Kitobni o'qish: «А дом наш и всех живущих в нем сохрани…»

© Сорокин А., 2025

© ООО «Издательство Азбука», 2025

АЗБУКА^®

Глава 1
Россия, с. Вознесенское, 2018 год

Ночи этой осенью были особенно черные. Темнело резко, как будто кто-то задергивал шторы. Ни угасающих красных закатов, ни медленно всплывающих звезд на небе. Раз – и наступала ночь. Еще полчаса назад ты бодро шагал по проезжей дороге, заросшей сухой степной травой, а теперь пробираешься на ощупь, подсвечивая мобильником тропинку между двумя колеями. Когда вдруг показались слепые огни деревушки и редкие фары проезжающих по трассе машин, от сердца отлегло. Глухая тоска сменилась надеждой непонятно на что. По крайней мере, горячего чаю нальют да расскажут, как отсюда выбраться. Кто бы сказал, что в наше время можно заблудиться в полях и лесах? А что делать, если ни одной души в этих краях не встречается, связь не работает, а из дорожных указателей только ржавая вывеска «Совхоз „Светлый путь“», да и та, как будто в насмешку, годах в 90-х загнута вниз и указывает ржавой стрелкой в бурьян. Начал накрапывать мелкий противный осенний дождь. Придорожная «Закусочная» показалась подарком судьбы. Странно, что людей в избе оказалось немало. В сумраке лиц разглядеть нельзя. Табачный дым и гул голосов. Где-то в углу бормочет радио. Небольшой столик в углу у окна оказался свободным. Немного согреться, осмотреться и понять, с кем здесь можно завести разговор.

– А ты думал, что бога за бороду поймал? – Над тарелкой Флинта навис здоровый белобрысый парень в толстовке с надписью «Невада». – Черта лысого ты поймал, братуха!

Флинт старательно жевал кусок непроваренного мяса, он знал, реагировать не надо. Без эмоций, без волнения. Один взгляд за спину, в сторону, на секунду потеряешь бдительность – и тебя растопчут, разотрут в прах. У него был небольшой опыт в дворовых драках, понятно, что здесь в неизвестной обстановке нужно быть в два раза внимательнее.

– Оставь его, дай поесть человеку, – раздался хриплый голос из темноты. Жилистая рука опустилась на стол, Флинт увидел знакомые, расплывчатые от времени синие буквы «Нина». Это был Митяй.

– А что ж ты, брат, в наших краях оказался, а в гости не зашел? – спросил Митяй, наигранно ухмыляясь. – Выпили бы, поговорили, как люди.

– Не успел, да и заблудился я, – сказал Флинт, дожевывая проклятый кусок мяса. – Митяй, ты своих дружков утихомирь. Я тебе плохого ничего не сделал.

– Ты, брат, не мне, ты Матери Божьей навредил, – сквозь зубы процедил Митяй. – За это боженька наш и наказать может. Пойдем на двор, поговорим.

Флинт поднялся с деревянной скамьи и только сейчас увидел пару здоровых мужиков, которые пристально наблюдали за ним из угла, надвинув на глаза потертые цигейковые шапки. Митяй прошел вперед и шагнул в проем двери. За ним – Флинт. Мужик в толстовке «Невада» кашлянул и что-то сказал двум амбалам. Те поднялись и протиснулись в дверь за Флинтом.

В придорожной закусочной он оказался не случайно, ибо все, что с нами происходит, имеет причину. А раз есть причина, будет и последование – Флинт был в этом уверен. Под дождем вся деревня казалась страшной. Хотя еще несколько часов назад это мог быть обычный среднерусский деревенский ландшафт. Несколько избушек, разбросанных вокруг большого оврага, сарайчики, покосившиеся от великой земной тяготы, и за хлипкими заборами из жердей криво протоптанные длинные грядки с чесноком «под зиму».

Село Вознесенское стояло вдалеке от больших дорог. Казалось, что и жизнь здесь идет по каким-то своим странным законам. Иногда время останавливалось, иногда стремилось вперед. Было и такое ощущение, что время ушло куда-то, будто подвисло в вечности, спряталось от тщетного обывательского быта.

С Митяем Флинт познакомился летом, когда решил в одиночку отправиться в приключение на пару дней. Это была одна из множества непонятных его друзьям странностей – на выходные уезжать на велосипеде или электричке по окрестностям. Но тут особый случай. Про Вознесенское говорили всякое. Здесь словно слились воедино все возможные легенды, которыми хвастаются путеводители малых городов. И злобные помещики, и разбойничьи клады, и чудеса, и «леший бродит…». У Флинта была и особая причина добраться в эти края: по семейной легенде, здесь жил прадед. Или прапрадед: зачастую не разберешься, сколько «пра-» нужно вставлять, чтобы четко обозначить родство между поколениями. Про деда мало что известно, события его жизни передавались из поколения в поколение, обрастая каждый раз новыми подробностями, которые то ли придумывались, то ли вспоминались на подсознательном уровне памяти в семье.

Добраться сюда было непросто: сначала электричкой два часа, потом на разбитом маршрутном ПАЗе по проселочным дорогам, а потом пару станций еще пришлось проехать «внутренней» электричкой. Когда-то в этих краях решили построить железную дорогу. Ветку между районами построили, даже депо соорудили. Но затем строительство заморозили, а потом и вовсе отменили за ненадобностью. Местные власти подсуетились и все же пустили по дороге локомотив с тремя вагонами. Пару раз в неделю ходит – всем хватает.

В деревне та встреча и случилась.

– Значит, приезжий, говоришь, – скрипнул мужичок зубами, когда Флинт зашел в сельпо купить хлеба да кусок колбасы для бродячего пса, который увязался за ним от самой станции. – А червонец Митяю на шкалик не добавишь?

Тракторист в замасленной ветровке агрессии не проявлял. Флинту даже интересно было познакомиться с местными. Он сюда затем и приехал, в общем-то, с этнографическими целями.

– Как звать тебя?

– Флинт, – не стесняясь, ответил.

Митяя это мудреное имя не удивило, он, может, и не догадался, что это прозвище. Флинт так Флинт.

– Ты, брат, заходи в гости. Нинка тебя щами накормит, вы, городские, своей худобой всех баб распугаете. И так уж никого не осталось.

Разговорились с Митяем легко. Флинта в обычной жизни с незнакомцами разговаривать не заставишь, а тут будто дал себе волю. Что да как, Митяй? Правду говорят, что в деревне вашей золотишко спрятано? Да про нас, брат, чего только не говорят! У нас тут место силы, чтоб ты понимал. А какая же такая сила у вас, Митяй? А пойдем, покажу!

Так и познакомились.

От магазина до Митяева дома двадцать минут ходу. Сначала по дороге до окраины деревушки, там по тропинке мимо родника, через заросли крапивы. Тропинка ведет сразу к задней калитке. Открыть ее – пара пустяков: поддел засов палкой через щель между досок – и готово. Через огород к дому и придешь. Там еще одна калитка – для двора.

Тогда Флинт и с Нинкой познакомился. Дородная деревенская девка, платок набекрень, а под платком тугая русая коса вокруг головы. Щеки румяные, глаза большие. Родинка на правой щеке. И все время хохочет. Над городским студентом подшутить – милое дело. Худой, хилый, да еще и очкарик. Это вам не брутальный деревенский мужик.

– Пойдем, покажу тебе кое-что, как обещал, – сказал Митяй уже после того, как Нинка устроила ему скандал по поводу шкалика. Поскандалила, успокоилась и посадила гостя за стол. Разговор по-настоящему пошел после того, как выпили «за щи» с Митяем по стакану ядреного деревенского самогона. Шкалик, купленный в магазине, так и остался непочатым, потому что Нинка достала из своих запасов бутыль первача, которую специально для гостей и хранила. Митяй тащил его за руку, а Нинка то и дело спрашивала о всякой ерунде. «А почем у вас это, а за сколько отдадут то?» «А правда, говорят, что у него жена есть? Или врут?» «А она себе операцию сделала или правда такая молодая?» Флинт по части светских новостей был совсем не специалист, поэтому больше улыбался и отвечал невпопад. Так бы и хохотали они с Нинкой под ее первач, если бы Митяй не вскрикнул грубо: «Прекрати, баба!» Нинка обиделась и ушла мыть посуду. А Митяй шатающейся походкой повел Флинта к сараю «показывать силу».

В сарае было темно. В воздухе разносился запах сухих трав, смешанный с чуть слышным запахом навоза.

– Ты не думай, у нас здесь скотины нет, чисто все, – сказал Митяй, заметив, как Флинт прищурился от непривычной обстановки.

– Да не, я это, – не нашелся сразу Флинт. – Травой пахнет. Как на лугу.

– А это я, брат, с травой колдую. От деда научился. Потом покажу, на притолоке у меня целая аптека сушится. А пока – вот.

Митяй смахнул охапку сена в углу, под ней обнаружилась дверца в погреб. Со скрипом хозяин поднял дверцу, присел, пошарил рукой в темноте. Кряхтя, достал сверток. В большом куске серой мешковины лежало что-то тяжелое. Митяй ловко поддел сверток и аккуратно положил перед Флинтом.

– Вот! Силушка наша. Дед говорит, что всю деревню бережет.

– Это что? – спросил Флинт и попытался развернуть хламиду.

– Не трожь! – вскрикнул Митяй. – Я сам.

В хламиду завернуто что-то увесистое, но небольшое, размером с книжку. Флинт даже подумал сначала, что это книга и есть. Но хранить библиотеку в погребе, в хлеву было странно. Митяй аккуратно разворачивал тряпку. Из-под серой хламиды показалась темная доска. На доске едва заметно в темноте проступило лицо.

– Картина, что ли? – осторожно спросил Флинт.

– Сам ты картина, – сказал Митяй шепотом. – Святой образ это.

Флинта тогда будто молния прошибла. Непонятно отчего он такие чувства испытал. Видно, тронулись в горнем мире какие-то сферы, хотя сам он всегда к этому был равнодушен. Голова от тяжелого хмеля начала проясняться. Почти такую же икону на черной доске он видел в квартире бабушки, Марии Петровны, а отец однажды про ту икону сказал «наш образ». Бабушка в церковь ходила редко, а иконы стояли на полке в углу «по традиции». По крайней мере, она так сама говорила. А чтобы не привлекать внимания, закрывала их кремовыми занавесками в тон обоев ее старенькой квартиры. Флинт не помнил, чтобы в ней когда-то делали ремонт, однако квартира всегда выглядела опрятной и чистой. Теперь по воле обстоятельств он в ней хозяйничал.

– Ты чего застыл, как идол забугорный? – ткнул его в бок Митяй.

– Кто? – спросил Флинт, очнувшись, как ото сна.

– Да у нас, за селом, бугор есть в лесу. Там это чудище и стоит! – заржал Митяй. – Ты сейчас на него очень смахиваешь! Ну что, студент? Посмотрел? Давай теперь назад уберем нашу силушку! А то на нее тут много охотников, ходят чуть не каждый день.

– А чего это ты, Митяй, силой ее называешь? – спросил Флинт, окончательно вернувшись с небес на землю.

– Да я тут одну легенду для зевак придумал. Так, сказка… Но старики ее любят. Дескать, образ этот был найден перехожим монахом на запруде. Да был он не один, как сейчас, а двойной. Мол, Спас и Богородица с ним. И силу эта штука давала всем, какую хочешь. – Митяй начал заворачивать икону обратно в хламиду. – Монах, тот понятно, чего хотел: на небо скорее вознестись.

– Он же монах, – решил поддержать разговор Флинт.

– Так в том-то и дело. Монах на небо захотел – и вознесся, как только молитву сотворил. Наше село поэтому Вознесенским и называют. Хотя какое там село, деревня деревней! Ни храма, ни библиотеки!

– Уж больно тебе нужна библиотека-то! – попытался засмеяться Флинт.

– Была бы, так и была бы нужна! – обиженно сказал Митяй. – Не ты один ученый!

Хмель первача действовал на всех по-разному, видимо, по пьяному делу Митяй становился серьезным, порассуждать – для русского мужика святое.

– Так, значит, иконы-то было две, а у тебя одна? – спросил Флинт, возвращая Митяя к рассказу.

– В том-то и дело, что монах в молитве забылся, а Спаса в руках держал крепко. С ним и вознесся, говорят. Теперь он там со Спасом, на небесах, а Божья Матерь с нами. Понял, студент?

– Я-то понял, – сказал Флинт, когда они с Митяем снова сели за стол и Нинка выставила перед ними блюдо с капустными пирогами.

Потом была вечная история с «ты меня уважаешь» и «ты че, краев не видишь». Для Флинта эта внезапная попойка стала первым таким опытом. Он, конечно, бывало, выпивал с друзьями в общаге. Но чтобы заливать каждые пять минут, такого с ним еще не было. Митяй, заметив его колебания, успокоил:

– Не дрейфь, студент, у нас самогонка отличная! Берет крепко, но и отпускает быстро! Будешь как огурчик наутро!

Оставаться до утра в деревне Флинт не планировал. Но в подпитии каких только решений не примешь.

Пока Нинка шуровала с закуской, которая быстро заканчивалась на столе, Митяй рассказал все что мог. Что Степаныч опять задрал с ночными выходами на работу, что совхоз могли бы восстановить, если бы руководство с мозгами было, что кузницу забросили, а ведь эта кузница – самая крутая во всей округе, что сейчас и округи-то никакой нет, потому что все разъехались. И он бы, Митяй, уехал, если бы не хозяйство. Да и на хозяйство ему плевать: Нинка, баба-дура, сама бы со всем справилась…

– Мне другое мешает, понимаешь ты меня или нет?! – спрашивал Митяй Флинта, поднимая на него уже до краев налитые глаза. – Я ж человек от земли! От земли, понимаешь! Мне эти ваши городские выкрутасы не к душе. Вот здесь, – бил он себя в грудь, – вот здесь, студент, земля у меня лежит. В самом сердце!

Флинт, в отличие от Митяя, за дозой следил до поры до времени, старался закусывать жирным салом и горячей картошкой. Но в какой-то момент голова начала гудеть, перед глазами пошли синие круги, язык уже слушался плохо и замутило так сильно, что он на ватных ногах еле-еле доплелся до двери, бросив через плечо: «Я воздухом подышу…»

Выворачивало Флинта долго. Деревенский первач в таких количествах никому на пользу не идет. Мучительно думал о том, как возвращаться домой. Сам себя уговаривал: сейчас отдышусь, продышусь, все будет нормально. После очередного выворота дошел до колодца, благо был недалеко, и стал пить прямо из ржавого ведра, которое одиноко моталось, прикрученное проволокой к вороту. Колодезная вода сначала обожгла, но потом тепло разлилось где-то внутри. Флинт опустился на траву и задремал. Очнулся оттого, что кто-то теребил за плечо. На улице уже стемнело и стало прохладно. Он почувствовал холод, зубы начали стучать. Флинта трясло. Он открыл глаза, перед ним стояла Нинка. Она улыбалась и протягивала стеганую куртку огромного размера.

– Пойдем, студент, чего разлегся здесь? Замерзнешь, а мне отвечать. Слабые вы, городские.

Флинту стало стыдно, картина попойки с трактористом встала перед глазами.

– Я это, если что… Поеду, наверное… Который час сейчас?

– Куда ты поедешь? Из нашей глухомани сейчас только пешком. Куда ты в ночь-то? Пошли, уложу тебя куда-нибудь.

В доме Флинт окончательно пришел в себя только после кружки горячего чая. Они сидели с Нинкой в небольшой кухне, но храп хозяина отчетливо доносился из соседней комнаты.

– Нин, я здорово напился, да? – робко спросил Флинт.

– Бывает и поздоровей. Я тут за два года такого насмотрелась, словами не расскажешь – кино снимать надо. Ты случайно кино не снимаешь?

– Не снимаю. – Флинт поймал себя на мысли, что уже не стесняется хозяйки. Теперь ему как будто уже не нужно было оправдываться, все стало ясно. – А почему за два года?

– Потому что живу с этим боровом уже два года, – Нинка посмотрела в сторону, потом вздохнула. – Зачем, блин, с ним живу, сама не понимаю. Правду, что ли, говорят, что судьба такая.

– Ну не знаю, – сказал Флинт. Он не знал, как поддерживать разговор о нелегкой Нинкиной доле. Да и не хотелось развивать эту тему. – А Митяй того? Спит? – зачем-то спросил он.

– Того. Спит, – ответила Нинка с усмешкой. – Теперь вся эта катавасия продлится дня три. Запойный он.

Богатая закуска со стола исчезла, только кусок ржаного каравая лежал под льняной салфеткой. Флинт оторвал ломоть хлеба и запил горячим чаем.

– А ты откуда здесь вообще взялся? Что тебе в нашей деревне понадобилось?

Флинт начал объяснять свои странности сначала медленно, подбирая слова, потом разошелся, как будто они были знакомы сто лет. Потом рассказал про прадеда, потом они уже вместе начали хохотать над семейными легендами. Нинка налила себе чаю, в комнате потеплело. Со стороны могло показаться, что они старые приятели, давно не виделись и встретились поболтать за жизнь.

Нинка поднялась, включила настольную лампу и погасила верхний свет.

– Так лучше? – спросила, как будто Флинт о чем-то ее просил.

– Ага. – Глаза у него слипались, голову тянуло вниз. Ситуация была неловкая: не мог же он попросить ее уложить его спать. А Нинка будто проверяла его на прочность, пристально смотрела и задавала вопросы.

– А Флинт – это чего такое?

– Ну так, навроде прозвища. Мне пацаны его в универе дали. Я привык уже, кажется, что настоящее имя.

– Мудрено. У нас так собаку бы назвали.

В этот момент, словно почувствовав, что речь зашла о собаках, залаял цепной дворовый пес.

– Пришел, что ли, кто? – спросил Флинт.

Нинка посмотрела в окно:

– Сборщики опять пришли, на ночь глядя. Ой, как надоели они! Повадились, будто им медом здесь намазано.

– Какие еще сборщики? – не понял Флинт.

– Ну барахольщики. Ездят по деревням, собирают всякий хлам. Старые вещи, книги, иконы. – Нинка накинула платок на голову. – Пойду их провожу вон. Митька им на прошлой неделе старую материну машинку продал и пообещал с три короба, вот и ходят теперь. Надоели.

Нинка вышла в сени, Флинт облегченно откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Дело шло к тому, что он просидит с неутомимой хозяйкой до утра. Надо вздремнуть хотя бы минут пять, пока она разбирается с заезжими старьевщиками.

Проснувшись, он сначала не мог понять, где находится. Нинка спала рядом, обняв его мягкой рукой. В окне едва занимался рассвет, но еще светила луна, Флинт увидел, как Нинка улыбается во сне. Она была в ночной рубашке, а ее полная грудь упиралась ему в плечо. Он осторожно поднялся на руках. Джинсы и майка были аккуратно сложены тут же, на стуле. «Сколько же сейчас времени? – подумал Флинт. – Часа четыре уже есть?» Оделся, прошел в кухню, где-то здесь должен быть рюкзачок с вещами. Вот он, вроде все на месте. Бесшумно на цыпочках пошел в прихожую, но тут за спиной раздался Нинкин голос:

– Там, на столе, я пирожки с утра разогрела. Возьми, в дороге съешь, студент. Пса я со двора увела, не боись, – а потом как-то мягче, даже с улыбкой: – Хороший ты какой!

– Спасибо, – растерянно сказал Флинт. Взял со стола теплый сверток и хлопнул дверью.

Та летняя поездка в Вознесенское ему запомнилась хорошо. Флинт потом полдня медитировал, чтобы восстановить ее по минутам. Сельпо, Митяй, ночь с Нинкой. Что же между ними было? Этот вопрос ему покоя не давал, ну не помнил он ничегошеньки, что было с момента, когда он заснул за столом, а проснулся в постели с хозяйкой. Словно вырубили у него память именно на этом месте. «И стыдиться вроде нечего, не было повода», – уговаривал себя Флинт.

Зато старика он запомнил хорошо. В планах-то было дойти до станции и на первой же «внутренней» электричке уехать из Вознесенского поскорее. Но случилась встреча со странным стариком. Тот караулил Флинта на станции, в маленьком зале ожидания. В ранний час там не должно быть ни души. Ну кому приспичит в пять утра ехать из Вознесенского в город? Флинт сначала подумал, что и станция-то закрыта. А когда подошел, увидел, что дверь настежь, а в зале, на одном из стоявших в ряд казенных стульев, обитых вытертым дерматином, сидит старик с длинной седой бородой. Старый серый пиджак с заплатами на рукавах. Белая рубашка, видно, что стиранная миллион раз, потрепанная, но чистая. Черные брюки заправлены в сапоги. Старик опирался на суковатую, отполированную ладонями крепкую палку. Рядом стояла небольшая сумка, из нее выглядывал газетный сверток. На коленях старик держал помятую шляпу.

– Здрасьте, – сказал Флинт только потому, что нужно было что-то сказать. Старик смотрел пристально и даже кивнул головой, когда Флинт подошел ближе.

– Добре, – сказал старик тихо.

– А электричка будет сегодня? – спросил Флинт, подчиняясь скорее желанию не что-то узнать, а как-то заполнить глухую тишину станции.

– Будет, – старик вздохнул, но глаз с Флинта не спускал.

Тишина оглушала Флинта. Теперь началась его битва с этой тягостной атмосферой. В горле начало першить. Он откашлялся и спросил:

– А мы с вами одни поедем? Что-то больше нет никого…

– А никого и нет, – опять коротко сказал старик, четко отбивая его словесную подачу.

– Гм… – Флинт чувствовал, что диалог вязнет. Старик явно чего-то ждал, а Флинт не понимал, что он должен сделать. – У меня вот пирожки, угощайтесь!

– Чей будешь? – спросил старик, словно не услышал приглашения к трапезе.

– В смысле чей? – не понял Флинт и развернул сверток с пирожками. – Угощайтесь!

– Пантелеевых вроде. Видно породу, – пробормотал старик, как будто про себя.

– А во сколько электричка, вы не знаете? – Флинт решил, что надо быть смелее. – А то, может, полдня просидим здесь.

– Без тебя не уедет, – усмехнулся старик в бороду. – Время еще есть, прогуляйся вон. Воздухом подыши. На погост зайди, поклонись, чего попросту сидеть здесь. – Старик кивнул в окно.

Флинт только сейчас заметил, что неподалеку от станции разрушенный храм. Ни вчера, ни сегодня он его увидеть не мог – шел с другой стороны. Церковь была кладбищенской, из-за поваленной ограды торчали старые кресты.

– А пожалуй, и прогуляюсь, – сказал Флинт старику. – Как электричка подойдет, я же ее услышу?

То была странная прогулка по развалинам, прежде Флинту по кладбищам гулять не приходилось. Эмоций масса: от ощущения полнейшей жути до священного преклонения перед несколькими поколениями села, которые нашли здесь приют. Некоторые надгробия были каменными, но прочитать, что на них написано, оказалось невозможно. Надписи поросли мхом или стерлись от времени, дождя и ветра. В развалинах храма жили вороны, время от времени карканье нарушало гармонию. На стенах едва-едва проступали изображения. В храме было тихо, но это была другая тишина, не та, что глушила его на железнодорожной станции. Эту тишину нарушать не хотелось. Ее хотелось слушать, как будто в ней закодировано все то древнее время, которое постичь невозможно никакими органами чувств. Только каким-то особым внутренним слухом сердца. Казалось, что он здесь не один. Ощущение это было физическим. Он молчал, боясь спугнуть происходившее вокруг него действие. Действие невидимое и непонятное, но в том, что оно было, сомневаться не приходилось. Хотелось принять участие в происходящем, но как? Никаких молитв он не знал, да и вообще был далек от непонятной церковной жизни, казавшейся ему нелепой суетой. Сейчас он думал не об этом: сопричастность действу, времени и предкам, которые когда-то стояли здесь, на этом самом месте (а где им еще стоять?), окутывала его тайной.

На станцию вернулся, услышав гудок электрички. Старика в сером пиджаке в зале ожидания уже не было. Там вообще не было никого. Сонная тетка в оранжевом жилете продала ему билет, махнула флажком, и электричка запыхтела. В зале ожидания он забыл сверток с пирожками. «Забыл – значит, придется вернуться», – пошутил Флинт сам с собой.

Вернулся он в Вознесенское уже осенью.

Погода была дрянь. Дрянное дело обещала ему и теперешняя встреча с Митяем и его компанией в придорожной закусочной. Взгляды пары амбалов исподлобья из темного угла и жесткий тон белобрысого в толстовке «Невада» ясно говорили о том, что ничего хорошего не светит. Делая шаг в проем двери за Митяем, Флинт ясно понимал, что его единственное спасение – бегство. На улице лил дождь. Митяй зашел под навес на заднем дворе и обернулся.

– Рассказывай, студент… – процедил он, не вынимая сигарету изо рта.

Флинт быстро оценил обстановку. Если бежать, то только вон в ту щель, между сараем и забором. Там – он заметил, когда сюда шел, – овраг. Нырнуть туда, потом будет видно, куда дальше.

– Да нечего мне рассказывать, Митяй, – сказал он, отслеживая каждое движение противника. Так учил друг Леха. Не расслабляйся. Дыши ровно. Будь внимательнее.

Удар он не пропустил. Митяй, хоть и был на полголовы выше, дрался по-деревенски, с широким размахом. Флинт успел пригнуться и коротким движением ударить в «солнышко». Митяй согнулся пополам, потому что дыхалку ему явно перехватило. Пока амбалы сзади опомнились, разобрались, что к чему, Флинт уже протискивался в щель у стены сарая. В темень, в дождь за ним, конечно, никто не побежал.

Через час, мокрый и грязный, он уже ехал на попутном дальнобое до города, рассказывая анекдоты водителю Коляну. Колян сказал: «Пацан, вижу, что денег с тебя не взять, но за это будешь рассказывать мне анекдоты, чтоб не уснуть! Да повеселей выбирай!» Флинт удивил сам себя: два с половиной часа рассказывал Коляну веселые истории из студенческой жизни. Все, которые знал.

Глава 2
ЮАР, Капстад, 1938 год

Закат был таким же красным, как борщ у бабушки Матрены. В Капстаде такие закаты каждый день. Странно, что Юджин начал замечать их только теперь, когда ему исполнилось восемнадцать и отец торжественно заявил на трапезе после службы, что пора ему узнать историю предков. Как будто он чего-то не знал.

Знать – знал, но исторической родины своей не видел. Он родился в Капстаде, в тот самый год, когда родители, навьюченные узлами, бежали из страны. Впрочем, к тому времени они бежали уже давно. Сначала в Шанхай, потому что в стране побеждающей революции отца, белогвардейского офицера, неминуемо ждала какая-нибудь статья по контрреволюционному заговору и расстрел в ближайшем яре. Иногда он слушал разговоры старших: выходило, что тех, кто всем своим существованием мешал становлению молодой советской республики, в какой-то момент даже перестали далеко отвозить. На окраине города, в лесу отправляли к праотцам. Хорошо, если давали перед смертью покурить и помолиться, а то второпях могли и без молитвы порешить.

С точки зрения Советов, расстрелять было за что. Отец и его офицерское собрание ну никак не могли примириться с новой властью, разрушившей до основанья не только барские усадьбы, но и все веками складывающиеся устои. Они ненавидели Советы, Советы ненавидели их. Кто-то кого-то должен убрать, таков закон. Юджин даже здесь, в Капстаде, познал это на себе. Когда они, «общинные шкеты», регулярно дрались с местными, черными. Негры боялись белых еще со времен бурской войны, но иногда выходили на открытые стычки. Это голландцы здесь укрепили свои права, а русские эмигранты еще не успели обосноваться. Родители были людьми по большей части интеллигентными, берегли свою хваленую интеллигентность как могли. Поклоны, этикет, реверансы. Детям приходилось отстаивать свои права с кулаками. Священник, отец Арсений, конечно, ругал мальчишек, регулярно собирал и внушал, что так нельзя, что у Бога нет ни иудея, ни эллина, а все они в Африке гости и наступит тот час, когда Божья справедливость восстановится, Суд свершится и они уедут домой, на родину предков. В Россию. Но пока заканчивался 1938 год, после переворота прошло двадцать лет, а в Советской России их никто не ждал.

С точки зрения отца, советская власть была настоящим отражением геенны огненной. Теперь уже известно, что сначала где-то на Урале расстреляли царя. Захватили дворянские гнезда. Разрушили армию и флот. Потомки полоумных пьяных матросов, солдат и крестьян теперь вершат суд и порядок. Интеллигенцию провозгласили дармоедами, крестьян сгоняют в колхозы, заставляя работать на чужой земле. Пообещали народу манну небесную. Только откуда она посыплется, не сказали.

У Юджина было три желания.

Первое – когда-нибудь все-таки посмотреть на Россию. Говорят, что на Рождество там снег. Чудно! Снег на Рождество! В Капстаде снег выпадал, но это все не то, что он видел на русских картинах в книгах у отца Арсения. Так, чтобы все вокруг было белым-бело! Это даже представить странно – все белое в черной стране! Юджин закрыл глаза и на минутку перенесся в необыкновенное видение. Вот потеха! Да здесь люди – и те черные! Солнце жарит так, что порой кажется, расплавятся камни. Если бы не океанские ветры со стороны мыса, здесь была бы выжженная земля. Кажется, Блока – про снег – отец любил цитировать:

 
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер —
На всем божьем свете!
Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком – ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит – ах, бедняжка!
 

Это Блок написал в восемнадцатом году. Наверное, то был последний год, когда отец взял в руки скрипку. Иногда он рассказывал о том времени в России. По большей части рассказы были грустными. Глаза его наполнялись слезами, голос начинал хрипеть. За все восемнадцать лет жизни Юджин ни разу не слышал какого-либо внятного финала его рассказов. Скрипку отец едва не продал еще в Шанхае, когда, чтобы не сойти с ума и заработать на хлеб, попробовал поиграть в ресторане. В тот вечер он пил очень много. Молодой русский офицер – изгнанник на чужбине – играет черт знает для кого! Поначалу признаться в том, что это нужно для выживания, он не мог. Сам себе не мог этого сказать, язык не поворачивался, мозг отказывался понимать происходящее. В вечерних ресторанах русских кварталов офицерское собрание клеймило Советы и поднимало тосты за скорейший крах большевиков. Крах не пришел. Даже наоборот, судя по редко приходившим новостям с севера, большевики процветали. А белая кость, благородные аристократы были вынуждены вместо изящных галстуков завязывать узлы, собирая скарб. Вместо лихих шашек сжимать от злости кулаки. Отец же сжимал деку скрипки, и вечерами она плакала душистыми гроздьями белых акаций. Когда родители перебирались из Шанхая в Кейптаун, Юджин перебирался вместе с ними. Очевидно, он в животе матери уже смирился с тяготами изгнания, приправленными солеными океанскими волнами. России он не видел никогда, но всегда ее чувствовал. В разговорах взрослых, когда те собирались по вечерам в их просторном доме. В молитвенных песнопениях отца Арсения. В иконах, которые скитальцы везли с собой из того самого заснеженного блоковского Петрограда. В русском языке, который для Юджина звучал таинственно и витиевато. Русский был для него родным по родителям, хотя в своей обычной жизни он легко говорил и на английском, и на французском, и даже на африкаанс. В его голове жила такая мешанина из слов, что он даже не задумывался, на каком языке говорил. Когда общаешься с людьми, главное – объясниться, и слова приходят сами собой. И только дома говорили исключительно на языке России.

Скрипку отец тоже сохранил. Удивительно, что за все эти годы скитаний она уцелела. Царапина на обечайке за повреждение не считалась. На пароходе подвыпивший матрос прижал тюк с вещами, уплотняя пассажирский багаж. Отец тогда вспылил: «Просил же поаккуратней!» – но матрос грубо дал отпор: «Не вы одни, Ваше Благородие, из России бежите! Всем уместиться нужно!» В прежние времена матросы с офицерами таким тоном не разговаривали. Отец смолчал, хотя мог бы отправить хама на перевоспитание на гауптвахту. Но правда была на стороне матроса.

В Капстаде русским пришлось держаться вместе. Голландцы, потомки буров, странным образом еще помнили заслуги русских авантюристов в их незавершенных войнах с британцами, поэтому русских изгнанников приютили, помогли как смогли. Осваиваться было трудно. Особенно Юджину с отцом. И с этими трудностями связано его второе желание. Увы, неосуществимое.

Ему было два года, когда мать умерла. Переезды, болезни, климат – чего-то из этого набора вынужденных переселенцев не выдержала ее душа. Она ушла тихо, взяв маленького Юджина за руку и произнеся его русское имя – Евгений. Он, конечно, не помнил, как это было. Что остается в памяти двухлетнего малыша? Где прячутся все эти яркие беззаботные воспоминания? В какой момент жизни они высветятся яркой вспышкой перед глазами, этого не знает никто. Няня Матрена рассказывала Юджину о тех, первых, нелегких годах их жизни в Капстаде. И как уходила мать, и как отец всю ночь в забытьи проплакал перед иконой Спаса, и как похоронили ее под православным крестом на протестантском кладбище.

Пожилая нянька стала ему матерью на оставшиеся годы. Кем она приходилась отцу, состояла ли с ним в родстве или заменила хозяйку дома, Юджин не задумывался до этого момента. А теперь стало интересно: кто она? Случайных людей в общине не было, это точно. Каждый приезжий прижимался к своим, как камни в стене. Если и были какие-то несогласия и трения, общими усилиями их быстро гасили. На чужбине не до конфликтов. Тем более что среди черных есть те, кто только и ждет раздоров среди колонистов.

Чем старше Юджин становился, тем чаще накатывала на него необъяснимая тоска по матери, которой не помнил. Не помнил, но знал. В этом сомневаться не приходилось. Он чувствовал связь с ней на уровне невидимых токов. Когда рассматривал пару уцелевших, пожелтевших от времени фотографий. На одной из них отец, бравый офицер, картинно стоит, преклонив одно колено перед прекрасной точеной барышней. Ему ведь было почти столько же лет, сколько Юджину сейчас. С букетом наперевес, он предлагает матери руку и сердце. В глазах – огонь, усы лихо подкручены. Сколько же времени ему пришлось так стоять в фотоателье, чтобы фотограф с магниевой вспышкой смог навсегда запечатлеть эту широкую улыбку безмятежного времени!

В этом было его невыполнимое желание: увидеть мать, поговорить с ней, опустить голову на плечо и посоветоваться о самом главном.

Самое главное умещалось в его третьем желании. О том, что это главное, сказал отец Арсений, только с ним Юджин смог поделиться. Старый священник посоветовал еще хорошенько подумать. Но любовь оказалась сильнее разума…

Лет до двенадцати он почти не выходил за пределы общины. Круг русских эмигрантов замкнут в любой стране. А здесь, под солнцем Южной Африки, тем более. На краю Капстада жилось ему неплохо, всего хватало. Иногда они делали вылазки с друзьями в большой город, и каждый раз такие прогулки не обходились без драк с черными. Особенно нагло вел себя долговязый Чака. Как его звали на самом деле, никто не знал. Он называл себя так, чтобы быть похожим на легендарного зулусского вождя. Чаку почитали даже те, кто был мало знаком с африканской историей. Для местных Чака был непререкаемым авторитетом, захватывал земли, обучал воинов, третировал всех, кто попадался под руку, правда, кончил плохо: убил тирана его сводный брат.

В Южной Африке всегда жило много племен, но зулусы считались основными. Ни племена ба́нту, ни свати, ни ндебе́ле не претендовали на этот титул. Возможно, еще националисты рода ко́са¹ могли бы заявить о своем верховенстве. Ведь именно воины коса были отважными защитниками южной оконечности Африки, когда в начале XIX века не побоялись воевать с англичанами. История была захватывающая.

В войске коса, которое притеснялось британцами, явился очередной пророк – Нкселе, что на местном диалекте означало «левша». Лихач стал убеждать соплеменников, что в него вселился Великий дух и он приказывает собраться парням и отомстить за все их обиды. Дескать, Великий дух посылает их в бой с белыми, а в помощь дает им духов умерших предков. Приказано гнать захватчиков обратно в море, а затем разрешается сесть на землю и не торопясь вкушать мед. В русской общине этих африканских коса сразу прозвали «косарями». Так лучше на язык ложилось, да и вообще было что-то общее у них с русскими и в безудержной храбрости, и в вечном противостоянии с англичанами. «Косарям» в тот год не повезло. Разве могли они со своими копьями и луками противостоять английским пристрелянным ружьям? Так и шли, несчастные, голой грудью на смерть под ритмы своих барабанов.

В русскую общину часто приходил старый голландец, школьный учитель господин Янсен. Он-то и рассказывал мальчишкам про африканскую историю. Больше всего их, конечно, поразил Чака, хоть и был он деспотом и тираном. Даже жаль было, что черный задира назвался этим именем. Чака для всех черных африканцев стал символом борьбы. А для зулусов слыл настоящей иконой. Им всегда не везло на своей земле. Сначала пришли голландцы и захватили себе самые «вкусные» земли с алмазами. Мореходы из Амстердама назвали себя бурами и стали жить, претендуя на статус отдельной трудолюбивой нации. После них пришли англичане: этим всегда казалось, что они хозяева мира. Буры решили посопротивляться. Войны были страшные, а местные африканцы смотрели со стороны и удивлялись: к ним пришли белые, чтобы воевать на чужой земле друг с другом.

Истории господина Янсена слушать было забавно. Он даже про самые кровопролитные сражения рассказывал, как про события в богатырских сказках. Только богатырями в его сказках становились буры, англичане – страшным драконом, а черные – той самой принцессой, которой все равно к кому идти, только бы перестали мечами махать. Размахивать мечами и меряться пушками быстро перестали в пользу англичан. Но буры никогда не признавали поражения. Русские общинники научили Янсена своей знаменитой песне «Трансвааль, ты весь в огне!»². Иногда во время занятий он ходил между рядами и вполголоса по-русски напевал:

 
Настал, настал тяжелый час
Для родины моей,
Молитесь, женщины, за нас,
За наших сыновей.
 

Получалось с акцентом, очень смешно. Женщины у него были «женжчины», и каждый раз мальчишки передразнивали его, рекомендуя писать стихи на близкие рифмы «женжчины – мужчины». Общинный священник отец Арсений взялся обучать голландца русскому языку, и вечерами они часами обсуждали англо-бурские войны. Учитель Янсен водил их на кладбище, где вместе с бурами были похоронены русские добровольцы³. Юджин, чувствуя эфемерную связь с Россией, нисколько не удивлялся, что здесь, на краю земли, покоились русские кости. Как же еще могли поступить смельчаки в далеком Петербурге, если не сорваться на помощь братьям-бурам? Он бы тоже так поступил, ясно же: где нужна помощь, туда Господь и ведет.

Юджин с друзьями быстро сошелся с бурскими сверстниками, они играли в бабки и салки, дразнили друг друга и коверкали языки. Иногда ходили на берега драться с черными, но это дело Юджину быстро надоело. Тем более что уловки самозваного Чаки он давно изучил. Тот, поняв, что русских ни прогнать, ни победить не удается, тихо исчез, но, по слухам, ненависть к «захватчикам» унять не смог.

Через господина Янсена «русские шкеты» попали в деревню к гриква. Там у Юджина и родилось третье желание. Гриквасами в Капстаде называли потомков белых буров и черных готтентотов. Видимо, сам воздух в Африке был таков, что едва ли не каждая ветвь человечества норовила здесь обратиться в самостоятельный независимый народ. Позабыв об общих предках – вольнолюбивых бурах и бесправных черных рабах, – гриква жили отдельными деревнями. Юджин потом не раз ловил себя на мысли, как на этой земле, по воле судьбы ставшей ему родной, сочетались несочетаемые вещи. Гриквасы с осторожностью принимали у себя гостей, особенно из русских поселенцев. Угощали особым пивом тсвала и исподлобья изучали приходящих в их дома. Отец владел небольшим виноградником, а гриквасы были неплохими работниками, усердными и молчаливыми. Договариваясь о рабочих, отец часто приезжал в деревню гриква, брал с собой и Юджина, чтобы сын начинал привыкать к ведению хозяйства.

Там Юджин и увидел Марию. Она была дочерью капитана. Еще со времен власти буров «капитанский» титул носили все главы родов. Говорили, что такую традицию ввел знаменитый капитан Йохан Антонисзон ван Рибек⁴, который приплыл на этот край земли в 1652 году. Мария хоть и относилась к народности гриква, нисколько не чуралась белого юноши, а наоборот, широко улыбалась и охотно принимала знаки внимания. Любовь пришла, как и бывает в таких случаях, без особого приглашения.

Отец не сразу понял, что происходит с сыном. Бо́льшую часть времени он проводил на винограднике, а с сыном встречался только на ужине да на воскресной службе у отца Арсения. Чем старше он становился, тем меньше времени уделял сыну. Юджин напоминал ему о Елизавете, умершей быстро, словно сгоревшая лучина.

Жизнь посылала ему удар за ударом. Сначала в России, когда стало понятно, что возврата к старому не будет и, если не уехать, неминуемо дождешься от большевиков ареста и расстрела. Ему, офицеру императорской армии, никакого другого финала ждать не приходилось. Присягать Советам он не собирался: как честный офицер, Царю и Отечеству не изменял никогда.

Потом судьба ударила долгим отступлением на Восток. И ведь до последнего верили, что объединится разрозненная белая гвардия, что обрушит Советы и восстановит монархию. Ну где там! Россия трещала по швам, как старая рубаха. Каждый рвал свой лоскут, каждый хотел свой кусок власти. Понять друг друга уже не могли. Большевики умели держать удар. Опомнился штабс-капитан Пантелеев, только когда устраивал беременную Елизавету в тесном матросском кубрике на пароходе, следовавшем рейсом Шанхай – Кейптаун. К тому времени Петр Пантелеев, бывший офицер царской армии, ненавидел всех. Ах, как жестко стучало в висках от этого словечка «бывший». Знакомые полковые скитальцы горько убеждали себя, что «офицеры бывшими не бывают», но Пантелеев знал, что бывают. Знал! Кому нужно в далекой Африке его офицерство?! «Все кончено! Кончено!» – кричал он от злости сам себе на прогулочной палубе парохода, куда выходил из прокуренной кают-компании, чтобы отдохнуть от надоевших разговоров однополчан. И как в ящике Пандоры, в его душе, наполненной горестями и поражениями, на самом донышке томилась еще надежда на нечаянную радость, которая росла в животе Елизаветы. Сына штабс-капитан хотел давно, но он и предположить не мог, что родиться тому предстоит уже не в России. Даст Бог, в Россию вернется, если Бог на свете есть. Об этом думал штабс-капитан Петр Пантелеев, глядя на любимую жену, спящую на вещевых узлах их нехитрого багажа.

А теперь он смотрел на Юджина, незаметно из пухлого шалопая превратившегося в высокого красавца. И этот красавец, надежда и опора отца в старости, просил разрешения о помолвке с цветной гриква! Цветными здесь называли потомков шальных связей белых поселенцев и черных рабов. Отец был обескуражен.

– Мария очень хорошая, – твердо говорил Юджин. – Она из хорошей семьи. Ее отец – капитан.

– Знаю я этих капитанов, – кивал отец. – Они отродясь ни на чем, кроме утлых своих пирог, по воде не ходили!

– При чем здесь пироги, пап, не путай…

– Знаю, что ни при чем, – срывался отец. Он злился, нервно курил, но понимал, что аргументов для сына у него нет. Вырос сын. Он молча смотрел на него и видел глаза Елизаветы. Господи, ну почему, почему ты устроил все так?! Юджин, Жека… радость моя, сколько же мы с тобой живем вместе, без матери? Я же знаю каждую твою родинку! Мы делили с тобой каждую краюху хлеба. Я был уверен, что понимаю каждый твой вздох. А теперь? Что с тобой? Почему?!

Досада накрыла его с головой. Хотя в глубине души он понимал, что, запретив помолвку с гриква, ничего взамен предложить не сможет. Не такой судьбы он желал для сына. Но что поделаешь? Нет уже того Петербурга, который он хотел бы оставить ему в наследство. Нет уже той сказочной атмосферы, которая ждала его еще за несколько лет до рождения. Нет уже той России, которая уготована была детям. Так уж сложилась жизнь! Разве хотел сын, чтобы его тащили в Африку? Разве был ему предложен выбор?

– Что отец Арсений сказал? – угрюмо спросил он, уже сменив гнев на спокойный мужской тон.

– Не благословляет. – Юджин меньше всего хотел сейчас эмоций от отца.

– Ладно, поговорю с ним.

Петр Пантелеев лихорадочно перебирал в голове порядок действий. Как там устроено у этих черных? К кому первому идти с вопросами: к капитану или шаману их местному?

* * *

Но первым к «шаману» пришел Чака.

С тем, что буры захватили исконные земли, еще можно было смириться. Буры были своими, черных они не трогали. Но остальных белых Чака ненавидел. Гриквасы традиционно сохраняли нейтралитет в противостоянии сторон, но потомки зулусов жить рядом с врагами не собирались. У Чаки был и личный мотив. Мария из деревни гриква давно считалась первой красавицей округи. Чака пытался свататься, но барышня была гордой и за черного крестьянина выходить не собиралась. Она – дочь капитана, а он – оборванец. Пусть научится хорошим манерам.

Чака был сыном своего народа. А народ свято хранил завет вождя: «Врагу надо наносить такие удары, от которых он уже не сможет оправиться». Этот завет знал и колдун Сензангакона.

…Обряд заговора на смерть провели в полнолуние за оградой крааля⁵. Белые презрительно называли такие поселения местных племен «деревней». Но эти деревни у банту и зулусов устроены по-особенному: хижины стоят кольцом, а в центре – загоны для скота. Чака знал, что шаманские обряды «на смерть» стоят недешево, сколько коров придется отдать шаману? Но ненависть готова платить и сверх счета. К его удивлению, Сензангакона заявил, что цену назовет после, приказал, начиная с полуночи, бить в барабан в белом шатре. И не выходить из него до особого разрешения.

Обряд проходил в полной темноте. Чака избил пальцы в кровь, от старания у него закружилась голова. Он едва не свалился в обморок, но вдруг полог откинулся, на пороге шатра показался колдун с двумя кувшинами. В одном была кровь быка, в другом соленая вода. Чака должен выпить сначала кровь, потом воду. Кровь олицетворяла жизнь, а вода – смерть. Океанская соль раздражала желудок – Чаку вырвало только что выпитой кровью. Это и нужно было колдуну, он ловко подставил Чаке пустой кувшин. Выкрикнул еще пару заклинаний и вместе с кувшином растворился в темноте.

Юджина начало трясти еще с утра. К полудню он до того ослаб, что управляться с винным прессом в сарае уже не смог. Отец разрешил ему прилечь. За время жизни в Африке он насмотрелся всяких болезней: здесь их столько, что ни один справочник не опишет. Но к вечеру Юджину стало еще хуже. Его бросало то в жар, то в холод, он забывался во сне и кричал от боли, просыпаясь.

– Что же это деется-то? – недоумевала бабушка Матрена, которая хозяйствовала в доме Пантелеевых. – Что такое-то, мил человек? Где ж ты заразу подхватил?

Отец обеспокоенно читал надписи на пузырьках с микстурами, которые привез английский доктор, за ним спешно послали, как только стало понятно, что это не простуда. Юджин открывал стеклянные глаза и вскоре уже не мог сказать ни слова. Язык распух, а в голове словно колотили молотом. Бух-бух! Бух-бух! Пульс то ускорялся, как будто он пару верст бежал без остановки, то резко замедлялся, и тогда дышать становилось труднее.

Отец ничего не мог поделать. Он смотрел на угасающего сына, вытирал слезы и шептал «Господи, помоги!» уже в тысячный раз. Матрена меняла холодные повязки на лбу, как только у Юджина наступали периоды жара. Когда наступал озноб, наоборот, укрывала его получше ветхим верблюжьим одеялом, которое сберегла еще с шанхайских времен.

– Юджин, сынок… Жека… как же так? За что? – шептал штабс-капитан Пантелеев и от досады сжимал кулаки. Он вдруг резко осознал, что с уходом сына ему больше нечего делать на этой земле. Он готов был отдать жизнь прямо сейчас, сию же минуту, лишь бы сын выздоровел. Господи, что же делать?! Ничего не помогало.

За отцом Арсением послали, когда ближе к полуночи стало понятно, что от английских микстур Юджину только хуже. Дышал он тяжело, временами захлебываясь воздухом.

Старый священник был рассержен: почему не позвали раньше? Среди всех детей в общине Юджина он любил больше всех. Когда умерла Елизавета, младенца утешали всем миром и всем миром думали, как объяснить этой маленькой невинной душе, что жизнь постигать ему придется трудно, без матери и на чужбине. Ноша была вдвойне тяжелее, чем у других детей.

Отец Арсений окропил Юджина святой водой и прочитал молитву. А потом, оглянувшись на отца, тихо сказал:

– Петр, Спаса давай!

– Что, батюшка? – не понял отец.

– Образ Спаса сюда принеси, – сказал священник, не сводя глаз с Юджина. – Там в углу стоит. Ну-ка, возьми себя в руки, капитан! – вдруг резко скомандовал он.

Икону Спаса поставили рядом на табуретку. Матрена попыталась соорудить из полотенца киот, но отец Арсений, впервые за эту ночь устало вытерев пот со лба и улыбнувшись в усы, сказал: «Лишнее это».

Юджин за двое последующих суток проснулся всего один раз. Попросил воды, выпил несколько глотков и опять провалился в сон. Через два дня он проснулся, не понимая, что с ним было. Бледный, худой, но живой. Матрена только руками всплескивала, не давая ему встать с постели.

Отец все два дня просидел рядом, временами задремывал, но все же держал эту нелегкую вахту. Как часовой на посту, он охранял границы между добром и злом. Между светлым Спасом, который сопровождал его все дни изгнания из раздробленной России, и черным африканским колдуном Сензангакона, который в эти минуты корчился от боли в своем шатре.

Глава 3
Аргентина, Буэнос-Айрес, 1962 год

У деда за окном на старом дереве жила голосистая птица. В солнечные дни она тоскливо чирикала протяжную песню. Тири-ири-тиринь-ринь. Мигель еще в детстве прислушивался внимательно, все пытался разгадать, что она поет. А однажды даже смог ее разглядеть. Красивая! Как невеста в белом платье, только ободок по крыльям черный. Он тогда еще решил, что обязательно женится на Софии. Она, конечно, не из их общины, но зато в школу всегда приходит в белом платье, а для Мигеля тогда это было серьезным основанием.

– Монжита распелась! – говорил дед. – Видать, опять что-то старое вспомнила! Эх, вдовица-вдовушка, мы с тобой одной крови, хоть ты и птица, а я – человек. Но судьба-то у нас с тобой одинаковая!

Дед всегда вздыхал, когда Монжита-вдовушка заливалась на ветвях сухого дерева. Иногда он о чем-то задумывался и тихонько, как будто боялся потерять ноту, присвистывал в такт птичьему пению.

У деда был особый дар: он всегда мог рассказать Мигелю, о чем птицы поют.

– Слышишь, высоко берет? – говорил он. – Это дрозд подружку на прогулку зовет. А вот там переливается – прислушайся! Мухоловка добыче своей радуется. Сейчас, говорит, еще пару куплетиков прочирикаю и к птенцам пойду, обедом кормить.

От жаркого декабрьского солнца кожа у деда становилась бронзовой. На улице он проводил весь день. Повод для этого был очень важный: дед варил лимонное варенье, прямо во дворе, в большом чане. Вареные лимонные корки разносили по округе такой запах, что гаучо⁶, которые в тени платанов пили крепкий мате⁷, ощущали на языке кислый привкус.

Лимонное варенье дед варил в три захода. Садился перед большим медным тазом и полдня нарезал лимоны на дольки, методично и аккуратно выбирая из них зернышки. Тогда двор наполнялся мелодичным протяжным русским «э-эй, у-ухнем!». Дед пел старинную русскую песню на одной ноте, не торопясь, как будто за всем этим «ухнем» открывалась ему большая картина прежней жизни. Мигель иногда присаживался ближе и подпевал, хотя никогда и не слышал, как этот бурлацкий гимн поется на чистом русском языке. Но сама мелодия его завораживала. Можно было просто с сомкнутыми губами, одним горлом гудеть – и все равно получалось таинственно.

На второй день дед варил сироп. Это было настоящее действо. Сироп варился на летней кухне, в котле, который дед привез со всем своим скарбом из Кейптауна. По легенде, котел подарил ему черный африканский колдун, и дед любил рассказывать, что именно в этом котле тот варил чудесное снадобье, которое однажды спасло всю деревню от какой-то неведомой африканской болезни. Котел с тех пор считался священным, но дед очень дружил с вождем и потому получил в подарок этот артефакт.

– А чего ты удивляешься? – недоумевал дед, помешивая сироп длинным половником. – У них есть поверье, что священные вещи не должны без дела лежать. Мол, на то им благодать и дана, чтобы ее вокруг себя распространять! А когда он узнал, что я уезжаю, прямо расплакался, как ребенок. Возьми, говорит, брат, этот котел, пусть он святость распространяет на все земные континенты! Во как! Я сначала подумал, зачем мне кастрюлю эту на другой край Земли тащить? А поди ж ты! Пригодилась железяка! Кто бы мог подумать, что африканский вождь русскому казаку братом станет!

Мигель вился вокруг деда, как шмель. Уж больно ему хотелось скорее попробовать дедовского варенья. Но и на второй день неспешный процесс приготовления не заканчивался.

Назавтра дед торжественно заливал приготовленные вареные ломтики лимона сиропом и ставил их в погреб остывать в стеклянных банках. Только к вечеру третьего дня, когда в гости приходил старый гаучо Алехандро Гонсалес в широченных штанах и шляпе, только когда наливали они в глиняные стопки крепкой кашасы⁸, только тогда перед Мигелем ставили плошку с золотистым сладким лакомством и он мог отвести душу, заедая патоку грубой ржаной лепешкой. Дед варил варенье на всю улицу. На его сладости ходили потом все соседи.

Прошло много лет, а Монжита за окном дедовского дома пела до сих пор, так же звонко, как и десять лет назад. Отчего-то напоминая деду и о его вдовстве, рана от которого уже затянулась на сердце грубым шрамом.

Дед давно уехал из города. По молодости он еще участвовал в политической жизни, собирался на конспиративных квартирах и шепотом обсуждал «черных полковников»⁹. Русские эмигранты всегда неоднозначно оценивали регулярные военные перевороты тех лет в Аргентине. Очень уж далеки были латиноамериканские реалии от того, что привыкли оценивать в монархистской газете «Наша страна»¹⁰, последнем оплоте «русских ворчунов». Так называл их дед, когда Мигель пытался спрашивать его о прошлом исторической родины. Его знакомые «ворчуны» часто собирались вместе, в основном по воскресеньям, после церковной службы. Трапеза начиналась чаем, благодушно. Все поздравляли друг друга с причастием и разговаривали на нейтральные темы. Но неизменно разговор заканчивался политикой и крепким вином. Как было удержаться от острых тем людям, о которых родина давно забыла? А старики еще жили ей, обсуждали социализм и «красных» – там, а «хунту» и «черных полковников» – здесь. Снова поднимались разговоры о вечных русских скитальцах, о том, что нужно бежать. Только куда? Идеалы родины давно утонули в океанских волнах во время бесконечных бегов с континента на континент. Да и возраст был уже не тот, чтобы держаться за прошлое старческими жилистыми руками. Дед решил оставить эти бесплодные политические игры и участвовал в эмигрантских собраниях скорее по инерции, чтобы хоть где-то как-то общаться со своими. Чужбина она и есть чужбина, а хоть иногда какой-нибудь ворчун и поднимал пафосный тост «За веру, Царя и Отечество», деда это не смущало. Выпить за родину – святое дело! А какая уж там власть – советская или царская, – так ему уже все равно.

Иногда Мигель деда навещал. Философия старика ему нравилась. Тот сыпал прибаутками по случаю, и каждая попадала точно в ситуацию, которую Мигель переживал в свой момент времени. Совсем недавно он начал задумываться о своих корнях. История семьи была разрозненной и запутанной. Дед оставался неприступен и на каждый вопрос либо отшучивался, либо отмалчивался. Дома они говорили по-русски, «в людях» – по-испански, хотя у Мигеля давно уже сформировался особенный акцент, который любил передразнивать университетский друг Хавьер. С ним они учились в школе. Отец настоял, чтобы Мигель учился в обычной местной школе, потому что «мальчику здесь жить, а „Отче наш“ по-русски мы его и сами научим». Когда пришло время устраивать Мигеля в школу, отец со всеми в общине переругался. Но благословение духовника отца Стефана получил, а большего аргумента для принятия решения ему и не потребовалось.

– Hola, Pushkin! – Этот резкий голос Мигелю и в школе не нравился. Но в «Тортони» на Авенида-де-Майо, в атмосфере, где шум улицы смешивался с ароматным запахом колумбийского кофе, высокие нотки Хавьера уже не казались такими раздражающими. «Пушкиным» его звали в русской общине. Мигель выделялся из всех детей эмигрантов смуглой кожей и кучерявыми волосами. На Александра Сергеевича он, конечно, вовсе не был похож. Но от смешения кровей типаж его вполне походил на профиль великого поэта.

– Я тебе сто раз рассказывал, что хоть предки мои из Африки приехали, – Мигель сегодня был в добродушном настроении, – но к Пушкину отношения не имеют!

– Знаю, знаю, а твоя маман – дочь индейского вождя! Покахонтас! – По иронии судьбы мать Хавьера была русской, поэтому в поэтах-классиках русской литературы он разбирался, но индейскими легендами разных стран жонглировал без всякой оглядки.

Родители Мигеля перебрались в Буэнос-Айрес по приглашению дальних отцовских родственников. В Аргентине русских было гораздо больше, чем в Кейптауне, и перспективы жизни понятнее. Да и жить в Африке становилось уже невмоготу по разным причинам. Мать Мигеля была из рода буров: отец, голландский фермер, когда-то женился на местной черной красотке. Именно от бабушки и передалась смуглая кожа русскому внуку, хоть он и не видел ее никогда.

Видимо, это было какое-то семейное проклятье или знак особого счастья: все мужчины в семье женились на туземках, где бы они ни жили. Мигель все чаще задумывался над семейной историей. Наверное, это странно – жить жизнью одного народа внутри другого. Но он не знал иного образа жизни, а потому ему казались вполне естественными все отношения внутри общины, и рассказы деда, и безудержная аргентинская среда, и атмосфера, ставшая родной.

В крови Мигеля смешались страны и народы. Казалось, что битвы за землю и независимость, сражения за белую кость и русского царя отражались в его взрывном и одновременно мягком нраве. Он разговаривал и думал на разных языках. В семье мешали русские слова с африкаанс и испанским. В воскресной школе говорили на русском, молитвы учили на церковнославянском, а на улице с одноклассниками он выучился «аргентинскому уличному» и позволял себе употреблять «карахо»¹¹ через слово. Деду Петру это не нравилось. «Юджин, парня приструни!» – укорял он отца, и тот показывал Мигелю кулак с улыбкой на лице.

– Короче, я все узнал, – заговорщицки сказал Хавьер и, не смущаясь, отхлебнул кофе из чашки Мигеля. – Сначала надо добраться до Барилоче.

– Куда? – не понял Мигель.

– Сан-Карлос-де-Барилоче, индейцы в нем кишмя кишат, но тебе же не впервой с ними общаться! Так, дыра, небольшой городок у самых Анд, там соблазним пару красоток, они и отвезут нас на место! Нравится план?

– Неплохо! За две недели успеем?

– Успеем? Ты еще спрашиваешь? Мы отправляемся в логово страшного змея! И если дружище Науэлито не сожрет нас раньше, чем ты прочитаешь «Отче наш», тогда точно успеем!

Эту экспедицию они придумали почти полтора года назад, когда в бульварных газетах снова заговорили о таинственном чудовище на озере Науэль-Уапи¹². Говорят, что этой байкой зазывали народ в Северную Патагонию еще в прошлом веке. Но кто ж туда поедет, в такую даль? Это вам не солнечный Байрес¹³. Это суровый край, с погодой там не очень.

А кроме того, там живут арауканы¹⁴. Им любой закон никогда не был писан. По-хорошему они никогда не подчинялись официальным властям. Страна арауканов была настоящая терра инкогнита. Кто и как там живет, в каких категориях индейцы оценивают жизнь, не знал никто. Ходили слухи, что президент Перон сумел договориться с вождями и даже открыл на их землях секретный центр¹⁵, в котором разрабатывались новые источники энергии и тайное оружие. Дотошный Хавьер раскопал где-то «точную» информацию, что правительство пообещало индейцам долю в деле и несметные богатства в случае, если все получится. Но вроде бы ничего у них не получилось, и секретную лабораторию взорвали от греха подальше. Да и правительства в последнее время менялись слишком быстро, чтобы соблюдать договоренности с индейцами.

Изучать военные секреты в их планы не входило, а вот запечатлеть чудовище – это было интересно. Говорят, впервые его увидели на озере лет двести назад. Потом, как водится, признали выдумкой трусливых предков. И вот – опять. В газетах между постоянно чередующимися сообщениями об арестах подпольщиков появились сообщения, что гигантского змея видели на озере.

– Ты как хочешь, а я поеду! – вдруг заявил Хавьер. – Поехали, Pushkin, или пылью будешь здесь покрываться?

Он был странным другом. Бывало, от него уставали все ребята в квартале. Его идеи могли свести с ума кого угодно. На месте ему не сиделось. Говорили, что Хавьер полюбил сбегать из дома примерно лет с семи. Впервые его потеряли, когда он увязался с цыганским обозом. Нашли через день на выезде из города. Цыгане Хавьера отдавать не хотели – спрятали в деревянном ящике в кибитке со своим барахлом. Пока шел обыск, мальчуган начал задыхаться и подал голос. Полицейский инспектор тогда сказал, что, если бы мальчика успели увезти в пампу, о ребенке можно было бы только молиться. Отец Хавьера, потомок испанских завоевателей, тогда задал такую порку бродяжке, что жестокости черноглазого Рикардо удивилась даже его русская жена. А уж она-то видела, какие наказания бывают за детские непослушания. О розгах и многочасовом стоянии на жестком горохе в русской общине знали все. Порка оказалась действенным методом воспитания, хотя энергии в Хавьере не уменьшила. Он учитывал фактор родительского беспокойства, но с тех пор его проделки стали изощреннее. Все его идеи витали вокруг личного авантюризма, правда, с возрастом он стал рациональнее и расчетливее. Говорили, что Хавьер водит знакомство с сомнительными личностями, что пару раз его даже вызывали в полицию на беседу, но все это были слухи. Чем жил Хавьер на самом деле, не знал никто. Одноклассники предпочитали не связываться с ним в спорах и дискуссиях: он всегда находил аргументы в свою пользу.

– Ладно, поеду с тобой, – согласился Мигель. Это могло быть и вправду хорошим путешествием. Тем более он давно не выбирался из Байреса, если только к деду в казачью станицу, но это не считалось. А еще Мигель хотел основательно поговорить с Хавьером в этой поездке. Друг он или не друг, то братается и всячески намекает, что он тоже с русскими корнями, то подставляет на глазах у всей компании и ехидно подшучивает, как будто он, Мигель, последний simp¹⁶.

Конечно, он втайне надеялся, что охота за монстром Науэлито – бредовая фантазия приятеля и он ее благополучно забудет через несколько дней. Однако Хавьер ничего не забыл. Пришлось Мигелю собирать рюкзак.

Сначала от Байреса ехали на рейсовом автобусе, а потом до Санта-Роса их согласился подвезти Фернандо, молодой гаучо, который лихо управлял грузовиком, настолько разболтанным и старым, что, казалось, вот-вот дощатый кузов оторвется от кабины и заживет своей жизнью на бескрайних просторах пампы. Фернандо всю дорогу рассказывал байки, при каждой ухмылке обнажая золотой зуб. У местных парней золотой клык считался знаком благополучия и определенного статуса в компании. Рассказав почти все о своей жизни, Фернандо перешел к девушкам. «Лаура была моей первой девушкой, парни. Вы бы знали, как она целуется! Божественна, братцы, божественна! Кто из вас знает, что такое любовь? Такая, чтоб забыть все на свете, чтоб бежать и бежать без оглядки, без конца по той дороге, которая ведет прямо в рай!» Вспоминая своих бывших подружек, Фернандо превращался в поэта. Хавьер, глядя в окно, едва сдерживал смешок и то и дело толкал Мигеля в бок: «Смотри, что тебе грозит! Будешь такой же сумасшедший, если не выкинешь свою Софию из головы!»

София Сальгадо была самой красивой девушкой университета. Мигель знаком с ней с детства. Это была детская, но крепкая любовь. Впервые он лет в семь-восемь поспорил с друзьями из общины, что поцелует аргентинскую принцессу без спроса. Дон Педро Сальгадо приезжал к русским казакам в деревню по торговым делам и брал с собой дочку ради развлечения. София никогда не подходила к русским мальчикам, но всегда наблюдала за их играми со стороны. Черноглазую симпатичную девочку мальчишки, конечно, заметили, но нрав аргентинских красоток им был известен по рассказам старших братьев, поэтому знакомиться с девочкой в белом платье первым никто не решался. А Мигель вызвался на спор.

К удивлению, София обошлась без драки и громких криков. Наоборот, улыбнулась и почему-то сказала «спасибо». Мигель тогда поступил, как в кино: подбежал, чмокнул в щеку, на секунду замер, ожидая как минимум пощечины, и сорвался, как ошпаренный, прочь. Ничего страшного не случилось. Несмотря на стремительное отступление, спор был выигран, все мальчишки улицы это подтвердили. Толстый Яков, который с Мигелем спорил на новенькие велосипедные педали, тут же открутил их и отдал победителю. С тех пор Мигеля и Софию однозначно считали женихом и невестой. Конкурентов у него не было. Они появились позже, в университете. С Софией были не прочь начать роман многие, и сам Хавьер делал несколько попыток, но, встречая пристальный суровый взгляд Мигеля, тут же отступал, его шутки здесь не проходили.

От мыслей о Софии его отвлек Фернандо.

– Я бы на вашем месте в такие дебри не забирался. Арауканы – странные люди.

– А чего в них странного? С индейцами у нас всегда общий язык найдется, я, можно сказать, сам на четверть индеец. Правда, не араукан, но разве это имеет значение? – Хавьер казался бесстрашным. – Родословную, надеюсь, спрашивать не будут.

– Они пару лет назад мальчишку в жертву своему богу отдали. Помните, когда цунами накрыло?

И Хавьер, и Мигель, конечно, помнили. Это было ужасно. Тогда за соседней страной следили каждый день. Более страшных ужасов, чем те, что переживали тогда чилийцы, даже самые древние старики-индейцы припомнить не могли. О Великом чилийском землетрясении¹⁷ молились все: и католики, и шаманы. Километров пять катилась волна по благословенной земле, сметая все на пути, превращая страну в гигантское океанское дно.

– Эти арауканы тогда позвали своих местных колдунов – мачи – и давай их упрашивать, чтобы стихию остановили. – Фернандо блестел своим клыком и сам становился похожим на сказочного колдуна. – Те, конечно, начали ломаться, дескать, боги обижены, то да се, сами виноваты, богов просто так уговорить не получится. Но в итоге подумали, что и самим не очень хочется на дно рыб кормить, жить все хотят. А чтоб соблюсти все древние церемонии, нашли мальчишку-сироту, да и отдали его в жертву своему богу морскому.

– И что? – спросил Мигель.

– И все стало нормально! – ответил Фернандо и резко повернул руль вправо, едва не столкнувшись с ленивой коровой, которая расположилась прямо посреди дороги и удивленно смотрела на грузовик, поднимающий за собой столб пыли.

– Ха! – с сомнением хмыкнул Хавьер. – Просто совпало, цунами уже к тому времени заканчивалось. Будто эти мачи знали, что там на самом деле происходило!

– Может, и знали, – взглянул на него краем глаза Фернандо. – Они же это цунами предсказали! Мол, будет великое трясение и потоп, кто жить хочет – уходите в горы и взбирайтесь на высокие холмы, там волна не достанет. Те, кто на самом берегу жил, шаманам всегда верили, а вот городские ворчали. А оказалось, что те, кто выше поднялся, выжили, а кто ворчал – теперь в океане акул подкармливают.

Разговор с Фернандо закончился все же на оптимистичной ноте. Он еще раз вспомнил возлюбленную Лауру, пожелал Мигелю с Хавьером хорошенько повеселиться и высадил их на автостанции в городишке Санта-Роса.

– И еще, парни, сейчас по всей стране неспокойно. Того и гляди, военные опять власть возьмут. Говорят, в верхах снова решают, кому управлять, может статься, с гор слезете, а страна-то другая! Берегите себя, амигос!

Солнце уже раскрашивало закатными лучами пыльные улицы. Ободранный черный кот был единственным обитателем автостанции в этот час. На ночлег Хавьер предложил остановиться у тетушки Розалинды:

– Она когда-то в молодости дружила с отцом. С тех пор они, пожалуй, не виделись, но изредка переписываются. Донна о нас знает, денег много не возьмет.

Тетушка Розалинда оказалась седой старухой с пестрым платком на голове. Она была хозяйкой небольшого бара на окраине. Жилье для ночлега Мигелю понравилось. Это была небольшая комната на втором этаже. На первом – бар с полуночным танго. Тут же какая-то компания приняла их к себе, как будто они старые знакомые.

– Амигос, я угощаю, – сказала старуха и поставила перед ними два бокала с коктейлями.

«Удивительный все же он человек», – думал Мигель, наблюдая, как через несколько минут Хавьер уже болтал с новыми знакомыми. Аккордеон затянул какую-то мелодию из Пьяццолы. Кто-то прямо на мостовой начал танцевать, кто-то закурил еще одну сигару. Сигарный дым в свете фонарей казался волшебным туманом страны Оз. Мигель только в этот момент почувствовал усталость после семисот километров дороги. Звезды казались крупными золотыми яблоками на темном небе. Ночная прохлада опустилась на Санта-Роса, пора идти спать. Хотя все происходящее с ним уже было самым настоящим сном.

– Амиго, может, потанцуем? – Голос рыжей красотки окутал его моментально. Это был вовсе не танец, это была история чьей-то страстной жизни. Мигель точно знал, что не он герой этой истории. Но с каждым тактом дыхание Розы становилось ближе и горячее, и каждый его шаг был шагом в дремучую сказочную чащу. – Не бойся, амиго, – слышал он сквозь пелену завораживающего тумана. Двигался на ватных ногах. Роза, как и полагается, пахла розовой водой. Руки ее были легки, а ресницы касались щек, словно опадающие цветочные лепестки. Он сжимал крепче ее ладонь и теснее прижимался к упругому телу.

– Ого! – дышала она. – Откуда ты такой взялся? Тебя привез Хавьер-красавчик? Почему же он скрывал тебя раньше?

Думать, откуда прекрасная Роза знает Хавьера, не хотелось. Перед глазами мелькала рыжая челка, красные губы и глубокие глаза Розы.

– А может, вот так, – неслышно спросил Мигель и перехватил поддержку партнерши. Опыт участия в уличных студенческих милонгах¹⁸ даром не прошел. Он начал осваиваться в танце. Ноги помнили все, хотя изящным танцором он никогда не был.

– А ты лихач! – восторженно сказала Роза, когда в перерыве они сели за столик выпить по коктейлю. – Надолго к нам?

Мигель понимал, что можно не отвечать, вопрос этот праздный. Пожал плечами, улыбнулся. «Ну, понятно!» – сказала Роза и достала сигарету. Он оглянулся, друга нигде не было. Кабачок наполнился людьми. И внутри, и на уличной веранде за столиками сидели люди. Аккордеон снова заиграл танго, но Роза не спешила танцевать, Мигель этому даже обрадовался.

– А ты здесь как? Живешь? – спросил он.

– Живу, работаю. Всего понемножку. На каникулы приехала к подруге. Знаешь Мар-дель-Плата? – Мигель кивнул. – Я оттуда. Кстати, и Пьяццола тоже. Он на соседней улице жил, представляешь? Если бы я раньше знала!

– И что было бы? – усмехнулся Мигель.

– Я бы его на себе женила! – с вызовом ответила Роза.

Мигель рассмеялся. Большей наглости от уличной девчонки нельзя было ожидать.

– Ты?! Женила бы на себе Пьяццолу?! Во-первых, он старше тебя, а во-вторых, у него таких, как ты, полным-полно!

– А это ты видел? – Роза кокетливо приспустила с плеча лямку платья, обнажив грудь. Мигель замер. Чудная картина открылась ему всего на пару секунд, но казалось, что Земля остановила свое движение.

– Амиго, ты в порядке? – Роза захохотала. – Как я погляжу, слишком чувствительный ты! Здесь такому не прожить!

Только один раз он видел женщину обнаженной. Мальчишками, в уличной банде, забрели они на пустынный берег Риачуэло и увидели трех взрослых девушек. Те наслаждались закатным солнцем, подставляя его лучам ладные тела. Мальчишки наблюдали из кустов, замерев, полчаса вздохнуть не могли. Это было едва ли не самым сильным мужским впечатлением из детства Мигеля. Больше подобное в его жизни не повторялось, общинные нравы были строгими. Он Софию-то чмокнул пару раз в щеку, а уже будучи студентом стеснялся прижиматься к партнерше на милонгах. От этого и танцевал не слишком грациозно.

«Не тушуйся, – напутствовал его дед. – Встретишь своего человека – сразу поймешь. Это, брат, на уровне „свой-чужой“ по чувствам проверяется». Дед знал внука вдоль и поперек. Вроде никогда они не разговаривали на эти темы, но дед будто понимал, что Мигелю именно романтического опыта и не хватает. Для полной уверенности в себе.

Роза болтала, Мигель кивал, внимательно смотрел в ее завораживающие глаза и думал: «Может, это и есть тот самый момент, когда встречаешь „своего“. Кто знает, как происходят судьбоносные встречи в этой жизни. Можно тоскуя прожить всю жизнь, пока ожидаешь любовь из детства, а можно за сотни километров встретить „своего“ и жить счастливо».

– Эгей, портеньос! Ты спишь, что ли? – Голос Розы был уже не таким обволакивающим. Да и образ рыжей красотки быстро преобразился в озабоченную физиономию Хавьера.

Проснулся он оттого, что друг лихорадочно носился по комнате, быстро собирая раскиданные с вечера вещи. Казалось, что спать Хавьер не ложился, выглядел помято, под глазами круги.

– Уходим, – как-то взволнованно сказал он. – А то так и не доберемся до чудовища!

– Погоди-ка, куда мы торопимся? Что-то случилось?

– Все нормально, – вдруг замер Хавьер. – Тетя оставила завтрак там, внизу, на столе. Я договорился с местными, нас подкинут в сторону Анд. Только времени совсем мало, ждать нас не будут. Быстро завтракаем и бежим.

Есть Мигелю вовсе не хотелось. Он озадаченно наблюдал за другом. Откуда столько разбросанных вещей? Еще вчера вечером все было в относительном порядке. Мигель резко рванул свой рюкзак на себя, что-то тяжелое бухнулось по колену.

– Что там у тебя?

– Тетка варенье положила, – осклабился Хавьер. – Ты долго будешь копошиться?

– А где ты был всю ночь?

– За тобой наблюдал, – ухмыльнулся Хавьер, и Мигель подумал, не зря ли он вообще согласился на это приключение.

До Неукена отправились на маршрутном автобусе. Было тесно и душно. Окна открывать никто не захотел: пыль за автобусом стояла стеной. Водитель всю дорогу мурлыкал под нос народные песни и громко объявлял остановки в небольших деревушках, хотя никто не выходил. Хавьер сидел мрачный. Разговаривать не хотелось. Мигель пытался соединить рваные воспоминания о прошедшей ночи в единую картину. Голова трещала от выпитого алкоголя. В автобусе кроме них сидела старуха в ярком пончо, с закутанной в какую-то цветастую тряпку головой. Небритый работяга в мешковатых штанах и свитере, его жена сидела напротив и тихо ворчала, время от времени задавая ему неудобные вопросы. Видно, что работяга разговаривать тоже не хотел, он что-то мычал в ответ и смотрел в окно. У выхода подремывал здоровенный детина в военной форме, обнявшись с походным вещмешком. Видно, возвращался домой со службы. На сиденье рядом с водителем уткнулся в газету лысый мужчина в серой рубашке.

Пампа иногда оживала островками запыленных кустов. Мигель достал из рюкзака кислое яблоко и стал потихоньку жевать. Хавьер от яблока отказался.

– Да что с тобой случилось-то? – не выдержал Мигель. – У тебя вид такой, как будто ты кошелек с деньгами потерял.

– Кстати, о деньгах, – немного помолчав, вдруг сказал Хавьер. – Хочешь немного заработать?

– Почему нет?

– В Барилоче нужно будет передать привет одному приятелю. Сможешь?

– Чего-то ты темнишь! – сказал Мигель. – Где это видано, чтобы за привет деньги платили!

– Бывает и такое, – не смутился Хавьер.

– А что ты сам?

– Сам не могу. Похоже, у меня контролер есть.

– Какой еще контролер?

– А вон тот, – Хавьер кивнул на задремавшего лысого с газетой. Двигатель ревел так, что можно было не смущаться, что кто-то услышит их разговор. – Только тихо. Ты смотри, а я пока прогуляюсь.

В это время автобус начал притормаживать и подъехал к дощатому навесу. Водитель зевнул и громко крикнул:

– Чачарраменди – на выход! Стоянка двадцать минут.

За окном нарисовалась деревушка, одноэтажные домики, десяток улиц. На площади у автостанции мальчишки играли в футбол консервной банкой. Хавьер подмигнул, встал и пошел к выходу. Мигель не понял его игривого настроения. Попытался что-то спросить, но Хавьер приложил палец к губам и спрыгнул с подножки. В этот же момент лысый мужчина рядом с водителем быстро свернул газету и, похлопывая себя по карманам, тоже вышел из автобуса.

Все, что происходило дальше, Мигелю осознать было сложно. Он явно видел, как вслед за уходящим во дворы Хавьером устремился лысый с газетой. Но шел он как-то неохотно, все время оглядываясь по сторонам, как будто потерявшийся ребенок. Хавьер, наоборот, шел уверенно и, пройдя несколько метров, резко свернул в проулок, скрывшись из поля зрения Мигеля.

Водитель автобуса два раза нажал на кнопку сигнала, это означало, что до отправления маршрута осталось пять минут. Мигель вышел из автобуса, посмотреть, куда девался приятель. Поездка срывалась: друг исчез.

– Едешь или остаешься? – водитель выглянул из окна и еще раз нажал на клаксон.

– Погоди, вещи заберу, – Мигель подхватил рюкзак Хавьера и, злой от непонимания ситуации, сел на скамейку под навесом. Автобус крякнул, выдал выхлопное облако и запылил по дороге. Начал накрапывать дождь, и захотелось есть. Время тянулось медленно. Подошли местные пацаны, стали с интересом разглядывать постороннего. Автобусы заходили сюда нечасто, и каждый незнакомец становился достопримечательностью.

– Автобусов сегодня больше не будет. – Рыжий мальчишка смотрел на него с интересом. – А ты к кому приехал?

– Сам не знаю, – улыбнулся Мигель. – Тут у меня приятель один потерялся. Бросить его нельзя.

– Бывает, – сказал рыжий и подсел на скамейку. – У нас в прошлом году колдун приезжал, искал одного ара.

– Кого?

– Араукана, мапуче. У них потерялся один мужик. Сначала говорили, он собрался и к духам ушел. Неделю его не было, а потом колдун их – мачи – поговорил с духами, те сказали, нет у нас посторонних, ищи в Чачарраменди – вот он к нам и приехал. По всем домам ходил. Народ боялся, что калку начнет кровь быков пить. Про них всякое говорят. Дня три по дворам ходил, а потом на пятачке за деревней стал обряд проводить. С Нгенеченом¹⁹ разговаривал, я сам слышал!

– С кем? – не понял Мигель.

– Нгенечен – у них самый главный. Если другие что-нибудь не увидят, то от этого точно не скроешься. Он, в общем, сказал, что мужик этот пропащий, хоть и бродяга, но спрятан надежно, душа его бродит по земле и скоро вернется к родственникам, пусть готовят ему встречу.

– А почему ж они, эти самые духи, к вам бродягу направили?

– Как почему? У нас тут этих мапуче целый рой! Как выйдут обряды проводить, на улицу лучше не выходи.

– Это еще почему?

– Они нас здорово ненавидят. Обиды у них крепкие. Хорошо, что мы с ними как-то прижились, а воевать страшно. Один калку на всю деревню порчу навести может, неурожай будет, коровы погибнут – нам это надо?

Мальчишка помолчал, достал из кармана горсть жареных орехов и протянул Мигелю.

– А ты сам откуда?

– Из Байреса.

– Зачем к нам?

– Да хотим с приятелем на змея посмотреть. Слыхал про Науэлито?

Рыжий мальчишка замер, посмотрел, прищурившись, и покрутил пальцем у виска. В этот момент консервная банка, которой играли мальчишки за остановкой, со звоном упала рядом, кто-то свистнул и позвал: «Рики, ты играть придешь или как?» Рики по-приятельски хлопнул Мигеля по плечу: «Ну, удачи!» – и побежал к друзьям.

– Надеюсь, от пары глотков мате ты не откажешься, – услышал Мигель за спиной голос Хавьера.

– Ты где был?!

– Пойдем, расскажу.

Казалось, у Хавьера везде находились связи. Недалеко от автостанции оказалась мастерская художника. Стены от пола до потолка были увешаны пейзажами и странными женскими портретами. Мигель оглянулся в поисках стула. Хавьер вел себя здесь как дома, откуда-то со стеллажей достал две складные табуретки. Сухощавый человек в линялом пончо подал им два грубо слепленных бокала с мате и молча вышел из комнаты.