Kitobni o'qish: «Солнечный удар. Критика апокалиптического разума»

Name: Солнечный удар. Критика апокалиптического разума
Author: Андрей Ашкеров
ISBN: 978-5-00165-292-2

Shrift:

* * *

Предисловие

Вдовствующая императрица Цыси в разгар восстания тайпинов задумчиво и усердно занималась дрессировкой попугая. Пока попугай учил команды, восстание слабело, чахло и наконец иссякло совсем. В итоге у императрицы Цыси был дрессированный попугай, но больше не было восстания.
Пу И. «История второй половины моей жизни»

Один из самых сильных детских страхов у меня – картина Карла Брюллова «Последний день Помпеи». Чего я боялся? Нет, не черного неба с молниями. Не падающих с фронтонов статуй. Не потерявшихся членов семей. Не заблудившихся стариков. Не оплакивающих себя женщин. Не испугавшихся собственного крика мужчин (от картины исходит мучительный гул). Даже раздавленная плоть, маячившая где-то позади слишком классицистской для нее картины, – и та не пугала меня.

Меня пугало изображение пожилой матери, у которой больше нет сил идти и которая просит сына оставить ее, двигаться дальше самому. Парафразом этого сюжета было изображение беспомощного младенца, лежащего около мертвой матери, которую, вместе с ним, вот-вот раздавят подводы со скарбом. Изображение было полной противоположностью обычной иконографии «Пьеты», распространившейся в послевоенных мемориалах павшим солдатам. «Пьета» олицетворяла образ Великой матери, женского аватара Хроноса-Сатурна, которая одновременно душила ребенка в объятиях и оплакивала его.

У Брюллова в двойном изображении матери с ребенком происходило обратное действие. Великая мать в ипостаси старухи как будто отпускала повзрослевшее дитя, чтобы потом, умерев или заснув, вернуться к ипостаси юной девы, лишив обратившегося в младенца сына шансов выжить. В этом лишении шансов на выживание обнаруживалась своя логика: в обычной ситуации дева могла быть только бездетна, бездетностью подтверждалась ее безгрешность. Обладание ребенком для девы возможно только через союз с божественным отцом. Однако и наличие божественного отца не гарантирует ребенка от смерти, а только откладывает ее на неопределенный срок. При этом потерявший мать ребенок может найти ее уже взрослым.

Таков инцестуальный мотив историй про спящую красавицу, включая миф об Амуре и Психее. Боги-сыновья шли путем Эдипа, но, в отличие от Эдипа, не проходили его до конца. Воскресение или какие-то другие трансформации то ли заменяло им инцест, то ли было его «иносказанием», а значит, и вариантом.

Ребенком я разрывался между младенцем, оставшимся у тела матери, которое вот-вот раздавят повозки с поклажей, и юношей, которого мать уговаривала не тащить ее за собой из гибнущего города. Наверное, спасительным выбором для юноши было бы подхватить младенца. Однако и это спасение было иллюзией. Отождествившись со своим младенческим Я, юноша обнаруживал бы не недостающее звено из прошлого и/ или будущего, а изначально мертвую мать. Обратной стороной всего этого могло стать понимание, что живой мать является только тогда, когда ее любовь к сыну неотличима от плача по нему или как минимум от постоянной готовности его оплакать. К тому же в выжившем младенце угадывался не столько сам юноша, в состоянии, к которому он вернется на фоне умершей матери, а исчезнувший отец.

Применительно к младенцу нельзя до конца быть уверенным, ты это или твой отец, только что еще вернувшийся в виде бывшего зародыша. Рассмотрение этой коллизии изнутри мифологического контекста ровным счетом ничего не меняет. Божественный отец также неотличим от божественного сына, как обычный отец неотличим от своего сына в младенчестве.

Вполне возможно, тайна божественности именно в этом отождествлении, в невозможности превратить сына и отца в отдельные величины, рассмотреть их вне целостности участия в акте трансляции души. Способ рождения при этом отходит на задний план, оказывается малозначительным эпизодом. Параллельно в досужую схоластику превращаются споры о привилегиях рождения через семя или альтернативные семени субстраты вроде света (хотя сравнение семени с огненными существами, петухом, змеем, драконом в древних космогониях показывает, что семя в мифопоэтике предстает чем-то вроде приобретшего плоть луча).

Раздваиваясь между образами юноши и младенца, я примеривал эту ситуацию к себе, хотя мать была молода, вокруг нас было полно родни и небо не собиралось падать на землю. Возможно, это было переживание родовой травмы, окрашенной в кровавые тона «гибели Помпеи», возможно, Брюллов зашифровал в сюжете что-то, имеющее отношение к закату орант, богородиц, и я ощущал этот закат как личную трагедию.

Скорее всего, как нередко бывает, верны оба варианта ответа, а сюжет запечатлелся у меня в зрачке (или был в нем всегда?). Наверное, по этой причине боковым зрением я всегда видел на полях мира брюлловское светопреставление. Прошло несколько десятилетий, случился вирус, переносчиком которого больше являются не люди, а медиа. Мать стара, я по-прежнему больше не младенец, но, к счастью, она не просит меня ее оставить. Даже наоборот. Не все детские страхи сбываются, и уже в этом урок, который способен преподнести нам переживаемый апокалипсис.

В эпоху, когда повышение скорости происходящего привело к тому, что несколько эпох сменяется на протяжении одного года, все стало слишком судьбоносным. Кажется, что апокалипсисы случаются с завидным постоянством, тоже гоняясь друг за другом, чтобы не отстать от времени. Это звучит абсурдно, потому что изначально само понятие апокалипсиса связано с эффектом прецессии, проходящим полный свой цикл за 25 765 лет.

Прецессия представляет собой смещение оси Земли относительно звезд. Однако подобное смещение само укладывается в цикл, стоящий над другими циклами. Этот цикл связан со сменой астрономических эпох. Предполагается, что, управляя любыми трансформациями, он сам оказывается за пределами их власти. Полный круговорот следующих друг за другом эпохальных секторов и называется словом «апокалипсис».

Понятый таким образом, апокалипсис не может нечто опередить или от чего-то отстать. Он сам и есть время, только особым образом понятое. Неотличимое от вечности, оно полностью отождествило изменения с неизменностью. Существует ли оно на самом деле, вопрос отдельный. Однако суета вокруг слишком зачастивших апокалипсисов открывает возможность для вопроса. Это вопрос о том, не подчиняется ли, в свою очередь, метацикл смены астроэпох каким-то своим изменениям, которые служат звездным аналогом прецессионного смещения земной оси?

Как бы то ни было, околоапокалиптическая суета стирает границы апокалиптических состояний, спутывает их критерии, дискредитирует приметы происходящего. Впрочем, при внимательном рассмотрении подобная путаница сама может служить подсказкой.

Период, когда отчетливо наблюдалось нечто подобное, может рассматриваться как ближайшая к нам граница предыдущего апокалипсиса. Такой границей, мне кажется, является 1984 год. Он не зря был прославлен Джорджем Оруэллом в знаменитой антиутопии, которая не сбылась, но в результате стала самым докучным из самоописаний общества XX века. Попутно Оруэллу удалось подвергнуть выбраковке целый ряд некогда казавшихся незыблемыми перспектив развития. (Вряд ли им удастся сохраниться даже в качестве «компонент» неопределенности, интересующих Лумана и Мейясу.) Главной из них оказался коммунизм, промежуточной остановкой на пути к которому считались общества «реального социализма».

Хотя все они в тот год, казалось, были еще далеки от кризиса, произошло нечто такое, что превратило их в «уходящую натуру». Лишившись будущего, настоящее само становится косным и постылым прошлым. 1984-й оказался последним годом послевоенного миропорядка, последним годом доперестроечного СССР, последним годом до окончательного перехода воевавшего поколения из категории «отцов» в категорию «дедов». Добавим к этому, что 1984-й стал последним годом без глобальных медиа, без персональных компьютеров, без вируса ВИЧ и спекуляций по его поводу.

В 1984-м умер философ Мишель Фуко, который сделался первой, если не считать исполнителя Клауса Номи, в числе богатых и знаменитых жертв СПИДа. С этой точки зрения антиутопия вошла в репертуар повседневных практик, стала не только частью, но условием социального порядка в его самом обыденном нормативистском понимании. Антураж антиутопии-2020 с людьми в масках и перчатках, повсеместными сиренами медицинских машин, регулярной статистикой смертей, как на полях сражений, а также общей атмосферой начавшейся «войны миров», возник не в 2020 году. Его генеральной репетицией был 1984 год.

С этого года началось многое, но главное, что в 1984-м антиутопия сделалась условием восприятия происходящего. Точнее, произошло превращение антиутопии из карты, которая разыгрывалась на уровне «международных отношений», в карту, разыгрывающуюся на уровне внутренней жизни в любых ее пониманиях – от индивидуального до «национального».

В резонанс с этим превращением как нельзя более точно входило кино. Вышедший в западный прокат в 1984-м фильм «Кошмар на улице Вязов» У. Крейвена отобразил повседневную феноменологию, основанную на стремлении увидеть в ближнем зомби, живого мертвеца. При этом в роли зомби оказался довольно немолодой, но сверхживучий человек Фредди Крюгер, предметом охоты которого выступают подростки. Правда, Крюгер изначально всего лишь является им во снах, выступая не столько мнимым или реальным врагом, сколько объективацией желания молодых разделаться с зажившимися на свете предшественниками, «предками».

В Советском Союзе воплощением антиутопии, ставшей способом все еще коммунальной на тот момент перцепции масс, послужил фильм Г. Данелия «Кин-Дза-Дза». В каком-то смысле Данелия тоже взялся за тему живых мертвецов, однако раскрыл ее не в пример более тонко. К живым мертвецам относятся не ординарные зомби, а посланцы абсурдных миров, местонахождение которых оказывается куда более близким, чем кажется. Что может быть банальнее похода за спичками? Стоит, однако, сделать единственный неверный шаг, и этот поход обернется межгалактическим путешествием туда, где спички служат источниками энергии для перелетов в разных измерениях и ценятся не в пример дороже золота.

Самой сложной задачей при этом оказывается даже не возвращение на Землю, а сохранение человекосоразмерности внутри самого человека, столкнувшегося с целыми популяциями гуманоидов, внутри которых нет ничего человеческого даже по меркам отъявленной земной бесчеловечности. Пройдет пара лет, и эти гуманоиды, уже без всяких научно-фантастических ухищрений, буквально начнут встречаться среди людей, удивляя разнообразием человеческой природы в фильмах советского нуара. Но уже тогда, в 1984-м, условием перцепции сделалась не одна, а несколько антиутопий. Я был относительно небольшим мальчиком, девяти лет от роду. Ни про Фуко, ни про СПИД я тогда, конечно, не знал. Зато я хорошо ловил то, что можно назвать климатом времени, и он на удивление похож на сегодняшний.

Июнь был холодным, но почему-то мы сидели на даче с матерью с самого начала месяца. На временном расстоянии это выглядит как репетиция нынешнего карантина, да и вообще наступивших новых времен, тем более что из близких родственников, которых в 1984-м была полна коробочка, осталась только мать. Так вот, отчуждение природы, которое вновь обозачилось два или три года назад, хорошо ощущалось и тогда. Видимо, оно приходит волнами. Но в 1984-м над Россией вообще пронесся смерч, невиданное явление, о котором потом стали писать литераторы и снимать фильмы кинематографисты.

В городах этот смерч приняли за «свежий ветер перемен», о котором в том же году спела кинематографическая Мэри Поппинс. Это тоже было показательно. Между тем Горбачев, еще не будучи генсеком, уже съездил на поклон к другой англичанке – Маргарет Тэтчер, хронику визита показали по телевизору. Англичанка высокопарно заигрывала с ним, как с деревенским дурачком. То есть «погода» времени, этот предмет хронологической метеорологии, была чем-то очень похожа на сегодняшнюю. Хотя многого я еще не знал. Не знал, например, того, что происходило падение нефтяного рынка, и опять, как и сегодня, с участием ОПЕК. Не знал, как я уже сказал, про СПИД, про Фуко, а Фуко, как известно от его биографов, умирал в том же июне от какого-то легочного или бронхиального заболевания. Очень похожего по симптомам на то, от чего умирают сегодня жертвы COVID-19.

По юности, отчасти под влиянием Германа Гессе, я считал себя агностиком. Мир представлялся мне завесой над тайной, плотным одеялом, которым тайна была укутана как кастрюля с гречневой кашей. При этом само одеяло можно было изучать сколько угодно: хоть сшить, хоть распороть. Всем подобным практикам соответствовало эмпирическое знание во вполне сциентистском его смысле. Чем больше можно было овладеть эмпирическим знанием, тем крепче и лучше оно удерживало некую тайну, границей которой и служило. Дальше меня заинтересовали системы знаний, а потом системы вообще, образ которых возникал из перекрестного чтения Клода Леви-Стросса и Германа Гессе. Оба автора всего лишь воспроизводили сходное понимание мифа о структуре. Но если не обращать на это внимания, их общий миф казался ключом к практически безбрежному полю интерпретаций, увенчанных строгим методом. К. Г. Юнг и М. Элиаде тогда меня почти не интересовали. Прямой диалог с архетипами или сюжетами, которые говорят сами за себя, казался мне смешным из-за самозванства медиумов, которые брались этот диалог вести. Период гностицизма наступил незаметно, ибо структуры, обозначавшие твердое дно эмпирического познания, сами предстали тем, что имеет субъектность. Субъектность, которая на поверку всегда оказывалась политической, потребовала поворота к гностицизму. У субъектов, в отличие от фактов, не было дна в виде структур. Они сами были структурами, которые показывали себя только частично. При этом они не вывешивали завесу тайны, как делали факты, а осуществляли превращения. То, что можно было отнести в них к явлениям, не обязательно при другом ракурсе оборачивалось сущностями. Однако вопрос, почему явления все время расширяются, соревнуясь друг с другом в возможности себя продемонстрировать, так и оставался открытым.

Объяснения через несокрытость во вкусе Мартина Хайдеггера меня вполне устраивали. Однако несокрытость представлялась мне просто синонимом этого соревнования, а не причиной его и не определением того, почему оно вообще стало возможным. При этом гностицизм воспроизвел противопоставление сущности и явления в противостоянии ложного и истинного Бога, настоящего Творца и Иалдобаофа. Творец был отправлен в отставку, Иалдобаоф же царил, простирая свою длань повсюду. Его триумф был окрашен в гносеологические цвета. Однако не было той гносеологии, которая объяснила бы, почему это стало возможно. Вместо этого повсюду распространилась гносеология, называющая себя «метафизикой». Она не объединяла в одно целое явления и иллюзии, феномены и «кажимости».

Подобный ход всегда мне казался поражением, причем не только гносеологическим, но и моральным. Оно обесценивало не только статус эмпирических знаний, не только статус структур, но и статус субъектов. Все они превращались в марионетки Иалдобаофа. Отсюда один шаг до того, чтобы признать, что с «волками жить, по-волчьи выть». То есть жить нужно, служа Иалдобаофу, по сути, только прикидываясь, что живешь, ибо иначе «Иалдобаоф негодует»¹. Только значительно позже я сформулировал для себя, почему я сразу обратил внимание на эту ловушку гностицизма и не захотел в нее попадаться. Дело в том, что гностицизм, уча распознавать присутствие ложного творца в мире, делает непознаваемым истинного творца, а то, что не может быть познано, то и не существует. Во всяком случае, не существует для нас.

Параллельно, внушая мысль о неизбежности Иалдобаофа, гностицизм превращает этого придуманного им «мудрого Гудвина» в универсальную инстанцию наблюдения, наблюдающую за всеми, кто принимает во внимание неоспоримость его существования. Попросту говоря, допустить ситуацию существования Иалдобаофа можно только одним способом: связав с ним наличие некоего наблюдательного пункта, в котором, возможно, присутствует кто-то (возможно, и нет), кто наблюдает тебя постоянно или время от времени.

При этом сам наблюдатель недоступен для наблюдения, но воплощает саму его возможность, мир иллюзий-явлений. Вся конструкция больше всего напоминает Паноптикум Бентама-Фуко. Однако этот Паноптикум является уже не тюрьмой народов, а тюрьмой всего мира, которая, правда, не только порабощает, но обеспечивает мир известным набором онтологических характеристик. Паноптикум Иалдобаофа корректирует известный тезис Лумана, по которому не бывает систем наблюдения за обществом, отличных от общества.

Оказывается, если наблюдатель наделен спорным онтологическим статусом, больше делает вид, что существует, чем существует, и вообще ни жив ни мертв, вопрос его принадлежности к обществу отпадает сам собой. То же самое относится и к наблюдению таких смутных наблюдателей за всем миром. Новейший атеизм имеет некоторые основания связать с такими наблюдателями всех богов. Новейшая религиозность противопоставляет этому представление о том, что настоящие боги еще не пришли, а творец опоздал к созданию своего творения, за которое мы приняли заготовку.

Увы, на поверку статус этого неповоротливого творца из фантазий Квентина Мейясу не отличается от статуса микроба из лаборатории Пастера, описанного Бруно Латуром. Оба выступают некими сверхминиатюрными условиями порождения инфраструктуры, оба являются факторами бытия, отличающимися от других факторов только тем, что их, как казалось, без ущерба для результата многие тысячелетия выносили за скобки «основополагающих» процессов.

Однако в самом плачевном положении находится не инфраструктура с бытием, а истинный творец, оказывающийся, подобно Урану, Хроносу и другим свергнутым с пьедестала богам, пленником вечно вчерашнего². Парадоксально, но связать бытие и инфраструктуру, вечно вчерашнего бога и бога, опоздавшего к творению, микробов и Иалдобаофа удалось только вирусу под названием «COVID-19-SARS». Это означает, что не только постгностицизм, но и философия с примкнувшим к ней обществознанием рано или поздно должны превратиться в область всеобщей вирусологии всего.

Вирус не был поводом для тревоги. Скорее он был способом ее измерить, а также «звонком», тревожным зуммером, с помощью которого эта тревога была объявлена. Случилось так, что эта полуучебная тревога перевела планету в экстренный режим. Тем самым вирус с сомнительным онтологическим статусом приобрел неоспоримую политическую субъектность. Потеснив гегемонов, он стал главным сувереном миропорядка. И даже если другие суверены миропорядка, в ожидании неизвестных нам ударов, прикрылись вирусом, новый вирус для них больше, чем оболочка. Во всяком случае, речь идет о такой оболочке, которая сама способна стать «образом и подобием» для тех, кто ее использует.

При этом настал момент, когда в России и далее везде стало хорошим тоном ругать население. Какое, мол, оно у нас несознательное, несмышленое, глупое. «Само себе могилу копает». Вместо того чтобы, как было велено, сидеть дома, смеет, о ужас, появляться на улицах, в количестве более двух человек. «Бергамо на вас нет, Ухань на оба ваши дома!» Вирус превратился уже даже не в главного политического субъекта, а в лидера некой общемировой партии, одетой в маски, очки и противомикробные робы.

Эта партия воинственна, вместо транспарантов у нее страх, направо и налево она рассылает поцелуи смерти. Партийные ряды ширятся, заражая страхом, независимо от числа зараженных. Те, кто еще недавно исключал вирус как реальность, вдруг превратились в его добровольных помощников, инструкторов по безопасности, повсюду сеющих черные зерна опасности. Еще пара дней, и, казалось, для сторонников партии вируса могли ввести униформу: костюм чумного доктора из Средних веков, символизирующий вышедшего к людям бога Тота (Гермес у греков, Меркурий у римлян). Напомню: во времена чумы так выглядели доктора, которые не столько лечили жертвы, сколько утилизировали трупы.

Количество плакальщиков по еще не случившимся трупам сегодня растет в геометрической прогрессии. Жены-мироносицы обоего пола несут миро и ладан к пустой могиле, в которой еще никого нет. Вопрос выживания – остановить это шествие, обуздать ряды плакальщиков, избежать щедрой жатвы. Впрочем, в целях конспирации плакальщики, скорее всего, обойдутся без излишеств. Зачем обряжаться Тотом, если вы и так в него превращаетесь благодаря скафандру, каким является любой интернет-аватар, любой аккаунт в социальной сети.

Одна из причин того, что люди вновь стали «структурами, которые вышли на улицу», состоит в том, что они хотят сбросить с себя виртуальные робы, неотличимые от статуса марионеток ложного творца, Иалдобаофа. Ношение этих роб стало в какой-то момент неотделимо от интернирования в домашние камеры предварительного заключения. Могут сказать: да, но ведь политическая борьба вируса не отменяет его черную работу, люди ведь умирают, а статистика не врет. Конечно, не отменяет, однако проблема в том, что черная работа и политическая борьба – одно и то же. Черная работа – часть политической борьбы.

С этой точки зрения все попытки выйти на улицу только на первый взгляд отдают инфантильностью. Они отражают стихийное оформление беспартийных, которые сами себе партия, и эта партия каким-то безошибочным чутьем понимает, что борьба с вирусом подталкивает играть по его правилам, становиться добровольным помощником его партии. К слову сказать, в этой роли не захотел фигурировать и президент Путин, который обозначил государственные меры все-таки не как карантин, а как «самоизоляцию». То есть как такой режим, которой не посягает на свободу воли. Можно только благословить тех несознательных, которые, подобно евангельским «нищим духом», вышли на улицы, чтобы попрощаться с довирусной жизнью и встретить во всеоружии жизнь новую, послевирусную.

Вирус создал новое общество, и это общество только на первый взгляд включает заболевших, носителей и потенциальных жертв. В действительности оно включает в себя прежде всего инфраструктуру. Противостояние ей возможно только в форме интериоризации (овнутрения) и удвоения ее на уровне самой экзистенции. Виртуализация вируса имеет значение магической процедуры. Это магия переноса, магия метафоры. Был вирус реальный, стал медийный, информационный, «хайповый». Короче говоря, это та самая магия, которая играет с масштабами, одновременно уменьшает и увеличивает то, с чем имеет дело. Превращает мышей в великанов, а великанов – в мышей. Однако это еще не все.

Виртуализация микроорганизма совершает с ним в масштабе общества то же самое, что совершает пастеризация в масштабе конкретного индивида. Иными словами, превращение вируса в медиавирус обессиливает его, стерилизует как только можно, попутно снабжая ролью, сценографией и партитурой, которые причитаются ходульным образам злодеев. Жертвам от этого, конечно, ни холодно ни жарко, но социальный эпистемолог открывает любопытные обстоятельства, которые принято не замечать. Суть их в том, что между пастеризацией, виртуализацией и магией переноса («преувеличения»³) существует заметная связь.

По правде говоря, это один и тот же процесс, который просто по-разному понимается. Положение дел описывает поговорка: «И жрец, и жнец, и на дуде игрец». Разницу определяет инфраструктура, показателем развития которой является дифференциация («разделение труда»). Оформляясь как набор специализированных «экспертных» кодов, эта дифференциация не дает распознать, зашифровывает предпосылки, в рамках которых указанный процесс дает о себе знать. Дистанцированный наблюдатель («ученый», «администратор»), включенный наблюдатель («философ», «шаман») и медийщик («говорящее сообщение», функция инфоканалов) встроены в одну систему отношений, знаков и вещей. Однако встроены они в нее таким образом, чтобы не быть в курсе, что эта система одна на всех.

Стороннику «строгого» знания кажется, что он имеет дело только с «настоящими» вещами, гуманитарий думает, что все для него служит знаком, медиадеятель же считает, что чем бы он ни занимался, он организует отношения. Бруно Латур волевым решением предложил прекратить этот известный со времен Канта «спор факультетов». Однако спор закончится только тогда, когда участники поймут, что они альтер эго друг друга. Подобное осознание возможно только на фоне апокалипсисов разной степени сложности. Впрочем, верно и обратное: некая пограничная ситуация не столько раскрывает единство наблюдателей, каждому из которых кажется, что он находится «на своей колокольне», сколько порождается тем обстоятельством, что они открыли свое сходство.

С этой точки зрения эпидемия и аналогичные ей кризисные ситуации нужны только лишь для того, чтобы показать единство жизненных форм, которые обычно воспринимаются разделенными. На первый взгляд может показаться, что в выигрыше опять оказывается инфраструктура. Но это только первое впечатление, ибо инфраструктура может как создать новые разделения, которые соответствуют новым единствам, так и оказаться погребенной непримиримыми к себе единствами, обнаружившими, что их имманентизация равносильна ведению войны любыми средствами.

Как бы то ни было, коронавирусная атака является испытанием для инфраструктуры, потому что ставит перед фактом того, что с этого момента общество интегрирует в себя:

• распространившийся повсюду новый центр (столицу?), возникший в китайской провинции Ухань;

• желтых зараженных китайцев, обернувшихся черными революционными американцами;

• летучих мышей, существующих как лабораторный объект без лаборатории, которая их в него превратила;

• лабораторию, о которой известно только то, что она настолько могущественна, что распространяет в мировом масштабе не обнаруженные в ней биоматериалы;

• новые деликатесы и связанные с ними стандарты потребления, бросившие вызов молекулярной кулинарии в виде кулинарии вирусной;

• иероглиф «бянь фу» («летучая мышь»), который, будучи созвучным иероглифу «фу» («счастье»), довел принуждение к счастливой жизни до уровня вирусной, во всех смыслах слова, рекламы.

Введение

Состояние современного общества требует радикального пересмотра представлений о его познании. Одной из ключевых для рассмотрения поворотных процессов является метафора «осевого времени», предложенная К. Ясперсом. Автор относил к осевому времени формирование крупнейших религиозных доктрин, этических систем и философских концепций. При этом Ясперс априоризировал осевое время, точнее, полагал, что его априоризировал в ходе дальнейшей своей деятельности сам человеческий род. Как бы то ни было, философ исходил из того, что, однажды сформировав человечество, это время, обезопасив себя от ревизий, стало синонимом вечности.

Увы, парадокс состоит в том, что застывшее осевое время приобретало императивность, но прямо пропорционально утрачивало влияние. Раз состоявшись, оно превратило собственное дело в назидание и утрачивало всякие шансы вернуться. Кризис 20-х годов XXI века ставит мыслящее сообщество перед дилеммой: либо старое осевое время утратило свою силу, либо оно вернулось, а потому нужно встать вровень с его задачами. Перемена хода времени отразилась в сложной взаимосвязи пандемии коронавируса с новой «великой депрессией» в экономике и климатической аритмией сезонных циклов в природе.

Экономика как теория и практика на протяжении столетий сводила время к хронометражу, к отрезкам и делениям. Тем самым время укрощалось и подвергалось цензуре. Делалось это, чтобы было неповадно рассматривать его как целостность. При ближайшем рассмотрении трудно не заметить в этом осуществление старой олимпийской установки, связанной с тем, чтобы держать Хроноса как можно глубже в Тартаре, на самом его дне. Хронос никогда не должен демонстрироваться целиком, а только по частям, чтобы каждая составляющая выступала в роли боевого трофея.

Даже понятие потока, восходящее к Анри Бергсону и взятое на вооружение Жилем Делезом, было не способом обрести эту целостность, а растянутым мгновением, тем самым, которому Гете вместе со всей культурой модерна приказывал остановиться. Уже сейчас видно, что кризис 2020 года стал небывалым с точки зрения перемены отношения к времени, к будущему. Время уже невозможно предлагать в форме фьючерса, ибо этот фьючерс, даже будучи объединен с такими субстанциями земли, как нефть и газ, приобретает отрицательные значения. Отсюда один шаг до того, чтобы отказаться от всей системы, где время – это деньги, то есть побочный продукт применения главного механизма, делящего все и вся. Время становится ключевой темой исследования культуры. При этом культурология современности превращается в метеорологию времени.

Достоянием метеорологии времени оказывается описание трудноуловимых перемен погоды: вихрей, уничтожающих пляжи и биржи, дождей, подмывающих города и устои, солнечных процессов, из-за которых дискредитируются знаменитости и возвеличиваются микробы. Все это делается при минимизации отсылок к моментам, порциям, фрагментам, к анализу эпох и периодов, на котором раньше строились все без исключения жизнеописания времени. Трудно не заметить, что перед нами открывается невероятный шанс для видоизменения всех точек зрения на мир. Другой шанс, на который нельзя не обратить внимания, связан с тем, что экономика, в виде теории или практики, уже не справляется с функциями «метафизики». Такое не снилось не только Марксу, но даже и Ленину.

Важным эпизодом в прежнем укрощении времени, столкнувшемся сегодня с непреодолимыми препятствиями, было отождествление познания с установлением дистанции. Отмерь расстояние, не позволяющее тебе сливаться с твоим объектом, и в качестве бонуса вместо резонанса с ним ты получишь знание о нем.

Пример того, как это делать, подала трагедия, если верить Ницше, зафиксировавшая свою дистанцию от музыки. Потом была философия, которая противопоставила себя мудрости. За ней последовала живопись Кватроченто, в которой применялась линейная перспектива, позволявшая изъять себя из мира, симулируя взгляд абсолютного наблюдателя. Из этого взгляда возникло все то, что стало называться «наукой».

Стоимостное выражение любых вещей, позволившее разотождествиться с их свойствами и функциями, также было вехой в этом процессе, но пришло позже. Возможно, именно теперь, в эпоху, символом которой стало социальное дистанцирование из-за нечеловеческого врага, все перечисленные дистанции сойдут на нет или по крайней мере изменят свой статус.

Каково бы ни было происхождение вирусной атаки, связанной с феноменом COVID-19, она показывает нищету того, что на языке науковедения называется «строгой наукой», а на языке старой метафизики – «умом». По сути, это нищета познания, действующего через противопоставление и отрицание. Чтобы понять, чем вызван нынешний кризис познания, нужно проследить генеалогию самого познания, которая теперь кажется более простой и более неожиданной, нежели раньше.

Эта генеалогия связана с тем, что достигнутая автономия человеческой души сделала ее неотделимой от свободы воли, более того, превратилась в ее двойника. Между элементами сложившейся близнечной пары возникло соревнование, в котором автономия души стала определяться возможностью конвертировать ее в свободу воли, а свобода воли стала измеряться числовыми параметрами этой конвертации, буквальным превращением в стоимость. Попросту говоря, связь души с волей стала определяться возможностью душу продать, превратить ее в капитал (все теории капитала, начиная с Адама Смита, основываются в первую очередь на том, что этот капитал «человеческий»).

Однако что выступает заменой души, когда воля, предельно возвысившись, обращается к тому, что на языке Гегеля можно назвать «самоотрицанием»? Злато-серебро, знатное происхождение или, к примеру, властное превосходство могут, конечно, участвовать в этом акте обмена. Однако целиком они его определять не могут. Почему? Да потому что не являются заменой души даже на самом суррогатном уровне. Душу, конечно, можно заменить пустотой, зиянием, свищом. Формой всего этого служит признание ее отсутствия. С какой-то точки зрения такое решение может показаться наиболее элегантным. Увы, существует природа, которая не только терпит, но и всячески поощряет пустоту. И все же обмен, хотя бы в рамках симуляции, предполагает «что-то еще».

И тут опять не обойтись без коронавируса. На сей раз он нужен ради аналогии. Что известно про побочный эффект действия вируса? Правильно, известно то, что, воздействуя на легкие, он вызывает образование в них рубцовой ткани. Иными словами, речь идет о все той же замене, только на уровне тела. Одна ткань меняется на другую. Так и с душой. Сдача ее в наем, передача на аутсорсинг или делегирование во «внешнее управление» означает внедрение чего-то на ее место. Нужен какой-то имплант. И имплантируют, скорее всего, то, что под именем ума отвечает за способность сознания функционировать через противопоставление и отрицание.

Вполне возможно, с этой точки зрения то, что мы называем «наукой», выступает результатом коллективной продажи души, передачей прав на нее кому-то всерьез и надолго. Довольно легко связать это с Новым временем, особенно с поздним Просвещением XVIII века, но исток искать нужно раньше. К примеру, у Аристотеля, который не зря считается отцом большинства современных наук. Добавим к этому, что со времен Аристотеля представление о душе было так или иначе связано с коммуникацией, то есть с тем, что человек делает, а не с тем, что он собой представляет, на уровне чего душа представала самым потаенным и самым незаменимым из органов.

До Аристотеля душу невозможно было продать, потому что она не принадлежала человеку, а само человеческое существо было чем-то вроде колонии наростов на некоем душевном устройстве. После Аристотеля душа уже в общении, а также в общнике (общиннике), общих местах и общем мнении. При этом, как все знают, само общение оказывается тем, что определяет человека. Иными словами, человеку уже есть что продать, и, продавая душу, он уже продает свое определение.

Однако здесь есть тонкий момент. Продается то, что может быть куплено, приобретено. Исходя из этого, общение может быть не тем определением человека, продажа которого равносильна продаже души, а тем, что получено в результате продажи. Но как можно продать то, чего нет? А очень просто: продажу можно осуществить, сделав предварительный заем. Занять у себя самого же, себя, каким ты будешь или, по крайней мере, каким можешь стать через определенное время.

Акт этого займа связан с идеей спасения. Если спасение нельзя купить, можно сделать его земным, посюсторонним аналогом капитала. Капитал не отчуждает человеческий труд, а превращает труд в предоставляемый человеку залог его существования. Маркс мог бы перефразировать Декарта, сказав: «Тружусь, следовательно, существую». При этом намного раньше Маркса заложником труда человека сделало грехопадение.

Мифическая (псевдомифическая?) сцена грехопадения показывает нам на реальные обстоятельства. Существование, по сути, равнозначно спасению или, по крайней мере, видам на него, какими они открываются из «грешного» постэдемского мира. При этом ни спасение, ни существование не являются тем, что гарантировано человеку как непонятный, но гарантированный для него оплот будущей жизни. Трудясь, человек производит то, что по вкусу называется «существованием» или «экзистенцией». Но производит не в качестве закономерного результата своей деятельности, а в качестве сопутствующего обстоятельства, которого нельзя ни интегрировать, ни отвергнуть.

Являясь устройством, которое концентрирует «противоречия» гегельянцев и «борьбу» марксистов, ум удерживает не подлежащие его юрисдикции стороны существования, все то, что сопротивляется возможности его принять или не принять окончательно. Тем не менее, как бы ни исхитрялся в этом деле ум, с определенной точки зрения – и совсем не по решению марксистов – он выступает всего лишь ментальным протоколом труда.

Кризис трудового общества провозглашался с самого момента превращения его в предмет анализа. Начиная с кризисов недопроизводства и заканчивая кризисом стирания различий между человеком и киборгом труд бросал вызов судьбе в смысле способности порождать критические обстоятельства. То же самое происходило и с умом, который не просто испытывал постоянные, периодические и эпизодические кризисы, но с самого начала сделал кризис способом своего действия.

Поскольку «кризис» означает «суд», в этом проявляется готовность ума включить в себя различные вариации загробного суда, присутствующие в подавляющем большинстве религиозных систем. Однако ни мировые войны, ни эпидемии, ни революции не стали тем апофеозом объединенного кризиса ума и труда, который можно наблюдать с начала эры сетевого общества и особенно с даты наступления всемирного карантина рубежа 10–20-х годов XXI века.

Сетевое общество стерло границы между умом и трудом под знаком превращения отложенного существования/спасения во всепоглощающее имманентное заэкранье виртуального мира, за которым маячила «сеть» как невиданное прежде единство вещей, знаков и отношений. Всемирный карантин дополнил дело тем, что «дополненная» или «прибавочная» виртуальная реальность, висевшая как довесок той реальности, которая никогда не наступит, раскрыла то, что и так было ясно про нее с самого начала.

Перестав казаться инструментом расширения сознания/ освобождения труда, виртуальность стала местом принудительного интернирования со всеми атрибутами репрессивно-дисциплинарного воздействия. Превратившись в актуальный эквивалент светлого будущего, приблизив его на минимальное расстояние толщиною в экран, виртуальная жизнь полностью избавила человечество от исторических альтернатив, которые исключали бы ее вечное царство.

Пандемия сделала территорию виртуальной жизни «землей обетованной», однако стерла все грани, отделявшие ее от самой известной древней тюрьмы – пустыни. Теперь пустыня уютно расположилась в домашнем пространстве. Параллельно, как это уже бывало в рамках генеральных репетиций ситуации-2020, произошел обвал рынка углеводородов.

Невиданное затоваривание нефтью, падение цен на нее и, как следствие, сокращение добычи черного золота имели отношение не столько к состоянию сырьевой экономики, сколько к спекуляциям на рынке объективностей. В мире, организованном вокруг двигателя внутреннего сгорания, вещи сводятся к стоимостям, а стоимости сводятся к углеводородам, заменяющим субстанцию в мире, где не осталось места для субстанций. В свою очередь, рынок объективностей управляет системами объективации, с которыми соотносятся «объективные» факты, закономерности и детерминации.

Поэтому если мы и наблюдаем сегодня какое-то банкротство, то это не банкротство нефтяного рынка, а банкротство строгой науки, форпостами которой были статистика, генетика, микробиология, медицинская физиология и экономическая теория. Все они удерживали объекты в только им подобающих границах. Все они сводили объекты к разрывам, полостям и зияниям. Обращает на себя внимание, что отцом практически всех перечисленных наук считается Аристотель.

Аристотель же является и тем, кто за две с половиной тысячи лет до Ясперса предложил свою версию осевого времени. Правда, известна она главным образом по пересказам несохранившейся работы «О философии», в которой философ из Стагир утверждает, что человеческий род неоднократно погибал во всех вселенских катастрофах⁴, последней из которых был Девкалионов потоп, в результате которого сын Прометея Девкалион стал новым родоначальником человеческого рода.

По мысли Аристотеля, как бы ни отличались друг от друга поколения человечества, общество, в котором организуется их совместное бытие (греки одним словом называли его «синойкизм»), всегда проходит одинаковые стадии развития. Первой из них соответствует изготовление орудий, второй – создание художественных творений, наконец, третьей – продуцирование самой полисной жизни, которая, как видно, возникает из единства производства и искусства⁵. Вместе с полисом на третьей стадии неизбежно возникает и «мудрость». Появление ее и есть эквивалент осевого времени, которое повторяется ровно столько, сколько возрождается человеческий род.

Таким образом, Аристотелево осевое время объединяет уже не столько страны и народы, сколько поколения человечества, которые, несмотря на чудовищные катаклизмы, не просто воскресают, подобно богам разнообразных циклов, но воссоздаются с некой недоступной для человека точностью, как скульптура, отливаемая по невидимой матрице. Тема смены поколений человечества не является оригинальной. Аристотель заимствует ее из фольклора и его переложений у Гесиода (и, возможно, каких-либо других авторов). Однако обращает на себя внимание то, что трагизм смены поколений только подчеркивает неукоснительность воссоздания. Иногда возникает ощущение, что катастрофы и нужны только для того, чтобы довести до совершенства сам процесс матричной отливки нового человечества.

Параллельно вполне может тестироваться способность эйдосов к воплощению, понимаются ли эти эйдосы по все тому же Аристотелю или, по старинке, в стиле представлений Платона. Не исключено также, что Аристотелевы эйдосы отличаются от Платоновых эйдосов большей фертильностью в отношении одушевленного физического присутствия. При этом последняя катастрофа неслучайно связана именно с потопом. В потопном происхождении последнего известного грекам мира есть связь с водным эксцессом рождения мира и человечества в Книге Бытия, а также с драматическими приключениями Ноя, выступающего библейским побратимом Девкалиона.

То, что потопный эпос управляет отсчетом времени, неизменно деля время на «до» и «после», указывает на то, что водные катаклизмы неотделимы от драм летоисчисления, а вместе с ними – от всего находящегося в ведении Хроноса-Сатурна⁶. Однако не в меньшей степени водная этиология вселенских несчастий соотносит нас с морскими божествами.

Бог Книги Бытия не просто сотворяет мир, но сражается с олицетворяющим первозданный водный хаос Левиафаном (подобно тому как его шумеро-аккадский двойник Мардук ведет битву с влажной богиней беспредела Тиамат). Такое же сражение с водным хаосом ведут Ной и Девкалион, при этом вода не столько отступает, сколько, приобретая большую степень организации, воплощается в новых жизненных формах. Если добавить к этому то, что в астромифологии не только водная стихия, но и микробы, в том числе вирусы, соотносятся с планетой Нептун, возникают неожиданные параллели. Эйдосы приближаются к своим подобиям, повышая возможности воплощения, воды выходят из берегов, осуществляя стабилизацию циклов, катаклизмы случаются, видоизменяя русло потоков времени.

Аристотелем, а до него Пифагором (вместе с их неизвестными учителями) двигало стремление найти общую структуру этих вселенских происшествий. Осевое время может рассматриваться как достижение такой структурой сознания/самосознания. Речь уже не о «мудрости» самой по себе, а о том, что «мудрость» представляет собой выражение сопричастности такому типу связей, который превращает горние и дольние дела в область совместного ведения. На этом фоне осуществляется настолько радикальная имманентизация этих дел, что любая отсылка к трансцендентному, начавшаяся с римского понятия провидения, выглядит капитуляцией перед собственной и вообще любой судьбой, в виде которой трансцендентное изначально и навсегда дано как проявление тебя самого, включая твои характер, привычки и «внешность» (в совокупности описываемые на языке современной социологии словом «габитус»⁷).

Если переворачивать известное высказывание Макса Мюллера о том, что в метафорах скрываются мифы, можно сказать, что и мифы, в свою очередь, являются не чем иным, как метафорами, которые имеют самые буквальные указания на настолько масштабные, неожиданные и далеко идущие связи, что они просто не охватываются другим способом.

С этой точки зрения «деления», к которым прибегает Аристотель вслед за Пифагором⁸, не просто выступают выражением числовой модели мира. Следует говорить о «делении» как об изводе числа как гибрида воды и времени, который, в свою очередь, соответствует попытке порционного рассмотрения единства эйдосов и подобий, вод и циклов, времени и катаклизмов. Превращая число в тему для многотысячелетнего повествования-мифоса, Аристотель окончательно освободил его от статуса метафоры, каковым оно, возможно, обладало с самого начала.

Но если это понятие было метафорой, то метафорой чего? Не идет ли речь о генетических мутациях, воспринимаемых как сближение эйдосов с подобиями? Не выражают ли воды, своим выходом из берегов стабилизирующие исторические циклы, отбраковку целых поколений наследников определенного генома? И не означают ли потоки времени, изменяющие свое русло, смену человеческих популяций в результате того, что вирус проникает в кровь, а потом и в плоть, встраиваясь в определенных случаях в человеческую ДНК?

Как бы то ни было, связанные с созвездием Плеяд богини-пряхи присутствуют в самых разных культурных ареалах, относящихся не только к грекам, но, например, и к славянам. Деятельность прях сама по себе образует ткань мифов о судьбе, но, как мы договорились считать, мифы – это не только мифы, но и метафоры, а в данном случае метафоры того, что не столько в метафизическом, сколько в ткаческом смысле образует основу, уток жизни. Иными словами, независимо от того, как мы мифологизируем судьбу, метафора, которая делает возможной эти мифологизации, сама выступает нитью, пронизывающей самые отдаленные связи. Если все, что отворачивается от судьбы, находит ее быстрее, чем если бы искало, то сама судьба находит себя в переходе, в переносе, в смещении. Иными словами, она находит себя в метафоре.

Судьба и метафора не связаны одной нитью; они вместе и есть нить, которая связывает. Чем надежнее способ связи, тем больше возможностей для мифа, для сюжета, наконец, для той формы жизни, которая держится на самоописании. На самом буквальном из известных нам уровней связь судьбы и метафоры крепится цепочками ДНК, которые соединяются, тянутся и обрезаются, чтобы поменяться фрагментами, совсем как нити мойр Клото, Лахесис и Атропос. С ДНК соотносится единство связей между нуклеотидами внутри макромолекул с воспроизводственными связями внутри организма и между поколениями его обладателей.

И все же есть большие сомнения в том, что это единство гарантирует нескончаемое возвращение «полиса» и «философии». Точнее, «полисом», который возвращается, в этом случае является сам генетический код как совокупность наследственной информации, по отношению к которой человеческая политика и человеческая мысль всегда находятся в положении жалкого подражателя. При всем сходстве ситуации с антуражем дорогого сердцу филолога античного миметизма стоит отметить, что воплощением бытия-вместе в этом случае будет не сообщество свободных граждан, а колония нуклеотидов.

Отбросив опасения, можно засвидетельствовать: фраза Фридриха Энгельса о том, что жизнь «есть способ существования белковых тел», никогда еще не приобретала такой актуальности. Правда, для окончательного оправдания установок Аристотеля к словосочетанию «способ существования» нужно прибавить слово «политический». Но смел ли надеяться основоположник теории коммуникативной социальности, что, в прямом смысле, заглянет так глубоко?

Добавим к этому, что не только Аристотель, но греки в целом склонны были скорее рассматривать как продолжение полисной жизни не биологические органеллы, а космическое пространство. Во всяком случае, устройство последнего описывается в тех же терминах, что и устройство города-общины. В обоих случаях речь идет о самоорганизующемся порядке, который воплощает целое благодаря элементам, удерживающим друг друга на основе состязательности и противоборства.

Откровенно говоря, в этом случае, увы, возникает еще больший соблазн: перейти от уровня политической организации белковых молекул к уровню космополитарного единства, минуя человеческое сообщество. Впрочем, у подобной перспективы есть и обратная сторона. Не только создававшиеся на коленке технологии, но сама риторика борьбы с COVID-19 показывают, что на вирусы и другие микротела легко переносятся приемы биополитики, хорошо отработанные на людях. Лозунг «Дома надо сидеть!», до этого выражавший идеологию борьбы с уличными протестами, оказался идеей фикс в обосновании карантинных мер против коронавируса, а потом незаметно перекочевал в область лечебных приемов.

В частности, именно этот лозунг превратился в руководство к действию по предотвращению слишком активной реакции иммунитета на вирус, так называемого цитокинового шторма. Как и люди, иммунные клетки не должны были нарушать режим самоизоляции, сдерживать активность и менять способ действия. Обращение биополитики к биологическим микроструктурам явилось не только новым словом медицины, но и новым словом политической философии.

С какой-то точки зрения, подобная ситуация обусловлена скудостью возможностей, приводящей к принципу: «Что работает с людьми, сработает с чем угодно». По сути, в этом плане ничего не поменялось со времен Аристотеля. Его вечное возвращение «полиса» и «мудрости», отражает все то же дефицитное состояние биополитических форм.

Будучи ловушкой для человеческих возможностей, оно по своему образу и подобию порождает аналогичный дефицит средств оперирования другими объектами, одушевленными и неодушевленными. Данный дефицит легко преобразуется в этику и метод разумной достаточности, а главное, позволяет неограниченно расширять человеческие сообщества, интегрируя в них любые нечеловеческие объекты. Подобная интеграция не ограничивается социальным соседством, а предлагает широкий репертуар вживления сразу в индивидуальные и коллективные тела.

При этом биополитика является не только способом усмирения вируса через его включение в человеческие тела и сообщества, но и встречным движением самого вируса. Проще говоря, в его присосках заключена невероятная власть, а потому все его проявления волей или неволей оказываются биополитическими.

Итак, благодаря вирусу весь мир оказался интернированным по местам компактного проживания. Границы оказались закрыты, перемещения ограничены, большинство форм активности, от спортивной до политической, заморожено. Сервисы удобного государства в одночасье раскрыли свои полицейские функции. Остается только молчать про права человека, о которых в одночасье забыли все, но в первую очередь – их недавние защитники. Вирус осуществляет массовую охоту на людей, но, как видно из вышесказанного, результаты этой охоты не сводятся к его клиническим проявлениям.

За охотой скрываются самые разные акции, не только массовые, а может быть даже – совсем не массовые. Иногда дело вообще представляется таким образом, что вирус начинает казаться не серийным, а штучным убийцей, адресные жертвы которого остаются незамеченными на фоне повсеместных страданий. Такая избирательность, как мы знаем, также выступает элементом биополитики.

Подобным вопросам способствует то обстоятельство, что пандемия сочетает выравнивание всех по общему лекалу с новыми вариантами избирательного сродства.

Все сидят по домам, но ни у банкира, ни у слесаря дом больше не является крепостью, охраняющей частную жизнь. Все рискуют заболеть, но бессимптомное течение болезни почти равносильно загробному спасению в Средневековье. Все могут заразиться коронавирусом, но статус переносчика инфекции налагает большие обязательства, чем сама болезнь. Все могут умереть от хронической болезни, но к коктейлю ее симптомов прибавили коктейль симптомов ОРВИ, с которыми отождествили COVID-19. Всех могут лечить от коронавируса чем угодно (специализированных лекарств все равно нет), но все могут по-разному переживать последствия подчинения жизни медицине. Все, как и прежде, могут умереть везде и всегда, но смерть от коронавируса неотличима от радикальной версии социального дистанцирования.

Минздравы всех стран объединились со статистическим разумом, чтобы вирусная популяция вошла в систему обмена. Любое сущее в этой системе только тогда считается сущим, когда предварительно наделяется стоимостью. Потом можно будет списать на вирус любые траты и растраты, включая смерть, которая никогда еще во всемирном масштабе не приобретала такого устойчивого стоимостного выражения. Неизвестно еще, в чем наибольший урон от пандемии: в количестве смертей или в сведении смерти к количественным показателям. Редукция всех мировых проблем к вирусу едва ли не впервые в истории сделала смерть настолько удобной для бухгалтерии, обеспечила радикальную эволюцию трагедии в издержку.

Раньше, следуя поговорке, все издержки «списывала война». Однако количество жертв военного времени не меняло отношения к смерти. Будучи результатом встречи с боевым противником, смерть на войне только усиливала свои качества экзистенциального врага, чего не скажешь о смерти от коронавируса. Проблематизация «конца человеческого» стала больше напоминать смесь карты охвата общества медицинскими учреждениями, протокола о мерах по санэпидобработке и отчета об утилизации за истечением срока годности. На фоне исчезновения экзистенциального измерения смерти легко лишить должного резонанса уход отдельных людей, пусть даже известных.

Глава I. Вирус и жертвы

Апокалипсис как ярмарка тщеславия

Пандемия способна предоставить идеальное алиби. Все приобретают неожиданное равенство: давно болевшие неизлечимыми болезнями выздоравливают от коронавируса, ничем не болевшие здоровяки, по которым, казалось, хоть пушкой пали, напротив, умирают. Вирус или какая-то другая бацилла – они ведь не разбирают, кого косить.

На первый взгляд, перед нами великий уравнитель, больший большевик, чем исторические большевики. В спешке можно подумать, что он уравнивает всех подряд, исключая вопрос, кто конкретно умирает и зачем. Это не так. Равенство и неравенство не приходят такими, какими мы их ждем. Равенство и неравенство действительно ставятся на кон жизненного выбора, но в момент этого выбора они приходят неузнанными.

Как известно, «на миру и смерть красна», но красна совсем не смертной красой. Она раскрывается как бутон, открывая невиданные доселе возможности равенства и неравенства. Но если «на миру» погибает сам мир, эстетический эффект многократно усиливается. Апокалипсис превращает смерть в ярмарку тщеславия, которая оставляет от смерти только разыгранный по ролям силлогизм, в котором «все люди смертны». Посреди этой красоты вообще трудно на что-либо опереться. Даже на себя. Когда всеобщая смертность дана в ощущениях, первый удар наносится по самим ощущениям.

Теряя себя, трудно сфокусироваться на своем убийце. Между тем смерть – наилучший способ встретиться с самим собой. Великий уравнитель тем или иным способом ударяет по тем, кто не обратил внимания на новые приметы избирательного сродства, на то, что вирус слишком похож на наши коммуникации, нашу полицию, наши войны, на наши самости, структуры и сети. Поэтому и получается так, что отсутствие выбора скрывает тот выбор, который мы не в состоянии понять и, следовательно, совершить.

Добавим, что биополитика COVID-19 затрагивает человеческий геном, а потому распространяет изменения буквально как заразу. Тем не менее это «денотативное» инфицирование на другом уровне работает как метафора, которая, в свою очередь, порождает самоописание, «миф». Вирусная РНК встраивается в ДНК человека, напоминая обновления в компьютерной системе. Установленные обновления ставят под удар уже не отдельное лицо или социальную группу, а саму возможность быть субъектом в прежнем его понимании.

При этом видоизменение модели субъектности заканчивается исчезновением тех/того, кто так или иначе соотносился с ней больше, чем все остальные. Субъектность не является зеркальным отражением генома. Однако в рамках очередной попытки пересобрать субъекта ключевым фактором может стать любое из обстоятельств генетической модификации. Особенно это проявляется, когда подобная модификация неотделима от системы мер по спасению общества от вируса, которые, в свою очередь, делают его, общество, совершенно другим. Вместе с новой генетической информацией люди получают новый распорядок жизнедеятельности, который не только меняет их представления о социальных функциях, но, по сути, основан на вживлении в их тела видоизменившихся институтов.

Спор о том, кто именно мог попасть под удар в ходе обмена биополитическими угрозами между вирусом и обществом, может вестись десятилетия. Однако налицо и молниеносная социализация вируса, ставшего не только полноправным членом общества, но и обладателем влияния, с которым трудно спорить королям и президентам.

Параллельно вирус стал выдающимся игроком в мировой системе меновых отношений, объединяющей в одно целое военные конфликты, рыночные котировки, сырьевые запасы, научно-технические достижения, национальные государства и международных агентов. Последние, в свою очередь, включают в себя огромное множество явлений, подпадающих под старомодное понятие социального факта: начиная от трансперсональных объектов веры («богов») и заканчивая мало чем отличающимися от них трансперсональными субъектами деятельности («брендами»).

При этом в краткой, но весьма патетической истории вируса обращают на себя внимание как минимум три группы обстоятельств.

Во-первых, невероятную вовлеченность в популяризацию вируса знаменитостей всех мастей, притом что от вируса не скончалась ни одна звезда первой, второй и даже третьей величины, а те относительно известные люди, что все же скончались, имея вирус, были, как правило, стары, забыты и отягощены множеством хронических заболеваний.

Во-вторых, все известные люди, включившиеся в ковидошоу, как бы компенсировали своим присутствием эффект статистической погрешности, который превратился в категорический императив при подсчете количества умерших и заболевших. Правда, это скорее обернулось против них, ибо с фатальной статистической погрешностью стал подчас ассоциироваться и их собственный публичный успех.

В-третьих, на фоне сводок смертей от COVID-19 действительно произошел ряд довольно неожиданных смертей, ставших в определенном смысле следствием не столько самого вируса, сколько радикального и быстрого изменения общественных отношений, не оставившего места ни для прежних автоматов по производству «ложного сознания», ни для не менее иллюзорных форм борьбы с этими иллюзиями.

При этом наряду с ажиотажем вокруг фейковых смертей, сообщения о которых разбавляли монотонную повестку коронавируса (Ким Чен Ын), случилась целая серия совершенно реальных «цеховых» или даже «серийных» смертей, как, например, смерть трех писателей в России (Лимонов, Тимофеевский-младший, Крылов). Наконец, сохранилась гипотетическая вероятность смерти одной из ключевых фигур современного мира, Папы Римского, кончина которого могла стать символом завершения «библейского проекта». Трудно не подумать, что устранение Папы, с одной стороны, могло стать главной целью ковидомании, а с другой – тем обстоятельством, которое многим наверняка хотелось бы скрыть посредством все той же ковидомании. Попытаемся разобраться со всеми этими обстоятельствами как можно более последовательно.

Папа

Как уже было сказано, с самого момента объявления пандемии бросалось в глаза, что мировая система звезд во главе с британским принцем Чарльзом стала немедленно агитировать за COVID-19 словом и делом. Некоторые звезды даже заболели, но сделали это, кажется, только для того, чтобы посоревноваться с вирусом в том, кто является более живучим: посадивший мир на карантин микроб или инфицированные им «богатые и знаменитые».

Россия подключилась к этому соревнованию в первых рядах (благо для участия не нужны были разрешения ВАДА/WADA). В число жертв ковида с первых дней вошли Л. Лещенко, Н. Бабкина, И. Николаев, вскоре чудесным образом исцелившиеся. Единственным представителем шоу-бизнеса, которому задним числом была приписана смерть от коронавирусной инфекции, стал престарелый М. Кокшенов, до этого с 2017 года лечившийся от последствий инсульта.

Суть противоборства селебритиз с COVID-19 сводилась только к тому, чтобы доказать, что у вируса, хоть и ставшего на какое-то время мировым гегемоном, так и не получилось «выбиться в люди», как это удалось знаменитостям, надежде и опоре меритократии. Заболевшие звезды более или менее молниеносно выздоравливали, скоротечностью своей болезни намекая на то, что вирус, как ни был бы он силен какое-то время, все равно является «калифом на час». Кампания чудесно исцелившихся меритократов, которые «как мухи выздоравливали», демонстративно отнеслась к суверенной власти вируса примерно так же, как несколькими годами раньше она отнеслась к президентству Дональда Трампа.

Как известно, Трампу статус «выскочки» был только на руку, ибо, избавляя его от лишних обязательств, превращал его в бескомпромиссного борца с истеблишментом даже тогда, когда американский президент призывал лечиться от COVID-19 регулярным приемом внутрь моющих средств. Аналогичный статус для вируса оказался проблемой без решения. Единственным шансом для него было, подобно террористам, взять на себя ответственность за судьбу тех, кто из-за него или по совокупному стечению обстоятельств обращался в «героя вчерашних дней». Однако не было ни одного случая, когда кто-то, «от имени и по поручению» кого действовал вирус, сделал бы это открыто. Правда, это, в свою очередь, скорее работало на вирус, ибо уже не только конспирологи, но даже рядовые телезрители начали подозревать неладное.

Началось все с необычного недомогания Папы Франциска, который сначала несколько раз появился на публике с признаками недомогания, а потом и вовсе исчез, обратив к пастве молитвы онлайн. Потом Папа, подобно другим героям меритократии, волшебным образом исцелился, однако это поставило любого, кто следил за поворотами его биографии, перед дилеммой: фейком является либо вирус, либо сам чудом воскресший Папа.

Дело в том, что не только римско-католическая паства, но едва ли не вся мировая публика была в курсе, что Папа в юные годы перенес тяжелейшую респираторную инфекцию, из-за которой лишился части легкого. Выжить, заболев коронавирусом в возрасте 83 лет, на фоне такого телесного недуга было практически невозможно. Однако 27 марта 2020 года Папа уже осуществил одиночный молебен на непривычно пустой площади Святого Петра, куда специально привезли икону Salus Populi Romani и чудотворное распятие из церкви Сан-Марчелло-аль-Корсо, которое, как считается, спасло Рим от чумы 1522 года.

Парадокс состоял в том, что Папа говорил о сплоченном вирусом человечестве, плывущем в одной лодке, однако оставался одиноким настолько, что напоминал голограмму. Сам он в тот момент напоминал бывшего лидера Арабской Джамахирии Муаммара Каддафи, который обращался к предавшей его нации в дождь, стоя под большим зонтом. Через несколько месяцев Каддафи линчевало местное население (Папу, конечно, никто не линчует, хотя чего на свете не бывает, да и линчевать можно разными способами.) Другой версией стали слухи о том, что вместо Папы Римского на центральной площади выступал двойник. Эти слухи не развеялись даже тогда, когда долгие недели спустя, 18 мая 2020 года, Папа Франциск впервые обратился к верующим, лично пришедшим его послушать.

В целом невероятное количество смертей в Италии показывает сразу два обстоятельства, причем противоположных друг другу.

Первое. Вирус в Европе и особенно в Италии буквально охотится на одного человека. На Папу. Согласно известному пророчеству о папах святого Малахии, есть немало оснований думать, что нынешний Папа – последний. Подтверждением служит, к примеру, то, что святой Малахия называет последнего Папу Петром Римлянином, Петром-Камнем, а собственная фамилия Франциска I – Бергольйо, что переводится как «гора, камень».

Второе. Кому-то нужно представить все как удар по тому оплоту библейского проекта, которым является Папский Престол. Делается это, разумеется, ради защиты библейского проекта, чтобы он не заканчивался, не переставал быть сюжетной рамкой мировой истории. При наличии некоторого числа чудесных исцелений этот проект может получить еще и дополнительное число сторонников, в том числе, чем Бог не шутит, из числа мусульман. Однако чтобы эти чудесные исцеления состоялись, нужны и немалые жертвы.

Не исключено, что, как это нередко бывает, оба сценария слились воедино. Есть силы, заинтересованные в обрушении Ватикана, а есть силы, которые хотят укрепить его любой ценой. Результат может быть самым непредсказуемым, включая продолжение библейского проекта ценой «второго пришествия», которое может быть предъявлено по лурдскому варианту: детям. (Неслучайно считается, что дети меньше всего страдают от коронавируса.)

Вполне возможно, где-то в начале года Папе предлагался некий сценарий: стань главной жертвой коронавируса, а потом исцелись. Твое выздоровление будет практически равнозначно новому воскресению. Правда, попутно многие могут заболеть и погибнуть. Тут рекомендуется поступать так, как уже поступали католики во время крестового похода против альбигойцев в провинции Лангедок: «Бей всех, Господь узнает своих!»

Ын

Другая попытка вируса обменяться идентичностями с известным политическим лидером состоялась в период загадочного исчезновения из публичного пространства Ким Чен Ына. С 11 апреля 2020 года Ын перестал появляться в поле зрения СМИ. Он не почтил своим присутствием даже мероприятия 15 апреля, когда отмечался главный национальный праздник КНДР, день рождения основателя социалистической Кореи, деда Ына – Ким Ир Сена (которому исполнилось бы 108 лет).

Причиной длительного отсутствия, как считается, стал резкий сердечный приступ, произошедший с корейским лидером во время поездки по региону. Возникла необходимость стентирования клапана сердца, для чего не полагающиеся в этом вопросе на собственные силы северокорейцы пригласили китайского врача. Увы, по информации прессы, китаец не справился с волнением. В результате установка стента обернулась большой кровопотерей. Писали о том, что приглашенный специалист чуть ли не зарезал корейского вождя. Тот, по слухам, то ли впал в вегетативное состояние, то ли даже умер на операционном столе.

В итоге Ын все-таки предстал перед местной общественностью, но произошло это спустя три недели, 2 мая, когда он открывал завод по производству удобрений в городе Сунчхон, провинция Пхенан-Намдо. Не будучи заподозренным в заражении коронавирусом, Ким Чен Ын оказался тем не менее еще одной из потенциальных его жертв, не имеет значения, прямой или косвенной. Однако и в этом случае продолжилась тенденция невероятного спасения меритократических бонз: ни вирус, ни что бы то ни было еще внешне не нанесли Ыну какого-либо ущерба.

Умерший, а потом внезапно воскресший Ын удостоился самого пристального внимания от держателей контрольного пакета мнений российской публичной сферы. Несмотря на ухмылки и оговорки, стало ясно, что каким бы «чужим» ни хотели представить северокорейца профессионалы ложного сознания, Ын для них куда больше «свой», чем они готовы признаться даже сами себе. Привыкшие отождествлять себя с витринной демократией на фоне реалий небольшого вассального королевства эпохи расцвета, медиавассалы простых вассалов несут непосильную ношу, каждый день изображая коллективного Леонардо в отсутствие даже намека на его способности. Ын, совмещающий роль партийного вождя с ролью олигарха, живет в той же раздвоенности, но с меньшим грузом вассалитета.

При этом в соответствии с происхождением он выступает в том же амплуа главного диссидента, что и Светлана Сталина, причем у Ына куда большие, чем у Сталиной, шансы стать главным диссидентом и совместить это диссидентство с нахождением у власти. Получивший, по некоторым данным, образование в Швейцарии, Ын является примером сразу двух ролевых моделей: принца, усыновленного партийной бюрократией, и яппи, интегрированного в азиатский способ производства. Не выпало бы ему стать руководителем Кореи, стал бы главой какого-нибудь консорциума, устроенного по образцу компьютерной платы, где есть как элемент помазанничества, получаемого от бюрократической иерархии, так и элемент менеджериального гламура, окупаемого сверхэксплуатацией на основе принципа старшинства.

Было бы наивно считать, что Ын представляет собой лабораторный вариант только той экономико-политической гибридности, которая представлена в КНДР или, в крайнем случае, в КНР. По сути, эта та гибридность, которая присутствует в транснациональных корпорациях (ТНК) повсюду в мире, включая Старый и Новый свет. Смерть Ына, конечно, ничего бы не глобально изменила в соответствующих раскладах. Однако она была бы опасна как исчезновение важного опытного образца и одновременно прикрытия для тех, кто хотел бы показать, что его хозяйство устроено совсем по-другому.

Трое (или больше?) русских

К сожалению, странные игры вируса с овладением идентичностью умирающих знаменитостей оказались наиболее успешны именно в России. Именно здесь меритократическая прослойка строго разделилась на две группы.

В первую группу входили те, кто, подобно зарубежным селебритиз, демонстрируя симптомы COVID-19, входил в группу поддержки вируса, с тем чтобы однажды по мановению ока выздороветь и тут же вернуться на экраны. Вторая группа состояла из людей, в чьих диагнозах не стояла коронавирусная инфекция, но которые умерли во время одной из наиболее мощных ее волн. Все они приняли на себя тяжесть мер по борьбе с вирусом, начиная от усилившегося медико-полицейского режима и заканчивая последствиями фатальной концентрации усилий врачей на одном фронте.

Это, впрочем, совершенно не исключает ни оставшегося незамеченным реального влияния вируса на протекание хронических болезней, ни того, что, оставшись одновременно гипотетическим, факультативным и «общесоциальным», это влияние только усилило мощь вируса как тайного, непонятно как действующего врага.

Отметим вдобавок, что смерти на фоне пандемии стали уделом литераторов, философов, публицистов, то есть лиц, непосредственно связанных со жреческой миссией сбережения практик общественного самоописания. В скорбный ряд утрат среди «людей пишущих» входят Эдуард Лимонов⁹, Александр Тимофеевский-младший и Константин Крылов. Каждый олицетворял свою возрастную категорию, каждый рекрутировал в собственное поколение представителей других поколенческих страт, каждый сегментировал аудиторию в соответствии с партийным устройством типового «буржуазного» общества.

Лимонов задавал тон в обозначении установок неосоветского демократического империализма, Тимофеевский – отвечал за стилистическое единство леволиберального мейнстрима, Крылов – придумывал общегражданскую повестку на случай возникновения в России национального государства. Подобно всем людям, выступающим в роли авторов, самоопределение любого из перечисленных литературных деятелей совпадало с их текстами. Однако, в отличие от подавляющего большинства авторов, тексты почивших писателей давали шанс на самоопределение и в масштабе, намного превышающем границы отдельной личности. Речь, без преувеличения, идет о масштабе всего общества. Последнее получало шанс начать принимать себя ровно в той степени, в какой оно готово было себя описать и понять.

При этом стоит лишний раз подчеркнуть, что официальная (и, скорее всего, настоящая) причина смерти у всех троих никак не была связана с COVID-19. Они стали жертвой не вируса, а изменившейся под его влиянием общественной реальности. Ее поддержание вдруг резко перестало нуждаться в том уровне осмысления происходящего, который они обеспечивали такими разными и такими согласованными в результате усилиями.

Исходя из возрастной дистанции, отделявшей каждого умершего литератора, у нас даже появилась гипотеза о том, что их смерти описываются кривой, в которой каждый последующий покойник будет моложе предыдущего в пропорции 1:2 (разница в возрасте у Лимонова с Тимофеевским была восемнадцать лет, а у Тимофеевского с Крыловым – уже девять). По этой логике существовал риск смерти писателя примерно 1972–1973 годов рождения.

Однако этого не случилось, ибо маятник качнулся в другую сторону – через два с половиной месяца после Крылова, 29 июля 2020 года, умер представитель одного поколения с Тимофеевским (родился в 1958 году), Игорь Яркевич (родился в 1962 году).¹⁰

Затем последовали еще несколько смертей людей пишущих. 9 августа умер признанный лидер отечественных культуртрегеров, патриарх колониальной партии в философии и реликтовый представитель советской меритократии, философ Валерий Подорога¹¹.

1 сентября последовала смерть признанного создателя нового романа воспитания, реформатора русской литературы для подростков и последней надежды позднесоветского литературного романтизма Владислава Крапивина (родился в 1938 году)¹².

20 сентября не стало человека, воплощавшего ренессансную широту интересов: физика-теоретика, переводчика Джеймса Джойса, исследователя православного исихазма и создателя синергийной антропологии Сергея Хоружего (родился в 1941 году).

20 октября, ровно месяц спустя, ушел из жизни многолетний декан философского факультета Владимир Миронов (родился в 1953 году). Его биография воплощала общий исток советской карьеры «человека из народа» с западной success-story: доступ не только к «плодам просвещенья», но к самой одаренности по демократической квоте. Сегодня аналогичный подход к социализации в Америке продвигает движение BLM.

6 ноября умер Михаил Жванецкий (родился в 1934 году), который превратил в авторское произведение анекдот, прежде считавшийся неотъемлемой частью коллективного творчества. На фоне заката эпического жанра Жванецкий стал тем, благодаря кому анекдот в том или ином его варианте открыто превратил себя в эпос. Эта трансформация задала лейтмотив превращения советской культуры в постсоветскую¹³.

[Крылов и Иштар]. На фоне давно страдавшего онкологией Лимонова и имевшего хронические болезни сердца Тимофеевского смерть Константина Крылова оказалась самой большой неожиданностью. Странной эта смерть могла показаться еще и в контексте нашего с ним давнего диалога (2008 год), когда на мое предположение о том, что вирусы, не имеющие собственного сценария смерти, могут оказаться богами (во всяком случае, богами определенного рода), Крылов отреагировал гипотезой, согласно которой в форме наиболее опасных вирусов является Мошиах.

По Крылову, вирус ВИЧ – это Мошиах бен Иосиф, вирус аналогичный ВИЧ, но передающийся воздушно-капельным путем – это Мошиах бен Давид и т. д. И хотя сегодня зачастившие поколения смертоносных вирусов все-таки больше напоминают не мессий, а всадников Апокалипсиса с божественной миссией, понятно, что именно COVID-19 и его возможные преемники оставляют за собой последнее слово в определении своего статуса.

Часто возникают вопросы, действительно ли причиной смерти Константина мог стать «этот чертов вирус», COVID-19, как и было сказано мной на панихиде? Или отсылка к пандемии в надгробной речи – все-таки в большей степени дань риторике?

Увы, совершенно не исключено, что вирус, вызывающий что-то типа геморрагической лихорадки, разрушающей стенки сосудов, мог стать одним из факторов трех инсультов Крылова, ставших причиной его ухода из жизни. Однако речь идет не только о самом буквальном, то есть болезнетворном, действии вируса. Стоит повторить, что COVID-19 может являться штучным убийцей, который только прикидывался серийным.

Следовательно, именно в крыловском случае, а также в других возможных случаях такого рода, наличие у покойных вируса будет замалчиваться. Не будем забывать, что медицинское обслуживание, в том числе «частное», «предпринимательское», является важнейшим контуром государственного надзора и контроля. А посему, негативные последствия антивирусного пакета государства больше всего должны отражаться на людях, которые, подобно Крылову, стремились ограничить государство в роли надзирателя и контролера.

Отметим сразу: смущает «каскадность» инсультов, целых три! Сначала происходит относительно легкий первый удар. Пациент в сознании, речь, координация, двигательная активность – не затронуты. Обратим внимание: первый инсульт случается 20 апреля, совпадая с днем рождения Гитлера. Это могло быть соблазнительной датой для какого-нибудь вудуиста-недоучки из кругов, близких к «антифа», не отличающихся, увы, особыми зачатками самостоятельного мышления¹⁴.

Русский национализм существует для них исключительно в формате боевиков «черной сотни». В вечном спарринге с последней «антифа» мнят себя существующими, исчезновение спарринга делает их в своих глазах, как минимум, «тварями дрожащими». Ненависть «антифа» могло вызывать как раз то, что национализм в крыловской версии никак не совпадал с тщательно оберегаемым черносотенным эрзацем. Новый национализм заменял эрзац-версию, не оставляя «антифа» шансов на сохранение в прежнем виде. Отсюда игры в символическое замещение: «Знать не хотим, что вы существуете, ибо такие, как вы, не могут существовать никогда».

Оставляя в стороне рассуждения об эффективности бытового вудуизма, стоит отметить, что именно на ее фоне выгодно выделяется эффективность магии социального признания, сплошь и рядом оборачивающейся убийствами в стиле «soft power». Дело значительно усугубляет и то обстоятельство, что мировоззрение «антифа» в значительной степени распространено в околоадминистративных средах, особенно у различных инфоменеджеров, от которых зависело, давать или не давать разрешение на то, чтобы Крылов существовал в популярных медиаформатах.

Также обращает на себя связь инсультов Крылова с астрономическими конфигурациями Венеры. 20 апреля – день перехода Солнца в знак Тельца, которым управляет Венера. В Тельце же сейчас находится Уран, планета революций, технологий, а также, по медицинской астрологии, инсультов.

Дата второго инсульта – 3 мая в орбисе соединения Меркурия с Ураном во все том же Тельце. Вероятность инсультов в это время была еще больше. Меркурий является низкооктавным, «приземленным» проявлением Урана. В медицинской астрологии планету Гермеса обычно соотносят с руками или легкими, однако имеет смысл связывать ее и с функциональной двуполушарностью мозга. На эту тему не спекулирует сегодня только ленивый. Отвечая за связь логики с воображением, Меркурий собирает разные стороны мозговой деятельности в одно целое. Также Меркурий отвечает за «оперативную память» мозга, осознанное эго и все, что связано с речью. Именно в эту дату речь у Константина, скорее всего, могла пострадать больше, чем в первом случае.

Наконец, дата смерти, 12 мая, является днем, когда перешедший за день до этого в ретрофазу Сатурн не уравновешивается ретро-Венерой, перешедшей в аналогичную фазу 13 мая. Называемый в старой астрологии планетой «большого несчастья», Сатурн в ретрофазе реализует кармические долги. Или то, что хотят на них списать. Константин был рожден под знаком Весов, который управляются Венерой. Будучи планетой «малого счастья», в ретрофазе она могла бы смягчить негатив из прошлого какими-то положительными влияниями. Увы, этого не случилось. Дата смерти Крылова оказалось подобранной со скальпельной точностью.

И последнее: некая эзотерическая группировка (называть не стоит, присутствует в Интернете) в эти дни объявила о «победе над Иштар». Иштар является богиней шумеро-аккадского пантеона, отвечающей одновременно за войну и за плодородие (такая же двойная компетенция была у греческого бога Ареса, до того как он превратился окончательно в «бога войны»). В современную эпоху единство функций Иштар воплощают политические технологии, целиком передающие вопросы жизни и смерти из области hard power в область soft power. Попутно политика превращается в систему извлечения прибылей из любой формы производства социального. При этом совершенно не важно, предстает ли социальное «по Марксу», как объективация всевозможных антагонизмов, или «по Дюркгейму», как объективация любых проявлений солидарности. И солидарность, и антагонизмы превращаются в плодородную ниву, с которой стяжаются прибыли.

Отсюда недюжинный интерес к Иштар со стороны Пелевина, который сделал главного героя романа «Generation P» Вавилена Татарского мужем богини¹⁵. Согласно тексту, Татарский как раз и занимается тем, что преобразует политическое действие в систему продаваемых телеобразов. Благодаря Пелевину или еще до него не только профсоюз политтехнологов, но, пожалуй, и все население, участвующее в объединении политики с экономикой, стало, независимо от пола и возраста, законным «мужем» Иштар. Впрочем, чем более номинальным является субъект, тем более фиктивным оказывается брак, что, однако, не влияет на его статус. Это как раз тот случай, когда «чем фиктивнее, тем лучше».

И все же вожделенная непротиворечивость любви и расчета достается не народу, превратившемуся в бумажного тигра анкетных данных, а «тусовке» как той его части, которая сумела перейти из состояния в-себе в состояние для-себя. Увы, этот переход неотличим от строгого кастинга у компетентных органов. Зато «тусовка» не только дополнение, но и воплощение Иштар, ее аватар на Земле. Крылов в ожидании признания со стороны «тусовки» мог подступить к Иштар слишком близко. К тому же мы не знаем, кто откликался на его молитвы Творцу. Возможно, случилась некая роковая подмена, которая не была очевидна и ему самому. А возможно, роль Иштар исполняла вполне конкретная особа из числа временных попутчиков, сделавшая так, что контакт с ней стал поводом для расплаты за недавние земные каверзы богини.

Соответственно, что бы ни стояло за эзотерической битвой против Иштар, этот был удар скорее по истеблишменту, поменявшему местами номинальное и реальное, соединившего политику с биржей, сделавшего коммуникативный маркетинг способом раздавать «ярлыки на существование». Очевидно, что Крылов оказался в более или менее добровольных заложниках у неотличимого от «Иштар» «политического класса», а потому ему почти неизбежно была уготована роль крайнего в конфликтах вокруг нее.

Крокодил Сатурн

Следующая жертва вирусной эпопеи может показаться совсем уж фантастической. Она такая и есть – в том смысле, что буквально не раз попадала в сказку. Одновременно она имеет все основания попасть в словарь литературных прототипов, исследование по альтернативной истории и роман о путешествиях во времени. Впрочем, самое фантастическое в этой фигуре то, что она не является вымышленной. Подобное обстоятельство лишний раз доказывает, что любой вымысел нужен только для того, чтобы подступиться к Реальности, которая при каждой попытке штурма нет-нет да и бросит невзначай очередное доказательство, что ее нет.

Впрочем, в ситуации пандемии все, кажется, уже привыкли, что фантастическая литература все больше воспринимается теперь как самая предварительная инструкция по безопасной жизнедеятельности. В конце концов, если вирус, заставивший людей бояться ближайших родственников (вдруг заразные?), отдать государству многие из прав и свобод (вдруг вернет обратно?), да и вообще вести себя так, как будто началось вторжение инопланетян (вдруг прилетели?), сделал всеобщую ковидизацию жизни неотличимой от антуража самой мрачной антиутопии, да еще на фоне революции в Америке¹⁶, почему бы не искать ответов в фантастике?

К тому же именно невероятные совпадения, причудливые проявления и ожившие символы являлись главным достоянием «природы», ставшей неотличимой от «книги» в эпоху ренессансной рациональности¹⁷. Читать Книгу природы как раз и означало устранять всякую границу между областями воображаемого и реального. В первую очередь это предполагало принятие той роли, которую для объектов может иметь связь с аллегориями, когда проясняется, что самым прямым путем к описаниям фактов является иносказание.

Короче говоря, к числу жертв мира, бесповоротно изменившегося с началом пандемии, относятся не только люди и связи между ними, которые они узаконили под видом человеческой собственности. В той же степени речь может идти, например, о животных, которые намного чаще, чем принято считать, принимают миссию ходячих аллегорических форм.

Исчезновение этих форм не просто важная веха, а обстоятельство, которое настолько уравнивает фольклор с повседневностью. Какая конспирология? Какая альтернативная история? Сюжеты, которые приносит неутомимая, как Шахерезада, новостная лента, вступают в резонанс только с жанром волшебной сказки. Жил да был в Москве крокодил Сатурн, но не простой, а любимый крокодил Гитлера. Фюрер всегда навещал его, когда оказывался в местном Берлинском зоопарке. До германской столицы крокодил жил на Миссисипи.

Там же и родился, как свидетельствует крокодильская метрика, в 1936 году. После войны крокодил оказался в британской зоне оккупации. Британцы побоялись оставить себе и решили передать советским союзникам. Тем самым, как любят делать англичане, выбирая из двух зол, можно было не выбрать ни одного. Подарок в виде крокодила позволял, с одной стороны, избавиться от тезки опасного бога («Мало ли что»), с другой – насолить за клятым друзьям-союзникам («Всегда приятно»). Одним словом, «англичанка», которую не без основания часто подозревают в недобром, очередной раз собралась нагадить, но промахнулась.

Попав в Московский зоопарк в июле 1946 года, крокодил прожил в Москве 74 года и умер только 23 мая 2020-го. Дожив до 75-летия Победы, рептилия счастливо избежала нескольких покушений, стойко перенесла пару перестроек зоопарка и выдержала даже происходивший по соседству обстрел Белого дома в октябре 1993 года. Кто-то удивится, но последние события вызвали у крокодила подобие истерики. Крокодил расплакался самыми настоящими крокодильими слезами. Пальба из танков в центре города, по-видимому, вызвала у него поток воспоминаний о бомбардировках союзническими войсками родного на тот момент Берлина. Скорее всего, эти бомбардировки стали шоком даже для молодой рептилии, вызвав в зрелом возрасте неожиданный эффект «сентиментальной памяти».

Тем не менее умер Сатурн в возрасте Урана (84 года), что превышает обычный возраст его сородичей (35–50 лет) примерно в два раза. Подобное долгожительство служит подтверждением того, что «Россия – страна Сатурна» и гуманитарная помощь в виде рептилии оказалась лучшим даром из всех возможных. По сути, в данном случае реализовался принцип «Сатурну – Сатурново». К тому же, оказавшись в Советском Союзе, крокодил обрел не только Родину, но и славу.

Известно, что историей крокодила Сатурна еще в 60-е годы восхитился писатель Эдуард Успенский. Сатурн стал прототипом крокодила Геннадия, «Гены». Рептилия чуть ли не впервые в истории литературы приобрела не только человеческие, но в высшей степени высоконравственные черты. Переименованный в «Гену», Сатурн сделался культовым положительным героем (причем, что на порядок сложнее, героем детской литературы).

Сага о «крокодиле Гене» на долгие годы превратилась в главный нарратив советской повседневности, а сам крокодил стал, наряду с троицей Трус – Балбес – Бывалый, героями «Ну, погоди!» и олимпийским мишкой, одной из главных икон советского детского мира. Усвоение его образа само заслуживало фольклорных характеристик, например, связи с такой особой субстанцией, как «молоко матери». В иерархии культурных героев отечественного школьника персонаж Успенского занимал примерно то положение, которое на Западе принадлежит Супермену или Человеку-пауку.

При этом нельзя сказать, что мифология «крокодила Гены» была совсем уж нова. Напротив, и тут тоже не обойтись без фольклорных субстанций, эта мифология ложилась на хорошо подготовленную почву, ведь до «Гены» существовало сразу несколько крокодилов Корнея Чуковского. Стоит отметить, что речь идет об очередном случае, когда атеистическая, на первый взгляд, советская цивилизация взяла на вооружение культ некоего альтернативного божества, наследующего, казалось, давно забытые древние культы: Сехмета и Апопа.

Самый положительный из двух крокодилов Чуковского стал героем одноименного стихотворения («Жил да был // Крокодил, // Он по улице ходил, // Папиросы курил, // По-турецки говорил, // Крокодил, Крокодил, Крокодилович»). В стихотворении он предвосхищает Грету Тунберг, способствуя освобождению животных из «зоосада» и устройству коммунального быта, в котором люди и звери обретают долгожданное равенство. Другой крокодил, представленный Чуковским в стихотворении «Краденое солнце», больше напоминает своих злокозненных мифобратьев, ибо, подобно им, проглатывает Солнце («Горе! Горе! Крокодил // Солнце в небе проглотил»).

Недобрый изначально, но способный к обучению и антропоморфизации крокодил из первого стихотворения «дедушки Корнея» явно соотносится с Себеком. Это божество семени и оплодотворения символизировало также исток Нила. Второй крокодил, злой и неисправимый, очевидным образом напоминает змея Апопа, каждый день боровшегося с солнечным богом Ра (хотя на первого крокодила Апоп тоже похож – своей способностью изрыгать невредимыми поглощенные жертвы).

Объединительным звеном между Апопом и его адаптированным для детей двойником является змей Раху. Миф о нем является важнейшим элементом ведической космогонии, при этом само имя змее впервые появляется в «Махабхарате».

Космогонический процесс подталкивался противоборством между сводными братьями по отцу Кашьяпе дэвами и ракшасами (данавами), близкими по функциям, соответственно, к богам и титанам в мифологии грекоримлян. Духовность дэвов не помогала им сопротивляться витальности ракшасов, и когда вторые благодаря аскезе накапливали силу, первые под их натиском теряли свою райскую обитель. Выход для дэвов состоял в обретении молока бессмертия, Амриты, получаемого в процессе пахтания Млечного Пути. Однако дэвы не могли самостоятельно достать Амриту и обратились к ракшасам, которые помогли это сделать в обмен на получение части волшебного напитка.

Верховный бог Вишну встал на сторону дэвов и, под видом прекрасной девы Мохини, предоставил данавам бесполезный заменитель Амриты, Варуни, оставив эликсир жизни их сводным братьям. Змей Раху решил обмануть дэвов и принял их облик, чтобы обрести бессмертие. Это обнаружили Сурйа (Солнце) и Чандра (Луна), которые рассказали об этом Верховному богу. Вишну незамедлительно рассек тело Раху своим диском на две части: голова, собственно, Раху, и хвост, Кету.

Увы, к тому моменту змей успел обрести бессмертие, а потому после падения на Землю, которое привело к сдвигам земной коры, оставшись рассеченным надвое, он был помещен на планетарную орбиту. Там голова и хвост змея находились под углом 180 градусов, не имея возможности никогда соединиться. С Раху и Кету отождествляют Северный (восходящий) и Южный (нисходящий) лунные узлы, которые в астромифологии называют «кармическими», а в астрономии связывают с точками пересечения Луны с эклиптикой. Когда Солнце с Луной соединяются с узлами, происходят затмения, что на мифологическом уровне описывается как продолжение противоборства змея с Солнцем и Луной, с регулярностью заканчивающееся поглощением одного или другого светила.

Как бы ни распределялась по годам с разным числом солнечных и лунных затмений статистика инфекционных заболеваний, устойчивая вероятность пандемии наблюдается в годы спокойного Солнца. Следовательно, с точки зрения мифорелигиозного дискурса именно в эти годы ритуальное поедание нашей звезды носит положительный характер. Проблема, однако, в том, что активность Солнца обусловливает не только вспышки болезней, но и эффективность ритуала против них. Равносильный крупномасштабному социальному действию, ритуал имеет тенденцию удаваться в годы активного Солнца, что противоречит исходному условию задачи.

Как бы то ни было, исходя из этого, эволюция образа крокодила от Чуковского к Успенскому связана с тем, что рептилия, с одной стороны, приобретает все больше человеческих черт, а с другой – получает все большее алиби своих действий в отношении ближайшей к Земле звезды. Как нетрудно заметить, эта реабилитация явственно резонировала с восстановлением установок, которые были представлены в авангардном театральном проекте «Победа над Солнцем», поэтическое воплощение которого принадлежит Алексею Крученых, а визуальное – Элю Лисицкому.

При этом в мифологии связь фигуры крокодила с противостоянием фигуре солнечного божества имеет куда более древнее происхождение. В частности, с крокодилом отождествляют не только лунные узлы, но и саму Луну. Не только на мифологическом уровне, но и на уровне научной астрономии солнечное затмение может рассматриваться как результат своеобразного превалирования над ним спутника Земли. 2020 год выдался богатым на затмения, однако четыре из них являются лунными, что явно свидетельствует по крайней мере о паритете светил, ставших героями «Махабхараты». На уровне событийной мифологии эта пропорция вполне могла найти отражение в смерти какой-нибудь прототипической рептилии типа крокодила Сатурна.

Эпическая роль, сыгранная Сатурном, в отечественной массовой культуре вполне достаточно для того, чтобы в мифологике на него была возложена вина «за неоднократное проглатывание Солнца». По тому же принципу какая-нибудь Аль-Каида (запрещена в России) некогда брала ответственность за каждую отрезанную голову, даже не имея к ней ни малейшего отношения. При этом смерть Сатурна становится тем порогом, за которым утрачивается возможность рассматривать его как идеальный гибрид, сочетающий в себе свойства «козла отпущения» и скрытого демиурга пугающих последствий.

Увы, ни плохое, ни хорошее отождествлять с крокодилом Сатурном более не представляется возможным. А посему, с мифологической точки зрения, Солнце с 21 июня 2020 года будет поглощаться по решению некоего анонимного небесного цензора, выражающего, как всегда безупречно, точные ставки хаоса. Горе нам, грешным, умер великий кроко. Некому больше всплывать в нашем древнем Волхове. Некому воплощать восставшего из Тартара царя времен. Некому поддерживать порядок звеньев прошлого, настоящего и будущего.

Глава II. Вирус и боги

Вирусология как теология

Карантинное мышление заново поставило вопросы еретика и веры. Стало хорошим тоном рассуждать о том, что еретики, не способные уверовать в абсолютную необходимость тотальной оцифровки перемещений, рассуждают как обыватели. Обыватели, мол, не способны уверовать в Бога, ибо требуют, чтобы им представили доказательства, следы его пребывания. Точно так же обыватели не способны уверовать в прелести оцифрованной пространственной активности, не хотят принять их робко, смиренно, без лишних слов. Та же аргументация распространяется и на вирус.

Не имеет значения, что тысячи микробиологов ломают головы над странностями вызываемых им осложнений. Нечего рассуждать, надо верить. Сегодня вирус сопровождает один страшный сценарий, завтра будет еще хуже. Пусть бессимптомное течение коронавируса делает пациента незаразным, как утверждает функционер(ка) ВОЗ Мария ван Керкховен¹⁸, ответим на это тем, что приравняем к коронавирусу симптомы любого ОРВИ.

Почему? Ответ заключается в том, что вирус велик и трансцендентен, а значит, должен гневаться на человеков, как Серый Волк из страшных сказок гневается на детей. Вряд ли стоит быть против теологических аргументов в отношении всего чего угодно, включая вирус. Но только при условии соблюдения принципа: «Богу Богово, а вирусу – вирусово». В противном случае теология медикализации жизни, превращения ее в один большой госпиталь приведет нас к рокировке божественных функций. На месте одного Бога окажется совсем другой, вирус. Хотя, может быть, то, во что верят некоторые, было похоже на вирус с самого начала? До всякой ковидомании?

Трудный вопрос, ибо каким бы ни был ответ, он будет переведен в плоскость защиты чувств верующих. А лучшая защита, как мы помним, это нападение. К тому же чувства верующих закрыты на замок и недоступны даже самим верующим. Они доступны только объекту веры. Даже если эти чувства адресованы вирусу, карантин вокруг них даст фору любой пандемии. В общем, казус самоизоляции неожиданно ясно обозначил отношение уважаемых сограждан к Богу. Он им представляется то как QR-код, то как чип, то как вышка 5-G, то как Девятнадцатый Ковид, то как его лабораторный создатель. Представив себе, какие вариации на тему «Большого Брата» есть у сограждан в голове, нетрудно догадаться, какой эквивалент божественного присутствия мы получим в следующем сезоне.

Это может быть и Бог-вертухай, следящий электронным глазом за сексом, и Бог-младенец из силикона, чтобы нянчиться, «почти настоящий», и Бог-фраер, облагающий не поддающимися учету поборами, и Бог-виртуал, поселившийся в забытом другими богами аккаунте. Все перечисленное вполне реально. Одна надежда на то, что фантазия у сограждан совсем даже не бурная, а наоборот, реактивная. Воображаем с опозданием. Вмещаем в воображение только то, что уже есть на прилавке.

При этом профилактика и гигиена, направленные против вируса, действительно напоминают ритуал, который адресован то ли прочно забытому, то ли пока неизвестному божеству. С опозданием предписанные для ношения медицинские маски мало предохраняют от вируса, зато ограничивают доступ воздуха.

Это можно трактовать по-разному.

Во-первых, поскольку метафизика души у древних греков и других народов соотносилась с пневматикой, может показаться, что кто-то ограничивает дыхание, душит, а через ограничение дыхания «вытягивает душу». Фольклорные описания нарушения дыхания связаны с проявлениями всяческой нечисти, присосок, лярв, паразитирующих на чужих жизненных силах.

Во-вторых, задержка дыхания связана с погружениями под воду, среду обитания, в настоящее время неприемлемую для человека, а в отдаленном прошлом, воспроизводимом во внутриутробный период, служившую местом зарождения жизни. Соответственно, масочная амуниция уже не столько ограничивает дыхательную способность, сколько создает эффект второго рождения. Процесс быстрого всплытия глубоководных ныряльщиков из воды вызывает кессонную болезнь, символический аналог которой возникает у тех, кто снимает маску после долгого ношения.

В-третьих, ношение маски провоцирует гипоксию, которая, в свою очередь, порождает измененные состояния сознания, вплоть до галлюцинаторных эффектов. Ошибкой было бы считать эти состояния блокирующими познание, переключая познающего субъекта на повышение остроты ощущений. Обострение ощущений открывает новые познавательные возможности и, вполне возможно, даже меняет языковую картину мира.

В-четвертых, маска, затрудняющая дыхание, отсылает к образу, присутствующему в некоторых эзотерических системах: человек отмерено определенное количество дыханий на всю его жизнь, «ни убавить, ни прибавить». Следовательно, жизнь с этой точки зрения представляет собой аналог кислородного баллона, выдаваемого при рождении. Попытка снизить интенсивность дыхания, запретить «дышать полной грудью» может означать не столько блокировку жизненных возможностей, сколько своеобразный режим энергосбережения, аналогичный снижению частоты дыхания. Такое снижение частоты наблюдается, например, в анабиозе. Человек впадает в анабиоз только в романах, описывающих фантастические полеты к другим галактикам. Маска в простейшей форме имитирует это состояние.

Наконец, в-пятых, маска скрывает лицо, отнимая у человека главный его ресурс в версии Нового времени: выставляемую напоказ индивидуальность. «Лицевая сторона» человека служит прообразом для любого явления, которое в Новое время понимается как атрибут существования. «Являешься, следовательно, существуешь». При этом в Древней Греции понимание лица было совсем другим¹⁹. Обладание лицом было равнозначно обладанием маской. Утрата маски означала утрату лица. Именно поэтому масочный режим не просто деиндивидуализирует, но возвращает к проблеме лица. Возникающий при этом вопрос может быть обозначен в форме альтернативы между явлением как маской, в смысле древних греков, и маской как явлением, в смысле новоевропейцев. Суммируя, масочный режим воспроизводит некое пороговое состояние, открывающее новую жизнь, которая требует трудного перехода, активной затраты энергии, отказа от прежних критериев онтологического статуса.

Добавим к этому, что ношение любых, а не только медицинских, перчаток связано с коннотациями, отсылающими к желанию одновременно «не испачкать рук» и «не оставить следов». Исчезающие благодаря перчаткам отпечатки пальцев не просто скрывают индивидуальные приметы, но выносят за скобки свидетельства наличного бытия в наиболее возвышенном его понимании, которое пытались выразить Мартин Хайдеггер и Жак Деррида.

Отсутствие отпечатков пальцев с давних пор считалось верным признаком того, что перед тобой оборотень, только прикидывающийся человеком. Лицо в маске, руки в перчатках и тело в «антивирусной» робе стирают индивидуальные характеристики до такой степени, что медперсонал, чтобы опознавать друг друга в противоковидных отделениях, был вынужден писать свои имена на белых частях одежды.

Кажется, даже ритуальный наряд бога Тота, знаменитый средневековый костюм чумного доктора с клювом, наполненным целебными травами «от заражения», не менял облик человека в той степени, в какой этот облик меняет антиковидная амуниция. Эффект столь разительной перемены связан с тем, что никогда еще одежда до такой степени не приближала человека к киборгу.

Отдельного внимания заслуживает требование не касаться не только других (не приветствуются, а по факту торжественно запрещены рукопожатия), но и собственного лица, ибо такой контакт может вести к заражению. Запрет на подобное касание означает, по сути, запрет на разрешение описанных парадоксов лица-маски и лица-явления. Одновременно это запрет на сенсуалистическую антропологию и едва ли не на познавательный сенсуализм как таковой. Также речь, по сути, идет о фактическом запрете соотносить себя с каким-либо физическим «носителем», что ведет к разотождествлению с телом в пользу виртуальных аватаров, от интернет-двойников до анкетных самоописаний.

Навсегда, казалось бы, похороненный после приравнивания к «функции текста», автор в массовом порядке воскрес именно как аватар. Блокировка контакта с собственным телом открывает для него (и всех нас) возможность навсегда потеряться на конкурсе своих двойников. Остается только гадать, кем и с какой целью может в этой ситуации пленяться полубесхозная телесность? В очередной раз государством? Производителями инфраструктуры информационного общества? Сетью, которая, как прежде структура, одним махом покрывает вещи существующие и несуществующие? Оставшаяся полубесхозной, телесность еще недавно рассматривалась как основной вопрос новейшей философии²⁰, а теперь отдана на откуп неизвестному Молоху. Этот Молох то ли претендует просто изъять тело как базовую референцию, то ли хочет упорядочить его конвертацию в виртуальные копии, то ли вообще собирается еще при жизни людей запустить процесс их воскресения из мертвых.

В конечном счете нельзя не вспомнить о социальном дистанцировании. Это понятие, отсылающее к актуальным пространственным социологиям с почти недоступным для непосвященных терминологическим аппаратом, внезапно стало частью повседневного языка. Но речь, конечно, идет не о «просвещении масс», которым внезапно, хотя и в особых условиях, открылась истина социальной теории. Речь скорее об эксперименте другого рода. Как учат вдохновленные Карлом Марксом все те же создатели учений о социальной дистанции, самая изощренная концепция работает не только как объяснительная, но и как производительная сила. Результаты применения данных сил, по факту, настолько разнятся, что это отражается на самой концепции, которая может воспринять свое академическое влияние, но, как правило, мало готова воспринимать последствия своего действия за пределами академической среды.

Проще говоря, именно в той ситуации, когда наука, по заветам Маркса, превращается в производительную силу, она меньше всего узнает себя в том, что производит, и еще меньше готова интегрировать произведенное в самое себя. Сон разума о самом себе рождает более страшных чудовищ, чем обычный сон разума. И эти чудовища незамедлительно берут в оборот того, кому приснились. Чтобы понять, как это происходит в данном случае, нужно понять, что «социальное дистанцирование» в данном случае выражает сразу два состояния. Это состояние «чистилища»²¹, в котором пребывают души, искупающие оставшиеся в посмертии грехи, и его земной эквивалент – «естественное состояние», в котором люди еще не до конца перестали быть животными.

Концепции обоих состояний не случайно возникли примерно в одно время. Но их объединяет не только одна эвристика, не только общая эпистема. По сути, они описывают одно, а не два переходных состояния. В этом состоянии люди пребывают в добровольно-принудительной самоизоляции, выход из которой оборачивается либо попаданием в ад, либо, что то же самое, в обстановку войны всех против всех. Ад всеобщей войны и есть тот демон, который снится разуму, который во сне видит себя. То, что во сне выглядит как тотальный блицкриг против ближнего, наяву оборачивается обычной атомизацией, существующей, впрочем, тоже скорее как действующий макет общества, а не совокупность обстоятельств его жизни.

Новости теофании

Как бы ни казалась атомизация «по ту сторону» сна разума спасением против всеобщей войны, она не спасение, а способ сделать эту войну всеобщей. Никогда еще, как в эпоху ковидогейта, глобальный мир не был так гибридизирован с глобальной войной, а цивилизованное состояние – с естественным.

Это не значит, что в какой-либо форме вернулась ситуация bellum omnium contra omnes (не может вернуться то, наличие чего в прошлом сам автор термина, Гоббс, всегда считал гипотезой). Нельзя также сказать, что bellum omnium contra omnes оказалась развязанной в рамках какого-нибудь эксцесса, подогреваемого реакционными настроениями и/или реконструкторскими движениями (хотя дух мировой революции образца XIX века, которым проникнут BML, вывел на авансцену самых разных демонов злопамятства).

Просто поклонники Дж. Оруэлла так долго думали, будто мир становится войной только в не созданных для цивилизации странах, а в остальных остается под замком книг-антиутопий, что не заметили, как война стала условием всеобщего производства мира, производства, которое именуется словом «глобализация».

Разница между ковидной и доковидной эпохой в данном случае только в том, что глобализация показала, насколько больше она похожа на бродячий цирк, нежели на стационарный театр. При этом всеобщее производство мира ценой локализации вооруженных столкновений в горячих точках, пограничных районах и периферийных странах уступило место производству мира на основе повсеместного электронного концлагеря и инфекционного карантина.

Однако даже сопровождавшая все это американская массовая психопатия, совпавшая, с одной стороны, с неожиданным взрывом на Солнце, а с другой – с выходом США из Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), мало что значит по сравнению с «войной всех против всех», которую будут вести не люди, а альтернативные объекты современного науковедения – гибриды и нечеловеки.

Если добавить к этому войну не только предметов, но и объектов веры, пусть даже в ипостаси еще только готовящихся к появлению божественных сил, о которых пишет Мейясу, мало не покажется никому. При этом то, что констатирует Мейясу, обозначая возможность прежде невозможного бога, представляет собой не некую отложенную перспективу, а обычную симптоматику божественного присутствия, которой время от времени свойственно усиливаться.

Это «время от времени» и есть синоним богоявления, которое, в силу особенностей человеческого восприятия, также делится на отрезки. При подходе, господствующем на Земле, боги в какой-то степени остаются узниками Сатурна, узниками Хроноса. Правда, Сатурн не сразу поглощает, а вначале усыновляет их. Точнее, стремится к усыновлению, потому что включение бога каждой новой эпохи в свою генеалогию требует сделки. В ней дарующий эту генеалогию Сатурн оказывается, с одной стороны, реципиентом «блудных детей», а с другой – всего лишь ипостасью воцарившегося божества.

Происходит примерно то, что описывается в мифе о Зевсе и Офийоне. Офийон был божеством – зачинателем мира у предшественников греков – пеласгов. Однако поскольку греки хотели, чтобы им принадлежала вся история, а не один «железный век», в версии Гесиода, они объявили творцом мира Зевса, который вместе с Офийоном сверг все того же Хроноса-Сатурна. Так, через хронологическое расширение юрисдикции своего «вседержителя» греки продлили собственную историю до «сотворения времен». Попутно они не только присвоили себе наследие предшествующих народов, но, с мнимым простодушием почитателей общинного бытия-вместе (синойкизма), объединили их присутствие в мире со своим присутствием. Вершину этого подхода воплотил Аристотель, не только воспевший общинников-греков как эталонных «общественных животных», но и приведший к греческому знаменателю все остальные 158 форм жизнеустройства, известных нам по его «Афинской политии»²². Попутно Аристотель представил греческий уклад инвариантом мироустройства, возвращающегося в свои берега после очередного «всемирного потопа».

Нечто подобное на другом этапе развития пытался сделать Карл Маркс. Его роль политического адвоката всея пролетариата позволяла ему с ультракапиталистическим рвением рассматривать все, что осталось от человеческого присутствия на Земле представителей «угнетенных классов», как частицу совокупного общественного труда. Этот труд предполагалось освободить от гнета капитала. Однако сам капитал рассматривался как то, что, преобразуя через отрицание конкретный труд, производит абстрактный труд, к которому сводится в истории все пространство жизненных форм. Таким образом, примененный к всемирной истории, анализ абстрактного труда инициировал захват капиталом тех исторических планов существования, на которые он даже не претендовал.

Но как быть при этом с утверждением о том, что «приходят те же самые боги»? Данное утверждение требует уточнения: узнать о том, что это «те же самые» боги, в ситуации, когда они каждый раз другие, можно только одним способом. Их возвращение оборачивается возвращением Хроноса-Сатурна, ограничивающего власть очередного «вседержителя», показывающего, что и вечность принадлежит истории. Что касается философов, то как в случае с Аристотелем, так и в случае с Марксом (несмотря на декларативный атеизм) их связь с «вседержителями» достаточно очевидна. Оба они не просто исследуют «абстрактное», а вступают в резонанс, по сути, становятся делегатами тех наиболее общих абстракций, которые не просто приобретают статус «элементов» реальности, но покрывают ее целиком, обеспечивая тем, что гегельянец назвал бы «самосознанием», а последователь Лумана – «самоописанием».

Зевс в этой ситуации является всего лишь псевдонимом начавшейся с греков «политики», то есть псевдонимом греческого общинного города, полиса. Важно, что полис воспринимает себя не как центр, а как условие порядка, принимая за порядок собственные взаимоотношения, где части, держась за противоборство друг с другом, образуют устойчивое целое²³. Это целое полис готов поставить повсюду, но прежде всего – как можно дальше. Отсюда греческое понимание космоса, который, будучи средоточием меры, прекрасной со всех точек зрения, выступает всего лишь околицей полиса. В качестве такой околицы космос подтверждает способность полиса осуществлять эманации, распространять себя повсюду, причем на тех условиях, что не он, полис, явится в будущем спутником космоса, а космос станет спутником, навсегда привязанным к нему.

Что касается Маркса, то какое бы божество ни скрывалось под именем «капитал», Яхве, Иалдобаоф, Великий Архонт²⁴ или какой-либо другой «князь мира сего», сам капитал выражает новый этап мобилизации абстрактного. Внутри него мобилизация через «политическое» не теряет актуальности, но нуждается в дополнительном драйвере, которым, вопреки обетованиям Маркса, становится не «производство», а все-таки именно «капитал». Способность капитала «самовозрастать» соответствует прибавочной стоимости к процессу сотворения мира, которая одновременно продолжает и переиначивает этот процесс.

Вторжение капитала в творение напоминает видоизменение прежнего кода под воздействием вируса, не имеет значения, информационного или биологического. То, что в результате остается от творения, и может называться «производством», созданием одних стоимостей ради других стоимостей. Подобием вирусной атаки было для греков и само присутствие варваров, которые, будучи препятствием для полисных эманаций, сохранялись тем не менее на периферии греческого мира. Однако греков подчинили не варвары, а римляне, которые считали себя большей противоположностью варваров, чем «мерзопакостные греки». Случай производства сложнее, ибо изменения, осуществленные капиталом, преобразовали творение таким образом, что, вопреки ожиданиям гностиков, вряд ли возможно понять, чем оно было изначально.

Проблемой, в частности, выступает само противопоставление творения как создания чего-то из ничего, производству как созданием стоимостей из того, что раньше стоимости не имело (или имело стоимость существенно более низкую). Невозможно понять, служит ли представление о творении ex nihil «производной» от производственной модели деятельности, или производственная модель выступает чем-то отличным от творения ex nihil, возможно, каким-то его «человеческим» эквивалентом (действительно по-своему близким к тому, что описывает библейская Книга Бытия как трудный и трудовой удел человека после грехопадения). Даже само предположение о видоизменении «кода творения» является всего лишь предположением, ибо говорить об этом коде мы можем только на основе того, что он сам нам предлагает, находясь под воздействием предполагаемых изменений.

При этом гипотеза искажения творения «производством» хорошо согласуется с логикой, которая была приведена в начале рассуждений. Более молодые народы растворяют в себе народы более древние, запоздалые «вседержители» занимают место прежних божественных отцов и матерей. Однако коль скоро боги являются мобилизованными абстракциями объектов, связей и значений, речь идет не о смене поколений богов, а об их нескончаемом «втором пришествии». Увы, в процессе они уходят и приходят неузнанными, в чем выражаются два эпистемологических кризиса, которые на эсхатологическом уровне могут восприниматься как совершенно разные апокалиптические события, объединившиеся в одно целое. Как уже было сказано, этот приход и уход опознается благодаря Хроносу-Сатурну, который возвращается в ходе любых циклов божественных трансформаций, выглядящих на поверхностный взгляд метауровнем конфликта отцов и детей.

В этой логике разжалование Хроноса греками из «отца всего» в «праотца», которого нужно держать на дне преисподней, оборачивается его местью в форме превращения Греции в римскую провинцию Ахайя. Рим оказался не дальним, а ближним космосом, который не столько окружил греков снаружи, сколько пробрался к ним изнутри. В результате греки, во-первых, лишились монополии на бытие-вместе, во-вторых, столкнулись с тем, что римляне создали свою империю на развалинах эллинистического мира, в-третьих, вынуждены были смириться с тем, что эта империя с какого-то момента адресовала им бытие-вместе как принудительную рамку региональной субординации.

Изобретшие политическое влияние греки утратили патент на это изобретение. Они сохранились в качестве живого культурного наследия. Их влияние на политику стало сопоставимо с влиянием наглядного пособия или музейного экспоната. Они остались в исторической памяти во многом из-за того случайного стечения обстоятельств, что сами были ее воплощением. При этом внутри римской системы приоритетов им отводилась роль образованной прислуги, коллективного гувернера. К счастью, греков не постигла судьба пеласгов, но это не значит, что им повезло сильно больше. В представлениях римлян они занимали примерно то место, которое в их собственных представлениях принадлежало именно пеласгам.

С Марксом и его «коммунизмом» произошло нечто аналогичное тому, что произошло с Аристотелем и его «политией». Осуществление на практике концепций Маркса само стало результатом влияния последних на жизнедеятельность общества. То есть приходилось иметь дело с тем практическим слоем объективных отношений, который изменился благодаря Марксу, но далеко не всегда в том направлении, на которое указывал основоположник марксизма. Идея, овладев массами, действительно превратилась в производительную силу, но разделила это превращение с капиталом. Капитал, а не коммунизм, стал способом производства «самой формы общения», а заодно общности и общества в куда более разнообразных вариантах, нежели те, которые подчинялись связке конкурентный индивид/ национальное государство.

Далекий от плоского атеизма материалистов XVIII века, Маркс верил не в отсутствие богов, а в то, что машинное производство взяло на себя все их функции. «Любая стенографистка может больше, чем могла Артемида». В первую очередь это касалось планомерности, казавшейся – и отчасти ставшей – воплощением внутренней логики индустриализма. Индустриальная планомерность находилась в одной плоскости с олимпийской соразмерностью, но представлялась по своему масштабу превосходящей ее примерно так же, как олимпийская соразмерность превосходила несуразную гигантоманию доолимпийской эпохи. Однако Маркс не учел, что в производящем общение капитале вернется Хронос-Сатурн.

Все то, что воспринималось основоположником марксизма как свобода, связанная с непринужденной сменой форм деятельности, обернулось изобретательным произволом в замерах своих и чужих достижений. Уже у Ленина социализм соединял в одно целое «живое творчество масс» и повсеместный «учет и контроль». При этом Ленин не знал, каких высот спустя всего лишь сто лет смогут достичь технологии коммуникаций, взявшие на себя функции социалистического общества в том же объеме, в каком досоциалистический индустриализм брал, как представлялось Марксу, прежние функции богов. К тому же монополия на производство общения сделала капитал неотделимым от информации. Тем самым была предопределена последующая цифровизация общественной жизни, в результате которой любые социальные явления стали измеряться в информационных единицах.

Любое взаимодействие дальних и ближних, к которому, изначально на добровольной основе, советский социализм применял конторские счеты, оказалось предметом ведения неких «умных машин», включая портативные коммуникаторы, объединивших в себе все, что связано с оборотом денег и/или сообщений. Следуя поговорке, бог или дьявол появляются из машины (на самом деле, речь идет о боге, похожем на дьявола). И этим богом оказывается Хронос, Сатурн, поделивший живое общение, живые общности/общества, да, до кучи, и саму жизнь, на единицы информации. Пройдя эволюцию от ленинских счетов до гаджетов Стива Джобса, Хронос настолько возвысился, что Марксов коммунизм оказывается всего лишь дальним захолустьем в новейшей сатрапии информационного обмена. И это захолустье, по правде говоря, выглядит даже более жалко, чем «провинция Ахайя» в Римской империи.

Смена поколений богов может интересовать только религиоведов, исследующих этапы эволюции представлений о возвышенном в культуре. Все остальные могут считать предварительным определением бога неисчерпаемую готовность приходить другим. Поэтому когда мы думаем, что сменилось поколение богов, себя показывает Хронос, который дает понять, что все прежние методы отделять «до» и «после» больше не действуют. «До» и «после» становятся воспроизводящимися богами, границы которых невозможно установить, как в случае с христианской Троицей, «неслиянной и нераздельной». «До» и «после» превращаются в налагающиеся друг на друга апокалиптические сюжеты, на стыке которых появляется нечто, не поддающееся описанию само, но предлагающееся в качестве описания всего. Казус вируса COVID-19 примерно такой.

Ковид убил Одиссея

При всех обоснованных в большинстве случаев подозрениях в искусственности паралитический шок, поразивший общественное мнение, вызван не стоящими за коронаинфекцией микробиологами-убийцами²⁵. Этот шок вообще не связан с болезнетворным воздействием ковида. Он связан со способностью последнего разделить жизнь на «до» и «после», как и бывает в ходе апокалипсиса. Но чем больше происходит это разделение, тем жестче действует принцип возвращения «неслиянного и нераздельного» Бога.

Как объяснить такую мощь ковида в ситуации, когда при наличии самой вирусной частицы пандемическая картина вокруг нее выглядит если не явной постановкой, то цепной реакций мер, напугавших даже знавших обо всем инициаторов? Ковидошок порожден не особыми последствиями заболевания, никак не сопоставимыми с эпидемиями даже XX века. Шоковое состояние не вызвано и психотропным эффектом, который приписывают вирусу. Просто COVID-19 в каком-то смысле открыл искусственность всего, что мы считаем «природой».

Речь не о том, что кто-то создал природу специально (хотя теоретически мог). Речь о том, что под природой человеческий род известного нам извода («железный век», по Гесиоду) привык числить неузнанные эффекты собственного властолюбия. Стремление деятелей Просвещения (и примкнувшего к ним Маркса) во что бы то ни стало подчинить природу человечеству хорошо известно критическим философам М. Хоркхаймеру и Т. Адорно. Следствием подобного стремления выступает то, что природа становится предметом бесконечного завоевания, неотделимого от расколдования, даже разоблачения, ее сил, а также от превращения любых ее проявлений в результат действия законов. Однако природа расколдовывается ровно до того предела, чтобы не узнать в ней все то же общество, только в том виде, в каком оно не хочет и/или разучилось себя видеть. По мысли Ницше, законы, то есть все та же причинность, исследуются для того, чтобы осуществить волю к мести. При этом мнимое кредо гуманизма состоит в том, что законам природы никогда не сойтись с законами общества. Иными словами, для гуманистов месть в обществе – ничто по сравнению с местью в природе.

Это не так, как бы кому ни хотелось верить в обратное. Хорошо известно, что теории, занимающиеся законами общества, подражают теориям, обращенным к законам природы. Куда меньше обращается внимание на то, что законы природы, признанные твердыми, образцовыми установлениями, попутно сертифицируются в этом качестве. Еще меньше исследуется то, что, сертифицируя законы природы в качестве как минимум безусловных в некой системе координат, общество не только простирает на эту безусловность свою юрисдикцию, но и превращает природное окружение в токсичный могильник мести, которую оно обращает к самому себе. Попросту говоря, природа выражает месть общества самому себе, жажда которой так высока, что общество не в состоянии позволить себе ее выразить. Что бы ни представлял собой вирус ковида с эпидемиологической точки зрения, он стал явлением, благодаря которому подобная воля к мести, к линчеванию себя, даже к самовивисекции все-таки оказалась выраженной. И это тоже примета апокалипсиса, только больше в «социальном», а не «эсхатологическом» его преломлении.

Вспоминая об Одиссее, излюбленном концептуальном персонаже М. Хоркхаймера и Т. Адорно, можно констатировать, что он умер из-за пандемии COVID-19. Точнее, Одиссей умер в каждом из нас, ибо мы лишились Одиссеевой легкости в том, чтобы перекладывать любые неразрешимые противоречия на природу, валить на нее ответственность за обстоятельства собственной жизни. Без преувеличения все, для чего грекам понадобилась фигура этого протобуржуа Одиссея, в русском фольклоре воплощает Колобок. По сути, это уникальный случай, когда действующим лицом волшебной сказки становится мировое яйцо. Впоследствии черты мирового яйца переходят к разным героям: Шалтаю-Болтаю, Пиноккио (Буратино) и, как ни странно, Карлсону, однако все они намного более литературные, чем Колобок. Не появившись, как обычно, лишь для того, чтобы дать начало новому миру, яйцо отправляется в странствия, пролагая маршрут прототипического сюжета.

Попутно выясняется, что «дед» и «баба», его первопредки, с которыми его не связывает ни социальное, ни природное происхождение, вряд ли могут иметь антропоморфные черты. Впрочем, даже если эти черты у них есть, скрывают они что-то совершенно не антропоморфное. «Баба», скорее всего, является Бабой-Ягой, в лучшем случае жрицей погребального культа, в худшем – зомби, ожившей покойницей. В «деде» угадывается Кощей Бессмертный, персонаж с теми же функциями, что и у Бабы-Яги, который неслучайно в других сказках бережет яйцо (Колобка) как зеницу ока. Подобно Колобку, Одиссей связан со странным «первопредком», Форкием, то ли морским змеем, то ли богом истоков, то ли сперматозоидом, который патронирует Одиссееву родину, Итаку. Подобно Колобку, Одиссей встречает и умудряется перехитрить существ, которые кажутся намного сильнее его. Наконец, подобно Колобку, Одиссей погибает победителем, но не от существа-плута (Лисицы), а от собственного сына. Здесь уже плутовство воплощено не в герое, а в самой коллизии, воплощающей коварство сюжетного (исторического) разума.

Так вот, именно Одиссей является главным мифологическим/литературным героем, попавшим под удар ковида. Не покидая памяти и книг, он исчез в каждом из нас. Исчез даже не как пример подражания, а как помещенная в нас модель социального действия. Круглый, как шар, вирус-яйцо, кажется, даже занял его место. Суть в том, что представленные в мифах об Одиссее сверхъестественные силы с точки зрения «буржуазной» рациональности (и ее греческого прототипа) являются не подчинившимися пока природными силами. Однако подчинение, как констатируют Хоркхаймер и Адорно, ведет не к расколдованию этих сил (на что надеялись Маркс и Вебер), а к новому «колдовству».

Происхождение и содержание этого колдовства связано с сугубо человеческими отношениями, конкретно с отношениями господства. Природа, как в естественных, так и в сверхъестественных своих проявлениях, также служит ареной этих отношений. Причем, будучи делегированными природе, проявляются они в крайне жестоких вариантах. Являясь одним из вариантов «человека действующего», Одиссей не уклонялся от этой жестокости, как может показаться на первый взгляд, а провоцировал ее, служил аттрактором всех ее проявлений.

В результате он напитывался жестокостью, которая поддерживала его дальнейшую «марсианскую» активность, связанную с тем, чтобы вести войну без войны. На фоне Одиссея его собственная команда не казалась способной к действию из-за того, что больше была сконцентрирована на труде, чем на битве. Гребля на веслах не давала обращать внимание на зов сверхъестественных сил, который так привлекал Одиссея. Со стороны гребцов Одиссеевы приключения вообще могли казаться результатом галлюцинаций, самых дурных из них, спровоцированных бездельем.

Тем не менее в греческой культуре труд и активность всегда оказывались разделены, ибо на работе для грека всегда лежала печать рабства, зависимости, несвободы. В Новое время оппозиция не замедлила перевернуться. Благодаря открытиям политэкономии и прежде всего возникновению трудовой теории стоимости труд стал восприниматься как то, что концентрирует в себе деятельность. При этом наследником хитроумия Одиссея становился тот, чей труд был связан с присвоением себе результатов не только своего, но и чужого труда.

Труд отвоевал себе право служить средоточием действия ценой того, что это право было отнято у войны, даже на уровне боевых маневров, сражений и подвигов, превратившейся в аналог труда (словосочетание «ратный труд» – больше чем метафора). В парадигме греков трудящийся даже на пике активности мог стать человеком действующим, только прибегнув к оксюморону (ибо тот, кто трудился, больше являлся инструментом, нежели человеком).

В Новое время труд оказался самым расхожим и потому дармовым видом активности в такой степени, что нужно было стать обладателем чужого труда, чтобы твой собственный признали бы не за признак соответствия назначению человека, а именно за действие (на таком действии по отношению к действию основано «предпринимательство»). Одиссей получил в этих условиях новый шанс. Чтобы стать человеком действующим, ему не нужно было, проявляя качества кшатрия, одерживать победу над очередным чудовищем. Достаточно было принять за чудовище ближнего, чтобы у тебя появились основания присвоить его труд.

В любом случае присутствие Одиссея показывало, что социальным является не коллективное (массовое) или организованное (целесообразное) действие, а то действие, которое вмещает в себя и удерживает сюжет (который всегда мультиплицируется в других сюжетах). Правда, концентрируя на себе множество сюжетов, Одиссей связывался с ними, кажется, только для того, чтобы выйти из них, приведя их к завершению. Чем больше он хотел порвать с отношениями, в которых участвовали монструозные «идолы» природы, скрывавшие людей, назначенных им на их роль, тем большим монстром становился он сам.

Теневая сторона Одиссеевых воплощений начала раскрываться с доктрин естественного состояния, особенно с «войны всех против всех» Томаса Гоббса, участвовать в которой мог только человек-волк. Открытия микробиологии заменили амплуа волка на амплуа вируса. Поэтому сегодня нет ничего удивительного в том, что некий вирус, одновременно информационный, биоинженерный и «природный», заменил «вечно молодого» Одиссея в роли главного сюжетообразующего элемента современности. Стоит добавить, что, по правде говоря, Одиссею с самого начала готовилась замена, но не в виде героя-вируса, а в виде человеческого героя, которым был Эдип. Что бы ни утверждал об Эдипе, полемизируя с Фрейдом, Жиль Делез, наследный принц Фив принимает самый тяжелый сюжет, от которого, как могли, пытались освободить его родители.

Эдип схож с Одиссеем в «расколдовании» природы. Однако, низвергнув Сфинкса, загадавшего ему свои загадки, он переходит от природы вне человека/общества к природе внутри человека/общества²⁶. Метафорой этого перехода служит, как это ни странно, убийство отца и инцест с матерью. Посредством того и другого Эдип одновременно реализует свою природу и преодолевает ее. Отсюда та роль, которую Эдип приобретает у Фрейда, для которого «мы все Эдипы», причем совсем не потому, что случай фиванского царя показывает, как важны для нас папа и мама. Вирус COVID-19 не меньше взывает к нам, чем мы при его появлении готовы были воззвать к папе и маме. Подобно Эдипу, он сам является проявлением смещенной, видоизмененной природы. К такому «смещению природы» он, как и ВИЧ, приводит, когда попадает в наш организм. Противопоставить этой «смещенной природе» другую «смещенную природу» можно только тогда, когда, как в случае с Эдипом, этот опыт «смещенной природы» реализуется тобой задолго до того, как какой-нибудь возбудитель, возникший в силу политических причин, взялся его переиначить.

Отношения между Эдипом, убившим отца, и Одиссеем, убитым сыном, можно назвать отношениями преемственности. Принадлежа к разным повествованиям, разным сюжетам и контекстам, Эдип и Одиссей соотносятся так, как если бы это Одиссей был «отцом» Эдипа, а Эдип был его «сыном». Эти неслучайные аллюзии показывают то, что, пожалуй, ясно и без них: ни в отношениях Одиссея с детьми, ни в отношениях Эдипа с родителями нет ничего случайного. Особенно трудно списать на случайность обе случайные на первый взгляд смерти, в результате которых гибнут похожие друг на друга, как братья, Одиссей и Лай. Функциональное сходство этих героев в конце жизни заставляет предполагать, что перед нами либо действующие лица одного повествования, либо неизвестная близнечная пара, либо и то и другое вместе (предыстория Лая известна плохо, но он мог иметь брата-двойника, осуществившего подвиги, или пройти путь смертельно опасных приключений самостоятельно).

Однако чтобы определить это, двух историй недостаточно, тем более что сюжеты Одиссея и Эдипа отсылают нас к сюжетам восточных ареалов, связанных уже не с людьми, но с богами, точнее, с тем, что некая категория богов правит парами, точнее, образует дуумвират, состоящий из божественного отца и божественного сына. Осирис и Гор (Хор) у древних египтян, Илу и Балу у древних семитов, Бог-отец и Бог-сын в христианстве – все это примеры божественного двоевластия, в котором сакральный отпрыск так или иначе посягает на прерогативы сакрального родителя. Правда, в современной египтологии было установлено, что слово «Хор» было титулом исторических правителей Египта эпохи Раннего царства, начиная с полулегендарного Мина, основателя Мемфиса²⁷, по отношению к которым Осирис выступал «царем мертвых»²⁸, то есть царем людей, в том числе фараонов некой более ранней эпохи (цивилизации), закончившей свое существование по неизвестной причине²⁹.

1.Именно на этом остановился, в частности, покойный Константин Крылов, для которого победа над Иалдобаофом была равносильна победе над Солнцем и откладывалась до лучших времен и лучших миров.

2.От распределения ролей в божественной паре зависит, какой творец будет признан истинным, а какой – ложным (положение обоих является предметом противоборства). Более жестким вариантом этого процесса является скандинавский «Рагнарек» (от древнескандинавского слова Ragnarök, в котором ragna является родительным падежом от слова «владыки», а rök – судьба, рок). Волк Фенрир в день Рагнарека освободится от своих пут, его сын Сколь (Sköll – «предатель») проглотит Солнце, а его брат Хати (Hati – «ненавистник») – схватит месяц. Из глубин выплывет мировой змей Ермунганд, к которому из подземного царства присоединится Хель, оттуда же, из Хельхейма, приплывет корабль мертвецов Нагльфар. Стоящая во главе мира близнечная пара Один и Локи разделится, положив конец тому устройству жизни, в котором уравновешены порядок и иллюзии, правда и кривда, образцы и пародии. Как считается, Локи встанет на сторону восставших сил хаоса. Однако больше это разделение похоже на противоборство живого прошлого с «зернами» будущего. По сути, перед нами альтернативный вариант того, что в «иудеохристианстве» описывается как «воскресение из мертвых». При этом сравнении фронтир пролегает уже не между «зародышами» и «зомби», а между силами, которые делают ставку на апофатику грядущего, и силами, которые узнают в этой апофатике «хорошо забытое старое».

3.В том числе в экономическом смысле.

4.См. об этом: Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли. М.: Прогресс, 1988. С. 89.

5.Делез и Гваттари противопоставляют стадиальности, неизбежно ведущей к древовидной генеалогии, корням и стволам, травянистую («ризоматическую») историю. Эта история, избегая дуальностей, является историей, в которой «ни один третий не лишний». По мнению авторов «Капитализма и шизофрении», растущая как трава история пробивается посредине и между вещей, спутывает генеалогию, как будто бы генеалогия держится на причинности, которая ведает соподчинением вещественных форм. Отправляясь, вслед за Генри Миллером, на поиски травяной модели истории в Китай, Делез и Гваттари вскоре разочаровываются в этом, соблазняясь более «ризоматической» Америкой. В итоге они все равно обращаются к становлению как производству бытия, то есть ко все тем же грекам, к полисной жизни и к Аристотелю как наиболее последовательному ее выразителю (это хорошо видно по поздней работе Делеза «Что такое философия»). При этом достаточно очевидно, что Аристотель пестует не «ризому», а «исток». Поэтому походы за сорными травами истории оборачиваются обычной «прогулкой лесом», среди все тех же стволов и корней.

6.Согласно восходящей к древним грекам традиции, территория России метафорически обозначается как скованное льдами царство Хроноса. По сути, это и есть место его заточения, поднятый из глубин Тартар, по виду которого сложно догадаться, что когда-то здесь разворачивалась патронируемая Хроносом пастораль «золотого века». Соответственно, то, что можно назвать способом действия Сатурна, курирующего нашу не очень-то спасаемую другими богами Родину, связано с распространением его положительного влияния через разнообразных живых старцев. От «святых отцов» по примеру Иоанна Крестьянкина до «деятелей культуры» по примеру Лимонова. Когда старцы умирают и на их месте никого не оказывается, доброжелательный Сатурн, скорее всего, уступает место Сатурну ограничивающему, карающему, злому.

7.См. об этом: Бурдье П. Социология социального пространства. СПб.: Алетейя, 2005.

8.См. на эту тему фундаментальное исследование: Янков В. Истолкование ранней греческой философии. М.: РГГУ, 2011.

9.Смерть Лимонова оттеснила на задний план смерти Юрия Бондарева и Леонида Зорина. Годившийся им в сыновья, Лимонов звался в кругу почитателей «дедом», хотя был и по возрасту, и в силу эмигрантского прошлого скорее «дядей». Истово стремящийся к отождествлению со своим лирическим героем, Лимонов был в этом натужен и не оригинален. Давнее интервью в авторской программе Познера убеждало: проблема Эдички была в том, что он жил, в лучшем случае, между строк своих текстов.
  Лишенный книжного скафандра, он обнаруживал какое-то экзистенциальное мало- или даже тщедушие, которое было и по молодости, а в старости еще и обострилось старостью. В чем оно проявлялось? В том, что книга и винтовка, как казалось Лимонову, давали ему право на бесконечное дефиле в горячих точках и в медвежьих углах, в неловких положениях и на скользких местах. Лимонов постоянно позировал на фоне менявшихся эпох, которые напоминали задник фотоателье: вот вам горы Кавказа, а вот водопад Ниагара.
  Ничего этого не было ни у Бондарева, ни у Зорина, позировавших разве что на фоне своих текстов. В остальном, несмотря на близость по возрасту, это были два диаметрально противоположных писателя. Бондарев, повторюсь, в отличие от Лимонова, ничего не делал для того, чтобы напоминать своих героев. Тех самых парней, мальчишек, по сути, которые ушли на фронт сразу после танцев под «Рио-Риту» посреди крахмальных сиреней. Он и так их напоминал по всему, причем чем старше он становился, тем больше. Разгадка этого усиленного временем сходства в том, что павшие сверстники как будто оставили его жить вместо себя. Жить как можно дольше, перемежая труды с днями.
  С Зориным – другая история. Его лирический герой – Константин Ромин, знакомый большинству по фильму М. Казакова «Покровские ворота» (1982). Менее известно, что автор превратил приключения Костика в сагу, и в этом была, по правде говоря, некоторая дань мегаломании. Однако любить Зорина стоит не за нее (он все же не Уорхолл), а за то, что в образе этого самого Костика он попытался демократизировать сословное прежде право на фронду. До этого настоящий диссидент мог получить право на свой кратковременный – до расстрела – протест, только будучи в ранге наркома или в крайнем случае члена ЦК. Рядовые отщепенцы, предатели и уклонисты не рассматривались как нечто самостоятельное, всегда представая как часть некой банды, то есть все того же коллективного лица, увенчанного большим сановником.
  Зорин попытался это изменить, несмотря на то что все вернулось на круги своя даже после «оттепели», когда образ диссидента стали делать с младшей Аллилуевой, удостоившейся такой чести на правах кремлевской принцессы. Тем не менее без Костика Зорина не было бы хипстеров, не было бы «креативного класса». Хотя в общей массе последний наверняка считает творчество создателя «Покровских ворот» литературой для оскомины, именно ему, Зорину, он, «креативный класс», обязан своим появлением.

10.Яркевич слыл нонконформистом, но, как и умерший в прошлом году порнорежиссер Ганин, жил с мамой. Яркевич и Ганин, соединенные с роди тельницами необрезанной пуповиной, плавали в ненавистной буржуазной современности, как космонавты в открытом космосе. Пуповина была как страховка, всегда имелась возможность вернуться в материнское лоно, где ждало спокойное пренатальное безвременье. Отдохнув, можно было снова вынырнуть из одних вод и погрузиться в другие. Наверное, первые казались им чистыми, а вторые мутными, но обходиться нельзя было без тех и других.
В этом проявлялся не только страх перед жизнью, но и своеобразная воля к невинности, которая рождалась на фоне чертовых чартерных рейсов туда и обратно. Рейсы эти были не только в состояние личной биографической нерожденности, но и во времена так и не наступившего советского счастья, местом обитания которого из светлого будущего стало в какой-то момент светлое прошлое. Однажды верный маятник начал давать сбой. Наступило время горестной аритмии, на фоне которого трудно было выражать былую резвость. Не совпадая с одноименным диагнозом, эта аритмия свела обоих в могилу. Жизнь в полурожденном состоянии оказалась опаснее, чем можно было подумать.

11.После смерти о Подороге на разные голоса заговорили как о «постмодернисте», что было, конечно, плоско и неправильно. Он был, в первую очередь, великий учитель чтения. В частности, то, как он, к примеру, прочитал Кьеркегора, производило большее впечатление, чем сам Кьеркегор. Конечно, в этом тоже можно усмотреть дань постмодерну, но если бы философия следовала границам эпох, она закончилась бы в Античности. Подорогу можно назвать философом, перевернувшим Хайдеггерианский тезис о том, что язык есть дом бытия. Скорее можно сказать, что бытие было для Подороги домом языка. Однако обнаруживая в жизненных условиях итог обживания языка, невозможно было относиться к этому итогу как к прямому указанию на существование, которое в целях конспирации выдавало себя за «план выражения». Скорее, в существовании проявлялся некая языковая игра второго порядка. Ближайшая аналогия здесь – понимание потребительской стоимости у Маркса как отношения отношений (меновая стоимость – просто отношение). В различение языковых игр, превращавшихся в тропки, на которых, вместо Хайдеггерианского «просвета бытия», мы обнаруживали себя существующими, Подороге не было равных. Это различение заслуживает не скорби, но новых попыток, в которых Подорога обязательно найдет способ напомнить нам о себе.

12.См.: Ашкеров А. Ю. Педагогические поэмы Владислава Крапивина // Известия. 2014. 14 апр.

13.Особая роль Жванецкого в превращении «советского» в «постсоветское» определяется также тем, что анекдоты и слухи в Советском Союзе открывали возможность управлять общественным мнением. Производимые в промышленных масштабах, они не могли возникнуть сами собой, являясь плодами не коллективного, а индивидуального творчества. Выдаваемые за «глас народа» (= «глас Божий»), сии шедевры литературного мастерства преподносились в дар самому народу, а также представителям разнообразных «верхов», включая партийную идеологическую обслугу, сановных чад с домочадцами и даже самого царственного «Бровеносца». Есть много оснований полагать, что Жванецкий приложил к этому процессу свою руку.

14.Другой вариант лица, заинтересованного в смерти главного философа русского национализма: соратник, спустя какое-то время попытающийся выступить в ипостаси «Крылова сегодня».

15.О том, что у К. Крылова был немалый интерес к означенной теме, показывают его собственные тексты, например: Крылов К.А. Хроники Как-Юги // Нет времени. СПб.: Владимир Даль, 2006. С. 94–106; Об одном архаическом культе // Нет времени. СПб.: Владимир Даль, 2006. С. 107–118].

16.Мысль о том, что фантастика все больше становится инструкцией по ОБЖ, подтверждается многими произведениями, в том числе о современной Америке. Так, события после убийства Джона Флойда были в основных чертах предсказаны в провалившейся артхаусной ленте Ричарда Келли «Сказки Юга» (2006).

17.См.: Фуко М. Слова и вещи. М.: Прогресс, 1977.

18.Правда, на следующий день, 9 июня 2020 года, Керкховен созвала новую конференцию, на которой объявила, что все сказанное вчера носило характер гипотез.

19.Тахо-Годи А.А. О древнегреческом понимании личности на материале термина soma // Лосев А. Ф., Тахо-Годи А. А. Греческая культура в мифах, символах и терминах. СПб.: Алетейя, 1999. С. 362–381.

20.См.: Нанси Ж.-Л. Corpus. М.: Ad Marginem, 1999.

21.Подробно чистилище с точки зрения генеалогии рассматривается в: Ле Гофф. Рождение чистилища. Екатеринбург: У-Фактория, М.: Астрель, 2011. 544 с.

22.Аристотель. Афинская полития. М.-Л.: Соцэкгиз, 1936. 196 с.

23.Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли. М.: Прогресс, 1988. 224 с.

24.Нельзя сказать, что все перечисленные силы существуют на абстрактно-бестелесном уровне, не давая познать себя «в ощущениях». Их земным эквивалентом являются общественные институты с наивысшей степенью координации и субординации. Это в первую очередь институты государства. Увы, нельзя сказать, что они находятся за внешним контуром жизнедеятельности социальных агентов, как обычно представляют дело сторонники доктринального индивидуализма. Данные институты являются частью агента, будучи связанными с интегральными структурами его присутствия-в-мире, включающими познание и самовыражение, высказывание и действие. При этом не замечающие подобной связи сторонники теоретического индивидуализма делают ставку на те формы идентичности, в рамках которых принято не только игнорировать такого рода зависимость, но и платить за нее наибольшую дань.

25.Это не отменяет, а только усиливает шансы появления на авансцене некой новой Лидии Тимашук, которая, вполне возможно, еще скажет мировой общественности: «Врачи вам врали все время». Нужно признаться, что кандидат(ка) на эту роль давно есть, и она всем хорошо известна. Речь о Грете Тунберг, которая на протяжении всего ковидогейта не случайно отошла в тень, как бы дожидаясь своего часа.

26.Интересно, что на вопросы Сфинкса ответил бы Дельфийский оракул, у одного все вопросы о человеке, у другого – о нем все ответы, но осталось бы это без изменений, когда разговор о человеческом существе завели бы два надчеловеческих субъекта, воспользовавшиеся его отсутствием.

27.См. об этом: История Древнего Востока. Зарождение древнейших классовых обществ. Ч. 2. М.: Восточная литература, 1988. С. 295–325.

28.«В позднейшие времена гробницу самого Хора Хвата принимали за могилу бога мертвых Осириса (Усири). В Новом царстве заброшенное кладбище ранних царей вновь привлекло к себе внимание. Город Абидос, подле которого находилось кладбище, был местом почитания Осириса. Осирис уже в глазах египтян был одновременно и древнейшим царем мертвых» [Указ. соч.; с. 310].

29.При желании в этом можно увидеть подтверждение известных гипотез Андрея Склярова о том, что вся инфраструктура досталась египтянам от другой, более развитой цивилизации, воплощающей отдельную и впоследствии не сохранившуюся ветвь человеческого рода. Косвенно доказательством того же самого служит реконструкция лица Большого Сфинкса по методу Герасимова, которая привела к тому, что его черты больше соответствуют неандертальцам или «денисовцам», нежели современным людям, и в настоящее время встречаются только у жителей Тибета. Проведенное отдельно исследование генома тибетцев подтвердило, что он содержит наибольший процент совпадений с геномом «денисовского человека» [Электронный ресурс: https://socportal.info/ru/archive/tibetskie_zhiteli_okazalis_potomkami_drevnih_denisovtsev/].

Bepul matn qismi tugad.