными возлияниями. Вы там особо хмельным-то сами не увлекайтесь, а постарайтесь-ка этого шляхтича в удобном месте подкараулить да хорошенько эдак с ним с глазу на глаз поговорить. Я знаю, у вас это хорошо получается при желании, только глядите, чтобы аккуратно всё было, как-никак это же человек от посольства. Хорошо припугните его для начала, напомните былое, а потом уж и расспросите про весь расклад да по всем делам у литвинов. Что хотят они от нас, чего боятся, с кем и против кого дружить в будущем мыслят, об чём торговаться и до каких пределов думают? Да и вообще, не затевают ли они чего «втихую» за нашей спиной, прикрываясь сами красивыми словами о дружбе? А уже потом, в самом конце вашей беседы, непременно заплатите ему и пообещайте, что наши люди его обязательно найдут и потом ещё много серебра принесут, особенно если он чего-нибудь им полезного для нас там расскажет. Тут серебра, братцы, жалеть ну никак нам нельзя. Это серебро может много крови русской сберечь.

* * *

Пир по случаю приезда высокого литвинского посольства проходил, как это и было принято на Руси, с большим размахом. Он должен был показывать богатство самого хозяина и его подвластных земель, а также его отношение к своим гостям. Такие пиры могли способствовать сближению сторон, и были они сначала прелюдией, а затем и итогом самих переговоров.

– Мы хотим мира, – с небольшим акцентом произнёс Гинтарис. – У нас теперь нет повода для вражды с Новгородом и с его союзниками. Объединённой князем Миндовгом Великой Литве быть, как этого и хотел его славный отец Довгерд. Но нам противостоят племена, которые противятся нашему объединению в одну могучую державу. И ещё есть сильный враг, который угрожает и нам, и вашим Новгородским землям, – это Орден меченосцев, Тевтонский орден и вся Ливонская конфедерация. Сами мы со всеми ними пока не справимся, и нам нужна ваша поддержка. В противном случае если наши общие враги, объединившись, разобьют нас, то они потом обязательно придут и на вашу землю.

«Поэтому отдайте нам кровь своих воинов и деньги, много денег и много крови, – подумал Андрей. – Мир не меняется с веками, и опять русского Ваню будут пытаться заставить отстаивать чьи-то чужие интересы».

– Мы тоже желаем мира с тем союзом племён, что будет под рукой у Миндовга, – чётко выговорил Ярослав. – И мы сможем ему помочь в становлении его единой, сплоченной князем державы. Но где гарантии, когда это ваше новое княжество станет сильным, что оно не забудет всё наше добро и не повернёт свои копья вновь против русских земель, как это уже не раз уже было прежде?

Миндовг при этих словах русского князя нахмурился. Как видно, напоминание о не таком уж и далёком поражении до сих пор глодало его исподволь, и он, похоже, так до конца и не свыкся с этой горькой ролью побеждённого.

«Ох и не прост этот князь литвинский, ох и не прост! – думал, разглядывая его со стороны, Сотник. – На двух, а то даже и на трёх стульях он хочет сидеть. И будет уважать он всегда только лишь силу. Коли сильная Русь, значит, будет он ей союзником, ну а как ослабнет, так отъест столько от неё, сколько в его пасть поместится, и даже при этом не поморщится». И Андрей непроизвольно стукнул костяшками пальцев с надетыми по такому случаю перстнями по дубовому столу.

Миндовг перевёл взгляд на лицо Андрея, затем он оглядел его руки. На среднем пальце у Сотника блестел большой золотой перстень с изображением скачущего с мечом всадника.

– А что ты думаешь, Андрей, обо всём этом? Скажи мне честно. Я тебе верю, с тех самых пор, как подарил этот перстень, – и он кивнул на руку Сотника.

Андрей посмотрел на Ярослава. Тот чуть кивнул, и Сотник, поднявшись, по привычке одёрнул кафтан.

– Ярослав Всеволодович, Миндовг Довгердович, многоуважаемые гости и высокие люди-господа Руси. – Каждой из перечисляемых сторон Сотник сделал отдельный поклон, величая их, как и положено было по обычаю этого времени. – Простите, если я буду говорить сейчас прямо и, не желая того, вдруг сам кого-то из здесь присутствующих обижу. Русь пережила поражение от монголов при Калке, и теперь она восстанавливает свои воинские силы. Полного единства в её землях пока нет, но наши северные, центральные и северо-западные земли будут крепкими, и с годами они только лишь усилятся и устоят при ударах любых внешних врагов. А время придёт так, и вся Русь объединится, и не будет уже такой силы, которая бы её смогла стереть с земли. Я же в своём докладе перед вами исхожу прежде всего именно из этого. Из того, что Руси быть всегда, и что быть ей сильной и справедливой державой.

Великому княжеству Литовскому тоже быть, и держава эта постепенно вберёт в себя в основном все сейчас разрозненные балтские племена и народы. А князь, объединивший их, войдёт в саму историю, и о нём ещё долго потом слагать легенды будут, – и Андрей пристально посмотрел в горящие каким-то внутренним огнём глаза Миндовга. – Нашим державам суждено граничить друг с другом, и кем им быть – врагами или же соседями добрыми, – только вам, князья, и предстоит решить самим. Ибо с вас-то и пойдёт всё это и далее, в грядущие, неизведанные ещё века. И потомки наши на поле брани или в одном строю против общего врага будут стоять, или же они напротив друг друга встанут, и в этом случае кровь друг друга они потом веками лить будут. А враг у нас общий уже есть, и если мы не отнесёмся к нему со всей нашей серьёзностью, то быть для нас одной большой беде. Я говорю сейчас про тот немецкий натиск, который стальным клином идёт на восток, и во главе этого клина стоят такие военные католические ордена, как Тевтонский и Орден меченосцев. И хотя девиз последнего ордена гласит: «Помогать – защищать – исцелять», а по факту для всех их он – «Drang nach Osten», что в переводе с немецкого буквально «Натиск на Восток»!

О судьбе западных славянских народов, живущих от Лабы⁶ до Одры⁷ вы сами и так уже все прекрасно знаете. Где-то около полувека прошло, как нет на земле племён Лютичей, Бодричей и Лужичан. Они или уничтожены, или же утратили свою народность, покорённые, а затем и растворённые своими завоевателями. Такая же судьба сейчас ждёт и племенной союз пруссов. За него сейчас всерьёз взялся немецкий Тевтонский орден. Теперь там крестоносцы отстраивают опорные крепости и замки, занимая в них до поры до времени оборону. Они ведут латинское миссионерство, ищут слабые звенья между отдельными племенами, а потом уже начинают действовать по древнеримскому принципу – «разделяй и властвуй»! Сейчас между собой стравливаются западные пруссы: Кульмы и Помезаны, восточные Барты и Надрувы, и все они вместе и заодно с рыцарями уже воюют теперь с северными пруссами: Сембами, Погудами и Натангами. Помяните моё слово, уважаемые: пройдёт всего лишь век – и вовсе не станет такого народа, как пруссы. Его ждёт похожая с полабскими славянами судьба. А потом придёт и ваша очередь, – и Сотник кивнул в сторону послов, – а также и очередь нашего русского Пскова, а возможно, что и Полоцка. И тогда случится то, что только недавно произошло с отбитым рыцарями городом Юрьевым, носящим теперь уже немецкое название – Дерпт.

Опять же вам свежий пример от наших самых близких соседей. Семь десятков лет назад к устью Двины, там, где жили ливы, прибило бурей корабль немецких купцов из Бремена. Они провели добрый обмен с местным населением, и этот обмен оказался очень даже выгодным для самих торгашей. После того купцы договорились с ливскими вождями от Двинских родов поставить на этом самом месте торговое поселение, и они даже за это заплатили им немного серебром. Скоро рядом с первым возникло ещё одно, а потом уже и третье укреплённое городище. Архиепископ Бременский, прознав об этом, с согласия самого римского папы направил к ливам для проповеди своих священников. И очень скоро на месте этих поселений возникло уже Ливонское епископство во главе с Мейнардом, которого потом сменил епископ Бертольд. Проповеди священников большого успеха не имели, ливы активно сопротивлялись проникновению католицизма и даже силой изгнали епископа Бертольда с их земли. Вот тогда-то Папа и объявил первый крестовый поход против ливов. В 1198 году от Рождества Христова войско крестоносцев высадилось в Ливонии, разбило войско ливов и заставило их креститься огнём и мечом. На этих землях было основано много крепостей, а для защиты и натиска на восток был основан военно-религиозный Орден меченосцев. Также как и ливы, вскоре было подмято под латинян и ещё одно прибалтийское племя – латгалов. Сопротивляющиеся вожди и население здесь попросту уничтожались, а все, кто покорялся, становились по факту слугами завоевателей. Сейчас укрепившиеся ливонцы ведут свой натиск на север, где они столкнулись с сопротивлением племён эстов и Датского Эстляндского герцогства. Бьют они также и на восток, на Русь, где уже уничтожены вассальные полоцкие княжества Кукенос и Герцике, а у нашего Новгорода отбит город Юрьев, и теперь уже на очереди стоит Псков. Ну и, конечно же, давят ливонцы в последнее время на юго-восток, где балтские племена объединяются в свою единую державу, надеюсь, что под вашей рукой, князь, – и Андрей поклонился Миндовгу.

– Ты считаешь, Андрей, что у Литвы мало своих сил и мы не сможем за себя постоять против немецких рыцарей? – усмехнулся князь.

– Нет, я так не считаю. – Покачал головой Сотник. – Но их может стать гораздо меньше, если вы войдёте в союз с крестоносцами, которым не нужен такой сильный сосед, как вы. Вас непременно используют в войне с врагами ливонцев, а когда вы обескровите свои силы, то уничтожат уже и самих.

– А русским разве нужна сильная Литва? – Уставился ему прямо в глаза Миндовг. – Зачем вам, русским, нужен ещё один сильный сосед?

– Я не могу отвечать за всех русских князей, но полагаю, что ваша земля Руси не нужна, – твёрдо ответил ему Сотник. – У Руси есть где прирастать и без этого и есть от кого отбиваться и с кем ратиться, – и заметил краем глаза, как при этих его словах согласно кивнул князь Ярослав. – Не поддавайтесь, князь, на посулы латинян, не нужно вам втягиваться в их войну с эстами и с Эстляндским герцогством! Вам нужны ваши живые воины, чтобы объединить свои земли, – глядя в глаза Миндовгу, медленно проговорил Андрей.

За столом повисла пауза. Миндовг не выдержал и отвёл свой взгляд.

– Ты многое знаешь, Андрей, – проворчал он. – Но я и сам пока ещё ничего не решил. Мне, как великому князю, нужны деньги и воинская слава. Очень много нужно и того, и другого, а где всё это добыть, как не в большом воинском походе? На восток-то уже не пойдёшь, там я опять с тобой встречусь, – и он криво усмехнулся.

– Это да-а, – протянул Сотник. – На востоке добычи и славы вам нет.

Теперь уже сам русский князь негромко фыркнул и громко крикнул в дальнюю часть залы:

– Эй, что-нибудь там горло принесите смочить, да побыстрее чтобы! Ну, всё, Иванович, ты все, что хотел, уже сказал?

– В целом да. – Кивнул тот и присел на скамью.

– Ну что же, спасибо за такой подробный сказ. – Кивнул Ярослав. – Значит, это всё-таки правда, что Литва собиралась идти в поход на северные земли эстов и во владения датчан совместно с крестоносцами?

Миндовг засопел и заёрзал на высоком почётном кресле.

– Я уже сказал, князь, что ничего ещё пока не решено. Но посольство от Рижского епископа Альберта, да, было у нас этим летом. И латинянами нам было предложено идти в совместный поход на север. Ответ епископ будет ждать до христианского праздника Пасхи, именно после неё и будет собираться объединённое войско под Ригой и Дерптом.

«В очень непростое положение попал Миндовг. Теперь и сам Ярослав видит, какую двойную игру затеяли литвины», – думал Андрей, наблюдая за нахмурившимся русским князем.

– Оставьте нас все, – наконец проговорил он. – Думаю, что нам лучше обо всём переговорить вдвоём с глазу на глаз. Я надеюсь, что после этого между нами уже не будет никаких недомолвок.

Миндовг молча кивнул, и его приближенные встали. Крепкие и боевитые с виду воеводы Радвил и Альгис выходили из залы легко, а вот седобородый и сутулый Гинтарис всё оглядывался, как видно, до последнего надеясь остаться со своим князем.

«Ну да, как же, не хочет дедушка, чтобы такие важные посольские дела здесь без него решались, – подумал наблюдательный Андрей. – Похоже, много что завязано у литвинов на нём». Но слово уже было сказано, и князья остались в зале вдвоём.

В горницу принесли небольшой столик, куда выставили кубки и закуску из копчёной и солёной рыбы, жареной на вертеле птицы и хлеб. Из напитков поставили кувшины с мёдом, пивом и тёмным квасом. Сюда же выставили пустые кубки и несколько серебряных тарелок. Все были сытыми, и к еде никто не прикоснулся. Радвил с Альгисом налили себе пиво, все русские плеснули по полкубка мёда и теперь молча цедили его, поглядывая друг на друга. Один лишь Гинтарис из всех ничего себе не налил. Он сидел как нахохлившийся старый филин, и его крючковатый острый нос ещё больше давал ему сходства с этой птицей.

Прошёл почти час, когда послышался призывный крик. Из небольшой горенки сбоку выскочили двое слуг и распахнули двери в зальную комнату.

Князья сидели за столом со светлыми лицами.

«Ну, значит, договорились с глазу на глаз, – удовлетворённо подумал Сотник. – Выходит, что быть миру с литвинами!»

Долго потом вместе не засиживались, всё действительно было уже князьями определено. Господин Великий Новгород помогал Миндовгу взять все южные балтские племена под себя и вылепить из всего этого сильную самостоятельную державу под управлением князя. Всем присутствующим было понятно «какого».

Пока помощь подразумевалась серебром, провиантом и оружием. Людей у Миндовга хватало и своих. И только при крайней опасности и нападении сильного внешнего врага предусматривалась отправка к нему в помощь русских дружин. Того же самого Ярослав ждал в ответ и от своих новых союзников. Сфера интересов будущего великого литовского княжества не распространялась на русские и на зависимые от них земли. Литвины также отказывались от готовящегося крестоносцами похода в северную Эстляндию и по прошествии двух-трёх лет, когда они разберутся со своими внутренними проблемами, должны будут выйти в большой общий поход с русскими на Ливонию. На пять лет купцы обеих сторон освобождались от всех таможенных сборов и платили только отдельный налог со всей торговли в княжью казну. В столице литвин Вильно и в их крупном городе Кярнаве, также как и в русских Новгороде и Пскове, будут теперь располагаться торговые дворы со своими особыми уставами и местным управлением. Русь свою веру Литве не навязывала, каждый был волен сам для себя выбирать, во что ему верить и кому и как поклоняться. При изъявлении желания союзников прислать своих православных священников князь Ярослав обещал с этим помочь.

– Ну, Довгердович, нам осталось теперь лишь только породниться, – с улыбкой проговорил Ярослав. – У тебя вон уже Войшелек подрастает, небось, на коне не хуже батьки скакать научился? А у меня для него аж две невесты на выбор есть, хоть Мария, а хоть бы даже и Ульяна, каждая из них за такого славного княжича пойдёт. Правда, сопливые пока мои девки, Феодосия вон уже устала с ними нянькаться да в тереме воевать. Ну да придёт время – муж на место быстро их поставит, не забалуют у него, чать! – и он раскатисто расхохотался.

– Мал он ещё у меня! Только девятый год парню пошёл. – Улыбнулся Миндовг. – Но мысль твоя, Всеволодович, мне уже нравится, я думаю, что мы к ней ещё чуть позже вернёмся.

– Обязательно вернёмся, – подтвердил русский князь. – Ну что, уважаемые, теперь будем на Высший совет собираться? Осталось только теперь там все эти наши договорённости через одобрение высоких господ Новгорода провести. Ох и муторное же это дело, скажу! Я вон своему Ивановичу сейчас завидую. Он-то туда не ходок, пойдёт сейчас к себе на подворье – да к молодой жене под бочок. А нам ещё полночи в этом думном тереме париться.

Глава 5. На торгу

Митяй с Маратом прошли по мосту на Славенский конец, туда, где располагался огромный Новгородский торг. До отправления в усадьбу оставалась всего пара дней, а сидеть в батином поместье без дела уже порядком наскучило. Оно было забито сейчас народом, что называется, «под завязку». Не было бы этого дождя – так можно было бы вырваться в лес, но теперь-то там, разумеется, делать было нечего.

Сотни людей, также как и парни, месили на торгу грязь, слоняясь по многочисленным купеческим рядам. Продавцы и зазывалы буквально из своих кафтанов выпрыгивали, пытаясь хоть что-нибудь да продать из своего товара.

– Ах, какой короший парень! – Закатывал глаза приказчик из пруссов, наглаживая нитку с янтарём. – Если бы сейчас светило солнце, то я бы смог показать всё красоту этого ожерелья. Но, увы, этот дождь всё только портит, – и он зацокал в негодовании языком.

– Я возьму эти бусы за три ногаты, семь – слишком дорого для них. – Покачал головой Митяй. – Уступай – и мы будем с тобой в расчёте.

– Что он такое говорит?! – воскликнул торгаш. – Да такого янтаря больше уже никогда с Варяжского моря на берег не вымоет! Сейчас только одна тёмная смола из пучины выходит. Как будто бы море тоже грустит вместе с пруссами, вынужденными отстаивать свою землю от тевтонцев. А вот эту каменную смолу ещё при его отце Годукке вымыло на берег, и она теперь такая светло-жёлтая, словно мёд, с красивым красным отливом. – Прусс поднёс жировой светильник, и действительно, даже его маленького огонька хватило, чтобы показать всю красоту этого камня.

– Хорошо, только из уважения к твоему народу, что сдерживает натиск крестоносцев, я дам четыре ногаты, – проговорил спокойно Митяй. – Или если ты не согласен, так мы здесь найдём другого.

– Хорошо, хорошо, – согласился приказчик. – Только из уважения к молодому воину я сделаю ему такую большую скидку, – и прусс завернул бусы в отрез из фряжского полотна. – Невеста будет рада такому подарку! – и он подмигнул слегка покрасневшему парню.

Потолкались по оружейным рядам, Марату приглянулся простой с виду кинжал в кожаных ножнах. Был он без орнамента, без украшения и обережных знаков да надписей, какие зачастую наносились на такое холодное оружие. Только на его лезвии с обеих сторон стояло по правосторонней свастике. Он покрутил его в руке и спросил цену. На удивление молчаливый продавец с медным скуластым лицом и раскосыми глазами усмехнулся и на весьма плохом русском назвал цену кинжала:

– Этот стоит пятнадцать ногат, но тебе я продать за двенадцать, и ни ногата меньше, он есть из Тибет.

Маратка покрутил ещё раз этот кинжал, постукал по его лезвию ногтём и послушал звук.

– Хорошо, я беру его. – Кивнул он оружейнику и полез за пазуху доставать кошель.

– Неужели так хорош? – спросил друга Митяй, когда они отошли от оружейной лавки. – А с виду ведь совсем обычный, и на дорогой дамаск вовсе не похож. Нет в нём того особого узора стали.

– Хороший кинжал, – подтвердил Марат. – Я именно такой у своего дяди видел. Он говорил мне, что это редкий клинок из далёкой горной страны. Вот и этот купец подтвердил. Странный он какой-то, ты не находишь?

– Да купец как купец, тут кого только и из каких стран на торгу нет. – Пожал плечами Митяй. – Пошли-ка лучше подкрепимся, у меня в животе уже вон кишки парадный марш играют.

Неподалёку под навесом как раз расположились торговцы всякой снедью и напитками, и здесь же, укрываясь от дождя, можно было спокойно и без сутолоки перекусить.

– Ко мне, ко мне подходите! – призывно прокричала круглолицая баба в крашеном шерстяном платке и в меховой телогрейке. – У меня здесь всё горяченькое, только вот с пылу с жару, пироги из печи, сбитень с приправками острыми.

Тётка была с виду опрятнее, чем все остальные, и, рассчитавшись с ней за пироги с рыбой да за добрые кандюшки⁸ с горячим напитком, ребята привстали тут же под навес, чтобы перекусить и потом уже отдать посуду хозяйке.

Рядом стояло несколько новгородцев, которые, похоже, заканчивали свою трапезу и, видать, только что хлебнули немного хмельного. Оттого-то, небось, их разговор разносился теперь на всю округу.

Один коренастый и крепкий дядька в вывернутом вовнутрь мехом драном полушубке что-то громко доказывал трём другим. Делать пока всё равно было нечего, и парни прислушались к этому гомону.

– А я вам говорю, что неспроста это всё! Видать, прогневила наша высшая власть небеса, вот они и пролились на нас таким обложным дождём. Три седмицы уже льёт он, не прекращаясь, а ведь это самое время для уборки жита было. Чего жрать-то будем теперича, когда мы все старые запасы подберём, а всё новое зерно у нас на поле сгниёт?!

Правильно Твердило говорит, князь с посадником и Владыкой во всех бедах виноваты. До Господина Великого Новгорода им вовсе никакого дела нет. Один вон на великокняжеский стол в Киеве метит и нонешнего Владыку с собой хочет забрать. Другой в рот Переяславскому князю только лишь смотрит, а в своём граде у него всё без призору остаётся. Вон Великий мост ужо пять годов подряд не чинен, того и гляди его Волхов в Ильмень-озеро сметёт. Как тогда град-то наш жить будет? На челнах ведь туды-сюды вовсе не находишься.

К гомонившим мужикам подошло ещё человек пять, и все вместе они стали громко хаять власть.

– Рожь уже на треть за эту седмицу к своей прежней цене подскочила, эдак если и дальше цена на зерно будет расти, то останется только старые да драные поршни вываривать и мох с болота глодать!

– А зерна-то богатеи много навезли из-за моря! Чаво бы его люду весь не раздать, всё равно ведь оно там лежмя лежит! – орал третий. – Нет, они его, только когда мы с голоду помирать будем, на большой торг выставят, чтобы мы последнее, что у нас есть, им бы снесли!

– Гнать такую власть нужно! – орал другой. – Ярослав выше нашего стола себе власть ищет. Не угодил, вишь ли, ему уже наш Господин Великий Новгород. Чай, в Киеве-то нет такого дожжа, и зерно там не погнило на корню, как вон у нас. Поговаривают, что малолетних сыновей он за себя здесь оставит. А нам-то они на что, какой с них будет толк вообще на княжении?! Другого князя нам надобно! Другого к себе призовём! Пущщай Ярослав сам уходит и молодь свою с собой забирает, а мы другого себе, лучшего найдём!

– Ещё и на войну нас сбирать задумал. Рассорит вконец с рыцарями-крестоносцами и бросит опосля одних, безо всей своей дружины. Ему-то та дружина нужна будет, чтобы киевский стол держать и от таких же, как он сам, князей отбиваться, – вторил ещё один склочный мужик.

– Пошли отсель, Марат, здесь всегда так: поорут, поорут для начала, а потом и между собой драку затеют. Нечего нам возле смутьянов тереться, – и ребята, оставив пустые кандюшки хозяйке, вышли из-под навеса.

– Бр-р, – пробормотал Митяй. Ему вода с крыши попала прямо за ворот, и он недовольно поёжился. – Сыро и зябко. Неужели и вправду, как батя сказал, этот дождь будет до самого декабря хлестать?! Надоело уже тут торчать, скорее бы домой пошли, и чего мы тут только ждём?

– Дядька Варун поведал давеча, что как литвинское посольство к себе уйдёт и как только мы караван с Путятой из германских земель дождёмся, так сразу же и к себе в поместье двинем, – ответил ему Марат, и ребята прибавили ходу, пробираясь по ряду суконщиков.

Уже у самого выхода с торга Митяево сознание что-то вдруг зацепило. Он приостановился у крайней лавки и присмотрелся к той возне, что сейчас происходила в небольшом тупичке между рядами.

Трое парней лет четырнадцати, прижав какого-то мальца к земле, шарили у него за пазухой и периодически шпыняли. Но даже не это было главное, неподалёку от них стояли двое здоровых и взрослых парней, которые бросали вокруг цепкие и острые взгляды. Вот эту-то идущую от них тревогу и алчную, хищную злость сейчас-то и почувствовал Митяй. Картина была практически такой же, что и четыре года назад, когда его так же вот хотели ограбить на этом же торгу.

– А сукно-то у вас плотное ли? А то сносится за зиму, и даже холопу на потом не останется. – Потрогал он один из отрезов в лавке.

– Да что ты, что ты! – запричитал приказчик. – Это сукно из самой Фризии завезено. Да ему ведь сносу не будет! У нас тут аж пять расцветок в лавке есть. Какое вам лучше для начала-то показать?

– А покажи-ка ты нам пока рудный⁹, что ли, – протянул Митяй, а сам подтолкнул ничего не понимающего Маратку. – Вон, глянь-ка аккуратно там, там вон, в тупике!

Малец, как видно, был отчаянный и попытался-таки вырваться от шпаны. Он что есть мочи завопил и сумел всё же сбросить со спины одного из грабителей.

Взрослые парни, приглядывавшие за молодыми ворами и наблюдавшие в основном за ближними подступами, отвлеклись, и два одновременных сильных удара свалили их прямо в грязную общую кучу барахтающихся на земле пацанов.

Первым с земли с руганью вскочил здоровый, с щербиной в зубах, с крупным подбородком и злыми глубоко посаженными глазами парубок лет эдак 18 с виду. Он выдернул из-под меховой телогрейки длинный кинжал и перебросил его из одной руки в другую. За ним тут же поднялся и коренастый рыжеволосый подручный с крупными конопушками на всём лице. У этого в одной руке оказался топор, а другая распустила кожаный шнур, на конце которого покачивалась небольшая металлическая гирька-кистень.

– Да ладно! – усмехнулся Митька и скинул с себя кожаный плащ с капюшоном, оставшись в зелёном кафтане, на котором виднелись нашивки за награды и ранения. То же самое сейчас совершенно синхронно сделал и Марат, и они стояли рядком, загораживая проход. В правой руке у друзей уже были короткие мечи пластунов, а их левые синхронно занесли швырковые ножи для броска.

– О ё! – вырвалось у конопатого. – Никак на Андреевских нарвались!

– Чего надо-то?! – Зло цыкнул слюной через выщербину в зубе атаман шайки. – А хоть бы и Андреевские даже, однако, мы тут тоже на своей земле! – и он отступил чуть назад.

– Ну да, а хоть бы даже на своей, и что, вот так вот среди бела дня, значится, можно мальца грабить?

– Эй, мелкий, а ну-ка подь сюда! – и Митрий, нахмурив брови, перевёл взгляд на того парубка, кто сейчас удерживал малыша. Он вдруг резко дёрнул рукой с швырковиком, показывая ложный бросок. Руки, удерживавшие мальца, разжались, и тот, вскочив на ноги, быстро кинулся к Митяю.

– Что они забрали у тебя? – спросил Андреевец, не спуская глаз с воров.

– Да у меня куна в кошеле была. Мамка муки наказала купить. То ведь последние деньги уже в семье были, а у нас пятеро малых ещё, и все они меньше меня, а тятя с отходного промысла пока не вернулся, – бормотал мальчишка.

– Кошель сюда, быстро, – прошипел Митяй. – Считаю до трех, потом вас всех здесь порубим на куски, а Посаднику доложим, что катов на торгу кончили. Хочешь проверить на себе боевую сталь, Щербатый?! Раз! Два! – и Митяй чуть отвёл назад руку с мечом для замаха.

– Клоп, отдай этому кошель, – зыркая глазами, медленно, сквозь зубы проговорил атаман.

Самый маленький из воровских заманух подбежал и, боязливо поглядывая на занесённое оружие, сунул в руки мальца потёртый кожаный мешочек.

– Ну, значит, тебе опять сегодня повезло, гадёныш! – Сощурил глаза Митрий. – Голова-то не болит с того раза, как четыре года назад я приложил тебя об бревно? Ну что, чай, не узнал, лесовина?

Глаза Щербатого расширились, а на лице промелькнуло удивление.

– Узнал, узнал, значит, – усмехнулся Митька. – Ну, на третий раз я тебя точно убью, знай, а пока что живи, – и Андреевцы синхронно, шаг в шаг отступили назад, оттесняя своими спинами мальца к выходу.

– Увидимся ещё. – Скривился атаман и снова сплюнул на землю. – Я тебя сам порву, фуфлыга¹⁰. Посмотрим еще, чья тогда возьмёт, – и влепил подзатыльник Клопу. – Какого ляда, божедурь ты лесная, эту куну из кошеля-то не вытащил? Тебе же сказали только его отдать, а про деньгу здесь вообще речи не было! Солому жрать теперь будешь! – и он в злости пнул пацана грязной поршнёй в живот.

* * *

– Как зовут-то тебя, паря? – спросил у только что отбитого мальца Митяй, идя по мосту.

– Да Перваком меня кличут, дядь, – охотно пояснил мальчишка, – потому как я первым у тятеньки с матушкой народился.

– Ну да, а в семье у вас ещё пять мал мала, слышали уже, – усмехнулся Марат.

– Ага-а, – протянул мальчишка. – Много нас, и все ведь есть хотят. Что-то тятеньки больно долго нет, как бы чего худого с ним не вышло, он ведь бондарь у нас. На Ладоге большой ряд у них с товарищами был. Должен бы уже прийти давно домой. Ведь придёт он, да, дядьки? – и малец с надеждой посмотрел на Андреевцев.

– Да какие мы тебе дядьки, так, года на четыре-то всего постарше будем, – усмехнулся Марат.

– Ага-а, конечно, – недоверчиво протянул мальчишка. – Вон как эти вас на торгу забоялись.

– Да и ты не промах, не поддался шпане, а синяки ничего-о, заживут, главное, что деньгу для семьи сохранил.

Мост они уже миновали, и теперь ребятам нужно было расходиться по разным новгородским концам. Митяй подал руку пареньку.

– Я Митрий, а это мой друг Марат, мы курсанты воинской школы отроков из Андреевской бригады Сотника. Надумаешь к нам идти – долго не думай, пока годов не набрал, а я за тебя слово замолвлю, у тебя вон струнка воинская есть. И вот ещё, на-ка вот возьми, а то без хлеба семья осталась, – и он посмотрел на друга. Марат согласно кивнул, и Митяй сунул прямо за пазуху пацану узелок с купленными на торгу калачами.

– Братьёв с сестрёнками угостишь. Ну, давай, Первачок, до встречи! – и, махнув рукой, Андреевские пошли в свою сторону.

– До свиданья, дядьки, – пробормотал мальчишка, глядя им вслед. – Спасибо вам за всё!