Kitobni o'qish: «Тень Бенциона Шлеймана»

Глава 1

Из дневника Бенциона Шлеймана

Одним из моих основных жизненных принципов является «никогда не покупать себе то, что больше всего хочешь».

Существуют сразу две объективные причины, почему так следует поступать. Причина первая: если ты чего-то по-настоящему хочешь, прямо-таки пылаешь страстью по отношению к какому-то предмету – это значит, что у тебя на его счет имеются очень большие ожидания, great expectations. Беда в том, что воображение у человека развито обычно куда сильнее, чем склонность к рациональному мышлению; нам проще фантазировать, приукрашивая реальность, чем критически ее анализировать. Но в жизни часто случается, что наши беспочвенные фантазии рушатся, а ожидания не оправдываются. Это ничего кроме разочарования и печали нам не приносит.

Вот, перед нами начальник небольшого предприятия. К нему на работу приходит устраиваться новый сотрудник, весь из себя такой правильный и лучезарный: белая рубашечка, галстучек, улыбка до ушей, красный диплом, превосходное резюме… В общем, полный набор. Начальник с радостью берет его на работу, потому что многого ждет от такого сотрудника; в его голове уже рождается картина финансового чуда, которое совершит этот молодой гений; ему грезятся огромные прибыли, принесенные его трудом. Иными словами – начальник сразу делает очень большую ставку на новенького и начинает слишком многого от него ждать. Дело для начальника заканчивается тем, что этот новый сотрудник не оправдывает его высоких надежд (а это, скорее всего, произойдет, потому что его запросы уже начинают переходить в сферы надреального), и он оказывается в пучине разочарования и в полной прострации. Поэтому на работу надо брать среднего сотрудника, который бы просто более-менее удовлетворял профессиональным требованиям. Если он окажется никчемным – что ж… ты от него не многого-то и ожидал, а вот если он наоборот, окрыленный предоставленным ему шансом, добьется вдруг невероятных успехов в работе – это принесет тебе только удовольствие: всегда ведь приятно менять мнение о людях в лучшую сторону. Все это же относится и к вещам.

Вторая причина, почему не стоит покупать то, чего больше всего хочешь – это страх потерять. Если любишь какого-то человека, значит, боишься его потерять; если тебе безумно нравится какая-то вещь, значит, ты боишься, что с ней что-то может случиться. Привожу пример с автомобилями. Пусть какой-нибудь человек хочет себе Lexus, но покупает Opel. Opel – хорошая средняя машина, удовлетворяющая примитивным требованиям к комфорту и желанию оперативно передвигаться по городу, но к ней человек не испытывает такого же фанатизма, как к Lexus’у. Если кто-то поцарапает его машину или хозяин сам невольно разобьет бампер о притаившийся в тени двора пень – он, безусловно, расстроится, но не сильно. А вот если это произойдет с его любимым и обожаемым Lexus’ом – тут уж беда вселенских масштабов. Так мы становимся рабами собственных же вещей. «Ой, как бы не запачкать костюм от Brioni», «Аккуратнее режьте ветчину – берегите эмаль моих новых тарелок!» и т.д. Любой человек, находящийся в здравом уме, согласится, что быть рабом вещей плохо, поэтому я могу лишь всем посоветовать руководствоваться по жизни моим принципом, ибо перед вещами, от которых вы не в восторге, вы никогда не будете испытывать раболепия. Вещи будут служить вам согласно их прямому функциональному назначению, облегчая жизнь и оставляя вас полновластным хозяином.

Глава 2

Бенцион Шлейман, в отличие от своего отца, Доната Исаевича – высокого, худощавого, с курчавыми волосами и точеным семитским профилем – совершенно не был похож на еврея. Бен был среднего роста, светловолосый, коренастый, с высокими острыми скулами. Помимо своей славянской внешности, доставшейся ему от матери – Надежды Ивановны Кирсановой – Бен и поведением своим не походил на детей «колен Израилевых»: он не произносил, гортанно раскатывая, букву «р», не носил пейсы, не использовал повсеместно в речи суффикс «таки» и не следил за кошерностью употребляемой им в пищу еды. Единственное, что, возможно, хоть как-то роднило его с еврейской нацией, так это – его особое отношение к деньгам. Бен не был чрезмерно скуп или слишком алчен, но он относился к деньгам с определенным уважением. В том, как он их пересчитывал, клал в бумажник, держал в руках, всегда чувствовалась некоторая обрядовость и даже нежность. Ко всему в жизни Бен подходил оценивающе, с позиции: «стоит ли это тех денег или не стоит?» Например, он с легкостью мог отдать сотню рублей за бокал хорошего, первоклассного пива, но вот выбросить 250 рублей на услуги парикмахера казалось ему страшным расточительством.

Доподлинно неизвестно, в силу ли этих меркантильных особенностей своей души или по ряду других причин, но Бенцион Шлейман сейчас переживал серьезный разлад в отношениях со своей девушкой Анастасией. Они сидели за столом на кухне друг напротив друга в напряженном молчании. Бен был внешне спокоен, а вот Настя – раздражена до предела.

– Ты сумасшедший.

– Возможно.

– Нет, ты считаешь, что это нормально? – Настя указала на большой амбарный замок, висящий на шкафчике с посудой. Бен медленно повернул голову и, в очередной раз внимательно посмотрев на дело рук своих, остался доволен.

– Видишь ли, в мире существует бесконечное множество норм нормальности. И то, что наши с тобой понятия о нормах не совпадают, делает меня в твоих глазах ненормальным, хотя с моей точки зрения мое поведение выглядит вполне адекватным и приемлемым…

– Хватит путать мне мозги своими суфизмами!

– Милая, во-первых, «сОфизмами», а во-вторых, т.к. мои рассуждения не содержат в себе логических ошибок, то это делает неправомерным употребление в их адрес даже и этого слова.

– Как же ты меня бесишь!

– Все что я могу сделать, так это попытаться объяснить тебе свою позицию. И, быть может, когда ты меня выслушаешь и поймешь, этим бессмысленным препирательствам настанет конец.

– Давай! Давай, попробуй, объясни мне! Может, я, дура такая, пойму, наконец!

– Хорошо. Предлагаю тебе вспомнить, с чего все это началось. Две недели назад ты попросила меня вымыть посуду, хотя это является твоей прямой обязанностью…

– Вот, мерзавец! Один раз! Один-единственный раз за все время, что мы живем вместе, я попросила тебя вымыть посуду! – несмотря на крики и истерику Насти, Бен оставался неколебим – в споре с ней он даже нарочито ослаблял свой голос.

– Повторяю: меня не волнует, сколько раз ты меня просила вымыть посуду, каким елейным голосом и по каким причинам ты это делала. Мытье посуды – это твоя обязанность в доме. И прошу тебя впредь меня не перебивать. Так вот… Две недели назад ты попросила меня вымыть посуду, на что я ответил решительным отказом. Раздраженная, видимо, принципиальностью моего решения, ты вовсе отказалась мыть посуду, которая за неделю в полном составе перекочевала из шкафчика в мойку…

– Скажи мне, где? В каком нормальном доме это еще могло произойти?

– После этого, – не обращая ни малейшего внимания на Настю, продолжал Бен, – я несколько дней ел из одноразовой посуды, но такое положение дел меня не устроило. Твой ультиматум грозил затянуться на неопределенный срок, а питаться в собственном доме из пластмассовых тарелок, я посчитал для себя унизительным. Поэтому я вымыл всю посуду, из которой ел до этого, а остальную часть предоставил тебе, включая те две первые тарелки, из-за которых все и началось. Но ты по-прежнему отказывалась их мыть, и при этом стала пользоваться моей посудой…

– Твоей посудой?!

– Да. Раз я ее вымыл, значит, она автоматически становится моей. Так вот, чтобы ты не брала мою посуду, я и повесил на шкафчик этот замок.

– А почему, когда раньше я мыла посуду, она оставалась общей, а когда ее вымыл разок ты – она почему-то вдруг стала твоей?

– Потому, что я – мужчина, а ты – женщина, и мыть посуду – это твоя прямая священная обязанность, за которую тебе не полагается никаких привилегий.

– Откуда в тебе только наглость берется, такое говорить?! С чего ты вообще взял, что женщина должна быть посудомойкой без всяких привилегий?!

– Потому, что люди испокон веков жили таким образом. И мать моя с отцом жила точно так же.

– Молчал бы уж. Ты свою мать вообще не знал!

– Мне рассказывал про нее отец, – Бен заметно нахмурился.

– Ну да! Чего еще тебе этот старый жид наплел?

– Не сметь! – Бен вскочил и ударил кулаком по столу. Глянув в его глаза, полные яростного кипящего гнева, девушка мгновенно замолчала, потупив глаза к полу. – Не смей так говорить про моего отца! Для меня он – святой человек. Он вырастил меня один, и я обязан ему всем, что у меня есть в жизни.

На какое-то время в комнате воцарилось молчание. Настя испуганно глядела на Бена, пока тот не отвернулся к окну. Бен всегда умел себя сдерживать, но, когда речь заходила об отце – жгучие эмоции растапливали в нем лед хладнокровия.

Донат Исаевич Шлейман родился и вырос в Куйбышеве¹*. Закончив институт летом 1975 года он уехал на отдых в Крым, где впервые встретил Надежду Кирсанову. Молодой Доня влюбился в нее с первого взгляда. Вместе они провели счастливое лето, а затем разъехались в разные города: она – в Смоленск, он – в родной Куйбышев. С тех пор его стало изводить и терзать одиночество. Ни дом, ни семья, ни весь город уже не могли вместить всей его неуемной мучительной тоски от разбитого сердца. Однажды Доня понял, что просто не сможет больше жить без своей возлюбленной, без девушки, отдавшейся ему под нежный рокот морского прибоя на склонах гор Кара-Даг. Ослепленный любовью, Бенин отец решился на самый отчаянный в своей жизни поступок: он оставил дом и отправился на поиски Нади в Смоленск. Не зная ничего кроме ее имени, Донат смог отыскать свою возлюбленную в чужом незнакомом городе и жениться на ней. Однако не много счастливых лет отвела им судьба. В 1978 году во время тяжелейших родов Бенина мать умерла. Донат Исаевич, смиренно приняв этот удар судьбы, стал растить сына один, посвятив ему всю нерастраченную любовь по рано ушедшей жене. Помогать ему было некому: семья Шлейманов отвернулась от Доната, когда тот женился на гойке, а все родственники жены погибли еще в Великую Отечественную войну. Единственным утешением в жизни бедного еврея стал сын, которого он назвал в честь главного героя любимой с детства книги: «Одесских рассказов» Бабеля. Он всегда говорил: «Беня Кр’ик – вот евр’ей, котор’ый-таки мог постоять за себя.»

Донат Шлейман умер в начале прошлого года. Казалось, еще недавно он так раздражал Бена своими дотошными ежевечерними звонками, всякий раз говоря: «Здр’авствуй, сынок. Как ты себя чувствуешь? Имел ли ты сегодня сутр’а пор’ядочный стул?» А теперь эти звонки прекратились, и не стало больше его самого близкого и дорого человека. Бен часто не понимал своего отца, но зато безмерно его уважал. Это всеобъемлющее уважение порой даже скрывало от Бена его собственную точку зрения. Привыкнув во всем спрашивать совета у своего отца, он утратил способность мыслить самостоятельно. Бен никогда не искал смысла в отцовских словах, целиком принимая их на веру. Всю свою жизнь он построил в соответствии с его заветами, которые свято чтил, не подвергая сомнению. Когда Доната Исаевича не стало, Бен столкнулся с бездной неизвестности. Он был, как незнающий текста актер, вышедший на сцену в театре жизни: с уходом суфлера, он не имел ни малейшего представления о том, что значил весь его предыдущий монолог, а тем более не знал, что читать зрителям в дальнейшем. Смерть отца заставила его впервые разобраться в своей жизни, по-новому оценить собственные идеалы и принципы. И чем больше Бен вглядывался в свое настоящее, тем более отвратительным оно ему представлялось: ни целей, ни удовольствия, ни счастья – лишь пустое существование.

Все эти мысли и воспоминания на некоторое время отвлекли Шлеймана от текущих проблем. Он сидел у окна, отрешенно наблюдая, как большая черная птица выклевывала внутренности раздавленной на дороге крысы. Почувствовав на себе пристальный взгляд Насти, Бен повернулся, и она продолжила разговор:

– Признайся, что ты меня просто не любишь.

– Не правда. Ты сама это знаешь.

– Знаю?! Я смотрю на этот замок и понимаю, что ничего о тебе не знаю. Разве может любящий человек вешать на шкафы какие-то дурацкие замки? Любовь – это всегда самопожертвование, взаимопонимание, прощение. Все люди разные – у каждого свои тараканы, но когда они живут вместе и любят друг друга, они идут на уступки. Понимаешь? Приходится отказываться от некоторых своих чудачеств ради любви к партнеру.

– К «партнеру»? Партнеры – это директора двух сотрудничающих предприятий. Это – во-первых. А во-вторых, любовь – это когда ты принимаешь человека таким, каков он есть. Например, ты отказываешься мыть посуду – это твой большой недостаток, но, несмотря на него, я все равно тебя люблю и готов мириться с твоим новым принципом, хоть и считаю его абсолютно несуразным. Незачем подстраиваться под кого-то, предавая себя. Если ты отказываешься от своих убеждений, идей, верований – ты перестаешь быть собой. Я полюбил тебя единой со всеми твоими недостатками – меняя их, ты меняешь всю себя. Причем недостатками они могут оказаться лишь в моем понимании, а в твоем – существенными достоинствами. Так зачем же от них отступать?

– Тогда, если ты любишь меня и принимаешь «с моими новыми принципами», то почему здесь до сих пор висит этот замок? – Настя недоуменно выставила руки в направлении шкафчика с посудой.

– Ты забываешь, что у меня тоже есть принципы, от которых я не собираюсь отказываться. Я уважаю твою позицию, но и ты уважай мою, если любишь меня.

– Хорошо, но тогда как, по-твоему, я должна есть, если ты закрыл наши тарелки?

– Не имею ни малейшего представления. Собственно, именно поэтому я и считаю твой принцип смехотворным.

Настя обиженно отвернулась и несколько секунд просидела молча, сдерживая слезы. Собравшись, она нервно выдохнула:

– Чтобы дальше не ссориться, Беня, я предлагаю тебе компромисс: если уж для тебя все это настолько серьезно, то пусть тогда каждый будет мыть посуду сам за себя.

– Нет. Я с феминистками на компромиссы не иду. Либо ты моешь посуду за нас двоих, либо не пользуешься ею вообще, – эта фраза стала для Насти последней каплей. Вскочив, она как ураган стала носиться по кухне, яростно выкрикивая оскорбления.

– Да как ты смеешь?! Жид проклятый! Да со мной в жизни никто так не разговаривал! Меня еще никто не смел так унижать!

– Что ж… с почином.

– Ты гнусный и жалкий мерзавец. Как я вообще могла столько времени с тобой жить и не видеть, насколько ты отвратителен…

Бенциону Шлейману показалось, что это была самая длинная ночь в его жизни. Гневный поток упреков и обвинений лился на него, как из рога изобилия, вплоть до самого утра. В лучах рассветного солнца он по-прежнему молчаливо сидел напротив Насти. Заплаканная и обессилевшая, она подходила к финалу их отношений:

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать? Извиниться, например.

– Нет. После всего вышесказанного я считаю, что это тебе следует передо мной извиниться.

В ответ на это Настя лишь глубоко вздохнула:

– Понятно… Тогда забирай свой рюкзак и проваливай к чертовой матери из моей квартиры.

Развязки этой ссоры Бен дожидался вот уже последние три часа – он не хотел, чтобы между ними оставалось что-то недосказанным – и услышав, наконец, своеобразные слова прощания, он с легким сердцем и ироничной улыбкой поднялся со своего стула и отправился в спальню. Ровно через 10 минут Бен уже с туго набитым рюкзаком стоял в коридоре, надевая ботинки. Апатичная ко всему и уставшая Анастасия остановила его, когда тот открывал выходную дверь.

– Что-то еще?

– Замок-то свой со шкафа сними.

– А зачем? Ты ведь решила, что больше не будешь мыть посуду.

Бен еще раз улыбнулся на прощание и вышел, захлопнув за собой дверь.

Глава 3

– Слушай, а почему она сказала именно «рюкзак»? – слегка опьянев, Бен Шлейман и его лучший друг Сергей Коваль, сидя в баре, обсуждали недавно пережитое им расставание. Вот уже 10 лет каждые две недели они собирались за стаканчиком кубинского рома в своем излюбленном местечке под названием «Че Гевара», где в клубах сигарного дыма вели оживленные дискуссии на разные темы. Сергей был того же возраста, что и Бен; он носил усы и бороду, вечно ходил в очках и потрепанном пиджаке с кожаными заплатками на локтях, который из-за проблем с лишним весом никогда не застегивал. Сергей повторил свой вопрос, – Так, почему она сказала про рюкзак?

– А ты что ли забыл мою рюкзаковую теорию?

– Oh mon Dieu!² Неужели это тот самый рюкзак, в который должны вмещаться все твои вещи, чтобы ты никогда не оброс ненужным тебе скарбом?

– Да-да-да, и не смей смеяться. Мой рюкзак служит отличным средством, чтобы понять, как мало вещей человеку надо для жизни. И я рад, что не привязан ни к каким якорям: меня не держит ни мой комфортный диван, ни здоровенный домашний кинотеатр; никаких подарочных статуэток, фотоальбомов, книжных полок и ничего прочего. Вся информация и воспоминания, которые мне нужны, хранятся здесь, – Бен указал на свою голову, – а все материальное – в моем рюкзаке.

– Не могу поверить, что ты до сих пор полностью вмещаешься в свой рюкзак. Он случайно по швам не трещит?

– Честно признаться, от года к году запихнуть в него все, что я хочу становится все труднее и труднее. Плюс, с возрастом отчетливее стал проявляться живущий внутри меня скопидом. Но пока, я справляюсь.

– Нет, это невозможно. Я решительно отказываюсь в это верить. Ведь ты же еврей – у тебя скаредность должна быть в крови. Сколько уже лет прошло? Ты ведь рюкзаковую теорию еще в институте придумал?

– Совершенно верно.

– И только не говори мне, что это все тот же зеленый походный рюкзак.

– Yes, sir.³

– Невероятно. Ты просто сумасшедший.

– Что ж, ты уже второй человек за эту неделю, который говорит мне об этом.

– Нет, я серьезно, – слова Сергея выглядели бы гораздо убедительнее, не улыбайся он в этот момент. – Я вам, как врач, авторитетно заявляю, что вы, Шлейман, определенно больны.

– Да что вы говорите, любезный Сергей Валентинович. И каков же мой диагноз, позвольте полюбопытствовать? – Бен был полон иронии.

– Этого я пока не знаю, потому что не обладаю достаточным анамнезом, но одно могу сказать точно: диагноз для вас неутешительный.

– Серег, да ты просто мне завидуешь.

– Чему?!

– Моей свободе. Тому, что я до сих пор в 30 лет остаюсь свободным и независимым человеком. Мечта киников: автаркия. Я делаю, что хочу; я могу пойти, куда захочу; мне не нужно ничье разрешение. Вот ты у жены отпрашиваешься на пьянки?

– Да.

– А надо мной нет властелинов… кроме начальника на работе, но это только в пределах офиса, а в жизни

 I am the master of my fate:

 I am the captain of my soul.⁴

– Непокоренный, значит?

– Точно. Я, как вольный каменщик, как вольный ветер.

– Не-не-не. Никакой ты не вольный каменщик, ты – Вечный жид Агасфер. Ты, как и он, отовсюду гонимый, будешь слоняться со своим рюкзаком по этому свету до самого второго пришествия. Настя у тебя, прости, какой по счету была?

– Не помню. Я не считал.

– А я считал. Пятая, мой друг. Пятая за эти два года. И у всех ты жил, и все тебя выгоняли.

– Не правда, не все меня выгоняли! Иногда я сам уходил.

– А! Так это же в корне меняет дело, – Сергей саркастично улыбнулся. – Вот если бы тебя прогоняли, это бы значило, что ты невозможный человек, а раз уж ты сам уходил, то это видимо тебе женщины каждый раз такие плохие попадались.

Бен неприятно нахмурился, но Сергей продолжал:

– А живешь ты сейчас где?

– Снимаю квартиру здесь недалеко. А что?

– «Снимаю квартиру», – обреченно повторил Сергей. – Сколько тебе лет? Ты же зарабатываешь прилично. Давным-давно бы уже взял кредит и купил себе нормальное жилье, где-нибудь в центре.

– Я не хочу ввязываться во все эти кредиты, долговые обязательства. Это все такая клоака.

– Да ты ни в какие обязательства не хочешь ввязываться: ни в матримониальные, ни в долговые…

– Чего ты от меня хочешь? Меня так воспитал отец. Он всегда говорил: «какие деньги у тебя есть, такие и есть – на них и живи». И сам он никогда ни у кого денег не одалживал и кредитов не брал.

– Слушай, Донат Исаевич был умнейший человек, и я его глубоко уважаю, но тебе тридцать лет, дружище! Уже самое время где-то осесть, пустить корни что ли. Понимаешь?

– Понимаю, – уверенно кивнул Бен. – Но только вот, я думаю, что в тридцать лет ось, вокруг которой вращается вся твоя жизнь – это твоя профессия, твоя работа. И от нее уже, как спицы расходятся дом, семья, машина, увлечения и прочее. А у меня этой крепкой и надежной жизненной оси все еще нет.

– Как нет? Тебя что, уволили?

– Да никто меня не увольнял. Я говорю, что не люблю работу свою. Я всегда считал, что она лишь временная; что скоро найду дело, которым действительно хочу заниматься. Однако прошло уже семь лет, я стал начальником своего отдела, а любимого занятия так и не нашел. И с каждым годом становится все страшнее, потому что если все это бросить, то начинать придется потом с самого дна.

Сергей многозначительно покачал головой:

– И сколько еще ты собираешься ждать? Тебе не приходила мысль, что пора уже определиться в этой жизни?

– Не знаю, но пойми, я не хочу до конца дней проработать системным аналитиком.

– Неужели работа не приносит тебе совсем никакого удовольствия?

– Удовольствия? Да я ненавижу ее всей душой, всем телом, со всей страстью. Мало того, что я сам ничего важного не делаю, чего-то нужного этому миру, так еще и сама наша компания ничего полезного для страны не производит – она выпускает продукцию для фондового рынка. Как я могу себя мотивировать на такую работу?

Я жалею, что не стал врачом, ведь это так здорово – каждое утро ты просыпаешься и говоришь себе: «Сегодня я буду спасать жизни людей». Ты слышишь, сколько в этих словах величия? А что могу сказать себе я? «Та-а-ак, сегодня я буду согласовывать бизнес-требования с заказчиками, оформлять ОТР, проводить анализ рисков по функционалу»… Да даже дворник хотя бы просыпается, чтобы сделать этот мир чище.

– Что такое ОТР? – Сергей слегка посмеивался.

– Организационно-технические решения.

– Понятно. Тогда скажи-ка мне, Беня, какого черта ты вообще пошел на эту работу? Только не говори мне, что она поначалу показалась тебе привлекательной.

Бен ничего не ответил. Слегка вздрогнув, он ни с того ни с сего стал настороженно осматривать зал, вращая головой вправо и влево.

– Бен? Ты не хочешь отвечать? – Сергей не знал, как реагировать на действия друга. – Бен, что с тобой?

– Тебе не кажется, что здесь стало как-то темно?

– О чем ты? По-моему все так же, как было. Если ты не хочешь говорить о работе…

– Нет-нет, просто… мне показалось, что на секунду выключился свет, и все вдруг потемнело, – Бен говорил очень путанно и странно. – Мне надо в туалет.

Он поднялся со своего стула, сделал несколько шагов в направлении уборной и, обернувшись, неуверенно произнес:

– Это отец.

– Что отец?

– Это он хотел, чтобы я там работал, – Бен опустил голову и медленно зашагал прочь. Сергей внимательным взглядом проводил его удалявшуюся фигуру. Допив остатки рома, он стал машинально катать пустой стакан по столу, предаваясь воспоминаниям.

Коваль познакомился со Шлейманом 20 лет назад, когда однажды в школе вступился за него в драке. Увидев, как двое старшеклассников избивают маленького худого паренька, он не смог пройти мимо такой несправедливости – вдохновленный историями о рыцарях и мушкетерах, Сергей всегда мечтал прийти на помощь униженным и оскорбленным, поэтому, не задумываясь, ринулся в бой. В действительности, им двигало лишь праведное тщеславие, но спасенный Бен увидел в этом самоотверженном акте персональную заботу о себе. Бескорыстное заступничество Сергея настолько поразило маленького Бенциона, что он тут же предложил ему вечную дружбу. Измазав ладони в крови из разбитых носов, они скрепили свой союз рукопожатием и поклялись никогда не предавать друг друга и не бросать в беде. С тех самых пор нить их дружбы не прерывалась ни на один день. Бен частенько любил говорить: «Ты – мой единственный друг, Серега, потому что ты – единственный человек, у которого я когда-либо в жизни оказывался в долгу.» Дружба для него была своеобразной расплатой за свое спасение.

За двадцать лет друзьям пришлось повидать многое, но в последнее время Сергей стал сильно переживать за Бена: с тех пор как ушел его отец, он впал в затяжную депрессию, из которой все никак не мог выбраться. Что-то его постоянно мучило и съедало изнутри. Сергей понимал, что все эти проблемы были так или иначе связаны с Донатом Исаевичем, но стоило только ему завести разговор с Беном о его отце, как тот сразу же менял тему.

Сергей отлично помнил две встречи с Бениным отцом в своей жизни: самую первую и самую последнюю. Впервые он познакомился с Донатом Исаевичем в 12 лет. Он хотел вместе с другом записаться на секцию фехтования, но Донат Исаевич был против. Бен никак не мог добиться разрешения у своего отца, и тогда Сергей решил поговорить с ним сам. Он на всю жизнь запомнил его грустный уставший взгляд – глаза, полные невыразимой тоски. Сергей говорил без остановки целых пятнадцать минут. Он просил, убеждал, умолял, уговаривал. Он делал все, что мог, лишь бы добиться согласия Доната Исаевича, и, когда тот, наконец, разрешил Бену пойти с ним на фехтование, Сергей чуть не потерял сознание от счастья и пережитого им напряжения. Он до сих пор считал этот разговор своим самым успешным дипломатическим достижением в жизни. Они с Беном прыгали от радости по комнате, а отец сидел все с тем же печальным взглядом. Точно такой же взгляд был у Доната Исаевича перед самой смертью. Он лежал у Коваля в отделении, и когда тот зашел однажды померить ему давление, старый еврей взял его за руку и слабым голосом, едва шевеля губами, произнес: «Позаботься о Бенечке. Больше у него никого не осталось.» Для Сергея это были последние слова Доната Исаевича – тем же вечером он скончался.

Смерть отца что-то надломила в Бене, лишила его уверенности в себе. Он продолжал жить, но совершенно перестал получать удовольствие от жизни. Он начал во многом сомневаться и часто подолгу не мог принять решение даже в самых элементарных ситуациях.

«Как же о тебе заботиться, Бен?» – пробурчал Сергей и отставил пустой стакан в сторону. В это же самое время его друг вернулся из туалета с раскрасневшимся и мокрым от умывания лицом. Он тихо присел напротив и, не отрывая взгляд от стола, произнес:

– А знаешь, что самое ужасное?

– Что?

– Самое ужасное, что я до сих пор не знаю, говорил ли это я с Настей, или всего лишь повторял слова моего отца.

– В смысле?

– Я не знаю… То, что я ей сказал – правда ли я так думаю или просто привык так думать? Я оглядываюсь на свою жизнь и понимаю, что все действия и все поступки в ней были продиктованы волей моего отца. Он всегда говорил мне, как следует жить, но никогда не объяснял почему, и теперь я тщетно пытаюсь подобрать смысл ко всем его словам. Я не знаю, что мне делать. Я, как тот индеец, который потерял свою тень.

– Какой еще индеец?

– Не помню точно, где слышал эту сказку, но суть там в следующем: как-то раз один индеец потерял свою собственную тень, а вместе с ней потерял и душевный покой. Казалось бы, тень – ну что в ней такого? Зачем она вообще нужна? А вот индеец сильно расстроился. У него было все, что только может быть у человека в жизни: дом, семья, еда, верные друзья, но тени не было, и все остальное теряло для него смысл.

Мне очень понравился этот образ, он очень красивый и точный. Тень – ведь это что-то призрачное, нематериальное. Вот и я упустил из жизни что-то такое же неприметное. Вроде все есть, а счастья – нет. Я стал, как бесхребетный планктон, плывущий по течению жизни: свет проходит сквозь меня, не задерживаясь, поэтому на асфальте я отражаюсь лишь бледным размытым пятном. Порой я думаю, может меня вообще не существует?

– А как же извечное: «Cogito ergo sum»⁵?

– Только в этом и нахожу утешение, – Бен крепко обхватил свой стакан и выпил его залпом.

– Может еще рома возьмем?

– Нет. Что-то не хочется больше.

– Может, тогда по сигаре?

– И сигары не хочется.

– А что тогда? – Сергей хитро посмотрел на Бена.

– Не знаю… Ничего не хочу. Хочу сдохнуть поскорее.

Сергей принялся задумчиво почесывать бороду. Через минуту, поправив очки на носу, он возобновил разговор:

– В таком случае, мне все ясно.

– Что тебе ясно?

– Диагноз твой – помнишь, ты интересовался?

– И что же у меня, доктор? – с улыбкой спросил Бен.

– У вас, батенька, типичная ангедония на фоне аутопсихической деперсонализации.

– Вы правы, Сергей Валентинович – звучит, действительно, неутешительно. А как-то поподробнее можно?

– С ангедонией, я думаю, тебе все понятно – это неспособность человека к получению удовольствия, потеря ко всему интереса. Короче, как гедонизм, только наоборот. А деперсонализация – это расстройство самовосприятия. Типичные симптомы: ощущение частичного или полного стирания черт своей личности, нарушение восприятия своего «Я», притупление чувств, эмоций.

– И что делать с этой болезнью?

– Видишь ли, беда в том, что ангедония с деперсонализацией могут быть симптомами более серьезного психического расстройства.

– Например?

– Например, шизофрении, – Сергей широко улыбнулся.

– И что мне теперь делать? Как это все лечиться?

– Да ты не переживай. У тебя не клинический случай. Ты, главное, найди интерес в этой жизни, или смысл, как ты говоришь – тогда все вновь встанет на свои места.

– Ничего себе, совет: «Найди смысл жизни», – возмущенно пробормотал Бен.

– Поверь, в этом нет ничего сверхъестественного. Все люди рано или поздно задаются вопросом: «А в чем же смысл?», и все, так или иначе, находят приемлемый для себя ответ. Пройдет какое-то время – найдешь и ты.

А что касается лечения, скажу тебе по секрету одну вещь: практически все психические заболевания в этом мире лечатся большими дозами сильнодействующих психофармакологических препаратов, поэтому попадать в дурдом при каких-либо обстоятельствах я тебе крайне не рекомендую.

– И что, без вариантов – исключительно психотропами?

– Нет, ну почему «исключительно»? У моего отца, например, был знакомый, еще в институте – Владлен Константинович Черепов – так он до сих пор практикует электрошок и неинвазивную лоботомию, незаконно, конечно.

– Жестоко. А ты, кстати, в медицину пошел, потому что у тебя отец психиатр?

– Думаю, нет. Отец наоборот меня всегда отговаривал. Просто я с детства хотел помогать людям.

– Ясно, – Бен подозвал официанта и попросил у него счет. – Ну, а что там нового у тебя в терапии?

– Да, ничего в принципе. Недавно один больной в палате устроил забастовку и подговорил всех соседей не принимать лекарства вместе с ним.

– И что ты сделал?

– Я им сказал свою любимую фразу: «Знаете, зачем на таблетках нужны прорези? Правильно – чтобы, когда пациент отказывается принимать лекарства орально, можно было завернуть их отверткой ему в жопу.» После этих волшебных слов все акции протеста обычно сворачиваются.

– Меня всегда восхищало твое человеколюбие, – сквозь смех процедил Бен.

– Что поделать, дружище? Я – врач, а не гуманист. Часто приходится спасть жизни людей против их собственной воли. А еще хочешь историю?

– Ну, давай напоследок.

– Вчера ко мне поступил больной с кишечной непроходимостью. Так вот он рассказывал свою версию, почему у мужчин эректильная дисфункция совпадает по возрасту с началом запоров.

– Слава Богу, я уже поел. И почему же?

– Потому, что когда из тебя выходят каловые массы после недельного застоя в кишечнике – испытываешь такие ощущения, что сравнить их можно, пожалуй, только с оргазмом.

– Страшно представить, что через несколько лет нам все это предстоит узнать воочию, – официант принес счет. Бен раскрыл его и занялся привычной калькуляцией, – Значит ты съел три куска пиццы, выпил три стакана рома… так-так… одна сигара… еще ты заказывал себе лайм отдельно, колу… Итого, с тебя 1300 рублей ровно.

– Послушай, давно хотел тебя спросить, – Сергей, улыбаясь, доставал деньги из бумажника, – Ты напивался когда-нибудь так, что был не в состоянии посчитать, сколько кто съел кусочков пиццы?

– Нет. Ведь я же еврей, – смешливый до этого Бен почему-то заметно погрустнел. В его глазах все опять потемнело.

Глава 4

Из дневника Бенциона Шлеймана

Вот уже целую неделю я не могу нормально заснуть. Постоянные видения и тревожащие воспоминания. Иногда я проваливаюсь в какую-то черную слизь или смолу, и она начинает затягивать меня. Я борюсь, кричу, как могу вырываюсь, вгрызаюсь в землю зубами, сдираю пальцы в кровь, но черное болото по-прежнему засасывает меня. Оно старается поскорее подобраться к горлу, чтобы проникнуть внутрь меня. Я чувствую, как оно меня душит, как ноги становятся холодными, как тело бьется в судорогах, как потом все чернеет перед глазами, и я вскакиваю с кровати, тяжело дыша.

Еще мне стал часто сниться ворон. Я вижу, как он подлетает, садится в центр моей тени и начинает ее клевать. Тень сжимается, а затем исчезает. Тогда ворон поднимает голову и завораживающе смотрит на меня своим дьявольским черным глазом. Взлетев, он кричит, и от этого жуткого карканья я просыпаюсь в поту.

В детстве, когда я, мучимый кошмарами, не мог заснуть, отец пел мне колыбельную на идише. Он не знал никаких других песен и всегда успокаивал меня только ею. Он садился рядом с моей кроватью и тихо, часто сквозь слезы, напевал:

«Ойфн вег штейт а бойм, штейт эр айнгебойгн,

Але фейглен фунем бойм зайнен зих церфлойгн:

Драй кейн мизрах, драй кейн майрев, ун ди решт – кейн дорем

Ун дем бойм гелозт алейн, hефкер фарн шторем.»

Позже я узнал, что это были стихи Ицика Мангера:

«У дороги столбовой старый дуб стоит,

Ни одна на дубе том птица не сидит.

Разлетелись все они на восток и юг,

И стоит забытый дуб на пути у вьюг.»

Перед самой смертью, перед тем, как закрыть свои глаза в последний раз, отец попросил меня спеть его любимую песню, но я не мог выдавить из себя ни звука. Я сидел рядом, держа его холодную руку, и весь трясся, едва сдерживая слезы. Он ушел от меня в гробовой тишине.

Глава 5

Бенцион Шлейман стоял напротив здания синагоги, глядя на огромного черного ворона, сидящего на ступеньке у центрального входа. Птица тоже, слегка наклонив голову в бок, не отрывала взгляда своих страшных темных глаз от Бена. Когда он делал шаг в сторону, чтобы обойти птицу, ворон неуклюжими прыжками следовал вслед за ним, преграждая дорогу.

«Да что такое с этой птицей?» – Бен постарался придать самому себе немного смелости и решительно двинулся на дьявольское создание, проникшее в этот мир из его ночных кошмаров, но как только он приблизился к ворону, тот расправил крылья и, издав страшный леденящий душу крик, устремился на Бена. Он отшатнулся и, закрыв лицо руками, свалился на землю. Птица пронеслась над ним, и когда Бен открыл глаза, ворона уже нигде не было. Тяжело дыша, он обреченно смотрел вокруг: «Этого просто не может быть». Он медленно поднялся, отряхнулся и, простояв в нерешительности еще несколько секунд, вошел в синагогу.

Внутри здания было пусто. Один лишь старый раввин – весь в черном, с пейсами и бородой, в широкополой шляпе – задумчиво прохаживался вдоль ровно расставленных рядов стульев. Бен сразу подошел к нему:

– Здравствуйте.

– Шалом. Чьто вы хотели?

– Извините, пожалуйста, как вас зовут?

– Я раввин Ицхак Коган. Чьто вам угодно?

– Рав Ицхак… как это лучше сказать… я бы хотел стать иудеем.

– Да. К сожалению, в наше время не часто услышишь такое в этих священных стенах, – раввин заметно подобрел и улыбнулся, обнажив свои кривые желтые зубы. – Вы еврей?

– Да.

– Как вас зовут?

– Бенцион Шлейман.

– Бенцион – это прекрасное имя. На иврите оно означает «Сын Сиона», – раввин внимательно осмотрел молодого еврея с ног до головы. – Вы соблюдаете шаббат, Бенцион?

– Нет, – неуверенно пробормотал Бен.

– Соблюдаете кашрут?

– Нет.

– Вы изучали Танах или хотя бы Тору?

– Нет.

– Это плохо. Вот если бы вы были знакомы с «Книгой книг», вы бы знали, что есть две истины: истина о правильной религии – о том, как надо верить – и истина о правильной жизни – о том, как надо жить. Не соблюдая субботы и не выполняя законов кашрута, вы никогда не ощутите связи со Всевышним, – Ицхак заглянул Бену прямо в глаза. – Почему же вы решили вдруг принять иудаизм?

Первой мыслью Бена было – рассказать раввину историю об индейце, потерявшем свою тень, но, поразмыслив немного, он решил отказаться от витиеватых аллегорий и попытаться максимально просто изложить сложившуюся ситуацию:

– Видите ли, в последнее время в моей жизни настали тяжелые времена. Можно сказать, что я заболел и потерял всякую надежду на выздоровление. Я больше не знаю, кто я есть и зачем живу? Угасли мои прежние жизненные ориентиры, и, быть может, вера во всемогущего Бога…

– Не произносите Его имени, – раввин внезапно прервал исповедь Бена.

– Что простите?

– Мы не произносим имени Всевышнего, так как Ему нельзя давать никаких определений. Любое определение – это ограничение объекта каким-то именем, а Творец – это Абсолют: Он ничем невыразим и неограничен.

– Как же его тогда называть? – Бен был немного смущен.

– Мы говорим «А-Шем».

Замечание Ицхака было настолько неожиданным для Бена, что теперь он не мог даже собраться с мыслями и вспомнить, на чем остановился. Минуту они простояли молча, глядя друг на друга, и вот, когда Бен уже открыл было рот, чтобы продолжить свой рассказ, раввин перебил его снова:

– Не волнуйтесь, молодой человек. Ведь вы не могли знать этого заранее. Вы еще только начинаете свой путь.

– Но…

– А чьто касается вашей проблемы, так я вас прекрасно понял. Прежде, чем нам с вами говорить о религии, давайте, для начала определимся с тем, кто есть вы. Ведь вас больше других сейчас волнует вопрос собственного «Я»? – Бен неуверенно кивнул. – Прошу вас, пройдемте со мной в библиотеку.

Поднявшись по боковой лестнице, Бен и Ицхак оказались в небольшой комнате с шестью учебными партами и книжным шкафом в углу. Раввин предложил Бену присесть, а сам достал с полки книгу в сиреневом переплете и положил на стол. Он открыл ее на последней странице и начал листать в начало – Бену это показалось немного странным, но потом он понял, что книга была целиком написана на иврите, а, следовательно, читать ее полагалось наоборот.

– Вы знаете, чьто такое гематрия?

– Не совсем.

– Каждая буква в иврите имеет свое числовое значение, поэтому любое слово можно представить в виде суммы чисел букв, его составляющих. Если рассчитать гематрию имени человека – это даст представление о том, каков он есть.

Бен с интересом слушал раввина, невольно вспоминая одесского бандита Беню Крика, которому был обязан своим именем.

– Имя Бенцион записывается шестью буквами: Бет, Нун, Цади, Йуд, Вав и Нун. Это значит, что полная гематрия вашего имени равна 208, а сокращенная – единице. Сейчас посмотрим… – раввин перелистнул страницу книги. – «Единица – это первенство, логика, достижения. Такие люди – инициативные руководители, обладающие способностью справляться с переменами, умеющие толкать вперед и начинать новое, но нуждающиеся в ком-то, кто поможет решить, брошенные ими дела.»

– Вряд ли это про меня. Я хоть и работаю начальником, но все это страшно ненавижу.

– Бывает и такое, но видите ли в чем дело: имя и судьба человека тесно взаимосвязаны. Двадцать две буквы иврита соответствуют двадцати двум путям Древа Жизни – если выкинуть из имени человека хотя бы одну букву, то изменится целиком и гематрия, изменится сама его судьба. Как вас, например, зовут окружающие: ваши друзья и родственники?

– Все зовут меня Беном.

– Вот видите! Значит, от вашего славного имени остается всего только две буквы: Бет и Нун. Их сокращенная гематрия равна семерке. Посмотрим… «Такие люди – мистики от рождения, их душа тянется ко всему таинственному, неведомому, часто они углубляются в поиски самих себя и уносятся далеко в своем воображении.» Слышите? Вы как раз говорили, чьто не можете найти себя в последнее время, так вот гематрия это объясняет, – Бен лишь задумчиво кивнул. – Место буквы в имени тоже важно. Например, первая буква определяет душу человека, вторая – эмоции, чувства, третья – материальный аспект его жизни и так далее. У вас получается: Бет – «замкнутый, необходимо опасаться отказа от себя»; Нун – «серьезный, упрямый, недоверчивый». Раз вы привыкли, что все называют вас Беном – двухбуквенным именем – значит, остальные аспекты вашей жизни просто не определены. Нет третьей буквы, значит ваша жизнь, наверняка, совершенно не практична – вы не умеете обращаться с деньгами. В отношении любви…

Раввин продолжал и продолжал свой «обличительный» монолог, но мысли Бена были заняты уже совершенно другим. Не обращая никакого внимания на слова Ицхака, он думал над тем, действительно ли имя человека, выбранное родителями в силу каких-то безосновательных предпочтений, может повлиять на всю дальнейшую его судьбу? Неужели простой набор символов, служащий нам лишь персональным идентификатором, с рождения предопределяет наши ум, характер, счастье… Видимо, не напрасно родители часто называют своих чад в честь выдающихся личностей, желая, чтобы ребенок повторил судьбу своего знаменитого тезки. Однако, в чем же тогда заключается свобода выбора, свобода воли человека, если мистическая гематрия наперед говорит, каким он будет?

Все больше углубляясь в своих размышлениях, Шлейман, неожиданно, пришел к интересному для себя вопросу: «Можно ли рассчитать гематрию любого имени на земле, или же она существует исключительно у евреев?»

В этот самый момент, когда Бен предавался своим фаталистическим рассуждениям, а Ицхак продолжал говорить о тонкостях исповедания иудаизма, снаружи раздался оглушительный крик ворона. Невольно содрогнувшись, Бен резко повернулся к окну и успел увидеть промелькнувшую в нем тень. Все его мысли внезапно рассеялись, сознание прояснилось, и он вновь прислушался к словам раввина:

– … ведь только евреи попадут после смерти в заветный Ган Эден.

– Куда попадут?

– «Ган Эден» – Райский Сад.

– Но подождите, почему только евреи попадут в Ган Эден? А как же люди других национальностей?

– Бенцион, мы – богоизбранный народ. Только нас Всевышний наделил бессмертной душой. Остальные люди, как и животные не имеют души.

– Но есть же иудеи-неевреи!

– Вы ошибаетесь, молодой человек. Иудеем может быть только еврей. Если человек рожден неевреем, то прежде чем принять иудаизм, он должен пройти обряд посвящения – гиюр.

– И после гиюра эти новоиспеченные прозелиты становятся евреями? – Бен был излишне разгорячен. Его слова становились похожи на обвинения.

– Да. Мы зовем их герами. Но почему вас так взволновал этот вопрос?

– Но ведь выходит, что иудаизм – это и не религия вовсе!

– Чьто вы такое говорите, молодой человек, – раввин вскочил со своего стула. – Как вы смеете?!

– Выходит, что Иудаизм – это какое-то национальное мировоззрение или, если хотите, национальная культура еврейского народа, но никак не религия. Ведь религия – это светоч надежды, который должен оберегать всех верующих от темного окружающего неведения. Религия должна протягивать руку помощи всем тонущим без исключения! Да что там – даже врачи лечат всех, невзирая на национальность.

– Молодой человек, вы не имеете ни малейшего понятия о том, о чем сейчас говорите. У меня нет ни времени, ни желания с вами спорить, а тем более вам чьто-то доказывать. Иудаизм, как религия, существует уже тысячи лет, а вы – только вчера родились, так чьто покиньте это священное место и не оскорбляйте его больше своим присутствием, – старый раввин сдержанно указал Бену на выход.

Оказавшись на улице, Бен остановился за калиткой синагоги и закурил. Апатично глядя по сторонам, он медленно втягивал в себя сигаретный дым, анализируя все, что приключилось с ним сегодня. Одинокая слеза скатилась по его щеке. Докурив, Бен утер ладонью лицо и неторопливо зашагал домой – высоко в небе над ним парил черный ворон.

Глава 6

Сергей Коваль уже полчаса изо всех сил молотил кулаком в дверь, надсадно крича: «Открывай, подлец! Я знаю, что ты там! Открывай! Слышишь?!» Он жал на звонок, стучал ботинком о дверной косяк, временами пытался связаться с Беном по телефону, но не мог добиться от него никакого ответа.

Прошел уже месяц с тех пор, как они виделись в последний раз. Обеспокоенный исчезновением друга, Сергей решил однажды позвонить ему на работу, но там сказали, что Шлейман уже давно уволился с формулировкой «по собственному желанию». Вспомнив его слова о съемном жилье, Коваль обзвонил всех, кто сдает квартиры в районе бара «Че Гевара», и сумел вычислить новый адрес Бена. Сделав это, он незамедлительно отправился на выручку к другу, но столкнулся с непреодолимым пока для него препятствием в виде запертой двери.

Проведя еще десять минут в тщетных попытках наладить с Беном обратную связь, Сергей решил пойти на ультимативные меры:

– Если ты сейчас же не откроешь мне дверь – я звоню хозяйке квартиры, Нине Степановне! Она приедет с запасными ключами, и я все равно попаду внутрь! – Сергей угрожающе поднес телефон с набранным номером квартиросдатчицы к дверному глазку. – Считаю до трех! Раз!

Неожиданно для Сергея «крепость Масада» сдалась без боя: он услышал, как загремели замки, и дверь распахнулась. На пороге стоял Бен – неестественно бледный, с темными кругами под глазами и опухшими веками. Так и не посмотрев на Сергея, он развернулся и отправился обратно к себе в комнату. Эта немая сцена немного выбила Коваля из колеи, но собравшись с мыслями, он прошел внутрь.

В комнате было страшно накурено – на столе над пепельницей возвышалась гора окурков. Сквозь разъедающий глаза дым, Сергей разглядел повсюду разбросанные листы бумаги с какими-то иероглифами, пару пустых бутылок, осколки стекла, а рядом – перевернутый стул. На подоконнике возле разбитого окна сидел Бен, меланхолично глядя на улицу. Апогеем этой унылой безрадостной картины служила раскачивающаяся в центре комнаты веревка с петлей, верхним концом прикрепленная к люстре.

– Oh, merde!⁶ – обреченно протянул Сергей. – Только не говори мне, что, если бы я опоздал на пару часов, то ты бы уже болтался в этой петле.

– Не льсти себе. Я повязал этот «пеньковый галстук» еще неделю назад.

– Зачем?

– Так… На всякий случай. Если, вдруг, решусь.

Сергей поправил очки и еще раз внимательно осмотрел обстановку. Он серьезно раздумывал над тем, в каком ключе стоит продолжать беседу со своим больным другом. Сергей аккуратно поднял опрокинутый стул, поставил его рядом с Беном, и, удобно откинувшись на спинку, с улыбкой заговорил:

– Позволь мне, дружище, рассказать тебе о том, что происходило бы, решись ты повеситься, – Бен безразлично пожал плечами. – При повешении происходит последовательное нарушение функций жизненно важных систем организма. В первые минуты у тебя происходит задержка дыхания; тело начинает беспорядочно двигаться, – для большей яркости и выразительности своих слов Сергей стал дергаться, сидя на стуле, – После этого, от сдавленности сосудистых пучков развивается синюшность лица и шеи, глаза начинают вылезать из орбит, отвратительным образом распухает и вываливается язык. Затем проявляется нарушение сознания по типу оглушения, а так же начинаются приступы судорог. На этом этапе, к слову, обычно происходит непроизвольное выделение слюны, кала, мочи и спермы…

– Хватит, – тихо проронил Бен, не подняв головы.

– … отмечаются судорожные вздохи с широким открыванием рта, – выпучивая глаза, Сергей стал изображать удушье. – Далее наступает остановка дыхания, после которой сердечные сокращения продолжаются еще какое-то время. После утраты сознания судороги развиваются, в силу чего все то дерьмо, что успело уже сползти по штанинам к стопам, разлетается по всей квартире…

– Я понял.

– … а так как эта хлипкая конструкция, – Сергей указывал на люстру с удавкой, – вряд ли выдержала бы твое тело достаточно долгое для смерти время, то, вероятнее всего, вечером тебя привезли бы ко мне на дежурство: обоссанного и обосранного, с переломами хрящей гортани, возможно отрывом трахеи, порезом голосовых связок и необратимым нарушением мозгового кровообращения, после которого…

– Да понял я все! – Бен спрыгнул с подоконника, залез на кровать, и, подпрыгнув, крепко ухватился обеими руками за веревку, которая сразу же с треском оборвалась. Приземлившись на обе ноги, он зашвырнул обрывок удавки в угол и в облаке осыпавшейся с потолка побелки сел на кровать.

«Способность проявлять яркие эмоции – это хороший признак» – отметил про себя Сергей. Почувствовав, таким образом, небольшое улучшение в состоянии друга, он решил продолжить свою терапию:

– Предлагаю начать разговор с чего-нибудь простого – например, что это за листы?

Бен мельком глянул на валявшуюся повсюду бумагу, неохотно пробурчав:

– Ты знаешь что-нибудь о буддизме?

– Не многое.

– Тогда я тебе сейчас расскажу, – Бен был невероятно серьезен. – Оказывается, у каждого человека внутри есть духовный корень – по-китайски «ben» – из которого произрастает дерево твоего Я. Духовный корень, «ben» – это что-то вроде бессмертной души, но только после твоей гибели она попадает не в рай или ад, а передается по цепочке перерождений какому-то другому вновь родившемуся человеку. Соответственно, пока ты являешься временным, текущем носителем этого «ben», ты можешь ухаживать за ним, обогащая и укрепляя, а можешь просто наплевать.

«Ben» определяет твою жизненную силу и способности: если ты, допустим, умеешь неплохо рисовать – это означает, что человек, владевший твоим «ben» до тебя, был совершенной бездарностью, но всю свою жизнь посвятил изучению художественного искусства, т.е. он сумел отрастить маленький дополнительный корешок на твоем «ben». Все твои таланты – это не твоя заслуга, это кропотливая и усердная работа, я бы даже сказал, жизни людей, владевших «ben» до тебя.

– Значит, если ты постоянно развиваешься и изучаешь что-то новое, то твой «ben» становится крепче и сильнее, а если наоборот, то он загнивает. Так?

– Да. Узнав об этом, я задумался… что же я сделал в своей жизни такого, чтобы у моего духовного корня «ben» появилась хоть одна маленькая новая веточка? – Бен застыл в некотором оцепенении, глядя в потолок, но в тот момент, когда Сергей уж было решился ответить на его вопрос, он продолжил, – А еще меня очень заинтересовал этот раввин насчет имени.

– Какой раввин?

– Не важно. Ты знал, что все китайские имена записываются иероглифами?

– Догадывался.

– А каждый иероглиф ведь представляет из себя отдельное слово, поэтому имя человека можно перевести, как целое предложение. Например, Мао Цзэдун. Имя состоит из трех иероглифов: 毛 «мао» – шерсть; 泽 «цзэ» – благодеяние; 东 «дун» – Восток. Китайцы переводят имя своего вождя поэтически: «шерстяное одеяло, укрывшее и облагодетельствовавшее весь Восток». Я попытался перевести с китайского имя Бенцион. Получилось: 本 «бен» – корень; 穷 «ц(с)ион» – нищий. Все слово целиком переводится, как «малоимущий».

– Из этого ты сделал вывод, что ты «беден душой»?

– Нет… Хотя, да… Не знаю. Я просто не знаю, как дальше жить, и что мне делать. Я не знаю, кто я есть и чего хочу. Моя голова просто раскалывается от вопросов! Да еще этот ворон, – Бен махнул рукой в сторону разбитого окна.

– О каком вороне ты говоришь?

– В последние дни меня постоянно преследует черный ворон. Куда бы я ни пошел, он всегда рядом. Сегодня целый день бился ко мне в окно – я не выдержал и запустил в него стулом. Его крики сводят меня с ума.

Сергея встревожили слова Бена. Он подошел к другу и внимательно посмотрел ему в глаза.

– Дружище, похоже, что это духи нигредо следят за тобой.

– Духи чего? – Бен встрепенулся.

– Нигредо – это термин из алхимии. Дословно переводится, как «чернота», а черный ворон является его алхимическим символом.

– Но…

– Слушай меня внимательно. Это никакая не мистика – термин «нигредо» используют и в психологии тоже. Им обозначают психологическое состояние человека, характеризующееся умственной дезориентацией и негативным видением себя и окружающего мира. Самокопательство, возникающее у человека на этапе нигредо может вызвать серьезное помешательство и помрачнение ума, потому что непрофессионально занимаясь самоанализом можно прийти к таким личностным проблемам, о которых ты раньше даже и не подозревал.

В нигредо, например, человеку кажется, что его мир разваливается на части; будущее видится ему смутным и беспросветным, без надежды на избавление от пустоты и одиночества; во снах и фантазиях ему видятся образы смерти, упадка и тьмы. Алхимики часто называли нигредо меланхолией – миром, где темно и жутко, где царят мрачные уныние и тоска. – Бен сокрушенно внимал словам Сергея. Все его мысли и чувства приходили в резонанс с услышанным. – Карл Юнг говорил, что нигредо – это начальная стадия трансформации личности: ты можешь, перегнив, превратиться в нового человека, а можешь оказаться на самом дне черной преисподней, навеки лишенный своего «Я». Кстати, Юнг связывал нигредо с архетипом тени.

– Тени? – напряженно прошептал Бен. – Снова эта тень:

… And my soul from out that shadow, that lies floating on the floor

 Shall be lifted – nevermore!⁷*

– Мне кажется – ты излишне драматизируешь. Ты же рациональный человек! Ты должен осознавать, что с тобой сейчас происходит, а главное – ты должен понимать, почему это с тобой происходит; в чем лежит корень всего этого бреда, вызванного твоей деперсонализацией?

Бен вопросительно поднял глаза на Сергея.

– Пришла пора… – Коваль старался как можно осторожнее подбирать слова. – Пришла пора тебе выйти… из тени своего отца. Пора отпустить его и начать жить самому.

Бен снова опустил глаза к полу и, закрыв лицо руками, заплакал. Сергей положил свою руку ему на плечо:

– Ну что же ты такой сентиментальный, прямо, как еврей у Стены Плача?

– Я не еврей! – глотая комок в горле, прокричал Бен. – Я, Бенцион Шлейман, не еврей. Понимаешь?

Сергей недоуменно смотрел в глаза своему другу. Он был так ошарашен, что не мог найти слов для ответа.

– Донат Исаевич Шлейман не был моим отцом, – Бен глубоко вздохнул и, немного успокоившись, начал свой рассказ. – Моя мать, Надежда Кирсанова, ненавидела своего мужа: еврея-меланхолика. Она жила с ним только из-за денег и часто изменяла ему, а он все равно ее любил. Однажды, от одной из своих сторонних связей мать забеременела. Муж знал, что ребенок был не от него, но он ее так сильно любил, что готов был все простить. Шлейман не хотел воспитывать чужого ребенка, но и убивать его в утробе не позволил – он считал аборт страшным грехом – поэтому, они планировали отдать меня в детский дом. Они… строили планы на жизнь… А жизнь, она… – Бен еле держал себя в руках. После небольшой паузы он продолжил, – Во время родов мать умерла, и всю свою неуемную любовь Шлейм… отец решил подарить мне. Посвятить мне всю свою оставшуюся жизнь.

– И когда ты узнал об этом?

– Перед самой смертью он решил мне обо всем рассказать. Он хотел перед встречей с Творцом снять последний камень с души. Эта тайна мучила его все 30 лет. Черт… лучше бы он унес ее с собой в могилу.

Друзья сидели какое-то время в скорбном молчании. Каждому из них было над чем подумать.

– Нет, – нарушил тишину Сергей.

– Что нет?

– Твой отец правильно поступил, что рассказал тебе.

– Правильно поступил? Ах, значит, правильно поступил, разрушив всю мою жизнь… Да? Предав все, во что я верил…

– Опомнись, глупец! Он освободил тебя!.. от всех предрассудков, довлевших над тобой. Он подарил тебе возможность, взглянуть на свою жизнь еще раз, переосмыслить ее, избавиться от всех детских комплексов разом! – Бен молчал. – Кризис среднего возраста делает из нас безумствующих Дон Кихотов, борющихся с «ветряными мельницами» – несуществующими проблемами, которые мы сами же себе и создаем. Взгляни вокруг: несчастные сорокалетние мужики бегают и рвут на себе волосы, не зная, где источник всех их проблем; не зная, что явилось причиной, развалившей их прежний привычный мир. Тебе же, выпал уникальный шанс! Ты имеешь дело с реальной и объективно решаемой проблемой – справившись с ней, пережив это сейчас, ты обезопасишь себя от всех последующих в будущем кризисов. Ты у истоков, дружище. Ты, можно сказать, родился заново и можешь теперь двигаться в любом направлении; расти, куда захочешь; формировать себя, как сочтешь нужным. Главное – определиться с вектором, а в этом уж, я тебе как-нибудь помогу.

Еще долго Сергей сидел с Беном, терпеливо рассказывая ему о предстоящей жизни, полной возможностей. Он, переходя то роли назидательного учителя к вдумчивому слушателю, старался развеселить Бена и обнадежить, подобрать стоящие мотивы и вселить в него уверенность. Всю ночь они провели, горячо споря о том, стоит ли покупать квартиру; сжечь ли Бену его походный рюкзак; вернуться ли на прежнюю работу или решиться поступать в медицинскую академию и о многом другом.

Окончательно выговорившись под утро, уставшие друзья по-прежнему сидели в комнате Бена. Сергей поднялся и, немного размявшись, подошел к окну – солнце уже щедро разливало свой свет по серым городским улицам. Он улыбнулся, слепо щуря глаза:

– Может быть, выйдем на солнце – проверим, появилась ли у тебя снова тень?

Хлопнув себя по коленям, Бен резко вскочил:

– Ну, вот что ты наделал?

– В смысле?

– Ну, вот ты опять взял… и спас мне жизнь. Если так и дальше пойдет, то я тебе долг вообще никогда не верну.

Друзья взглянули друг на друга и через мгновение вместе расхохотались.

Глава 7

Из дневника Бенциона Шлеймана

В одном маленьком индейском племени Кри жил-да-был молодой охотник, которого звали Ико. Он был самый сильный и самый ловкий мужчина в племени. Жена его была самой красивой женщиной в племени. Дети его были самыми храбрыми и смышлеными в племени. Вигвам его был самым красивым и прочным во всем племени. Конь его был самым выносливым и быстрым во всем племени. Каждый день индеец Ико возвращался домой с охоты и приносил тушу убитого зверя, и каждый день его семья гордилась им, а племя восхваляло его. И был индеец Ико абсолютно счастлив и не ведал грядущей беды.

Однажды на охоте индеец Ико потерял свою тень, а вместе с ней потерял он и покой. Со временем Ико перестал ходить на охоту, потому что постоянно был занят поисками своей тени. Он перестал быть ласков с женой, потому что постоянно искал свою тень. Он перестал воспитывать детей, потому что думал только о своей тени. Он больше не следил за своим вигвамом, потому что не видел свою тень. Он больше не кормил коня, потому что без тени все для него утратило прежний смысл.

Соплеменники смеялись над ним: «Глупый-глупый, Ико! Ты потеряешь всю свою счастливую жизнь, гоняясь за собственной тенью. Тебе станет нечего есть, потому что ты перестал охотиться. Твоя жена уйдет от тебя к вождю, потому что ты больше не обращаешь на нее внимания. Твои дети вырастут глупыми, потому что ты ничему их не учишь. Твой вигвам развалится, потому что ты за ним не следишь. Твой конь умрет, потому что ты его не кормишь. Зачем тебе вообще нужна эта бесполезная тень, хотя раньше ты ее даже не замечал?» Но упрямый Ико каждый раз отвечал им: «Не нужны мне ни охота, ни жена, ни дети, ни вигвам и ни конь, потому что без моей тени никогда мне не быть впредь счастливым.»

Долго искал индеец Ико свою тень. Он искал ее в самых темных пещерах, на дне самых глубоких рек, в гуще самых дремучих лесов, но никак не мог ее отыскать. Совершенно отчаявшись и выбившись из сил, Ико пришел к мудрому шаману, которого звали Ясный День. Он спросил у шамана:

– О, великий Ясный День, скажи мне, навеки потерявшему покой, где мне найти свою тень? Я искал ее в темных пещерах, на дне глубоких рек, в гуще дремучих лесов, но так и не смог ее отыскать.

– Глупый-глупый, Ико, – печально отвечал старый шаман. – Тот, кто занят поисками собственной тени, должен всего лишь выйти на свет и взглянуть себе под ноги.

Глава 8

Валентин Николаевич Коваль, заложив руки за спину, задумчиво расхаживал взад и вперед по своему кабинету. Поминутно он останавливался напротив стеллажа с многочисленными наградами, грамотами и сертификатами и, глядя на свое отражение в стеклянной дверце, обреченно произносил: «Видимо, это конец.» Опустив голову, он снова и снова продолжал свои бесконечные скитания по комнате, как маятник, переходя от одной стены к другой. Валентин Николаевич был полностью погружен в себя, пытаясь сконцентрироваться на одной-единственной проблеме.

Найдя, наконец, в себе силы, он вернулся за стол, надел очки и продолжил оставленное письмо:

«Уважаемый Владлен Константинович. Вы знаете, что мой сын Сергей вот уже много лет страдает от страшного психического недуга – диссоциативного расстройства идентичности – или, проще говоря, от раздвоения личности. В 10 лет он стал свидетелем жестокой националистической расправы над одним еврейским мальчиком – Бенционом Шлейманом. Сергей хотел вступиться за него, но двое подростков избили его, а затем на его глазах убили Шлеймана. Именно это насилие и стресс, перенесенные моим сыном в столь раннем возрасте, послужили причиной его расстройства. Его мозг заблокировал в памяти смерть еврейского мальчика, породив, тем самым, его alter ego⁸. Самого Бенциона Шлеймана не стало на этом свете, но его тень навсегда поселилась в сознании моего сына.

Ситуация осложнена еще тем, что расстройство Сергея не совсем соответствует стандарту множественной личности. Я бы констатировал у него особую форму шизофрении: Бенцион Шлейман не просто иногда захватывает контроль над сознанием моего сына, но еще и выступает, как отдельная его галлюцинация. Сергей представляет Шлеймана, как своего лучшего друга и может временами, проваливаясь в транс, вести с ним содержательный диалог. Мне горько памятен один из первых случаев проявления болезни сына, когда он в бреду, принимая меня за отца Шлеймана, просил разрешения записаться со своим другом на секцию фехтования – при этом он представлял, что Бенцион стоит рядом с ним. Этот и многие другие примеры в большей степени указывают на симптоматику шизофрении. Однако, иногда альтер-личность моего сына получает полный контроль над его поведением, при этом диаметрально изменяя его паттерны восприятия и взаимодействия с окружающим миром. Так, например, Бенцион Шлейман ведет собственные дневниковые записи (почерк разительно отличается от руки моего сына); владеет в совершенстве английским языком, который Сергей нигде специально не изучал; имеет противоположный психотип личности и т.д. Еще более заметны биологические перемены, происходящие в организме Сергея при переходе между личностями: изменяется острота зрения; проявляется невосприимчивость ко многим аллергенам, характерным для него в нормальном состоянии.

На ранних этапах я пытался лечить шизофрению психофармакологическими средствами, но организм сына стал проявлять слишком высокую степень резистентности – концентрация вводимых ему в кровь препаратов уже во много раз превышала допустимые значения. Для здорового человека такая доза стала бы летальной, но на него не оказывала никакого воздействия.

Я пробовал убедить Сергея в том, что Бенциона Шлеймана попросту не существует. Я задавал вопросы о его внешности, об увлечениях, о работе, о семье. Я расспрашивал о нем, пытаясь завести Сергея в логическую ловушку, чтобы скомпрометировать в его глазах бред. Я, как мог, пытался доказать ему, что Шлейман – это лишь галлюцинация, лишь бред его воспаленного сознания, но чем больше я задавал вопросов, тем сильнее укреплял сына в его вере. Его мозг все точнее и естественнее стал рисовать образ этого еврейского мальчика. Жизнь Бенциона Шлеймана начала обрастать такими подробностями, что в какой-то момент я понял, что он перестал быть просто защитной проекцией его подсознания – он стал самостоятельной, цельной, сформированной личностью, укоренившейся в мозгу моего сына. Тень Шлеймана приобрела реальные очертания.

20 лет я наблюдал за ним. Я видел, как это проклятое alter ego разрушает жизнь моего сына, ведь порой, он уже терял связь с действительностью, живя только в своем воображении. Его мозг стал вносить в память выдуманные им события, как факты. Тень Шлеймана искажала все, что происходило с ним в реальности, и Сергей создавал свой отрешенный мир, в котором жил со своим «другом». Представьте себе, Владлен Константинович, с какой болью я смотрел на своего сына во время его шизоидных припадков, когда он не понимал, где находится, и принимал окружающих за других людей. Я – психиатр с мировым именем – не мог вылечить собственного сына! Его выздоровление – вот все, о чем я мечтал и о чем мог думать. Это стало смыслом всей моей жизни.

Проведя годы в бесплодных попытках излечить его и перепробовав все существующие психиатрические практики, я пришел к единственному заключению: спасти Сергея можно было, лишь убив в нем Шлеймана. И поверьте, если бы он был реальным человеком – я был бы готов задушить его собственными руками, и даже сесть за это в тюрьму, но Шлейман скрывался от меня глубоко в подсознании моего сына, и я не имел к нему прямого доступа.

Тогда я начал составлять когнитивную карту Шлеймана – его подробнейшую биографию. Я тщательно изучил всю его историю, его привычки, отношения с близкими людьми. Я посчитал, что раз уж Шлейман был самостоятельной «реальной» личностью, значит, он мог болеть всеми теми же расстройствами, от которых страдают настоящие люди. И если я на протяжении стольких лет своей врачебной практики занимался исцелением больных душ, то, видимо, мог бы с успехом и заразить одну из них. Я хотел искусственно вызвать психическое расстройство у Шлеймана, чтобы отчаявшись, он покончил с собой, тем самым, освободив рассудок моего сына. Для этого я подверг глубочайшему анализу всю его жизнь, и со временем, смог найти его больное место. В сущности у всех моих пациентов в биографии существовала некая отправная точка, некий момент Икс, когда душа и тело их были наиболее уязвимы, что болезнь легко проникала в них, навсегда отравляя сознание. Досконально изучив когнитивную карту Шлеймана, я понял, что весь его мир строился на слепом поклонении своему отцу. Воспользовавшись методом клинического гипноза, изображая Доната Исаевича – отца Шлеймана – я сообщил ему, что не являюсь его отцом (я ввел Сергея в транс, когда в нем доминировала личность Шлеймана). Так, последовательно и методично, я принялся разрушать его «Эго», заставляя разочаровываться в собственных идеалах и терять веру в себя.

Я решился на уникальный и рискованный психиатрический эксперимент, не имевший аналогов в истории медицины! Риск был вызван тем, что в любой момент, суицидально настроенный Шлейман мог забрать моего сына с собой, поэтому круглыми сутками я пристально наблюдал за ним. Через какое-то время у Бенциона явственно проявились признаки ангедонии и деперсонализации. Изучая записи в его дневнике, я понимал, что был близок к своей цели. Переходы между личностями у Сергея становились все реже – Шлейман мог не проявляться уже в течение недели. Иногда мой сын волновался, переживая, что его друг редко ему звонил и не встречался с ним, но бывали моменты, когда он вообще не вспоминал о существовании своего alter ego. Мои удары по психике Шлеймана были настолько удачны, что со временем его личность стала сама себя разрушать без моей помощи. Он стал самостоятельно находить в окружающем мире подтверждения собственному психическому расстройству.

И вот, когда я уже думал отпраздновать свой триумф – ведь от Шлеймана не было вестей уже целый месяц – случилось непредвиденное. Случилось то, чего я никак не мог ожидать. Сергей сумел вылечить свое alter ego! Путем элементарной когнитивной психотерапии он сумел возродить своего друга к новой жизни, обойдя все его душевные кризисы. Как психиатр, я, безусловно, горжусь таким успехом своего сына, но как отец, я безмерно скорблю о его глубоком и, видимо, неизлечимом недуге.

Потеряв всякую надежду, я прошу вас о помощи, уважаемый Владлен Константинович. Я хочу, чтобы вы избавили моего сына от проклятой тени Бенциона Шлеймана, даже если для этого придется погрузить его сознание в вечную Тьму … »

Валентин Николаевич отложил ручку и внимательно перечитал письмо. Откинувшись на спинку кресла, он перевел взгляд на фотографию сына. Глубоко вздохнув, он в очередной раз разорвал исписанные листы и выбросил в уже переполненное мусорное ведро. Поднявшись и глядя на фото в рамке, он тихо произнес: «Нет – я не сдамся.»