Kitobni o'qish: «Китай при Мао. Революция, пущенная под откос»

Name: Китай при Мао. Революция, пущенная под откос
Author: Эндрю Уолдер
ISBN: 978-5-907532-48-9

Эндрю Уолдер

Shrift:

Andrew Walder

CHINA UNDER МАО

A REVOLUTION DERAILED

Перевод с английского Кирилла Батыгина

Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве

* * *

Памяти Ричарда Пфеффера (1937–2002)

Предисловие

Первые 25 лет правления коммунистов в Китае были отмечены драматичными и страшными событиями, оказавшимися выражением максимализма политического режима, которому было предопределено сформировать значимую эпоху в истории мировой революции. Эта эпоха несет на себе очевидный отпечаток личности Мао Цзэдуна, который являлся столь же мощной доминантой своего времени, как и все лидеры современной истории. Последние публикации, базирующиеся на новых источниках, выявили неоднозначные взаимоотношения и разногласия в китайском руководстве, неизменно возглавлявшемся Мао. Принимаемые в таких условиях решения высокопоставленных лиц часто оборачивались трагическими для народа Китая событиями. В моей работе я обращаюсь к указанным исследованиям, однако в первую очередь предполагаю рассмотреть последствия предшествующих решений тех же руководителей, которым ранее при изучении эпохи Мао не уделялось внимание. Именно эти решения сформировали структуры, с помощью которых революционные лидеры Китая стремились внедрять среди своих подчиненных дисциплину и обеспечивать исполнение своих директив. Именно в ходе воплощения этих решений были учреждены организации, которые стали центральным элементом нового революционного государства.

Ключевую роль в этом сыграли две организации. Во-первых, аппарат Коммунистической партии Китая¹, который обеспечивал жесткий и порой жестокий контроль за членами партии и в особенности за ее руководителями – так называемыми «кадрами». Во-вторых, позаимствованная у СССР модель социалистической экономики, которая принесла многим последовавшим ей странам существенные проблемы. Лидеры Китая и, в частности, сам Мао Цзэдун издавали в Пекине директивы, которые распространялись по всем этим политическим и экономическим структурам, приводя как к ожидаемым поразительным достижениям, так и к чудовищным последствиям, которых никто не предполагал и не хотел. В работе над этой книгой я руководствуюсь убеждением, что для понимания того, почему решения китайского руководства и в особенности инициативы самого Мао завершились с соответствующими результатами, мы должны осознавать, насколько трансформировались социальные, экономические и политические институты Китая в 1950-х гг. Эти преобразованные структуры мешали реализации планов Мао и других лидеров и зачастую приводили к катастрофическим результатам. Хотя моя книга и позиционируется как историческая хроника, я подхожу к моему повествованию в первую очередь с точки зрения социологии.

В рассматриваемый период истории Китая решения руководства были воплощены в жизнь через особую форму политической организации, через специфический общественно-экономический строй. Указания сверху пропускались через огромный общенациональный бюрократический аппарат и новые социальные структуры и доходили до низов в самом неожиданном виде, рассеивая, искажая или преувеличивая собственное содержание. Сущностная централизованность и дисциплинированность партийного государства, придававшие строю воображаемую мощь, порождали и его крайне необычные недостатки. Практически ни одна из инициатив Мао не привела к результатам, которые в полной мере ожидали, предвидели или приветствовали лично Мао и его сторонники. Более того, как мы увидим далее, большинство инициатив Мао обернулись против Китая. Почему?

В тот период времени КНР была организованным необычным образом обществом, которое отличалось не только от нашего общества, но и значительно разнилось, по итогам первого десятилетия верховенства коммунистов, с прошлым Китая. Чтобы понять, почему так много китайских граждан принимали активное участие в кампаниях и конфликтах того времени, нам необходимо осознать социальные и организационные условия, в которых жили и работали как официальные лица, так и рядовые граждане. Изучение этих условий тем более важно в наши дни, когда обстоятельства прошлого размылись под напором мощных волн динамичной рыночной экономики, встроенной в мировой капитализм. Моя цель – показать, что события эпохи Мао отражали специфику институтов, сформировавшихся в первое десятилетие правления КПК. Историю эпохи Мао я представляю, постоянно держа в уме эти институты.

Когда в 1973 г. на 3-м курсе бакалавриата в Университете Джонса Хопкинса я записался на мой первый курс занятий по современному Китаю, тема, которой посвящена настоящая книга, была все еще малоизученной и сводилась к спекуляциям по поводу совсем недавних событий в закрытом и изолированном обществе. Когда в качестве преподавателя Колумбийского университета в 1983 г. я начал вести мой собственный первый курс, то назвал его «постреволюционное общество Китая», подразумевая то новое общество, которое было сформировано после Революции 1949 г. и прихода КПК к власти. В наши дни, когда после кончины Мао прошло несколько десятилетий, бо́льшая часть социальных и экономических структур того периода исчезла после множества раундов экономических реформ. При этом значительная часть прежних политических структур сохранилась вплоть до настоящего времени.

Охватывая взглядом прошлое, мы ясно видим, что 1949 г. был лишь началом, а не концом Китайской революции. В эпохе Мао было не меньше революционного, чем в ее прелюдии – партизанском движении и гражданской войне.

В настоящей книге представлена постепенно сформировавшаяся на протяжении 30 с лишним лет исследований и преподавательской деятельности точка зрения на маоистский Китай. Эта хроника – выборочный нарратив социолога, глубоко заинтересованного в изучении политики и экономики, в особенности – основ политической власти, социалистической модели развития, социального неравенства, политических конфликтов и народного протеста. Вне сомнений, есть и другие обоснованные подходы к повествованию об истории Китая при Мао Цзэдуне. Однако они отличны от моего подхода.

Мои предшествующие работы о Китае писались для специальной аудитории – представителей академических кругов. В публикациях такого рода акцент делается на концептуальные основы, новые источники и исходные материалы доказательной базы, а также на методику анализа. Такие академические работы основываются на критическом осмыслении альтернативных подходов. К сожалению, для чтения кем-либо за пределами небольшого сообщества экспертов эти произведения в конечном счете оказываются несколько скучными. Настоящая книга в значительной мере основывается на моих собственных исследованиях и многих годах чтения работ моих талантливых коллег, однако она не предназначена исключительно для специалистов. В этом издании я предпринимаю попытку представить все, что мне известно о рассматриваемом периоде истории Китая, таким образом, чтобы одновременно заинтересовать моих коллег-ученых и студентов и предложить текст, доступный и понятный любому читателю.

Я нахожусь в интеллектуальном долгу перед огромным множеством людей и организаций. Полностью перечислить их на этих страницах представляется невозможным. Особенно стоит отметить области исследований вне круга моих собственных изысканий, когда я был вынужден в значительной мере опираться на произведения и результаты научных трудов коллег. Я постарался четко обозначить тех, кому я более всего обязан, прежде всего, через ссылки на их работы. Неоднократные ссылки на одних и тех же авторов показывают, что именно перед ними я в наибольшем долгу. Я благодарен Томасу Бернстайну, Джин Ой, Дуайту Перкинсу и Майклу Шенхальсу за их комментарии ко всему тексту или к отдельным частям первоначального варианта этой книги. Я также хотел бы отметить вклад Дун Гоцяна – моего коллеги и соавтора, профессора кафедры истории Нанкинского университета. В главах, посвященных «культурной революции», я обращаюсь к нашим совместным публикациям. Сотрудник Центра китайских исследований имени Фэрбэнка при Гарвардском университете Нэнси Херст помогла мне подготовить окончательную редакцию текста, которая была передана в издательство. Уже почти два десятилетия Стэнфордский университет является для меня идеальным интеллектуальным пристанищем. В особенности я хотел бы отметить большую поддержку, которую оказали моему исследованию Институт международных исследований имени Фримана и Спогли, Школа гуманитарных наук и Центр исследований в области Азиатско-Тихоокеанского региона имени Шоренстайна при Стэнфордском университете. Стэнфордский центр при Пекинском университете оказал мне содействие на заключительных этапах сбора информации и написания настоящей книги, а также стал вдохновляющей площадкой для подготовки черновых версий многих из ее глав. Я также хотел бы поблагодарить Майкла Аронсона, редактора Harvard University Press, за поддержку и продвижение проекта, который столь разительно отличался от всех моих ранних начинаний.

Эта книга – конечная точка приключения, начало которому было положено в сентябре 1973 г. в Балтиморе, в обычной аудитории, на занятиях по курсу «Правительство и политика Китая», который вел Ричард Пфеффер, научный руководитель в бакалавриате. Рик был убежденным противником войн и специалистом по Китаю. Он был в числе людей, которые в тот момент только что посетили КНР в составе одной из первых американских делегаций. Его интриговала текущая «культурная революция», однако он слишком хорошо понимал, что за ней скрывались злоупотребление властью со стороны революционных организаций по контролю дисциплины и трудноразрешимая проблема бюрократической диктатуры при социализме. Рик был увлеченным и требовательным учителем, который настаивал на том, чтобы его студенты критически переосмысливали все идеи, в особенности их собственные. Добивался он этого через, казалось, не знавшее пределов внимание к студенческим эссе, в которых он безжалостно обличал ленивые риторические уловки и логические нестыковки. Разгромные отзывы сопровождались множеством беспощадных замечаний на полях. При этом Рик был благосклонным и заботливым научным руководителем, в особенности когда студент наконец-то объяснял ему, с чем к нему пришел. Вплоть до того семестра я не находил в вузовских занятиях особого вдохновения. Однако после курса Рика все встало на свои места. Его стиль преподавания изменил направление моей жизни. Рик преподнес мне бесценный дар, за который я навсегда останусь перед ним в неоплатном долгу. Эту книгу я посвящаю его памяти.

Глава 1
Прощание

Пекин. 18 сентября 1976 г. 15:00. На центральной площади Тяньаньмэнь выстроились ряды одетых в форменную одежду рабочих и военных. Присутствующие стоят, молча склонив головы. По всему Китаю – на площадях, в деревнях, на заводах, в школах и в служебных кабинетах огромной страны – проходит торжественная церемония прощания с национальным лидером. Народ КНР – почти один миллиард человек – чтит память Мао Цзэдуна, который скончался девятью днями ранее в возрасте 82 лет. Все стоят с опущенными головами и, как было заранее предписано, хранят скорбное молчание в течение трех минут. Сравнительно малоизвестный Хуа Гофэн – назначенный преемник Мао – зачитывает речь, переполненную хвалебной риторики в адрес почившего председателя КНР. Мао Цзэдун возглавлял Коммунистическую партию Китая с начала 1930-х гг. и занимал доминирующее положение на всех направлениях государственной политики КНР с самого момента образования этого государства в 1949 г. Все партийное руководство вышло на площадь, демонстрируя свое единство перед лицом невосполнимой утраты.

Иллюзия этого единства рассеивается уже 6 октября. Заручившись поддержкой ряда высокопоставленных официальных лиц, Хуа Гофэн выступает с критикой ярых поборников курса Мао и приказывает взять под стражу главных политических союзников уснувшего вечным сном председателя. Супруга Мао, Цзян Цин, была арестована прямо в своей резиденции. Еще три человека – Ван Хунвэнь, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань – вызваны на совещание руководящих кадров. По прибытии на место проведения мероприятия каждый из них, к своему удивлению, оказался взят под стражу вооруженными охранниками. Вышеназванная четверка руководителей выполняла приказы Мао во времена «культурной революции» – масштабной кампании против государственной системы во главе с КПК, в результате которой были подорваны как правительственная политика, так и основы экономики Китая, а также были преданы мучениям и убиты миллионы людей. На момент задержания названные четыре человека составляли 25 % состава Политбюро ЦК КПК – руководящего органа партии в составе 16 человек. Ван Хунвэнь и Чжан Чуньцяо были членами Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, занимая соответственно второе и четвертое положение в этой структуре. Вскоре арестованных окрестят «бандой четырех» и обвинят в контрреволюционной деятельности. На самом деле их вина состояла в том, что на протяжении последних десяти лет жизни Мао они выполняли его приказы. Оставаясь символом легитимности революции, Мао Цзэдун будет продолжать удостаиваться посмертных восхвалений. Однако в действительности описанные события представляли собой государственный переворот, подрывающий устои политического наследия первого председателя КНР. Ведь именно он был главарем «банды четырех». Просто никто не говорил об этом вслух.

Перенесемся на 27 лет в прошлое. На дворе – 1 октября 1949 г. Мы вновь на площади Тяньаньмэнь. Обращаясь к огромной толпе людей, 55-летний Мао Цзэдун провозглашает образование Китайской Народной Республики. Этот момент обещает положить конец столетию, которое ознаменовалось для Китая экономическим и политическим упадком, вмешательством со стороны колониальных держав, иностранным вторжением и гражданской войной.

В течение большей части первой половины XX в. Китай представлял собой несостоявшееся государство, обломки безуспешной попытки создать конституционную республику [Nathan 1983; Wilbur 1983], а в течение большей части второй половины XIX в. – потерпевшую крах многонациональную страну. Существовавшая с 1644 г. империя Цин – последняя династия Китая, «маньчжурская»², – достигла пика своего расцвета в XVIII в. К концу же XIX в. страна, терзаемая восстаниями изнутри и претензиями колониальных держав извне [Kuhn 1980; Rowe 2009: 149–296], переживала период затянувшегося упадка. 1949 г. оказался исторически важен не как момент триумфа пролетариата над буржуазией или момент победы коммунизма над капитализмом. Слова Мао о провозглашении Народной Республики сулили формирование нового, более могущественного китайского государства, которое могло бы противостоять общемировой политической конкуренции и посягательствам со стороны иных крупных держав.

Впервые за 100 с лишним лет можно было говорить о китайском государстве, которое могло эффективно контролировать свою территорию, полноценно защищенную безопасными границами, а равно и было способно положить конец отдельным проявлениям мятежного духа внутри страны. Впервые в истории Китая взять в свои руки управление китайским обществом и в деревнях, и в городах должны были штатные чиновники, а не наместническая знать. Эти официальные лица были частью общенациональной иерархической лестницы, которая напрямую и достаточно успешно обеспечивала контакт между высшим руководством в Пекине и обычными людьми на местах. Возможно, Мао и окружавшие его сторонники и видели в победе КПК в 1949 г. триумф общемирового социалистического движения. Однако в первую очередь этот год обозначал возникновение Нового Китая – первого современного национального государства китайского народа.

Предшествовавшие этому моменту 100 лет были безжалостны к Китаю. Масштабное Тайпинское восстание 1850–1864 гг. на десять с лишним лет охватило бо́льшую часть юго-восточных районов империи Цин. Становление и падение так называемого «Небесного царства великого благоденствия» и сопровождавшие его крупные вооруженные столкновения погубили свыше 20 миллионов человек [Kuhn 1978; Platt 2012; Spence 1996]. Ослабленная династия Цин боролась с сонмом региональных мятежей на фоне серии провальных войн с колониальными державами. Ихэтуаньское (Боксерское) восстание 1900 г., направленное против иностранного вмешательства в дела Китая, было поддержано династией Цин, однако потерпело поражение от рук Альянса восьми держав. Китайская империя так и не оправилась от этого удара [Esherick 1987; Silbey 2012]. Синьхайская революция 1911 г. представляла собой не слишком примечательный государственный коллапс зачахшей империи³.

Попытки основать современную китайскую республику практически сразу сошли на нет. Общенациональные парламентские выборы завершились триумфом новообразованной партии Гоминьдан – буквально «Национальной партии» Китая. Основатель партии Сун Цзяожэнь, которому движение было обязано победой на выборах, вскоре погиб в результате покушения, организованного Юань Шикуаем, бывшим чиновником при династии Цин, который вознамерился установить собственную диктатуру [Young 1983: 217–228]. Китай быстро распался на плеяду региональных феодов во главе с борющимися друг против друга военачальниками-милитаристами [Ch’i 1976; Nathan 1976; Gasster 1980]. В 1920-х гг. обозначилось противостояние двух революционных партий, желавших объединить Китай при поддержке военных: партия Гоминьдан во главе с Сунь Ятсеном, которому позже пришел на смену Чан Кайши, и Коммунистическая партия Китая, которую в конечном счете взял под свой контроль Мао Цзэдун, уроженец провинции Хунань, радикальный деятель и партизанский командир. В течение короткого периода в середине 1920-х гг. движения сблизились и добились определенных успехов совместно. Однако обеспеченных представителей китайской элиты, которые составляли ядро Гоминьдана, отталкивала приверженность КПК делу социальной революции. Союз распался в 1927 г. Чан Кайши покончил с коммунистами в коалиции, жестко предав казни тысячи человек [Isaacs 1961; Wilbur 1983].

Кровопролитное противостояние двух революционных партий растянулось на десять с лишним лет. К середине 1930-х гг. коммунисты оказались на краю гибели. Но в дело вмешалась фортуна, подославшая в Китай агрессора в виде милитаристской Японской империи. В 1931 г. Япония захватила Маньчжурию – регион на северо-востоке Китая (современные провинции Ляонин, Цзилинь и Хэйлунцзян). В 1937 г. японцы приступили к масштабному военному вторжению во внутренние районы Китая. Режим националистов, продержавшись всего около 10 лет, не выдержал интервенции. Разруха, пришедшая в Китай, унесла с собой около 12 миллионов жизней [Mitter 2013: 5–6].

После краткой передышки, последовавшей за неожиданной капитуляцией Японии после атомных бомбардировок американцами Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 г., внутри Китая возобновилась полномасштабная гражданская война. Гоминьдановцы, переждав японскую оккупацию в городе Чунцин – своей военной столице на юго-западе Китая, вступили в борьбу с КПК, пережившей к тому времени возрождение благодаря противостоянию «снизу» японским оккупантам, с которыми она намеренно не вступала в прямые конфронтации. Националисты, несмотря на победоносное для них начало гражданской войны, не смогли составить конкуренцию коммунистам и после серии поражений в значимых сражениях на территории Маньчжурии быстро распались как политическое движение. К моменту выхода Мао Цзэдуна с вестью об образовании Народной Республики на Тяньаньмэнь бо́льшая часть активов националистов уже была эвакуирована на остров Тайвань, а многочисленная Народно-освободительная армия под командованием Мао готовилась к окончательному захвату южных и западных территорий Китая.

Без сомнения, граждане Китая надеялись, что 1949 г. положит конец разрухе первой половины XX в. и станет началом новой эпохи национального единства, мира и экономического прогресса. Все эти ожидания вскоре сошли на нет. Эпоха революции еще не завершилась. Де-факто 1949 г. был лишь ее началом. Ни Мао, ни его коллеги по руководству не могли предвидеть масштабов продолжающихся потрясений.

Два самых известных примера таких потрясений, которые стали характерными явлениями эпохи Мао, – «большой скачок» 1958–1960 гг. и так называемая «великая пролетарская культурная революция», как теперь принято официально обозначать целое десятилетие от 1966 до 1976 г., самые сокрушительные удары которой пришлись на первые четыре года указанного периода. «Большой скачок» представлял собой масштабную кампанию мобилизации всего населения на еще более напряженный труд, более продолжительные часы работы и постоянное достижение новых производственных рекордов в целях догнать ведущие мировые экономики за несколько лет. Эта инициатива продемонстрировала поразительный охват населения мерами нового партийного государства. Подобный организационный маршбросок был бы немыслим всего десять лет назад. Мало кому из существовавших тогда правительств могло бы прийти в голову такое предприятие. Однако, к удивлению и ужасу инициаторов кампании, «скачок» обернулся невообразимой катастрофой: массовый голод – дело человеческих рук – привел к гибели почти 30 миллионов человек, а глубокий спад в области промышленности продлился до середины 1960-х гг.

За экономической и демографической катастрофой «большого скачка» вскоре последовало политическое бедствие в виде «культурной революции». В 1966 г. Мао мобилизовал студентов-хунвейбинов⁴ – буквально «красногвардейцев» – на борьбу с партийными функционерами. После некоторых колебаний он также позволил трудящимся принимать участие в множащихся нападках на официальных партийных лиц местного и регионального уровня, которые по большей части были беззащитны перед лицом развязанной против них кампании. К январю 1967 г. почти на всей территории Китая были фактически развалены гражданские структуры национального правительства, которые в течение последующих двух лет перестраивались медленными и прерывистыми, но яростными усилиями. В дальнейшем имела место борьба за власть между противостоящими фракциями повстанцев, которые взаимодействовали друг с другом в рамках сложных альянсов, параллельно конфликтуя с военными подразделениями, направляемыми на их подавление. Многие регионы Китая переживали состояние, близкое к гражданской войне, и функционировали при отсутствии действующего гражданского правительства. Призывы к повстанцам объединиться под сулящим всем победу знаменем председателя Мао оставались без внимания. Конец этому этапу «культурной революции» был положен только путем безжалостного применения вооруженной силы.

К лету 1968 г. бо́льшая часть Китая де-факто находилась на военном положении, которое, возможно, давало населению поводы надеяться на передышку в междоусобице. К сожалению, военные руководители и их союзники среди гражданских запустили набирающую обороты террористическую кампанию против воображаемого класса врагов и политических заговорщиков. Ценой допросов и пыток миллионов людей был восстановлен не терпящий разночтений авторитет правительства. Бойня остановилась лишь после таинственной смерти в сентябре 1971 г. Линь Бяо, заместителя председателя ЦК КПК, министра обороны КНР и официального преемника Мао. После того как армия сняла с себя полномочия по вопросам гражданского администрирования, Китай вступил в период неопределенности, в течение которого противоборствовавшие в конце 1960-х гг. стороны возобновили фракционную борьбу, периодически выливавшуюся в волнения на местах. Междоусобица длилась до апреля 1976 г., когда в Пекине и других городах прошла волна протестов против правления Мао. До кончины стареющего диктатора оставалось шесть месяцев.

Вся эта историческая подоплека тяжелым грузом висела в воздухе в сентябре 1976 г. во время торжественного собрания на площади Тяньаньмэнь. В списке приглашенных на него руководителей были люди, которые поддержали «культурную революцию» Мао, с усердием совершали нападки на своих коллег и стремились вести Китай по пути маоистской революции, осуждая любого, кто ставил вопросы развития производства и качества жизни выше революционных принципов. Они стояли бок о бок с теми, кто умудрился выйти из всех потрясений относительно целым и невредимым, и с теми, кто потерял свои должности, был подвергнут унижению, пережил гибель любимых и близких и выжил в условиях заключения или ссылки прежде, чем быть вновь призванными в 1970-е гг. на встречу в столице Китая, чтобы приступить к делу восстановления страны. Последним планам Мао по обеспечению сохранности собственного наследия предстояло самым впечатляющим образом неожиданно рухнуть всего через несколько лет после его смерти. Это стало самой большой неудачей лидера, который из своего ошеломительного триумфа раз за разом извлекал лишь поражения, обрекая Китай на два десятилетия уничтожения и бессмысленной вражды. Разрушительные инициативы Мао оставили Китай в состоянии беспорядка. Последователям лидера пришлось начать всю работу практически с нуля. Следующие 30 лет Китай шел совершенно неожиданными путями.

Цель настоящей книги – осмыслить эти события и иные драматические сюжеты того времени. Недавние научные исследования, посвященные Мао Цзэдуну и его эпохе, четко высветили конфликты между акторами, находящимися на самой верхушке политической системы, и мотивы действий этих акторов, а равно и последствия принимаемых руководством решений для общества Китая. В своей работе я использую эти материалы, однако в моем собственном исследовании делаю акцент не на том, что произошло, но на том, почему это произошло именно таким образом. Центральной фигурой нарратива выступает Мао Цзэдун: чего он хотел добиться, на что он надеялся, какие помыслы и обязательства определяли его действия. Ключевая идея моей книги заключается в том, что результаты его инициатив зачастую оказывались непреднамеренными, непредвиденными и нежелательными, причем не только для населения Китая и руководства КПК, но и для самого Мао. Для понимания причин произошедшего мы должны рассмотреть революционную организацию, которая в 1948–1949 гг. силой взяла под свой контроль континентальный Китай, а также наследие, оставленное этой организацией в ходе ее продолжительной борьбы за власть. Мы должны исследовать особенности восстановления государства и общества в 1950-х гг. Мы должны изучить, как была организована КПК и как она привлекала, вознаграждала и наказывала своих членов. Мы должны осознать сущностные недостатки экономической системы, которая была импортирована из СССР и в которой руководство Китая, в особенности Мао, видело путь к ускоренной индустриализации Китая. Две эти структуры – партийная система и командная экономика СССР – оказались эпицентром всех трудностей и конфликтов эпохи Мао. Именно в них кроются корни недовольства правлением Мао, и именно их специфические особенности неоднократно срывали его начинания. Сам Мао Цзэдун, который предстает перед нами в таком прочтении истории, оказывается во многом легкомысленным и склонным к грубым ошибкам человеком, апологетом жесткой анахроничной революционной идеологии. Однако его личные недостатки не позволяют нам в полной мере объяснить, почему события развивались именно так, как это случилось. Я начинаю свое повествование с описания инициированных Мао оперативных мер и прослеживаю, как их последствия охватывали созданный им режим и в конечном счете все общество Китая.

Следующие пять глав этой книги описывают предпосылки для серии грядущих драматических событий. Я расскажу о той трансформации, которую за десять лет после 1947 г. Китай пережил на пути к превращению в мощное и сплоченное национальное государство со своими необычными особенностями и поразительными уязвимостями. Глава 2 представляет собой хронику долгого пути КПК к власти и описывает воздействие последствий этой продолжительной борьбы на все имевшие место потом события. Я не концентрируюсь на традициях партизанского коммунизма и антияпонском сопротивлении, которые занимают столь значительное место в мифологии формирования КНР. Мощная сталинизация КПК началась в городе Яньань, бывшем во время войны базой коммунистов. Именно здесь Мао приобщился к основам коммунизма сталинистского толка, в особенности к доктрине классовой борьбы в условиях социализма, которая продолжительное время трактовалась как единственная теоретическая новация Мао. В Яньане партия отшлифовала мастерство обеспечения драконовских требований к лояльности и конформизму своих членов и навыки наказания тех, кто оказывался неспособен выполнять эти требования. В будущем этот опыт окажется для КПК источником как значительной мощи, так и разрушительных злоупотреблений. Спустя много лет после отхода от стратегии партизанской войны в созданном за 1950-е гг. режиме для поддержания вооруженных сил общего назначения продолжала действовать массовая мобилизация гражданского населения, начало которой было положено во времена гражданской войны в конце 1940-х гг.

1950-е гг. были временем формирования режима, а также эпохой социальной революции. Главы 3 и 4 представляют собой общее представление о ходе революции соответственно в сельской местности и в городах. За короткое время были уничтожены существовавшая многие века система землепользования и выстроенные на ее основе социальные институты. Исчезли частное землевладение и сельскохозяйственная аренда, равно как и сельские элиты, обеспечивавшие этими явлениями свой авторитет. Китай быстро превратился в страну мелких независимых земледельцев, у которых по прошествии нескольких лет снова отняли землю. Их поглотили коллективные хозяйства. Изменения затронули и жизнь в городах. Лавочники, торговцы и капиталисты, которые не бежали из континентального Китая, постепенно лишались своей собственности и активов. Компании консолидировались в коллективы под управлением правительства или национализировались и превращались в государственные предприятия. Городское и сельское население регистрировали, классифицировали и привязывали к местным сообществам. Как в городах, так и в сельской местности были эффективно нейтрализованы как организованные преступные группировки и вооруженные банды, так и торговля наркотиками, проституция и рэкет. В городах и деревнях был установлен новый уровень стабильности и порядка. Одновременно со всем этим КПК формировала новое и эффективное национальное государство, которое служило делу искоренения неравенства и незащищенности, столь продолжительное время терзавших простых жителей Китая.

С течением 1950-х гг. новый национальный режим Китая начал заметно напоминать советский строй. В главе 5 описывается, как Китай стремительно внедрил свою версию государственной социалистической машины роста, разработанную в 1920-х гг. в сталинском СССР. По прошествии времени это решение выглядит как роковой выбор, поскольку перенятая модель развития имела серьезные недостатки и в конечном счете потерпела тотальный крах. Однако в начале 1950-х гг. это было абсолютно невозможно предвидеть. Указанная модель позволила СССР добиться ускоренного развития промышленности, одержать победу над нацистской Германией и обеспечить резкое увеличение темпов роста в послевоенный период, что усиливало военную мощь СССР, ставшего угрозой для западных держав. В первой половине 1950-х гг. Китай остервенело внедрял у себя именно эту модель, требовавшую высоких показателей экономии и инвестиций, которые, в свою очередь, сдерживали в обозримом будущем потребление и качество жизни в пределах средств для существования. Нормирование и дефицит, жилье и общественная инфраструктура ненадлежащего качества оставались проблемами для Китая вплоть до завершения эпохи Мао.

Все описанные изменения носили фундаментальный характер, однако наиболее важным преобразованием 1950-х гг. стало расширение влияния КПК на все сферы функционирования правительственных структур, социальных институтов и предприятий Китая. Этому тренду, который является общепризнанным, но требует серьезного исследования, посвящена глава 6. Партия не стремилась контролировать все и вся, предпочитая фокусироваться на организациях, которые выполняли ключевые управленческие функции, принимали принципиальные решения по распределению ресурсов и готовили будущие элиты Китая. Расставлять кадры и распределять ресурсы КПК научилась быстро. Это стало убедительным стимулом для вступления в партию, а соответственно, неизбежно поменяло смысл членства в этой партии и мотивацию вступающих в ее ряды людей. До победы КПК вступлению в партию сопутствовали значительные жертвы, личные риски и даже опасность. Ситуация полностью изменилась в 1950-х гг. Членство в партии стало мандатом, который увеличивал возможности продвижения по службе и открывал перспективы получения высшего образования. Становясь членом КПК, особенно в молодом возрасте, человек приобретал гораздо больше шансов быть назначенным на руководящую должность и пользоваться особыми привилегиями. Пребывание в такой должности, соответственно, позволяло распространить действие льгот на своих родственников и преемников. Впрочем, все эти преимущества действовали лишь до тех пор, пока члены партии неустанно демонстрировали лояльность и послушание.

Сформированная в 1940-е гг. революционная организация со строгой системой дисциплины неизбежно трансформировалась в площадку для личного продвижения и структуру покровительства. Этот тренд беспокоил отдельных представителей руководства и постепенно стал предметом исключительной озабоченности Мао Цзэдуна как, возможно, наиболее важная составная часть маоистской политической платформы. При этом, как мы увидим далее, Мао странным образом интерпретировал описанную тенденцию как возвращение к капитализму, а не как неизбежное направление эволюции бюрократической иерархии, получившей монопольный контроль над собственностью и карьерными возможностями. Поставив такой в корне неверный диагноз, Мао предлагал курсы лечения, которые были не только контрпродуктивны, но и вредны. Он безуспешно бился над решением описанной проблемы до конца своей жизни.

Эти главы обозначают контекст для яростных событий последних двух десятилетий жизни Мао Цзэдуна. Самым поразительным в них окажется возможность увидеть, как практически все его инициативы приводили к печальным последствиям, оказывающимся непреднамеренными, неожиданными и нежелательными. Мао приходилось отступать, идти на компромиссы и менять направление движения. Хроника 20 последних бурных лет его жизни начинается с главы 7, в которой мы проследим реакцию Китая на глубокие социальные изменения в СССР после смерти Сталина, в особенности последствия осуждения Никитой Хрущевым на съезде КПСС в феврале 1956 г. культа личности. Критика Сталина больно задела лидеров ряда восточно-европейских стран. Многие из них неукоснительно копировали вождя СССР в собственных политических курсах. Мао в значительной мере ассоциировался с таким подходом. Он активно продвигал соответствующие политические инициативы и сознательно подражал Сталину, формируя культ своей личности и режима, за которые теперь пригвождали к позорному столбу. Желая переиграть Хрущева, Мао стремился запустить либерализацию на собственных условиях. В феврале 1957 г., преисполненный уверенности в себе, он анонсировал кампанию под слоганом «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ», призвав рядовых граждан критиковать работу партийных кадров в масштабах всего Китая. Инициатива была направлена на «исправление» поведения членов партии и исключение формирования народного возмущения, которое в то время охватило новые режимы в Восточной Европе. Однако кампания вышла ее организатору боком. За несколько недель поначалу робкие замечания переросли в лавину жалоб, которые ставили под сомнение партийную идеологию и диктаторский стиль управления. Студенты и преподаватели учреждали независимые журналы и клубы, собирали митинги и устраивали в учебных заведениях диспуты. Рабочие требовали пересмотра заработной платы и представления своих интересов. По городам прокатилась волна стихийных забастовок. Крестьяне выходили из недавно созданных коллективных хозяйств. На сторону недовольных начали переходить молодые члены партии и активисты Коммунистического союза молодежи Китая.

Мао просчитался в своем самонадеянном предположении, что КПК не стоит страшиться открытой критики. В июне лидер пошел на попятную. Партия ответила своим критикам массовым Движением против правого уклона, объявившим оппонентов КПК антипартийными реакционерами и контрреволюционерами. Не имело значения, какие замечания предъявил человек. Кампания затронула не только людей, выступавших с резкой критикой партии и принимавших участие в организованных мероприятиях. Подвергнутые гонениям были вынуждены переживать мучительные собрания, на которых их обличали. В преддверии окончательных приговоров этих людей изолировали от коллег и друзей, увольняли со службы, высылали работать в коллективные фермерские хозяйства, отправляли в тюрьмы или рабочие лагеря. Отдельных руководителей студенческих протестов и забастовок казнили. Кампания обрушилась и на тысячи молодых членов партии, которые в духе лояльности и идеализма отреагировали на призыв Мао выступать с критикой для исправления недостатков в партийной работе. Контрудар сработал. Волнения быстро прекратились. Это был последний пример подлинно независимой политической критики партийной системы вплоть до конца 1970-х гг.

По-прежнему преисполненный решимости доказать свою способность смело и нетривиально решать проблемы развития социализма, еще до завершения Движения против правого уклона Мао приступил к кампании за массовую индустриализацию. В рамках «большого скачка», которому посвящена глава 8, КПК, используя свой мощный административный ресурс, бросила рабочих и крестьян на авральное наращивание производства. Партийные кадры вынуждали своих подчиненных долгие часы работать для выполнения непомерно завышенных планов по производству зерна, стали и иной продукции. Все закончилось полным фиаско по причине дезорганизации, расточительства и дутых отчетов, отправлявшихся властям партийными чиновниками, ощущавшими на себе сильнейшее политическое принуждение работать на высший результат. В июле 1959 г., когда признаки надвигающегося экономического провала стали очевидны, партийное руководство собралось, чтобы обсудить, как сменить выбранное политическое направление. Мао уже был осведомлен о существующих проблемах и, казалось, был даже готов сменить выбранный курс. Однако на откровенное послание министра обороны КНР, маршала Пэн Дэхуая, который четко обозначил в своем письме недостатки «большого скачка», он отреагировал с болезненной мстительностью. Заклейменный как «предатель», Пэн был снят с поста, Мао же настоял на продолжении своего курса и инициировал второй раунд Движения против правого уклона, чтобы бороться со всеми, кто осмеливался критиковать или сомневаться. «Большой скачок» затянулся еще на один год, до тех пор, пока дефицит продовольствия не стал ощущаться даже в крупнейших городах, в то время как в сельской местности десятки миллионов человек гибли от массового голода.

Это было второе подряд поражение Мао Цзэдуна, однако по сравнению с маневром «ста цветов» «большой скачок» оказался громаднейшим промахом. В главе 9 рассматриваются его последствия и политический кризис, который приведет Китай к «культурной революции». Мао позволил ликвидировать ущерб, нанесенный экономике, другим людям, но был возмущен прямолинейной оценкой провалов «большого скачка» со стороны своего главного доверенного лица Лю Шаоци. Мао сознавал, что многих из его коллег мало беспокоили ключевые идеи, которые стояли за «большим скачком». СССР тем временем двигался в абсолютно ином направлении. Хрущев выступил с предложением о модели развитого социализма, в которой упор делался на научные достижения, высшее образование, бюрократическое планирование, мирное экономическое развитие, повышение уровня жизни и смягчение напряженности в отношениях с Западом. Во всем этом Мао видел беспринципное попустительство империалистам и их мировой системе со стороны советских бюрократов, а также откат к устойчивой иерархии и привилегиям элитной страты образованных политических инсайдеров. Для Мао все эти ходы, как ни странно, представлялись возвращением к капитализму. Изображая из себя истинного революционера, разительно отличающегося от кабинетных чиновников, возглавивших СССР после Сталина, Мао ринулся в идеологическую полемику, которая в итоге привела к разрыву отношений между КНР и СССР.

В сознании Мао предполагаемые идеологические колебания его коллег и избранный СССР курс были тесно взаимосвязаны. В 1963 г. лидеру Китая исполнилось 70 лет. У него были основания беспокоиться по поводу собственного политического наследия. Он долгое время сдерживал внутри себя негодование по поводу отречения Хрущева от Сталина всего лишь три года спустя после смерти последнего. Мао, несомненно, осознавал, что тем, кто не решался его свергнуть, было достаточно дождаться, пока он покинет политическую сцену естественным образом. Он не верил, что такие люди, как Лю Шаоци, Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин, продолжат его революционное дело. С учетом того пути, по которому Дэн Сяопин пойдет в 1980-х гг., беспокойство Мао, по всей видимости, было основано не на паранойе, а на корректном прочтении ситуации. В конце главы 9 мы узнаем о том, как вождь готовился к ошеломительной атаке на партийное государство.

Мао мог бы ограничиться облавой на тех, в ком он ощущал недостаточную верность своим идеям. Однако развернувшаяся кампания оказалась не обычной зачисткой рядов руководства. Ее сопровождало народное восстание, первоначально инициированное учащимися. Именно этой теме посвящена глава 10. Мао и СМИ открыто поощряли выступления старшеклассников и студентов вузов против «буржуазных» элементов среди профессорско-преподавательского состава и «покрывавших» их администраторов. Студенты сформировали «Красную гвардию» хунвейбинов и осуществляли все более ожесточенные атаки на преподавателей, администраторов и, наконец, официальных лиц. Их деяния восхвалялись в СМИ и были удостоены серии массовых митингов на площади Тяньаньмэнь, во время которых Мао устраивал смотры своих последователей. Подразделениям служб безопасности и армии был отдан приказ не вмешиваться. Впрочем, в студенческой среде происходили многократные расслоения на фракции. Многие учащиеся сопротивлялись неприкрытым попыткам манипулировать движением и направлять его, отвечая на это атаками против официальных лиц, которые по поручению Мао вели такую деятельность.

Эти проблемы привели к тому, что Мао разуверился в студентах-повстанцах. Ближе к концу 1966 г. он решился подключить к кампании промышленных работников. В главе 11 рассматриваются последствия такого хода. Города по всему Китаю стремительно выходили из-под контроля. Некоторые трудящиеся выступили с требованиями по пересмотру оплаты труда и социальному обеспечению, некоторые выступили на защиту местных властей против повстанцев. На улицах развернулась борьба между фракциями.

К концу 1966 г. большинство региональных правительств были на грани коллапса. Перед лицом подступающего государственного паралича Мао пошел по пути захватов власти руками повстанцев из регионов, которые были призваны объединиться с преданными ему официальными лицами для свержения парткомов на местах с целью восстановления порядка. Прообразом этого движения стала Январская революция в Шанхае⁵: многочисленный союз протестующих работников заручился поддержкой местного руководителя по делам пропаганды Чжан Чуньцяо и, с разрешения Мао, учредил новую форму управления, восстановив при поддержке армии порядок в крупнейшем городе Китая. Переворот под руководством Чжана Пекин встретил как триумф народных масс и победу революционной линии Мао. Январская революция стала руководством к действию и источником вдохновения для того, что должно было стать победоносной кульминацией «культурной революции». Однако это воображаемое торжество так и не наступило. Мятежники, предпринимавшие попытки захватывать власть во всех концах Китая, оказались вовлеченными в конфликты и разделились на антагонистические фракции. Армии был отдан приказ разобраться в сложившей ситуации, однако военные либо подавляли повстанческие силы, которым отдавали предпочтение Мао и его коллеги, тем самым подрывая самонадеянность руководства, либо оказывались сами замешаны в местные фракционные стычки. Уклончивость и нерешительность Пекина позволили вражде на местах все больше разрастаться. К лету 1967 г. ситуация была близка к состоянию гражданской войны.

Мао был вынужден ввести, по сути дела, военное положение. Провальный эксперимент, сопровождавшийся массовыми выступлениями и чехардой власти, был свернут в 1968 г. Глава 12 представляет собой хронику действий армии по восстановлению порядка. К тем, кто продолжал сопротивление, относились как к контрреволюционерам. Карательные меры в масштабах всей страны не оставляли места для оппозиции. В рамках кампании «Зачистка классовых рядов» миллионы людей оказались под следствием, в тюрьме, их жестоко допрашивали в стремлении искоренить любые формы несогласия. Были опустошены университетские городки; студентов на неопределенные сроки отсылали на перевоспитание в сельскую местность; к тяжелой работе на земле принуждали и преподавателей, и администраторов вузов. Перевоспитанию через физический труд в деревнях или на фабриках подверглись также многие сотрудники правительственных структур. Культ Мао достиг абсурдных пределов: в знак любви к председателю КНР граждане исполняли «танцы верности» и до начала каждого рабочего дня преклонялись перед алтарями с портретами Мао, чтобы «испросить наставлений» у лидера.

Все эти кампании завершились после сентября 1971 г. Последовавший за этим период нестабильности исследуется в главе 13. Погиб маршал Линь Бяо, который столь публично продвигал культ Мао, за что в качестве «ближайшего соратника и преемника» был вознагражден вторым по значимости постом в партийной иерархии. По официальной версии, которую в конечном счете сообщили народу Китая, Линь погиб в результате падения самолета, на котором он пытался сбежать в СССР после неудавшегося военного переворота и попытки убить Мао. Вся аргументация в пользу «культурной революции», которая была призвана оправдать в глазах публики беспрецедентные масштабы разрухи, имевшей место последние пять лет, рассыпалась в прах.

Вслед за этим начались значительные изменения. Армия постепенно отошла от дел гражданского администрирования. Премьер Чжоу Эньлай, непостижимым образом переживший «культурную революцию» вопреки постоянным нападкам со стороны коллег Мао за свои попытки смягчить разрушительную силу движения, получил полномочия на восстановление Китая. Постепенно была заново отстроена партийная организация. Культ Мао свернули. Публичные ритуалы были прекращены. Университеты начали возвращать преподавателей и принимать небольшие группы студентов. Миллионы правительственных функционеров, отправленных в ссылку заниматься физическим трудом, были восстановлены в своих должностях. Такие лидеры, как, например, Дэн Сяопин, которые были все еще живы, переждав бурю, заняли высокие посты, тогда как Лю Шаоци погиб в заключении.

Установилось неспокойное затишье, которое вскоре было прервано нарастающим конфликтом, уходившим корнями в недавнее прошлое. Кампания по критике Линь Бяо давала основания жертвам «культурной революции», в том числе и ее бывшим активистам, осуждать как это движение, так и, опосредованно, председателя Мао. Бывшие хунвейбины, повстанцы и студенты, сосланные в деревню, начали объединяться в средоточия независимого критического мышления. Махинации пекинского руководства по поводу наследия «культурной революции» стимулировали их последователей к протесту. Во многих крупных городах возобновились фракционные конфликты и уличные акции сопротивления. Наиболее драматичным проявлением накипающего недовольства стали массовые демонстрации на площади Тяньаньмэнь в Пекине 4–5 апреля 1976 г., которые были подхвачены и в других крупных городах. Акции памяти недавно скончавшегося Чжоу Эньлая быстро переросли в открытое осуждение официальных лиц, противодействовавших стремлению премьера откатить назад «культурную революцию». Ответом на протест стало повторное смещение Дэн Сяопина.

Мао оставил после себя разрушенный и отсталый Китай. В главе 14 представлен обзор положения дел в стране на момент смерти вождя. Несмотря на резкий спад после «большого скачка» и более умеренное замедление темпов роста в конце 1960-х гг., национальная экономика развивалась. Однако Китай заметно отстал от других социалистических стран, а тем более от Японии, Южной Кореи и других экономик Восточной Азии. Средние показатели реальной заработной платы среди промышленных работников по сравнению с 1957 г. снизились. Городские жители, столкнувшиеся с нехваткой жилья, были вынуждены ютиться в убогих коммунальных квартирах с местами общего пользования. Все еще сохранялись нормирование и дефицит всевозможных базовых потребительских товаров. В отдельных случаях ситуация с поставками продукции с 1960-х гг. только ухудшилась. От системы высшего образования остались руины. Печальным было состояние системы управления государственными учреждениями, где значительно упал уровень компетенции и постоянно имели место подводные течения политических противоречий. Производственные мощности устарели и нуждались в ремонте. Дизайн товаров с 1950-х гг. оставался неизменным. В деревнях Китая царила ужасающая бедность: одна пятая крестьян жила ниже черты официального прожиточного минимума, а позже стало известно, что показатели качества питания в сельской местности Китая были одними из самых худших в Азии.

Для восстановления ослабленного после Мао Китая нужно было приложить огромные усилия. Разорение и разруха, оставшиеся в наследство от вождя, вынудили его последователей пересмотреть общее направление движения всей страны. Это в самом деле был переломный исторический момент. Ухватившись за возникшие возможности, последователи Мао отказались от его ключевых идей, в том числе от неприятия рыночных механизмов и частных предприятий, которое, будучи ядром советской экономической системы, начиная с 1950-х гг. стало непреложным фактом в Китае. Когда пыль прошлого наконец-то осела, Китай выбрал в качестве новой модели ориентированные на экспорт развивающиеся страны Восточной Азии, элементы которых были привиты к стволу восстановленной и обновленной КПК. Столь масштабная реформа могла принести плоды только лишь после того, как руководство Китая признало, что в их стране что-то пошло абсолютно неправильно. Не это наследие рассчитывал оставить после себя Мао. В конечном счете все пошло в направлении, прямо противоположном тому, которое указывал лидер.

Глава 2
От движения к режиму

Триумф Коммунистической партии Китая (КПК) в 1949 г. был поразительным и, для многих членов движения, практически сверхъестественным с учетом того, что партии, помимо поиска ресурсов для победы в гражданской войне против Гоминьдана при изначально неравных силах, еще в ранние годы пришлось пережить два тяжелейших удара. Первый удар был нанесен весной 1927 г., когда Чан Кайши приступил к ожесточенным чисткам, положившим конец союзу между коммунистами и националистами и подорвавшим структуры КПК в городах. Количество членов партии сократилось с 58 тысяч в апреле 1927 г. до 10 тысяч по прошествии всего четырех месяцев⁶. Те, кто остался в живых, были вынуждены попрятаться по подпольным ячейкам в городах. Но большинство коммунистов отступили в сельскую местность, где они разместили свои временные опорные пункты. Через несколько лет самым крупным из таких пунктов стала Центральная революционная опорная база. Эта общность, также известная как Советский район Цзянси-Фуцзянь, была создана Мао и его сторонниками в горах на границе провинций Цзянси и Фуцзянь на юго-востоке Китая.

Вторым ударом стала военная кампания вооруженных сил националистов 1934 г., в результате которой Центральная революционная опорная база была уничтожена, а выжившим коммунистам пришлось совершать изнурительное отступление со своих позиций в провинцию Шэньси на северо-западе Китая. Красная армия Китая уменьшилась с максимальных 150 тысяч в 1933 г. до 23 тысяч человек к 1936 г., из которых добраться до новой базы в удаленном районе Шэньси⁷ первоначально смогла лишь половина. В результате коммунисты оказались заброшены в засушливый гористый пограничный регион⁸. От дальнейших атак со стороны Гоминьдана их уберегло лишь начало в 1937 г. полномасштабного вторжения Японии, которая перебила силы националистов и вынудила правительство последних отступить вглубь Китая.

Даже после неожиданной капитуляции Японской империи в августе 1945 г. победа коммунистов ни в коей мере не была предопределенной. Гражданская война с националистами, начавшаяся после вынужденного похода коммунистов в Маньчжурию⁹ для восполнения потерь и запасов у оккупационных сил СССР, началась для КПК крайне неудачно. Гоминьдан располагал более многочисленной и лучше обеспеченной армией. Коммунистические подразделения в Маньчжурии были отброшены на север, к границе с СССР. Чан Кайши бросил свои силы на массированное наступление с целью либо покончить с коммунистами, либо оттеснить их в Сибирь. Однако после нескольких решающих поражений огромные войска националистов распались. Гоминьдан стремительно потерял контроль над северными и восточными районами Китая. Меньше чем за год коммунисты, начавшие практически с поражения, превратились в разгромную для своих оппонентов силу.

Путь КПК к победе в гражданской войне оставил после себя наследие, которое в значительной мере создало режим, пришедший к власти в 1949 г., а также сформировал образ мыслей и модель поведения руководства Китая и членов КПК на многие годы вперед. Однако это наследие следует искать не в официальной мифологии о годах партизанской войны, символом которой выступает город Яньань – военная столица коммунистов. В равной мере это наследие не найти и в многолетнем опыте сельской реформы и партизанской деятельности на военных опорных пунктах за пределами позиций Японии, которому уделялось пристальное внимание исследователей в прошлом и которое до сих пор прославляется в китайских фильмах и учебниках. КПК захватила власть не через партизанскую войну, явившуюся в условиях японского вторжения стратегией выживания. Победы КПК добилась не в связи с оказанием вооруженного сопротивления Японии. Как раз наоборот, партия осознанно избегала прямой конфронтации с оккупантами. Победа КПК стала результатом конвенциональной борьбы против сил, соперничающих на китайской стороне. Это заложило наследие КПК как милитаризированной партии и конвенциональной армии, требовавших от подчиненных им масс людей жертв в виде всеобщей военной мобилизации. Мобилизация ради достижения военной победы заложила бюрократические основы Нового Китая и в значительной мере повлияла на будущее зарождающегося государства.

Обоснование победы коммунистов

Политические революции можно описать как противостояние двух организаций: существующего государства и повстанческих сил, которые в равной мере борются за монополию на «легитимное» применение силы на определенной территории [Stinchcombe 1965: 169–180; Tilly 1978: 189–222]. События, приведшие к победе КПК в 1949 г., историки интерпретируют в основном именно таким образом. Некоторые из них ставят под вопрос организационное и стратегическое превосходство коммунистов над националистами. И если по поводу слабых сторон националистов сформировался консенсус, в отношении преимуществ коммунистов существуют разнообразные точки зрения.

Одна категория обоснований причин успеха стратегии КПК заключается в отсылке к стратегии «революции в деревнях», которую партия разработала и которая ассоциируется с ведущим поборником этой идеи – Мао Цзэдуном. В рамках этой стратегии КПК отказывалась от марксистской догмы революции пролетариата и перенаправляла революционное движение в сельскую местность. Коммунисты сочетали тактику партизанской борьбы с формированием партийных ячеек, которые вовлекали в политическую жизнь обездоленных крестьян¹⁰. У этой теории есть три различных версии, каждая из которых делает упор на различных доводах, объясняющих причины принятия китайскими крестьянами стратегии КПК.

Первая и самая ранняя точка зрения объясняет поддержку коммунистов со стороны сельских районов политическими последствиями вторжения в Китай Японии. Вызванная этими событиями волна националистических настроений в крестьянской среде будто бы и привела коммунистов к победе. С этих позиций жесткие меры японцев по подавлению сопротивления в китайской глубинке спровоцировали возрастание национализма среди крестьян, которые ранее не проявляли свою национальную идентичность активно. Оккупанты, бросившие силы на борьбу с противником в тылу врага, превратили партизан-коммунистов в героев, несущих китайской нации спасение. Таким образом, КПК оседлала волну вновь пробудившегося у крестьян национализма, став защитницей сельской местности от иностранных захватчиков¹¹.

Вторая точка зрения делает упор на программах КПК по сокращению арендной платы и проведению земельной реформы, которые были направлены на избавление нищих крестьян Поднебесной от давних проблем. Здесь подчеркивается значение организационной работы КПК в деревнях, в особенности пристальное внимание партии к извечному неустойчивому материальному положению наиболее обездоленных слоев сельского населения¹². КПК нащупала ключ к политической мобилизации сельских районов в мечте крестьян о земле и освобождении от изнурительных долгов и поборов. Работая с безземельными крестьянами и фермерами-арендаторами, КПК высвобождала латентные классовые конфликты, которые формировали будто бы неиссякаемые источники поддержки со стороны крестьянства¹³.

Третья точка зрения фактически является вариацией предшествующей. В фокусе внимания здесь находятся не классовые конфликты, ведущие к расколу среди сельских жителей, а традиционные моральные представления крестьянства, разделявшиеся в сельских районах всеми социальными классами. Соответственно, коммунисты выступали за повышение уровня жизни обездоленных крестьян и апеллировали к местным традиционным ценностям, которые были сконцентрированы вокруг права каждого на основные средства существования. Крестьяне видели в коммунистах поборников традиционной культуры, которые противостояли рационализации законов рынка все более расширяющегося общемирового капиталистического движения¹⁴.

Все эти точки зрения призваны обосновать то, как партизанская стратегия привлекла крестьян на сторону КПК. Однако эта аргументация не позволяет нам сделать по поводу причин триумфа коммунистов однозначный вывод. Вне всяких сомнений, КПК эффективно мобилизовала крестьянство и сформировала на уровне деревень политические организации, но такая стратегия существенным образом зависела от способности коммунистов удерживать за собой территории военной силой. Исследователи безуспешно пытались найти корреляцию между районами с особыми социальными условиями и приходом к власти на данных территориях коммунистов. Единственное обстоятельство, которое соотносится с достижениями на местах, – присутствие там вооруженных коммунистических сил [Hofheinz 1969, 1977]¹⁵. Руководство партии не верило в то, что ее тактические успехи были связаны с конкретными экономическими условиями. С его точки зрения, во всех районах Китая было достаточно классового неравенства для того, чтобы стимулировать революционные перемены [Van Slyke 1986: 651–652].

Такие перемены, проводившиеся в районах, надежно контролировавшихся коммунистической партией, были изначально нестабильными. Опорные пункты стремительно распадались, если военное присутствие коммунистов там ослабевало. Ближе к концу 1939 г. вооруженные силы Японии консолидировали свои победы на севере Китая и переключились на районы, в которых расширила свою деятельность КПК. Зона присутствия последней уменьшилась, и партийные кадры столкнулись со сложностями в привлечении настороженных крестьян на свою сторону [Ibid.: 674–676]. Похожая ситуация сложилась в первые шесть месяцев гражданской войны, когда на севере Китая перевес сил складывался в пользу националистов. Это привело к широкому выходу людей из партийных организаций на местах и отходу от преобразований, которые проводились в деревнях. В одном из исторических трактатов рассматриваемый период характеризуется следующим образом: «Пока коммунистические силы оставались на местах, местные партийные кадры имели возможность проводить земельную реформу и инициировать политические мероприятия. Однако в отсутствие военной защиты новые адепты движения в деревнях, которые были рекрутированы на заключительном этапе войны против Японии и в послевоенные годы, зачастую переходили на другую сторону» [Westad 2003: 61].

Еще одна причина, почему нельзя воспринять стратегию партизанской борьбы как обоснование успеха коммунистов, заключается в том, что де-факто победа была достигнута за счет конвенциональных боевых действий с участием значительных современных вооруженных сил на фоне массовой мобилизации ресурсов и людей с обеих сторон конфликта. Партизанская война позволила КПК выживать и расширять свои ряды в годы японской оккупации, но эта стратегия требовала от крестьян минимальной поддержки партизан-коммунистов в виде продовольствия, ресурсов и рекрутов. С началом гражданской войны КПК отказалась от партизанских операций. По мере вступления вооруженных сил коммунистов в Маньчжурию, которая ранее находилась под оккупацией СССР, Мао начал следовать стратегии тотальной мобилизации на революционную войну. Красная армия, переименованная в 1945 г. в Народно-освободительную армию Китая (НОАК), разрослась от 475 тысяч в 1944 г. до 2,8 миллиона к 1948 г. [Dreyer 1995: 317–318; Van Slyke 1986: 621]. Ресурсы и человеческие силы, требовавшиеся для масштабных операций, нельзя было обеспечивать методами ведения партизанской войны. Новый подход трансформировал как сообщества в районах, находившихся под контролем КПК, так и саму партию. Теперь в борьбу против националистов требовалось вовлечение всего населения. Активная поддержка военных действий коммунистов обеспечивалась принудительно. Требовалось обеспечение партии в виде ресурсов, труда и новобранцев. Заключительные годы гражданской войны в Китае напоминали покорение армией СССР Восточной Европы на последних этапах Второй мировой войны. НОАК устремилась к югу от Маньчжурии и в сопредельные к Северному Китаю регионы, захватывая обширные территории, которые никогда прежде не находились под ее контролем, а также такие районы, как Тибет и Синьцзян, которые со времен падения династии Цин вообще не находились под управлением какого-либо китайского государства.

Организация, одолевшая в ходе гражданской войны изначально превосходящую ее по соотношению сил армию националистов, состояла не из партизан, которые вели операции в отдаленной сельской местности. Это была милитаризированная партия, осуществлявшая полномасштабную мобилизацию для поддержания захвата территории при помощи многочисленной современной армии. Именно эта организация стала ядром Нового Китая. Для осознания того, как КПК выиграла организационное противостояние с Гоминьданом, следует рассмотреть причины, которые позволили коммунистам быть на этой стадии конфликта более эффективными, чем националисты.

Последствия японского вторжения для вооруженных сил

Мы начинаем экскурс в историю противостояния двух организаций с кануна войны с Японией¹⁶. В 1936 г. Чан Кайши сконцентрировал вооруженные силы националистов в провинции Шэньси для организации завершающего наступления на небольшой опорный пункт коммунистов на границе Шэньси-Ганьсу-Нинся и на «красную столицу» – город Яньань. Красная армия располагала на тот момент лишь 50 тысячами солдат, 29 тысячами единиц огнестрельного оружия при полном отсутствии поддержки с воздуха, а националисты имели в своем распоряжении свыше двух миллионов солдат и ВВС в составе 314 самолетов [Taylor 2011: 142]. Однако до начала операции Чан Кайши был задержан подразделениями двух своих генералов, которые хотели, чтобы он объединил с коммунистами усилия для противостояния Японии. Японцы уже захватили практически все районы Северо-Восточного Китая и подступали к Северному Китаю. Командирам не было известно, что в результате секретных переговоров представители Чана уже согласовали взаимодействие с коммунистами. Чан был освобожден. Финальное наступление на Яньань так и не состоялось¹⁷.

На следующий год пришлось полномасштабное вторжение Японии, подорвавшее государство и вооруженные силы националистов, которые уступали в своих возможностях японцам. Лучшие вооруженные подразделения Гоминьдана были истреблены. Уже в первые недели националисты потеряли убитыми 187 тысяч [Taylor 2011: 150]. Специальные войска Чан Кайши были размещены в районе Шанхая и столице националистов – Нанкине. В течение трех месяцев при обороне Шанхая погибло 300 тысяч человек, еще 100 тысяч – при обороне Нанкина. К концу 1937 г. общие потери составили от 370 до 450 тысяч – от трети до половины лучших вооруженных подразделений националистов [Ch’i 1982: 42–43; Mitter 2013: 98–108; Yang 2011b]¹⁸. Японцы по причине упорного сопротивления Гоминьдана несли неожиданно огромные потери. Их ответом стали печально известные расправы над гражданским населением, когда они достигли Нанкина [Mitter 2013: 124–144].

Националисты продолжали свое ожесточенное сопротивление, отступая в Чунцин – столицу военного времени. К концу сентября 1939 г. полмиллиона японских солдат погибли или получили серьезные ранения в ходе боевых действий против Гоминьдана, подорвав уверенность японцев в возможности молниеносной войны. Националисты затянули заведомо превосходящие японские вооруженные силы в трясину войны сопротивления. Зимой 1939 г. Чан Кайши объявил генеральное наступление в восьми зонах боевых действий. В период с проигрыша сражения при Ухане в октябре 1938 г. по 7 декабря 1941 г. вооруженные силы Гоминьдана потеряли еще 1,3 миллиона человек [Taylor 2011: 168–169; MacKinnon 2011].

Изначально силы коммунистов были недостаточными для противостояния Японии. Дело обороны Китая оказалось целиком в руках националистов, которые приняли на себя основной удар японцев. Армия коммунистов во время ее вступления в войну насчитывала всего лишь 30 тысяч человек. В сентябре 1937 г. эти силы были реорганизованы в 8-ю Маршевую армию. Вскоре на основе оставшихся после эвакуации в 1934 г. из Советского района Цзянси-Фуцзянь войск была учреждена и Новая 4-я армия, которой предстояло действовать в Центральном Китае [Van Slyke 1986: 613; Benton 1999; Pantsov, Levine 2012: 290].

Мао остро ощущал стратегическую уязвимость своей партии и поэтому призывал к партизанской войне, уклонению от прямой конфронтации с основными силами Японии, а также сохранению и расширению военных ресурсов КПК [Van Slyke 1986: 613–614]. С 1937 по 1939 г. – в первые два года войны – армия Японии держалась поближе к железнодорожным путям и станциям, оставив сельскую местность фактически без контроля. Когда японцы обратили свое внимание на необходимость укрепиться на большей территории, КПК уже развернулась в сельских районах за пределами японских позиций [Ibid.: 631]. К этому моменту отдельные командиры вооруженных сил Мао, указывая на незначительный эффект от партизанских операций, призывали к маневренной войне против Японии, а также к более тесному сотрудничеству с силами Гоминьдана, дабы нанести более мощный удар по японским вооруженным силам. Такие рекомендации нашли поддержку у ряда партийных лидеров¹⁹. Однако Мао продолжал настаивать на предотвращении конфронтации на поле боя и приказал расформировать 8-ю Маршевую и Новую 4-ю армии на небольшие подразделения, которым было поручено заниматься рекрутированием, политической работой и строительными работами в опорных пунктах. Эта стратегия в своей сути предполагала редкие столкновения с японскими войсками, да и столкновения эти оказывались незначительными по масштабам, сводясь к нападениям на японские патрули или марионеточные китайские силы безопасности из засады и рейдам за ресурсами и оружием. Организовывались убийства коллаборационистов, подрывались железнодорожные пути, на дорогах закладывались мины, срезались телеграфные столбы, выкрадывалась проволока [Van Slyke 1986: 672–673].

Единственным исключением стал 1940 г. Вдохновившись расширением контроля над сельской местностью, КПК приступила к своей единственной за всю войну последовательной наступательной операции. Мао приказал 104 вооруженным подразделениям совершать координированные атаки на железнодорожные пути, угольные шахты и иные объекты инфраструктуры, находившиеся в распоряжении японцев. 8-я Маршевая армия потеряла убитыми и ранеными 22 тысячи человек, в то время как потери с японской стороны составили, по различным подсчетам, от 3 до 4 тысяч человек. Японцы направили на поисково-карательные операции значительное подкрепление и вернули себе все утраченные территории, стирая с лица земли целые деревни, которые содействовали КПК, учиняя расправы над людьми и уничтожая скот, а также возводя блокгаузы и стратегические городки. Количество населения в находящихся под контролем коммунистов районах сократилось с 44 до 25 миллионов, а численность 8-й Маршевой армии упала с 400 до 300 тысяч человек. К 1942 г. 90 % бывших коммунистических опорных пунктов на Северо-Китайской равнине²⁰ либо оказались под контролем вражеских сил, либо активно оспаривались. Столкнувшись с ожесточенной реакцией со стороны японцев, Мао вернулся к прежней стратегии и больше не предпринимал масштабных наступательных действий против японских войск [Ibid.: 676–681]²¹.

В распределении бремени ведения боевых действий наметился поразительный дисбаланс. В январе 1940 г. Чжоу Эньлай направил Сталину доклад, в котором говорилось о складывавшихся благоприятно для коммунистов последствиях войны против Японии. Чжоу отмечал, что по состоянию на август 1939 г. свыше миллиона китайских солдат-националистов погибли или были ранены, притом что 8-я Маршевая армия и Новая 4-я армия потеряли лишь 30 тысяч и 1 тысячу человек соответственно. К середине войны на КПК приходилось всего 3 % общих военных потерь Китая [Taylor 2011: 168–169]. Вопреки умопомрачительным потерям, националисты постоянно восстанавливали свои вооруженные силы и настойчиво сопротивлялись Японии и в последующие годы. Последней значительной оборонной операцией для Гоминьдана оказалась защита Хэнань, Хунань и Гуанси в 1944 г.²² Японцы вели против националистов наступательную операцию «Ити-го»²³ [Ch’i 1982: 68–81; Van Slyke 1986: 705–709; Wang 2011]. Силы Гоминьдана потеряли здесь еще 146 тысяч человек. По словам одного специалиста, «Япония нанесла смертельный удар по националистской армии Китая, от которого у последней не было времени оправиться» [Ch’i 1982: 81]. К концу войны Национально-революционная армия находилась «в последней стадии истощения» [Eastman 1984: 156].

После победы коммунистов в 1949 г. и последовавших за этим десятилетий пышного самовосхваления членов КПК как героев сопротивления Японии роль националистов в войне игнорировалась и принижалась²⁴. По мнению одного из наиболее проницательных критиков националистов, последние все же достигли значительных результатов на поле боя:

[Национально-революционная армия] на протяжении восьми лет продолжала вести войну против вражеских сил, которые заведомо превосходили ее по организации, подготовке и снаряжению… Полностью лишив японцев ожидаемой быстрой и решающей победы, [националисты] активно противостояли им в Шанхае, в Нанкине и на равнинах Северного и Центрального Китая, неся страшные потери [и] вынуждая японскую армию завязнуть на обширных просторах Поднебесной [Eastman 1984: 130; Drea, van de Ven 2011].

За всю китайскую кампанию вооруженные силы Японии потеряли 483 708 убитыми и 1,9 миллиона ранеными, вооруженные силы Китая – 1,3 миллиона убитыми и 1,7 миллиона ранеными [Eastman 1984: 136].

Вклад коммунистов в военные действия был крайне скромным. Согласно докладу Коминтерна от декабря 1944 г., на поле боя погибло свыше миллиона солдат-националистов при потерях в 103 186 человек со стороны 8-й Маршевой армии и несколько тысяч человек со стороны Новой 4-й армии. На коммунистов пришлось лишь 10 % от общих потерь Китая среди военнослужащих [Taylor 2011: 297–298]. По мнению одного автора, знаменитая доктрина Мао о «народной войне» была одним из «главных мифов» этого периода: «Народная война практически не применялась в конфликте с японцами» [Lüthi 2008: 25–26].

Политические последствия японского вторжения

Интервенция Японии не только затронула военную сферу, но и ослабила сплоченность режима националистов. Основанное Чан Кайши государство никогда не представляло собой единую национальную организацию. Более того, не все армии Китайской Республики находились под централизованным контролем. После изгнания коммунистов в 1927 г. Чан свернул всеобщую мобилизацию и достиг ряда соглашений с региональными военачальниками, номинально присягнувшими на верность Нанкину, сохранив за собой существенную автономию [Wilbur 1983: 719–720]. В пору своего расцвета в 1935 г. Гоминьдан напрямую контролировал менее трети административных регионов страны. По большей части националисты управляли провинциями Центрального и Восточного Китая. Оставшиеся территории находились в руках разнообразных военных наместников или, в случае Маньчжурии, японцев [Ch’i 1982: 23]. Та же ситуация сложилась и в вооруженных силах. Чан Кайши контролировал напрямую лишь 31 из 176 армейских подразделений [Ibid.: 37]. Когда в 1937 г. японцы начали наступление на прибрежные районы Китая и продвижение во внутренние районы страны вдоль реки Янцзы, националисты оказались выброшены за пределы своих родных территорий. Основную часть удара приняли на себя лучшие армейские подразделения Чан Кайши [Ibid.: 40–82].

Зависимость Чана от армии в деле объединения националистического режима сделала последний, по словам одного аналитика, «милитаристическим режимом с крайне узкой базой, имитировавшей партийное руководство» [Ibid.: 3]. Вооруженные силы выступали фундаментом, на котором стояла Китайская Республика. Гоминьдан и правительство в Нанкине так и не сформировали прочную социальную базу или мощные институты. Ослабление армии за время войны против Японии пошатнуло правительство и, после японской капитуляции, оказалось фатальным для будущего режима [Eastman 1984: 130]. Японское вторжение лишило Чана контроля над военачальниками-союзниками. Ситуация с управлением в номинально принадлежавших националистам районах быстро ухудшилась, что ограничило возможности центрального правительства собирать налоги и призывать солдат на службу. Гоминьдан был лишь одной из нескольких противоборствующих сил. Сама по себе партия отличалась небольшой степенью интегрированности и состояла из множества фракций [Kirby 1984: 157–158]. Всю эту структуру объединяла фигура Чан Кайши, в основном благодаря личной преданности ему высокопоставленных военных и партийных лидеров. Сама же организация атрофировалась: «Во времена войны партийная работа на массовом уровне не велась, а те партийные организации, которые существовали, контролировались и эксплуатировались местными лидерами для достижения собственных корыстных целей» [Ch’i 1982: 235].

Чан Кайши осознавал организационную слабость своего режима и уважал коммунистов за слаженность и единство. В 1939 г. Лю Шаоци определил кодекс КПК относительно дисциплинированности и послушания следующим образом:

Каждый член партии должен полностью идентифицировать свои личные интересы с интересами партии как в мыслях, так и в действиях. Он должен без колебаний и сомнений следовать интересам партии и жертвовать своими личными интересами во всех случаях, когда возникают сомнения. [Следует проявлять] непоколебимую решимость жертвовать собственными интересами даже ценой собственной жизни во имя партии, пролетариата и освобождения народа [Liu 1939: 136–137].

В 1938 г. Чан Кайши записал в своем дневнике: «Коммунистические партии во всех уголках мира издавна работают в подполье, поэтому они обладают четко организованной структурой и железной дисциплиной, которых не хватает иным партиям». Чан сожалел по поводу состояния собственной партии, которую он характеризовал как «особый класс, который своей борьбой за власть и корыстными интересами отталкивает народные массы» [Taylor 2011: 157]. После ухода с поста президента Китайской Республики в январе 1949 г. до отъезда на Тайвань Чан писал о своем неминуемом поражении:

Основная причина, которую отрицать невозможно, заключается в параличе партии: членство, организационная структура, методы руководства – все создавало проблемы.
Таким образом, партия превратилась в лишенную жизни оболочку. Присутствие духа утратили и правительство, и армия. В результате вооруженные силы развалились, а общество разложилось [Eastman 1984: 207–208].

Извлеченные из этого уроки не были брошены на ветер. Как только Чан прибыл на Тайвань, он начал формировать гораздо более централизованную диктатуру, настаивая на жесточайшей дисциплине и последовательности, которых его режиму в континентальном Китае всегда не хватало [Dickson 1993; Eastman 1981; Taylor 2011: 191–196, 212–217].

Почему Чан, давно осознававший отсутствие единства и дисциплины собственных сил, не мог разрешить эту проблему? Ответ на поставленный вопрос заключается в политической географии в сочетании с социальным составом Гоминьдана. После 1927 г. националисты разместились в крупных регионах Китая, концентрируясь в городах и поселках. Большинство членов Гоминьдана состояли на гражданской службе или занимались бизнесом, многие из них были профессионалами в определенных сферах, некоторые являлись состоятельными людьми. Они уделяли партийной деятельности лишь малую долю своего внимания, которое в любой момент могло быть переключено на семейные и профессиональные интересы. Поскольку националисты базировались в регионах, богатых ресурсами, они имели возможность извлекать необходимые доходы без формирования связей с сообществами на местах. Партийные и правительственные посты зачастую оказывались инструментами для личного обогащения. Националисты продолжали править внутренними сельскими районами в стиле, напоминавшем менеджмент императорских династий прошлого, в частности, позволяя видным местным деятелям брать на себя правительственные функции и собирать налоги при достаточно высокой степени автономии.

Источники дисциплины в КПК

Коммунисты существовали в полностью других обстоятельствах. После 1927 г. они были вытеснены в изолированные сельские районы. Постепенно отстраивая партийные организации в этих не имевших значительных ресурсов районах, члены КПК были вынуждены формировать близкие связи с местным населением, которое выступало им опорой. Партийные члены и кадры не были встроены в городское общество, и у них не было профессий, собственности или деловых интересов, которые могли бы отвлекать их от работы на движение. Партийная работа в силу обстоятельств составляла всю их жизнь. Даже если бы кто-то хотел покинуть КПК, то у такого человека было бы не так много альтернатив партии. Коммунистам, отброшенным в сторону сначала враждебно настроенными националистами, а потом и японскими войсками, было сложно как выйти из движения, так и избежать тюремного заключения, пыток или смертной казни. Вся жизнь коммунистических кадров зависела от партийной организации.

Особенности политической географии дали коммунистам особые преимущества, однако воспользоваться ими они смогли благодаря несокрушимому стремлению к введению дисциплины и единства. Достижение этой цели граничило с одержимостью. Партия предъявляла жесткие дисциплинарные требования к членам и обеспечивала исполнение этих требований иногда невероятно суровыми методами. В первые годы существования партии проводились зверские партийные чистки. Первая крупная чистка, прошедшая с 1930 по 1932 г., представляла собой кампанию подавления контрреволюционных настроений в партизанских отрядах, действовавших на базе Советского района Цзянси-Фуцзянь [Averill 1995: 96–99; 2006, 389–391; Guillermaz 1972: 216–217]. Мао был уверен, что сопротивление со стороны командиров на местах было связано с подпольным заговором. Он отреагировал на противостояние волной пыток и массовых казней. Партийные инквизиторы вторгались в охваченные протестами районы и выискивали подозреваемых [Averill 2006: 390; Pantsov, Levine 2012: 239–245]. Чистка, произошедшая в другом опорном пункте в это же время, описывается, как «доходившая почти до истерии охота на ведьм, яростная попытка местных кадров спастись ценой неуклонного расширения списков контрреволюционеров, которых они выявляли среди своих коллег» [Rowe 2007: 310–316]. Официальная партийная хроника оценивает количество жертв этого инцидента в 2500 человек, однако независимые историки полагают, что реальные цифры потерь – ближе к 10 000 [Ibid.: 313–315; Benton 1992: 313–314]. Аналогичные чистки происходили с 1934 по 1937 г. и на других опорных базах. Дело было поставлено на поток: под пытками у людей выбивали признательные показания. Сотни людей отправлялись на расстрел без суда и следствия [Benton 1992: 239–240, 264, 282–283, 316–317, 337–339]²⁵.

Такие террористические и деструктивные подходы к поддержанию внутренней дисциплины корректировались, совершенствовались и увеличивались в масштабе по мере роста партии на фоне войны против японцев, хотя обвинения в заговорах и выбивание признаний под психологическими и физическими пытками периодически продолжались. Эти подходы разрабатывались в Яньане и достигли своего пика в ходе кампании чисток «за упорядочение стиля работы партии» 1942–1944 гг., которая стала частью развернутой кампании по сталинизации КПК. Теоретической основой этой кампании стала переводная версия «Краткого курса истории ВКП(б)», который был составлен и опубликован в 1938 г. по указаниям Сталина²⁶.

Сталинизация КПК началась после прибытия в октябре 1937 г. в Яньань партийных лидеров, которые провели несколько лет в Москве. Один из вернувшихся функционеров, Ван Мин, намеревался составить конкуренцию Мао в борьбе за партийное лидерство [Teiwes, Sun 1995: 341–342; Van Slyke 1986: 616]. Ван Мин провел бо́льшую часть своей взрослой жизни в СССР и пользовался определенным доверием у Сталина. Ван был образован, красноречив и разбирался в теории марксизма гораздо лучше, чем Мао, который никогда не покидал пределы Китая и авторитет которого базировался в основном на его способностях стратега партизанской войны и практичного политикана. Позиционируя себя как истинного последователя Сталина, Ван предпринял безуспешную попытку покушения на статус Мао. Вскоре по прибытии в Яньань он известил Мао о распоряжении, что тому надлежало «укрепить себя “идеологически” в связи с его ограниченным эмпиризмом и “незнанием основ марксизма-ленинизма”» [Benton 1975: 341–342] (cм. также [Apter, Saich 1994: 54–59]). Мао отреагировал на это послание, отшлифовав свои познания по теории марксизма. Тем самым он укрепил контроль над партийной организацией и повысил свой статус, став лидером, политическая линия которого была вдохновлена курсом Сталина [Lüthi 2008: 26–29; Pantsov, Levine 2012: 317–318; Teiwes, Sun 1995]. Нарождающийся «культ личности» Мао частично был призван составить конкуренцию аналогичному явлению вокруг личности Чан Кайши, бывшего символом военного сопротивления Китая и признававшегося в качестве лидера этой страны на международном уровне, даже в СССР [Leese 2011: 8–12].

В указанной смене политического имиджа Мао помогали секретари партии по политическим вопросам, в особенности Чэнь Бода, который в середине 1920-х гг. прошел обучение в контролируемом коммунистами Шанхайском рабочем университете, а позже в Университете имени Сунь Ятсена в Москве [Wylie 1980: 10–12]. Чэнь рекомендовал Мао литературу для чтения, разъяснял ему основополагающие вопросы и редактировал его черновики. Отправным пунктом повышения квалификации вождя стали переведенные на китайский два советских учебника и статья из «Большой советской энциклопедии». Наибольшее влияние на Мао, вне всяких сомнений, оказал «Краткий курс истории ВКП(б)», также переведенный на китайский в 1939 г. [Commission of the Central Committee of the CPSU 1939; Li 2006b: 91–101]. Эта книга сформировала представления Мао о марксизме-ленинизме и деле строительства социализма, которые он пронес с собой на протяжении всей оставшейся жизни, заметив как-то, что он так и не прочел всю книгу целиком, а сфокусировался на заключительных параграфах каждой главы. Несмотря на достаточно поверхностное знакомство с материалом, Мао слепо принял извлеченные из него уроки в качестве догмы [Li 2006b: 101–102].

«Краткий курс истории ВКП(б)» представляет собой схематическую хронику истории развития и конечного триумфа партии большевиков в России. Кульминацией книги является описание исторического вклада Сталина в формирование социалистической экономики в СССР. Мао использует этот сюжет в дальнейшем в качестве плана действий для Китая в 1950-х гг. Однако именно на текущем этапе наибольшее влияние на лидера оказало живописание борьбы Сталина с конкурентами за партийное лидерство. В «Кратком курсе истории ВКП(б)» политические разногласия изображались как внутрипартийное противостояние, в котором были «правильная» и «неправильная» линии, отражающие соответствующим образом классовую борьбу между революционными и реакционными силами. Центральный постулат книги заключался в мысли о том, что классовая борьба продолжается и после установления социализма, поскольку капиталистический класс всегда наводняет партию своими представителями, которых следует выявлять и уничтожать [Tucker 1977; Walder 1991]. Таким образом, разночтения по политической линии с оппонентами вроде Бухарина и Троцкого оформлялись как противодействие представителям капиталистического класса, которые возглавляли внутрипартийный заговор против социализма. При такой версии событий Сталин представал в наиболее благоприятном свете и в качестве непогрешимого руководителя, который неизменно следовал «правильной» линии. Мао последовал этому примеру, закрепляя свою власть посредством насаждения культа личности и требуя подчинения своему новому, разработанному совместно с Чэнь Бода политическому курсу: так называемым идеям Мао Цзэдуна, или идеологии маоизма [Li 2010; Pantsov, Levine 2012: 335; Wylie 1980].

Первая сталинистская чистка кадров КПК

Описанный выше процесс завершила кампания 1942–1944 гг. «за упорядочение стиля работы партии» [Teiwes 1976: 20–32]. Яньань – столица опорного пункта КПК во времена войны – притягивал к себе патриотически настроенную молодежь, рабочих и представителей интеллигенции, которые вынужденно покидали свои места под давлением японской интервенции и присоединялись к сопротивлению захватчикам. Среди этих людей было много городских жителей с условно левыми взглядами. Большинство из них никогда прежде не состояли в партии и придерживались идей либерализма, воспринимая демократию в идеалистическом ключе²⁷. Некоторые из этих людей противились более жестким формам партийной дисциплины и испытывали отвращение к догматизму и иерархичности зарождающейся партийной бюрократии. Партийное же руководство было всегда обеспокоено мыслью о возможном засилье в Яньане на фоне миграционных потоков, которые спровоцировало вторжение Японии, агентов Гоминьдана.

В начале февраля 1942 г. Мао выступил с двумя речами, которые положили начало партийным чисткам. Он раскритиковал «три ошибочных течения» внутри партии: субъективизм, фракциона-лизм и формализм. Всеми тремя ярлыками предполагалось снабдить людей, недавно приехавших в Яньань и не имевших опыта участия в революционной деятельности, а также, что более важно, партийных функционеров, которые недавно вернулись из Москвы, в частности, оппонента Мао – Ван Мина. Со слов Мао, худшей формой субъективизма выступал «догматизм» – притязания на власть исходя из изучения исключительно хрестоматийных трудов марксистов при непонимании особых политических условий Китая. «Фракционализм» представлялся как поползновения поставить свои личные интересы над интересами партии и, соответственно, как попытка поставить под сомнение более высокие цели движения в целом. КПК нуждалась в «демократизации», но еще больше ей требовался централизм – подчинение собственных интересов интересам партии, которые формулировались ее руководством. Мао заявил о принципиальном значении корректировки поведения каждого члена партии в прошлом для искоренения указанных проблем и предупреждения недостойного поведения в дальнейшем. Желая отделить текущую кампанию от кровопролитных чисток прошлого десятилетия (и, скорее всего, от недавних казней Сталиным партийных функционеров в СССР), Мао сравнивал свою инициативу с процессом излечения доктором пациента: цель – устранить симптомы и избавиться от заболевания [Apter, Saich 1994: 279–281].

Призыв Мао выступать с критикой был встречен непрошеной волной энтузиазма со стороны лиц, которые работали в школах кадровых работников и партийной газете в Яньане. Авторы эссе, публиковавшихся в этом издании и в «стенгазетах», интерпретировали «догматизм» как контроль литературы и искусства со стороны косных и плохо образованных партийных бюрократов. Критики выступали за отделение политики от литературы, а также за обеспечение большей свободы от диктата партийной пропаганды. Некоторые, в том числе известная писательница Дин Лин, осуждали КПК за ненадлежащее отношение к женщинам и отмечали доминирование мужчин и сексизм в Яньане. Наибольший резонанс вызвали неумолимо критические эссе Ван Шивэя, работавшего при партийном аппарате в качестве переводчика. Ван выступил с заявлением, что официальная партийная литература имеет низкое качество, и призвал к повышению художественных стандартов. Он подчеркивал, что многие высокопоставленные кадры в Яньане вели себя в отношении своих молодых и идеалистичных товарищей нечутко и деспотично, отталкивая молодежь от КПК. Эссеист также указывал на возникновение привилегий, связанных с должностными рангами специалистов, а также стратифицированной системой нормирования еды, одежды и жилья. Он также критиковал женатых кадровых революционеров, ухаживающих в погоне за сексуальными утехами за красивыми молодыми женщинами и игнорирующих утративших свою пленительность жен более солидного возраста, которые многие годы поддерживали их как товарищи в революционной борьбе. Сообщается, что последнее обвинение особенно сильно задело Мао, недавно бросившего свою жену из Советского района Цзянси-Фуцзянь и начавшего ухаживать за шанхайской актрисой, которая позже станет известна как Цзян Цин²⁸. Ван порицал лидеров партии за привычку устраивать по выходным вечеринки, в то время как военные вели ожесточенные бои на фронте. Он отмечал лицемерие этих кадров, отстаивавших свои привилегии, и то бешенство, которое в них вызывали любые подобные разоблачения [Apter, Saich 1994: 59–64; Cheek 1984: 30–37; Goldman 1967: 19–32; Dai 1994: 3–30].

Эссе нашли отзыв среди множества образованных людей, работавших в центральных партийных органах, однако критики поставили под угрозу реальные цели кампании «за упорядочение стиля работы партии». Мао хотел укрепить внутрипартийную дисциплину и консолидировать свои личные полномочия. Претензии лиц, независимых по отношению к абсолютной власти, к которой он стремился, были недопустимы. В особенности это касалось замечаний о злоупотреблениях, связанных лично с Мао. Кампания быстро переродилась в осуждение критиков и их сторонников и борьбу с ними. Несмотря на то что некоторые обвинители смиренно подписывали признания своей вины с обещаниями пересмотреть собственные мысли, Ван Шивэй отказался признать свою позицию ошибочной и вступил в полемику со своими оппонентами. После широко освещавшегося показательного процесса Ван, признанный руководителем «антипартийной группы в составе пяти человек» и заклейменный как троцкист и предатель, был подвергнут вместе с другими членами группы заключению. Он оставался в тюрьме вплоть до своей казни в 1947 г.²⁹

Заткнув рты критикам, Мао обратил кампанию против всей партийной иерархии, все больше концентрируясь на выискивании предателей и шпионов в рядах КПК. Ответственность за «упорядочение стиля» была возложена на Кан Шэна, который в 1937 г. вернулся из Москвы вместе с Ван Мином. Кан, поддержавший Мао в его соперничестве с Ваном, возглавил в 1939 г. службы контрразведки и внутрипартийной безопасности КПК [MacFarquhar 1997: 290–292]. В 1941 г. он стал председателем комитета, ответственного за «подбор кадров». Контратака против представителей интеллигенции – предположительных предателей и троцкистов – превратилась в тотальный поиск вражеских агентов во всех структурах КПК. Основные усилия концентрировались на выявлении «отклонений в мыслях» [Apter, Saich 1994: 289–292; Teiwes, Sun 1995: 370–375].

Кампания по зачистке партии от предполагаемых предателей и шпионов началась с разбора личных дел кадровых работников и членов партии. Следователи выискивали людей с подозрительными связями или происхождением, в частности, перешедших на сторону коммунистов бывших членов националистических молодежных организаций и партийных функционеров, которые работали в подполье на вражеской территории (в особенности если в их биографии обнаруживались аресты с последующим освобождением). На первых этапах кампании от людей требовали «вверить свои сердца партии», сообщить о своем искреннем обращении в коммунистов и рассказать, как они пришли к отречению от своих прежних политических взглядов. Естественно, к тому моменту многие пытались скрыть некоторые факты своих биографий и не упоминать свои неподходящие связи и занятия. Обнаружение того, что некоторые лица оказались неоткровенными в отношении своих классовых корней и предыдущих связей, вызвало у лиц, ответственных за внутрипартийную безопасность, подозрения. Люди, продемонстрировавшие слишком большую независимость суждений, ставя под вопрос авторитет своего начальства или выражая сомнения по поводу разумности партийной политики, становились главными кандидатами для дальнейших расследований.

По мере развертывания кампании «за упорядочение стиля работы партии» для получения признаний все чаще использовались методы долгих и психологически мучительных допросов, а также физическое насилие. В отношении предполагаемых подпольных шпионских организаций было заведено значительное количество подложных дел. Процесс получения показаний при таких обстоятельствах быстро вышел из-под контроля. Принимая в качестве доказательств выбитые признания, партийные инквизиторы требовали от допрашиваемых имена других вовлеченных в заговоры людей. Подписавшиеся во избежание дальнейших мучений под ложными обвинениями нередко сталкивались с ситуацией, что это было только начало: от них требовали назвать новые имена. Полученные имена становились основанием для повторения всех тех же операций с новыми подозреваемыми. Партийные инквизиторы умудрились сфабриковать доказательства существования внутри партии поразительно огромного сообщества подпольных заговорщиков [Seybolt 1986: 57–65].

Кампания «за упорядочение стиля» наводила ужас среди членов партии и вызывала недовольство высших руководителей, подчиненные которых попадали в жернова карательной системы. В частности, имя Чжоу Эньлая было косвенно упомянуто в обвинительных материалах Кана, в которых говорилось о существовании заговора под управлением Чжоу среди подпольных организаций. Последний отверг обвинения. Дальнейшее следствие вскрыло частое использование пыток для получения ложных показаний. Осознавая, сколь непопулярной стала кампания, в октябре 1943 г. Мао пошел на попятную. Перед лицом раскола и ослабления КПК он призвал к прекращению массовых казней и физических пыток [Teiwes, Sun 1995: 364–365, 370–375].

В докладе от марта 1944 г. Кан Шэн, признавая имевшие место злоупотребления, заявлял о большом успехе кампании «за упорядочение стиля» в «повышении сознательности масс» и «выявлении подрывных элементов». Он указывал на отдельные достойные сожаления огрехи, в особенности давнюю проблему «применения пыток, выбивания признаний в качестве доказательной базы». Кан связывал повторное возникновение такой практики с «неопытностью» и охарактеризовал ее как печальную, но неизбежную проблему массовых движений, в которых «грубые подходы» приводили к «упрощенным стандартам». Кан сожалел, что отдельные товарищи интерпретировали партийную политику по обеспечению смягчения методов следствия как не что иное, как попытку избежать массовых казней: «Исходя из этого, такие наказания, как побои, насилие и произвольные обвинения в шпионской деятельности, воспринимаются как нечто безвредное». Допущение ложных обвинений и признаний, полученных ценой пыток, «является ошибочной мыслью, которая все еще продолжает считаться допустимой среди партийных кадров» [Seybolt 1986: 66]. Кан поясняет, что лишь менее 10 % сознавшихся под давлением в действительности являлись вражескими агентами [Ibid.: 67].

Вину за кампанию свалили на Кан Шэна, вопреки тому, что за всей затеей стоял лично Мао. Кан утратил влияние и вплоть до начала 1960-х гг. довольствовался незначительными партийными постами [Teiwes, Sun 1995: 373–375; Walder 2009: 15–16]. На официальном уровне по поводу злоупотреблений в рамках чисток выражалось сожаление, однако ошибочным было признано лишь применение для получения признательных показаний физических пыток. Общие цели кампании не ставились под сомнение, как и то чувство страха оказаться подозреваемым в предательстве, которое она вызвала среди партийных кадров и рядовых граждан. По сути, кампания превратила любое несогласие с политикой партии в измену. По словам одного исследователя, «ужас перед перспективой оказаться участником предательских действий стал неким дамокловым мечом, позволявшим поддерживать уровень тревоги, который способствовал подчинению политике коммунистов» [Seybolt 1986: 40]. Достигнутый в результате кампании уровень дисциплины и послушания стал важной составляющей успеха КПК. В последующие годы неготовность подчиняться партии всегда получала жесткий отпор.

Работая на базе, отдаленной и изолированной от главных театров военных действий против Японии, Мао и его коллеги превратили КПК и коммунистические войска в дисциплинированную боевую силу. В партии была установлена жесточайшая дисциплина, действовали повышенные требования к подчинению. Достигнуть намеченных результатов тем не менее удалось ценой грубых злоупотреблений. В тот же период вооруженные силы националистов вступили в столкновение с японцами в ходе заключительного наступления агрессоров. Партия Гоминьдан практически не функционировала на местах. Силой принуждения Мао трансформировал КПК в подчинявшуюся лично ему единую и дисциплинированную иерархическую систему. Именно этой организации было суждено вскоре вступить в борьбу с фрагментированным и развалившимся на фракции режимом националистов, который бросился возвращать себе контроль за территориями, освобождаемыми отступающими японскими военными.

Гражданская война

Гражданская война стала решающим этапом в противостоянии организаций, возглавляемых Мао Цзэдуном и Чан Кайши. Хотя победа в конечном счете оказалась на стороне Мао, в действительности исход конфликта никоим образом не был предопределен. На момент развертывания в июне 1946 г. полномасштабной гражданской войны вооруженные силы националистов составляли 4,3 миллиона человек, коммунистов – лишь 1,2 миллиона человек. Гоминьдан также располагал более совершенными боевыми средствами [Pantsov, Levine 2012: 348]. На первых порах гражданская война разворачивалась не в пользу коммунистов. Еще в 1947 г. Сталин и многие соратники Мао призывали его к вступлению в переговоры. Однако сам Мао выражал уверенность в возможности победы. Рассчитывая сокрушить лучшие подразделения коммунистов в Маньчжурии, Чан Кайши пошел ва-банк. Авантюра провалилась. Развал националистических вооруженных сил подорвал основы Китайской республики, обнажив изъяны, накопившиеся за годы войны. Коммунисты отказались от партизанских методов и инициировали для ведения конвенциональных военных действий всеобщую мобилизацию. Учитывая крах, который Гоминьдан потерпел в последние годы гражданской войны, историки задавались вопросом, не является ли итог конфликта скорее свидетельством слабости националистов, чем силы коммунистов. Могло ли противостояние завершиться иначе, если бы в переломных моментах гражданской войны лидеры обеих сторон приняли другие решения?

Вскоре после капитуляции Японии коммунистические вооруженные силы объединились в переименованную «Народно-освободительную армию Китая» (НОАК). Основные подразделения нового формирования под командованием генерала Линь Бяо в конце 1945 г. переместились в Маньчжурию для пополнения запасов у советских войск, которые занимали регион на тот момент. Применяя тактики, изученные за годы пребывания в СССР, Линь превратил вверенные ему подразделения в мощные боевые единицы и продемонстрировал себя мастером ведения позиционной войны, особенно с точки зрения скорости передвижений, внезапности боевых действий и силы контратаки. Моделью для противостояния Линя националистам стали советские операции против нацистов на территории Восточной Европы в конце Второй мировой войны. Линь заявлял, что должная подготовка и достаточное обеспечение японскими вооружениями (а позднее американскими боевыми средствами, захваченными у националистов) позволяют выиграть в войне подобного типа [Westad 2003: 122–123]. Убежденность командира укрепила Мао в решимости добиваться победы.

К 1946 г. армии Гоминьдана были фрагментированы, они все еще восстанавливали силы после сокрушительных столкновений с превосходившим их японским противником. Некоторые из переживших войну с Японией националистических подразделений были хорошо подготовлены и оснащены, став лучшими вооруженными силами за всю историю Китая, другие оказались плохо дисциплинированными и отсталыми формированиями, грабившими мирное население. Отдельные командиры были глубоко преданы Чан Кайши, в котором они видели спасителя нации, некоторые были все еще лояльны смещенным милитаристам, занимающим теперь ответственные посты в правительстве Гоминьдана. Основой власти для переживавшего раскол националистического режима выступало командование вооруженными силами, однако многие региональные военачальники, надеясь, что удар примут на себя их конкуренты, не спешили вступать в бой [Ibid.: 148].

Националисты также столкнулись с проблемой утверждения собственного авторитета после капитуляции Японии. Гоминьдан спешил взять под свой контроль города на территориях, продолжительное время остававшихся под японским контролем, оттесняя тех представителей элит, которые пережили вторжение или сотрудничали с оккупантами. Официальные лица Гоминьдана часто вели себя так, будто бы получаемые ими привилегии принадлежат им по праву, и обогащались за счет населения [Pepper 1999: 7–41; Westad 2003: 69]. Националисты не имели мощных структур в сельской местности. Попытки Гоминьдана собирать налоги во времена гражданской войны подвергали дополнительным невзгодам крестьян, которые и без того были в крайне затруднительном положении на фоне голода и лишений военного времени. Националисты применяли жесткие меры принуждения к прохождению военной службы, в том числе в форме часто проводившихся внезапных ночных рейдов, которые вызывали у рядовых граждан глубокое негодование. Положение усугублялось коррупцией, поскольку обеспеченные семьи могли дать взятку за освобождение от призыва [Eastman 1984: 80–81]. В 1948 г. лишь 21 % правительственных расходов покрывался налоговыми поступлениями, еще 68 % закрыли за счет новой денежной эмиссии, что спровоцировало на поздних этапах гражданской войны гиперинфляцию. Все эти мучительные испытания негативно сказывались на настроениях в обществе [Ibid.: 86–87; Pepper 1999: 118–131].

Чан Кайши осознавал описанные структурные недостатки и не был уверен в том, что он будет способен одержать победу в затяжном конфликте. Чан ощущал необходимость уничтожить количественно и качественно превосходящие его армию силы НОАК и даже не рассматривал в качестве возможных перспектив переговоры или создание коалиционного правительства. Ближе к концу 1946 г. по фронту от Яньаня до тихоокеанского побережья началось общее наступление. Чан продвинул свои силы глубоко внутрь Маньчжурии. В первые месяцы кампании коммунисты несли одно поражение за другим. В марте 1947 г. вооруженные силы Гоминьдана захватили Яньань [Pantsov, Levine 2012: 348]. Чан надеялся на захват всего руководства КПК и ликвидацию военного командования коммунистов, однако засланный в штаб националистов шпион за две недели предупредил коммунистов о наступлении, обеспечив им возможность безопасной эвакуации [Westad 2003: 152].

Установив после выхода советских войск контроль над обширными районами Маньчжурии, коммунисты продолжали делать упор на сельской местности, наращивая и обостряя в деревнях революционное движение, аналогично тому, что они делали на территориях, контролировавшихся КПК изначально. Земельную реформу 1947–1948 гг. в Маньчжурии называли «безграничным революционным террором» [Levine 1987: 224–226]. Партийные кадры подвергали «собраниям критики и борьбы» землевладельцев, зажиточных крестьян, предполагаемых вражеских агентов и любых других людей, которые воспринимались как препятствие на их пути. В ходе таких мероприятий жертв обязывали выслушивать выкрикиваемые в их адрес обвинения, стоя на коленях, носить нагрудные бирки и колпаки с оскорблениями и описанием вменяемых им преступлений, проходить допросы с применением физического насилия и пыток бессонницей. Собрания критики и борьбы представляли собой форму политического театра. Люди в местных сообществах со всей очевидностью осознавали, что их судьба зависит от готовности обвинять и порицать. Такие собрания зачастую заканчивались тяжелыми побоями, пытками и массовыми казнями, изначально поддерживаемыми КПК – до того момента, пока партия не решила, что чрезмерное насилие контрпродуктивно [Dikötter 2013: 64–74; Westad 2003: 134].

Сразу после ликвидации частной собственности на землю и перераспределения ее и иных активов землевладельцев с крестьян начали требовать осуществления поставок продовольствия и иных запасов. Сельское население также принуждали к труду. Складывающиеся в Маньчжурии отношения между КПК и сельским населением отличались от тех, которые устанавливались на старых опорных базах. Ранее земельная реформа проводилась более поступательно, часто без принуждения, и обычно не сопровождалась чрезмерным применением насилия и завершалась введением не столь обременительных для крестьян условий. [В Маньчжурии] мы сталкиваемся с новым явлением: военной мобилизацией для обеспечения огромной конвенциональной армии. Во времена войны с Японией КПК в основном избегала ведения конвенциональных боевых действий. Этот новый вид противостояния многочисленным армиям Гоминьдана требовал вовлечения больших человеческих ресурсов, вооружений, продовольствия, лошадей и транспортных средств. О возможности выбора речи не шло. Материальное снабжение на коммерческой основе не осуществлялось. Осуществлялась массированная мобилизация в интересах новой армии, которая нуждалась в продовольствии, обеспечении, обуви, одежде, оружии и топливе. Изъятые материальные средства потреблялись сотнями тысяч солдат и десятками тысяч персонала и местных активистов КПК [Levine 1987: 229]³⁰.

Пока КПК укрепляла свои вооруженные силы на новой крупной опорной базе в Маньчжурии, Чан Кайши продолжал попытки уничтожить ее лучшие армейские формирования. Конец продолжавшейся более года серии побед Гоминьдана на поле боя был положен в 1948 г. Мао направил войска на горные гряды в центральной части Китая, вынудив Чана перебросить силы на оборону контролирующихся националистами крупных городов вдоль долины реки Янцзы. Контратака коммунистов встала на пути стратегии Чана. Первая крупная победа КПК пришлась на 1947 г., когда подразделения НОАК отбили масштабное наступление националистов в центральных равнинных районах Китая. Уверившись в правильности собственных убеждений, Мао потребовал развернуть наступление по всем театрам военных действий, взял на себя контроль за всеми военными решениями и смело предсказал победу в пределах пяти лет [Westad 2003: 168–172]. В апреле 1948 г. коммунисты отвоевали Яньань. К июню вооруженные силы Гоминьдана сократились до 3,6 миллиона человек, в то время как на стороне КПК было уже 2,8 миллиона человек [Pantsov, Levine 2012: 350].

Чан Кайши удвоил свои усилия в попытке уничтожить силы НОАК в Маньчжурии, надеясь загнать коммунистов в Сибирь. В регион было направлено серьезное подкрепление, которое включало вооруженные подразделения, имевшие наилучшую подготовку и оборудование. В ходе серии ожесточенных битв в первые три месяца 1948 г. войска Линь Бяо искусным маневром отрезали армиям Чана путь к отступлению и сокрушили их на юге Маньчжурии, полностью изменив военный расклад [Westad 2003: 175–178]. Чан потерял уверенность в своих силах. Он начал готовиться к отступлению со своими лучшими войсками на Тайвань. Единственная его стратегия сводилась к военной победе. Никакого запасного плана предусмотрено не было. Чан начал утрачивать контроль в Гоминьдане. Многие подчиненные разуверились в нем. Националисты потеряли поддержку своей военной кампании со стороны городов. Экономику подкосила гиперинфляция. Среди студентов и иных групп городского населения возросли симпатии к КПК. Правительство США, которое предоставляло Чану военную помощь и кредиты, разуверившись в его победе, сократило объемы поддержки [Ibid.: 181–211; Pepper 1999: 42–93, 132–195]. К концу 1948 г. Чан окончательно потерял Маньчжурию. Попытка отстоять регион стоила ему 400 тысяч солдат его элитных подразделений [Westad 2003: 197].

Неизменная уверенность Мао в триумфе КПК выглядела практически пророчеством после решительных побед Линь Бяо. Немедленно началась подготовка к новой кампании по захвату всего Северного Китая. Мао приобрел в КПК богоподобный статус, чему способствовала партийная пропаганда, связывавшая успехи с его талантом ведения войны. Мао отвергал рекомендации СССР и других партийных руководителей медленно продвигаться к окончательной победе в 1951–1952 гг. СССР продолжал признавать националистов как легитимное правительство Китая. Сталин продолжительное время рассматривал коалиционное правительство или два существующих отдельных режима как наиболее благоприятные перспективы разрешения конфликта. Однако последующее наступление подтвердило верность предположения Мао о возможности добиться абсолютной победы [Ibid.: 198–199]. НОАК продвигалась вперед. Многие представители КПК выражали беспокойство в связи с тем, что вооруженным силам нужно время на передышку и перегруппировку, но Мао настаивал на скорейшем достижении полной победы. Сталин рекомендовал КПК проявлять осторожность. В январе 1949 г. лидер СССР предложил Мао вступить в переговоры с Гоминьданом. Этот совет нашел поддержку со стороны Лю Шаоци и Чжоу Эньлая. Мао же оскорбила попытка Сталина остановить продвижение НОАК. Переговоры могли привести к разделению Китая на два режима: северный и южный. Рекомендации Сталина Мао проигнорировал. Наступление продолжалось [Ibid.: 199–208].

Завершение военного подчинения

Уверенность Мао в очередной раз оказалась почти провидческой. Армии Чан Кайши не выстояли. Военные командиры и гражданские администрации начали сдаваться. Военные переходили на сторону коммунистов целыми подразделениями. Коммунистические силы под командованием Линь Бяо подвергли пятимесячной осаде бывшую столицу Маньчжоу-го – Чанчунь – и морили его жителей голодом. Пережившие осаду националисты сдали город в октябре 1948 г. По имеющимся расчетам, в результате обстрелов Чанчуня и голода погибло около 160 тысяч мирных жителей. Осада Чанчуня подорвала готовность оставшихся командиров-националистов жертвовать гражданским населением, чтобы воспрепятствовать продвижению коммунистов [Dikötter 2013: 3–8, 20–22]. Пекин был сдан без боя в январе 1949 г. Вскоре КПК захватила Тяньцзинь [Yick 1995]. Столица националистов Нанкин пала в апреле, Шанхай – в мае. Выжившие националисты сначала бежали в Гуанчжоу, потом – в Чунцин и, в декабре 1949 г., в Чэнду. В дальнейшем правительство Гоминьдана официально переместилось на остров Тайвань [Dikötter 2013: 22–32; Westad 2003: 221–255].

По мере продвижения НОАК к окончательной победе подошло время КПК решить вопрос о том, где пройдут границы Китая. Давнюю историю имела проблема статуса Тибета, Синьцзяна и Монголии. В эпоху династии Мин – последнем периоде правления страной этническими ханьцами – Китай по площади был примерно на две трети меньше Китая, существовавшего к 1911 г. [Brook 2010: карта на с. 41]. Цин – последняя имперская династия Китая – представляла собой многонациональное государство, в котором заправляли этнические маньчжуры, атаковавшие в 1644 г. империю Мин со своих родных территорий – современного Северо-Восточного Китая (Маньчжурии). В начале 1700-х гг. маньчжуры сильно расширили границы империи за счет военной экспансии, присоединив к государству неханьские народы Монголии, Синьцзяна и Тибета. Последние яростно сопротивлялись распространению влияния Китайской империи и регулярно бунтовали вплоть до падения династии Цин в 1911 г. [Rowe 2009: 71–78]. Указанные регионы сразу же заявили о своей независимости. СССР поддержал создание независимой Монголии в 1921 г. В 1924 г. в Монголии был установлен коммунистический режим. Страна стала государством-сателлитом СССР [Rossabi 2005: 30–31]. Националисты выступали резко против таких инициатив и отказывались признавать новое монгольское государство, отстаивая исторические границы империи Цин. Коммунисты, находясь в зависимости от финансовой и военной поддержки СССР, приняли новые реалии. Гоминьдан же лишь отказался от своих претензий на всю Монголию, подписав соглашение с СССР в августе 1945 г. В обмен националисты получили от СССР признание Чан Кайши в качестве легитимного главы Китая [Chen 2001: 27]. Таким образом, в пределах китайских границ осталась только Внутренняя Монголия.

Первоначально коммунисты исходили в своей позиции по вопросам оформления национальных границ Китая из поддержки чаяний крупных неханьских народностей. Вплоть до 1940-х гг. КПК заявляла, что Синьцзян, Монголия и Тибет сначала получат «полную автономию», а потом, в духе принципа «национального самоопределения», примут решение, следует ли им вступать в федерацию с Китаем и ханьцами. КПК прикладывала усилия, чтобы отмежеваться в этом вопросе от «реакционных сил», в частности, от Гоминьдана во главе с Чан Кайши. Со слов коммунистов, курс националистов на «единство пяти национальностей» был лишь попыткой «скрыть собственную политику национального притеснения». В официальном заявлении от 1932 г. КПК указывает, что партия «признает право на национальное самоопределение всех национальных меньшинств, в том числе право на самоопределение вплоть до отделения от Китая». Официальные документы 1930-х гг. выступают за тибетский сепаратизм как «движение за национальное освобождение», которое устранит как британское (индийское), так и китайское господство над Тибетом [Chen 2007: 131–132; Westad 2003: 118–119]. В указанных формулировках между словами «Китай» и «ханьцы» ставился знак равенства при очевидном признании прав иных крупных национальностей самостоятельно определять свое политическое будущее.

Эта позиция была кардинальным образом пересмотрена в 1949 г. и уступила место планам по строительству социалистического государства, олицетворяемого «единством пяти национальностей»: ханьцев, хуэйцев (этнических ханьцев-мусульман), тибетцев, уйгуров Синьцзяна и монголов. Это была все та же старая формула Гоминьдана, которую КПК отрицала как реакционное прикрытие национального притеснения. В беседах с представителем Сталина в январе 1949 г. Мао обозначил новый подход: социалистическое государство призвано освободить национальные меньшинства от феодального гнета [Chen 2007: 132–133; Westad 2003: 234–235]³¹.

Покорение Внутренней Монголии и Синьцзяна происходило примерно по тому же сценарию, что и на остальной территории Китая. На тот момент указанные регионы в ходе переговоров в августе 1945 г., незадолго до капитуляции Японии, Сталин уступил Гоминьдану [Gao 2007]. Ситуация с Тибетом была кардинально иной. Здесь НОАК воевала не с националистами, а с тибетцами. Вскоре после развала династии Цин вооруженные силы Тибета изгнали со своей территории последние имперские войска. 13-й далай-лама вернулся из индийской ссылки и основал новое правительство, которое провозгласило полную независимость Тибета [Goldstein 1989: 58–66]. В следующие десятилетия Тибет имел собственные правительственные структуры и армию. После поражения Японии он приступил к скоординированной дипломатической кампании, дабы получить международное признание своей государственности и дать отпор притязаниям Китая на свою территорию [Ibid.: 522–610; Westad 2003: 92–94]. В надежде отвратить от себя надвигающееся наступление Тибет безуспешно обращался к ООН, Великобритании и США и вел тщетные переговоры с КПК [Goldstein 1989: 619–690]. Вторжение вооруженных сил КНР пришлось на октябрь 1951 г. Скромные по размерам и снабжению тибетские войска были сломлены. Несмотря на отчаянные обращения тибетского правительства к Индии и ООН до последней минуты наступления, заручиться международной поддержкой не получилось [Ibid.: 690–736; Wes-tad 2003: 92–94], и оно было вынуждено принять диктуемые Пекином условия: признать переход региона под юрисдикцию Китая в обмен на туманные, практически не имеющие законной силы обещания автономии и невмешательства в религиозные и социальные вопросы. 16-летний 14-й далай-лама вернулся в Лхасу [Chen 2007: 157–159].

Новая позиция КПК сводилась к культурному превосходству ханьцев. Угнетенных тибетцев объявили «свободными» от прежних предположительно отсталых социальных устоев. Для многих из них принять такое урегулирование вопроса, а равно и связанные с ним заявления о культурном превосходстве ханьцев оказалось невозможным. В последующие десятилетия новое китайское государство будет постоянно вмешиваться в автономию тибетцев по религиозным и социальным вопросам, создавая тем самым для себя затяжные политические проблемы, в том числе вооруженное восстание, которое будет подавлено НОАК в 1959 г.

Наследие борьбы за власть

Какие уроки извлекли для себя из победы Мао и другие лидеры КПК? Что унаследовало новое партийное государство у революционной организации, которая породила его? В первую очередь, доверие к суждениям и таланту Мао в качестве руководителя. В ключевые моменты в истории партии Мао неоднократно занимал по стратегическим вопросам не имевшие широкой поддержки позиции, при этом последующие события оказывались доказательствами его правоты. Мао был одним из первых сторонников идеи революции в деревнях тогда, когда руководство КПК все еще следовало советской догме о возможности наступления революции в сельской местности позднее, после того как сформируется городской пролетариат. В опорной базе города Яньань Мао трансформировал партию и армию в мощную силу, которая, после капитуляции Японии, наконец-то могла составить убедительную конкуренцию националистам. Скорее всего, решающее значение сыграла непоколебимая с самого начала гражданской войны вера Мао в возможность абсолютной победы. На фоне огромных потерь в первые два года вооруженного конфликта он настойчиво и вопреки мнениям более осторожных коллег заявлял, что победа может быть достигнута и что коммунистам нужно продолжать борьбу [Levine 1987: 93–101; Westad 2003: 172–178]. Таким образом за Мао закрепилась репутация поразительно прозорливого и талантливого партийного лидера. По словам ведущих исследователей эпохи Мао,

его предполагаемые феноменальные способности в разгадке тайн революционной борьбы перед лицом невероятного количества проблем сформировали глубокую веру, что он мог намечать политические курсы, которые не были доступны пониманию других людей… Эта вера сохранялась даже тогда, когда события демонстрировали, что лидер уже утратил свою непогрешимость [Teiwes, Sun 1999: 13].

Вторым важным наследием стал акцент партии на дисциплину и беспрекословное подчинение партийной линии и Мао Цзэдуну. Эти черты, выработанные в Яньане в начале 1940-х гг., будут задавать направление движения последующей истории Китая. Однако ключевыми здесь были не пожелания партии к китайскому обществу, а ее требования к собственным членам и в особенности кадрам. Именно лица, которых партия поставила на ответственные должности, несут на себе наибольшее бремя незыблемой преданности и дисциплинированности. К словам и делам кадров КПК было приковано еще более пристальное внимание, чем к рядовым гражданам. За отступления от общего курса и расхождения во мнениях применялись жестокие наказания. Ощущение постоянной угрозы быть наказанным за неспособность полностью выполнить вверенные задачи является свидетельством необычайной дисциплинированности и целеустремленности, которые партийная организация часто демонстрировала как в борьбе за власть, так и в других вопросах. Однако оборотными сторонами этих качеств стали чрезмерный конформизм и излишнее рвение в проведении в жизнь приказов даже тогда, когда их реализация приводила к неожиданным и весьма негативным последствиям. Результатом оказываются постоянные старт-стопы партийных кампаний, полный отказ от выбранной стратегии при отрицательных результатах или броски в одном направлении, сопровождающиеся резким креном в сторону другой цели, чтобы устранить последствия, вызванные взятым до этого курсом.

Определяющим наследием продолжительной борьбы за власть была неспособность к терпеливой и последовательной работе, которая была характерна для изолированных партизанских отрядов, работавших на опорных базах. На заключительных этапах противостояния КПК сформировала фундамент для обширной милитаризированной бюрократии, которая преуспела в принесении в жертву как подконтрольных ей рядовых граждан, так и партийных кадров. Это была революционная организация, решительно настроенная на стремительное достижение амбициозных целей вопреки будто бы заведомо маловероятным шансам на успех и несмотря на высокую цену, которую предстояло заплатить за это партии и народу. В последующее десятилетие Мао будет пользоваться своим авторитетом, чтобы продвигать политические курсы, вдохновленные революционной мобилизацией, которая принесла КПК победу в гражданской войне. Как отмечает один исследователь,

общий урок, который Мао и его последователи извлекли из гражданской войны, заключался в том, что революционные задачи, вне зависимости от любых превратностей и преград, могут быть реализованы за счет мобилизации масс и аккумулирования достаточной воли и решимости людей. Это окажется роковым заблуждением, из-за которого будет загублено много жизней и ресурсов [Levine 1987: 247–248].

Глава 3
Революция в деревнях

Хотя крупные социальные революции часто начинаются как противостояние деспотическому правлению, они обычно создают еще более обширные, еще более мощные и еще более централизованные государства. Это происходит посредством трансформации ранее существовавших социальных структур, уничтожения власти прежних элит и формирования новых бюрократических организаций, которые насквозь пронизывают общество [Skocpol 1979]. В первое десятилетие пребывания у власти КПК ускоренно и скрупулезно проводила в жизнь именно такую повестку. В сельской местности можно выделить две стадии этого процесса: во-первых, революционная земельная реформа, претворяемая в принудительной форме в виде многоуровневой классовой борьбы, уничтожившей социально-политические основы существования местных элит, которые веками доминировали в жизни китайских сообществ; во-вторых, коллективизация, в ходе которой земля была консолидирована в руках колхозов, объединявших целые деревни, а крестьяне были поглощены аграрными организациями, в которых они фактически выступали как закабаленные работники, обязанные подчиняться назначенным новым партийным государством руководителям.

Земельная реформа в форме классовой борьбы

Инструментом для распространения государственной власти в сельских районах Китая стала практика проведения КПК земельной реформы в форме классовой борьбы. Партия сознательно стремилась к изменению сельских социальных структур для формирования большего равенства и отстаивания интересов обездоленных крестьян. Однако для достижения успеха на этом поприще требовалось закрепить авторитет КПК в сельской местности за счет военного присутствия на местах. Государственную власть вплоть до низовых уровней расширяли за счет размещения кадров на территориях, находящихся под защитой армии. В дальнейшем кадры организовывали кампании против групп лиц, признававшихся классовыми врагами и политическими конкурентами, и формировали новые административные органы в деревнях.

Стратегия революции в деревнях была личным вкладом Мао Цзэдуна в учение марксизма-ленинизма, а также в теорию и практику социалистической революции. Вопреки ортодоксальным положениям марксизма-ленинизма он был одним из первых и наиболее яростных сторонников мнения, что китайская революция будет вынужденно крестьянской революцией³². Основной сферой ответственности Мао в 1925–1927 гг., во времена существования единого с националистами фронта, было как раз крестьянское движение. Руководство КПК видело в Мао ведущего специалиста по проблемам сельских районов. Сам он содействовал организации подготовки многих деревенских кадров, которые сопровождали армию националистов на марше Северного похода. Мао с жаром полемизировал как с националистами-союзниками, так и с более ортодоксальными националистами в КПК по поводу идеи, что Китай созрел для революции в деревнях и что только посредством всесторонней трансформации в сельской местности отсталых социальных структур будет возможно сгенерировать достаточно энергии для доведения китайской революции до полной и окончательной победы [Pantsov, Levine 2012: 156–157].

В месяцы, предшествовавшие началу Северного похода³³ в июле 1926 г., Мао обозначил свои четкие взгляды на политическую роль крестьянства. Он выступал с аналитическими отчетами по экономическим структурам в деревнях на юге Китая, раскрывая, в частности, значение тайных обществ и криминальных структур, описывая жалобы и интересы восьми отдельных социальных групп и указывая на особенности эксплуатации сельских жителей в форме чрезмерных ставок арендной платы, кредитов, неравноправного доступа к земле и доминирования землевладельцев, жертвами которых была большая часть населения, над местным ополчением [Мао 1926a]. В черновом варианте резолюции, составленной при участии Мао, решительно утверждается, что в стране, где 80 % населения занято сельским хозяйством, «однозначно – национальная революция должна принять вид крестьянской революции». Предполагаемая революция не могла состояться без освобождения крестьян от экономического и политического гнета [Мао 1926b]. Мао пишет, что она не увенчается успехом, если не заручиться поддержкой крестьянства, и что наиглавнейшим оппонентом текущей национальной революции выступает класс землевладельцев [Мао 1926e].

Воззрения Мао на крестьянское движение как проявление классовой борьбы вызывали значительные споры в альянсе националистов и коммунистов. В 1926 г., по мере продвижения Революционной армии под командованием Чан Кайши на север Китая, вооруженные силы зачастую задерживали представителей деревенского ополчения, которое оплачивалось и контролировалось землевладельцами. Мао же настаивал на роспуске ополчения на местах именно в связи с тем, что оно было подконтрольно землевладельцам и могло, соответственно, воспрепятствовать революции в деревнях [Мао 1926d]. После разоружения ополченцев новые ассоциации фермеров, которые создавались активистами КПК, следовавшими по пятам за армией, могли функционировать без чьего-либо сопротивления. Фермерские ассоциации, возглавляемые обездоленными деревенскими жителями, устраивали суды над «местными бандитами и погрязшими в грехах шэньши», подвергая местную элиту публичному унижению, избиениям и массовым казням. Оставшееся в распоряжении крестьян отобранное имущество распределялось в дальнейшем между участниками ассоциаций [Wilbur 1983: 591–594].

Советские консультанты, которые обеспечивали поддержку Северного похода, были обеспокоены актами насилия в деревнях. С их точки зрения, такие акции ставили под вопрос союз националистов и коммунистов, который был необходим для объединения Китая под руководством нового революционного правительства. Сталин полагал, что для «буржуазной революции» необходима националистическая армия, которая выступит против феодальных и милитаристских сил в Китае. В то же время чрезмерно активное развертывание земельной революции могло привести к утрате поддержки офицеров-националистов, многие из которых были выходцами из семей землевладельцев. Сталин потребовал от КПК усмирить крестьянское движение, и ЦК КПК предпринимал попытки воспрепятствовать дальнейшему насилию. Многие командиры корпусов заменили комиссаров-коммунистов на не состоящих в КПК и подавляли деревенские бунты, предотвращая конфискации земель [Brandt 1958: 88–90; Taylor 2011: 61–62; Wilbur 1983: 606–608].

Мао резко реагировал на такую критику и опровергал «предполагаемое единодушие» в отношении крестьянского движения как достойного жалости «движения черни». Он утверждал, что крестьяне не угрожают Единому фронту, и предсказывал, что привлечение сельского населения приведет к формированию еще более сплоченного альянса, который объединит большинство китайцев. Без насильственного свержения класса землевладельцев, настаивал Мао, не может быть настоящего единого фронта. В революционное время

все действия крестьян против феодального класса землевладельцев представляются обоснованными. Даже если и возникают определенные эксцессы, их стоит признать допустимыми, поскольку, если [крестьяне] не научатся заходить в своих действиях слишком далеко… наиболее вероятно, они не смогут свергнуть власть феодального класса, которая концентрировалась на протяжении нескольких тысячелетий [Мао 1927b].

Свою позицию по революционному конфликту классов Мао четко обозначил в опубликованной в связи с годовщиной Парижской коммуны несколькими неделями ранее этой годовщины статье. «Человечество будет освобождено лишь посредством классовых войн, – пишет Мао. – В настоящее время значительное число людей в стране ставят под сомнение или противятся классовой борьбе в силу непонимания истории человеческого развития». По мнению Мао, провал Парижской коммуны связан с двумя факторами. Во-первых, коммуной «не руководила единая, централизованная дисциплинированная партия». Во-вторых,

отношение к врагу было слишком примирительным и милосердным. Жалость к врагу есть жестокость по отношению к собственным товарищам. Если мы не будем применять жесткие меры против врага, то враг будет проявлять безжалостные меры против нас самих.

Мао заявляет, что критика «красного террора» была частью империалистического заговора по внесению смуты в ряды китайских революционных сил. В действительности же, указывает Мао, «белый террор» государства всегда оказывается значительно хуже [Мао 1926c].

Максимально подробно Мао отстаивает крестьянскую революцию в развернутом докладе о крестьянском движении в провинции Хунань, представленном ЦК Гоминьдана в феврале 1927 г. Документ повествует о бунте против землевладельцев и обеспеченных крестьян, который станет в дальнейшем моделью коммунистической земельной реформы. В частности, в документе приводится пример «собраний критики и борьбы», посредством которых кадры КПК будут позже такую реформу реализовывать. Эта методика найдет и применение партийными силами в городских районах Китая. В докладе Мао называет насилие горнилом революции. Эти идеи останутся ядром политической философии лидера до конца его жизни.

Рассматриваемая вспышка революционного насилия оценивается в докладе положительно, а само насилие называется необходимым. Также раскрываются подробности мятежа, равно как и его результат – освобождение бедных селян. Мао критикует тех робких людей, которые испытывают ужас от так называемых «крайностей» бунта – неизбежного побочного продукта революции. Он заявляет, что подход каждого отдельного человека к революции в деревнях – это водораздел, отделяющий сторонников революции от реакционеров. В документе отражаются те внутренние разногласия, которые вскоре приведут к разрыву между коммунистами и националистами. Мао начинает свою работу с многословного восхваления крестьянского мятежа:

Этот всплеск крестьянского движения представляет собой событие колоссальной важности. Очень скоро поднимутся, подобно свирепому ветру или буре, несколько сот миллионов крестьян в центральных, южных и северных провинциях Китая. Эту стремительную и яростную силу не сможет сдержать даже самая мощная власть. [Крестьяне] сорвут с себя все стягивающие их путы и устремятся по дороге освобождения, выкапывая на своем пути к пункту назначения могилы всем империалистам, милитаристам, коррумпированным чиновникам, местным бандитам и недостойным шэньши. Именно [крестьянам] решать, что делать со всеми революционными партиями и товарищами-революционерами: примут ли они их или отвергнут? Поставят ли они их во главе своего движения? Или эти две группы окажутся по разные стороны баррикад? [Мао 1927a: 430]

Мао одобрительно отзывается о действиях крестьян. Его комментарии позже лягут в основу собраний критики и борьбы, которые КПК будет проводить в рамках сельских кампаний на протяжении десятилетий.

У дома местного бандита или недостойного шэньши, который выступает против союза [крестьян], собирается на демонстрацию большая толпа народу. Манифестанты как нечто само собой разумеющееся отнимают у виновного продовольствие, забивая его свиней и потребляя его запасы зерна.

Публичное унижение также составляет важную часть акции и имеет долговременные последствия:

Шествия обвиняемых с колпаками на головах по деревням.
Сейчас такое можно увидеть повсеместно. Какому-нибудь местному бандиту или скверному шэньши нахлобучивают на голову бумажный колпак, на котором написано «такой-то бандит» или «такой-то скверный шэньши». Человека за веревку проводят [по улицам] в сопровождении большого скопления народа. Это наказание заставляет трепетать местных бандитов и скверных шэньши больше, чем любое иное. Любой человек, которого хоть раз короновали бумажным колпаком, полностью теряет лицо и больше никогда не сможет ходить с поднятой головой [Ibid.: 446].

Мао заявлял, что в описанном событии нет ничего чрезвычайного. Крестьяне ведут себя подобным образом лишь потому, что доведены до предела жестокостью шэньши, которые заслуживают любые наказания, вводимые для них народными массами: «Кто плох, а кто хорош, кто заслуживает высшей кары, а кто отделается малым наказанием? Крестьяне все хорошо помнят, и наказание редко превосходит по суровости совершенное преступление». В часто цитируемом тексте Мао оправдывал свои воззрения так:

Революция – это не приглашение гостей на ужин, не написание статьи, не создание картины, не вышивание крестиком. Революция не может быть утонченной, неспешной и мягкой, не должна быть «милосердной, праведной, вежливой, умеренной и приятной». Революция – восстание, акт насилия, посредством которого один класс свергает власть другого класса. Если крестьяне не будут применять мощную силу, то они не смогут сбросить глубоко укоренившуюся за тысячелетия власть землевладельцев. Говоря прямо, во всех сельских районах надлежит учинить на краткое время террор. В противном случае мы никогда не сможем воспрепятствовать деятельности контрреволюционеров в сельской местности или лишить шэньши их авторитета. Нужно выйти за пределы допустимого, чтобы восстановить справедливость [Ibid.: 434–435].

Выход за пределы «допустимого» подразумевал, кроме того, и казни без суда и следствия. Насилие подобных масштабов весьма эффективно в сотрясании основ старого порядка.

Расстрелы. Их приберегают для худших из местных бандитов и недостойных шэньши. Крестьяне проводят расстрел совместно с другими представителями народных масс. Казнь заметной фигуры среди недостойных шэньши… отдается эхом по всей стране и позволяет очень эффективно ликвидировать оставшиеся пороки феодализма [Ibid.: 467].

Мао решительно отстаивал этот подход в отношении любого, кто противостоял революции. Более того, он утверждал, что «любой революционный товарищ должен поддержать это начинание, чтобы не оказаться среди контрреволюционеров» [Ibid.: 433]. Через месяц после публикации этого доклада Чан Кайши начал форсированную чистку, направленную против союзников-коммунистов.

Мао всегда полагал, что революционные акции могут происходить только при поддержке вооруженных сил. Оказавшись брошены на произвол судьбы, крестьяне не будут способны противостоять ополчению, возглавляемому шэньши. Для захвата территорий и поддержки бунта обездоленных революционная партия должна располагать собственными вооруженными силами. В августе 1927 г., по прошествии четырех месяцев после чистки, устроенной Чан Кайши в отношении коммунистов, Мао все еще отстаивал указанную позицию:

Полноценным самообманом была бы попытка захватить политическую власть без поддержки армии. Ошибка нашей партии в прошлом заключалась в игнорировании военного дела. Сейчас же нам нужно сконцентрировать 60 % нашей энергии на армии. Мы должны придерживаться принципа захвата и формирования политической власти под дулами орудий [Schram 1995: 36; Pantsov, Levine 2012: 196].

Вскоре после разрыва с националистами КПК организовала ряд провальных региональных бунтов, итогом которых стало отступление оставшихся сил коммунистов в изолированные горные опорные пункты [Wilbur 1983: 673–681, 690–696]. После консолидации опорных пунктов Мао и его товарищи начали претворять свою версию революции в деревнях. Соответствующие мероприятия – инсценированные собрания критики и борьбы в находящихся под контролем вооруженных сил селах – представлены в докладах Мао. Он описывает, как партия мобилизовала нищее сельское население на публичные собрания, содержанием которых стало противоборство с обеспеченными представителями местных элит. Мероприятия сопровождались обвинениями, унижением и захватом собственности богатых. Побои и коллективные казни были обычной частью этого процесса. Вплоть до окончания гражданской войны и в первые годы после образования КНР «классовая борьба», проводимая по единому сценарию как в Советском районе Цзянси-Фуцзянь, так и на опорных пунктах времен войны с Японией, была основным средством, с помощью которого КПК подрывала политическую и экономическую власть сельских элит, перераспределяла землю и продвигала на местах новых лидеров, преданных делу партии.

Политические последствия земельной революции

Революционная земельная реформа имела политические последствия, которые оказались ничуть не менее важны, чем связанные с этой реформой экономические результаты. Выступление против землевладельцев и других авторитетных фигур, сопровождавшееся захватом собственности, ритуальными публичными унижениями, побоями, казнями без суда и следствия и клеймением позором выживших и их потомков, обрушило основы политической и экономической системы в сельской местности. В образовавшемся вакууме КПК воздвигла подмостки для власти партийного государства. Политические активисты и члены партии, на этом этапе в основном происходившие из бывшей бедноты, вовлекались в проведение земельной реформы и вступали в ряды деревенской администрации, ставшей частью формировавшихся структур нового государства, где местные землевладельцы и торговые кланы уже не имели былого влияния.

В действительности под прикрытием земельной реформы происходила политическая революция, нацеленная на полное уничтожение материальных благ и влияния прежних элит, а равно стигматизация состоятельных людей и их потомков. КПК привлекла на свою сторону новое поколение членов партии и сельских управленцев, которые хорошо проявили себя в качестве активных сторонников земельной реформы. Своими должностями эта группа людей была полностью обязана КПК, что делало их преданными сторонниками нового партийного государства. Более того, проведение земельной реформы продемонстрировало непреодолимую мощь партии в подавлении предполагаемых противников и преобразовании общества в нечто прежде немыслимое. Передавая землю и обещая сравнительное процветание большинству сельского населения, КПК обеспечила поддержку новому режиму. Мобилизация значительного числа деревенских жителей на активное участие в насильственных собраниях критики и борьбы, которые зачастую оканчивались массовыми казнями землевладельцев, а также захватом и перераспределением их собственности, привела к тому, что сельское население оказалось вовлеченным в революционное кровопролитие.

Уильям Хинтон, американский коммунист, работавший с КПК в конце 1940-х гг., оставил после себя подробный и интригующий рассказ о революционных событиях в деревнях. Хинтон одобрительно отзывается о партийной работе в провинции Шаньси на севере Китая, куда Красная армия отошла вскоре после капитуляции Японии в конце 1945 г. Первым шагом революции стала «кампания против предателей». Хинтон стал очевидцем публичного собрания критики и борьбы, объектом которых стали деревенский старшина, глава местного ополчения и сотрудничавший с японцами землевладелец. Кадровые сотрудники КПК приказали принять участие в собрании всем жителям деревни. Обвиняемые были выведены на помост. Их заставили стоять со связанными руками. Функционеры кричали на обвиняемых, награждали их пощечинами и били. При этом крестьяне, несмотря на призывы принять участие в порицании, оставались от действа в стороне. Тогда собрание было перенесено на следующий день. Вечером функционеры провели встречи с отдельными группами жителей. На встречах перечислялись действия обвиняемых во время японской оккупации. Крестьян заверили, что Красная армия обосновалась в их районе прочно, и никакой кары участием в собраниях сельчане на себя не навлекут. В ходе встреч кадры также выявили активистов, которым было приказано выступать на общем собрании с обвинениями первыми. Состоявшееся на следующий день собрание критики и борьбы было уже гораздо более эффективным: активное участие в нем приняло больше крестьян, кричащих и угрожающих обвиняемым расправой. Несколькими днями позже в деревню приехали высокопоставленные военные и чиновники по вопросам общественной безопасности, по случаю их прибытия было организовано еще более масштабное и окрашенное эмоциями собрание. Двух обвиняемых приговорили к смерти. Их отвели на край деревни и расстреляли. Собственность убитых распределили между их односельчанами [Hinton 1966: 110–117].

После того как коллаборационисты понесли наказание, КПК начала кампанию против обеспеченных домохозяйств. В 1946 г. удар был нанесен по землевладельцам, которых обвинили в утаивании запасов зерна во время недавно разразившегося голода. Функционеры проводили собрания критики и борьбы в деревнях. Землевладельцев ставили на колени и избивали, чтобы выбить показания о том, где запрятаны их деньги и золото. Обвиняемых не казнили, и некоторым из них удалось бежать [Ibid.: 132–138]. Это была прелюдия к общей кампании против землевладельцев и местной Католической церкви. Через собрание критики и борьбы были вынуждены пройти и главы местных влиятельных семей. Выкрикиваемые обвинения, побои, принуждения к признанию и пытки использовались для получения информации об их припрятанных богатствах. В этих мероприятиях применялось больше насилия, чем в прежних кампаниях. Многие люди были забиты до смерти или доведены до самоубийства. Собственность погибших и местного католического прихода была конфискована и распределена между деревенской беднотой [Ibid.: 139–146].

К середине 1946 г. было сформировано новое деревенское правительство. Членов партии оказалось достаточно для учреждения парткома. Впрочем, нововведения сопровождались проблемами. Новые лидеры, пользовавшиеся при поддержке Красной армии и партийной организации неоспоримым авторитетом, незамедлительно начали злоупотреблять своей властью. Хинтон описывает, как новые деревенские кадры и главы ополчения занимались коррупцией, принуждением, избиениями, сексуальным притеснением женщин и даже сексуальным насилием. Бесправные крестьяне ничего не могли им противопоставить [Ibid.: 222–240]. Подобные ситуации сложились во время гражданской войны на севере Китая, по всей видимости, во многих «освобожденных районах». Партийное руководство приняло решение о направлении в деревню для расследования обстоятельств и устранения проблем «рабочей группы» в составе 15 человек, в том числе чиновников уездной администрации, а также учителей и политических активистов из местного университета (в их числе был и Хинтон). Эта группа приняла на себя управление деревней и начала проверку действий деревенской администрации и парткома. Ею была сформирована крестьянская ассоциация, отобрано новое руководство и учреждено новое деревенское правительство. Беседуя с крестьянами и организуя небольшие групповые встречи, члены рабочей группы подтвердили распределение собственности до начала конфискации и классифицировали домохозяйства на бедные, среднего достатка, обеспеченные и землевладельческие [Ibid.: 275–311]. В рамках этих мероприятий жителям также предлагали передать информацию о злоупотреблениях со стороны деревенской администрации [Ibid.: 332–366]³⁴.

Как следует из подробного рассказа Хинтона, революционная земельная реформа представляла собой прежде всего акт государственного строительства: кампания уничтожала основы прежнего строя, зачищала пространство под новые политические организации, привлекала новых руководителей из ранее считавшихся маргинальными социальных групп и снабжала абсолютное большинство крестьян благами для обеспечения широкой поддержки нового партийного государства³⁵. Впервые в китайской истории были созданы государственные механизмы для прямого сбора налогов с отдельных домохозяйств.

Во времена Китайской империи государственные структуры распространялись не далее уездных администраций. Это был самый низкий уровень, на котором функционировали получавшие жалованье от государства чиновники, составлявшие часть имперской бюрократии. Начальники уездов отвечали за сбор налогов и обеспечение порядка на местах. Они имели возможность нанимать собственный штат и устанавливать отношения с влиятельными местными фигурами, зачастую владельцами определенной собственности, которые прошли через низшие ступени имперских госэкзаменов. По сути, деревни автономно управлялись местными обеспеченными элитами, которые финансировали храмы и школы, руководили подобными ассоциациями, поддерживали местное ополчение и предоставляли средства на социальное обеспечение обездоленных [Ch’ü 1962; Rowe 2009: 48–62; Siu 1989: 41–87].

К 1940-м гг. на местах уже произошли значительные социально-политические изменения, однако модель управления местными элитами сохранилась, пусть и в обновленной форме. Шэньши – образованные люди с дипломами о сдаче госэкзаменов – более не играли в местном управлении существенной роли. Имперские экзамены были отменены еще в 1905 г., и людей, которые могли похвастаться соответствующими сертификатами, оставалось немного. На смену шэньши пришли другие местные фигуры, в том числе торговцы, крупные землевладельцы и местные политиканы, которые выступали как посредники в переговорах с районными правительствами. В некотором смысле они пользовались еще большей автономией, чем прежние шэньши, статус которых определялся результатами, которые они продемонстрировали на имперских экзаменах [Barkan 1990; Duara 1990; Watson 1990].

Ян Цинкунь (также известен под западным именем Ц. К. Ян) рассказывает о деревне Нанцзин провинции Гуандун по ее состоянию на 1948 г., отмечая, как мало изменилось в этих местах со времен империи:

При Китайской Республике политические дела в [местном] уезде в основном велись через неформальную систему местного администрирования, контролируемую уездным правительством. Деревня выступала в них как в высокой степени автономный самоуправляемый субъект. Со времен падения последней императорской династии национальное правительство не преуспело в существенном преобразовании устоявшейся децентрализации местного управления, при которой политическая жизнь отдельно взятой деревни реализовывалась по большей части ее собственными властными структурами и была слабо интегрирована в систему центральной власти [Yang 1959: 103, 106]³⁶.

Ян описывает деревню, в которой клановые организации занимаются ремонтом дорог, сточных канав и водных каналов, финансируют местные школы и снабжают оружием местное ополчение, чтобы было кому защищать их от бандитов. Группы бедных крестьян и фермеров среднего достатка также формировали отряды по защите посевов от бандитов и воров. Такие коллективы устанавливали связи с местными преступными организациями, иногда образуя с бандами рэкетиров союзы [Yang 1959: 109–110]. В одной деревне сосуществовали различные неформальные местные властные группы³⁷.

Ян прослеживает трансформацию, которая происходила в деревне в первые годы консолидации коммунистической власти, и показывает, как новое государство отстраивалось на низовом уровне. Нанцзин пережила те же классовую борьбу и земельную реформу, которые осуществлялись в иных районах Китая. Именно на это время приходится подавление «местных бандитов». При этом в деревне первоначально не проводились какие-либо публичные трибуналы или казни. Домохозяйства распределили по категориям. Земля, утварь, сельскохозяйственный инвентарь, рабочий скот, а равно и клановая собственность, использовавшаяся для финансирования школ и святилищ, были конфискованы и переданы бедным домашним хозяйствам [Yang 1959: 146–166].

График 3.1. Средний размер угодий с разбивкой по категориям крестьян до и после земельной реформы. Источник: [Riskin 1987: 51]

Не менее радикальными были и политические изменения. КПК сформировала опирающиеся на вооруженные силы новые властные структуры. Ассоциация по защите посевов была разоружена и расформирована. Солдаты конфисковали огнестрельное оружие. Наиболее влиятельные местные семьи стремительно утратили влияние, и многие из них бежали в Гонконг. Клановые организации были лишены собственности и прежних социальных функций. Первыми представителями нового государства в деревне стали вооруженные до зубов солдаты и офицеры. По результатам земельной реформы в 1951 г. была инициирована кампания «подавления контрреволюционеров». Шестнадцать человек были казнены без суда и следствия в отсутствие каких-либо публичных извещений. Это вселило ужас в жителей, которые не понимали, чем убитые заслужили клеймо «врагов народа». Новая волостная администрация назначила деревенского старшину и его заместителя. Было сформировано новое народное ополчение, подчинявшееся волостной администрации [Ibid.: 167–175]. Ян заключает:

За поразительно короткое время коммунисты ликвидировали в Нанцзин прежнюю систему формального управления и полностью уничтожили неформальные структуры местной власти и их компетенции… Эти перемены заметно продвинули Китай на пути к переходу к структурным реалиям современного государства и значительно повысили возможности центральной власти страны [Ibid.: 169, 174; Li 2009: 5; Siu 1989: 116–142]

Экономические последствия земельной революции

Не менее драматичными были последствия земельной революции и для экономики. Полученная у состоятельных семей земля без промедления передавалась бедным крестьянам. В результате было установлено ее поразительно равное распределение. По состоянию на 1930-е гг. свыше 57 % сельского населения имело низкий или средний достаток, но владело лишь 24 % земли. После земельной реформы доля этих групп в сельхозугодьях Китая возросла почти вдвое, до 47 %. Состоятельные крестьяне и землевладельцы испытали тяжелые лишения. В 1930-х гг. зажиточные крестьяне составляли 3,5 % населения и владели свыше 18 % земли. После земельной реформы за ними сохранилось лишь 6,4 % земли. Основной удар кампании, как и первых собраний критики и борьбы и казней, пришелся на землевладельцев, которые, составляя лишь 2,5 % населения, владели по состоянию на 1930-е гг. почти 40 % земли. Этот показатель упал после земельной реформы до чуть больше 2 % [Riskin 1987: 51]. График 3.1 демонстрирует влияние столь радикального перераспределения земельных владений. Средний размер сельскохозяйственного угодья увеличился у бедных крестьян более чем вдвое. Немного расширились угодья крестьян среднего достатка. Участки обеспеченных крестьян сократились примерно на треть, однако у них было больше земли, чем у других групп. Землевладельцев земельная реформа подкосила, ее авторы заведомо негативно относились к данной группе крестьянства. Средний размер угодий землевладельцев уменьшился на 90 %. После земельной реформы их владения оказались сравнимы с собственностью бедных крестьян³⁸.

Насилие намеренно было частью описываемого процесса с самого его начала. При этом для перераспределения земли и ослабления власти землевладельцев без ожесточенных собраний критики и борьбы, казней и политической стигматизации обеспеченных семей не было никаких препятствий. Более умеренные и при этом эффективные земельные реформы происходили в 1950-х гг. в Японии, Южной Корее и на Тайване и приводили к более справедливому распределению земли, создавая основы для процветания мелкого сельского хозяйства и стремительного развития деревень. Данный ненасильственный подход лишал землевладельцев их традиционных источников сверхдохода и доминирующей роли в экономике сельских районов, однако обеспечивал им в обмен частичную компенсацию, не лишая их при этом иных материальных благ и не вынуждая становиться политическими маргиналами.

Запоздалая земельная реформа, предпринятая на Тайване националистами под руководством Чан Кайши, – еще одно свидетельство в пользу такого умозаключения. Долгие годы земельная реформа постоянно обсуждалась националистами в законодательных собраниях материкового Китая без каких-либо дальнейших практических действий. Консолидировав на Тайване в своих руках гораздо более централизованную и деспотичную диктатуру, Чан Кайши наконец-то провел земельную реформу. С 1949 по 1953 г. арендные платежи для земледельцев-арендаторов были законным путем сокращены до не более 37,5 % объема ежегодного урожая. Общественные земли и конфискованные у японцев земли продавались безземельным крестьянам с большими скидками. Были установлены предельные размеры земельных участков. Оказавшиеся за этими пределами частные земли задешево продавались мелким фермерам. В обмен на конфискованную землю землевладельцы получали компенсацию в виде акций в государственных корпорациях. Доля семей, которые были собственниками угодий, возросла с 36 до 65 %, а доля арендованной земли упала с 39 до 11 %. Это не привело к выравниванию собственности в тех масштабах, которые имели место в континентальном Китае. В то же время подобные меры не вели к экономическим наказаниям или физической ликвидации землевладельцев как класса. Впрочем, авторитет землевладельцев в тайваньских деревнях был в значительной степени подорван. Независимые сельхозпроизводители учреждали сельские кредитные и сберегательные ассоциации, организовывали транспортное обслуживание и продвигали местные отрасли [Wang 1999: 324–328; Tien 1989: 23–24].

Консолидация контроля в деревнях

Изменения не были постепенными, процесс государственного строительства сопровождался определенными сложностями. В начале 1950-х гг. партийные организации в сельских уездах были вынуждены принять меры против членов партии и местных кадров, не справившихся с выполнением возложенных на них согласно заданному курсу партии обязанностей. Первая существенная проблема заключалась в склонности партийных руководителей в деревнях в первую очередь обеспечивать процветание новых хозяйств собственных семей. Некоторые сельские кадры, удовлетворенные результатами земельной революции, позволившими им добиться личных целей, теперь располагали работоспособными семейными сельскохозяйственными предприятиями и больше концентрировались на экономической, а не на политической деятельности. Политическому руководству в графике стремящегося преуспеть землевладельца времени не находилось. К тому же руководство деревнями оплачивалось плохо. Многие члены партии в сельской местности использовали в собственных хозяйствах наемный труд, что воспринималось как форма экономической эксплуатации и вызывало беспокойство по поводу потенциальной утраты партийными организациями пролетарского характера. Все это привело к проведению в 1951 г. кампании против «правого уклона» в деревенских партийных организациях. 10 % официальных лиц и коммунистов сельских партийных ячеек были сняты со своих постов, очень многие были подвергнуты жесточайшей критике и иным наказаниям меньшей степени тяжести [Bernstein 1968].

Вторая проблема, проявившаяся на ранних этапах, – злоупотребления новой администрации в деревнях. Мы уже встречали аналогичные ситуации в хронике событий на опорных базах во время гражданской войны, которую оставил после себя Хинтон. К ним относятся такие действия, как подавление критики, принуждение и устрашение как методы обеспечения претворения в жизнь линии партии и регулярное запугивание людей физическими средствами, в том числе избиениями. Официально такое поведение связывалось с чрезмерным бюрократическим давлением по достижению установленных партией показателей, которое применяли в отношении деревенских кадров их непосредственные начальники. Кампания 1953 г. была направлена как раз против всех описанных злоупотреблений властью. Низшие уровни нового партийного государства в очередной раз оказались мишенями для расследований, критики, исключения из рядов и, в отдельных случаях, тюремного заключения [Ibid.].

Новые администрации во многих сельских районах стояли на шатком фундаменте, в особенности в тех районах, по которым в рамках военного захвата территорий пронеслась Народно-освободительная армия Китая. Хорошим примером может быть провинция Гуйчжоу, покоренная в ноябре 1949 г. Земельная реформа, в результате которой оказались сформированы новые деревенские правительства, была проведена здесь в ускоренном режиме. Однако в ответ на требования по поставкам новым военным властям больших объемов зерна вскоре возникло организованное противостояние правительству. Руководящие посты раздавались лицам, которые по мере продвижения войск первоначально демонстрировали готовность сотрудничать с НОАК. Однако многие из таких администраторов в дальнейшем стали лидерами народного сопротивления. После того как в январе 1950 г. НОАК покинула Гуйчжоу, двинувшись в направлении Тибета и Юньнань, в регионе набрало силу антикоммунистическое партизанское движение. Вскоре КПК была вынуждена ретироваться из 28 восставших уездов. Борьба за восстановление контроля над всей Гуйчжоу продолжалась значительную часть 1951 г. По возвращении в регион НОАК применила против протестующих жесткие меры воздействия, которые отдельные источники описывают как «террор». Схожие ситуации возникали и в других юго-западных регионах и требовали от НОАК активных методов подавления [Brown 2007]³⁹.

На момент вступления Китая в октябре 1950 г. в Корейскую войну новый режим ощущал все большее беспокойство по поводу внутренней безопасности. Была инициирована всекитайская кампания по «подавлению контрреволюции». Облавы в Гуйчжоу были лишь частью общенациональных мер. Как и в случае земельной реформы, целью новой кампании стала ликвидация тех групп, в которых режим видел своих политических и социальных противников, в том числе бывших членов Гоминьдана среди военных и членов партии, бандитов, местных авторитетов, руководителей религиозных сект и тайных сообществ, католических и протестантских священников, а также обычных преступников. Кампания имела много общего с земельной реформой: публичные судилища, собрания осуждения, аресты и казни [Strauss 2006]. Несмотря на отсутствие общепризнанной статистики по количеству казненных или брошенных в тюрьмы в результате земельной реформы и кампании подавления контрреволюции, цифры можно оценить как миллионы. По имеющимся расчетам, с 1947 по 1952 г. в результате земельной реформы погибли от 1,5 до 2 миллионов человек [Dikötter 2013: 83]. Внутрипартийные доклады указывают на как минимум 710 тысяч казненных и 1,2 миллиона лишенных свободы во время кампании борьбы с контрреволюцией. Неофициальные оценки зачастую дают гораздо более высокие показатели [Schoenhals 2008b: 72]⁴⁰.

На пути к колхозам

Сельская экономика быстро оправилась от гражданской войны. Были основания полагать, что новая система мелких семейных хозяйств могла повысить качество жизни в китайских деревнях. Возобновили работу сельские рынки, повысились семейные доходы. Первые годы существования КНР стали долгожданной передышкой от иностранной интервенции и гражданской войны [Friedman et al. 1991: 111–122; Lardy 1987b]. Однако новый режим не видел свою цель в формировании системы совокупности мелких частных сельских хозяйств. Это стало очевидно из «Генеральной линии КПК в переходный период», объявленной Мао в 1953 г. Земельная реформа была направлена на ликвидацию власти землевладельцев, привлечение поддержки крестьянства и создание основ, на которых можно было бы воздвигнуть фундамент нового социалистического государства. Следующим этапом должно было стать строительство социалистической экономики по советской модели. Это предполагало отказ от частной собственности и создание коллективных фермерских хозяйств.

В 1953 г., вскоре после завершения земельной реформы, официальные лица в сельской местности начали призывать фермерские домохозяйства работать сообща, совместно использовать тягловой скот и в целом помогать друг другу и сотрудничать. Новая политика «единых закупок и реализации» зерна вводила запрет на частные зерновые рынки. Весь урожай следовало продавать через государственные закупочные базы, на которых действовали установленные властями фиксированные цены [Oi 1989: 43–44; Shue 1980: 214–245]. В 1954 г. продажа зерна стала обязательной, и все «излишки», объем которых определялся исходя из расчета закрепленных за каждым домохозяйством пайков, подлежали продаже государству. Вопреки тому, что ведение сельского хозяйства является гораздо более физически затратным занятием, чем большинство городских профессий, пайки в деревнях были меньше, чем в городах [Cheng, Selden 1994: 660].

Это был первый шаг на пути к формированию системы, которая должна была позволить государству извлекать из сельской местности зерно в тех объемах и по тем ценам, которые оно устанавливало единолично. Деревенский Китай вступил на дорогу, ведущую к коллективному сельскому хозяйству в советском стиле. Единственный вопрос заключался в том, сколько времени уйдет на прохождение этого пути. Изначально планировавшаяся как постепенный процесс, коллективизация началась с формирования бригад трудовой взаимопомощи, в которые входили независимые фермеры. Бригады трудовой взаимопомощи использовали труд людей из разных домохозяйств в самые трудоемкие периоды: во время посадок и сбора урожая. Тягловой скот и сельскохозяйственные инструменты все еще находились в собственности семей, однако в указанные выше периоды ими пользовались члены бригад. Следующим этапом стало формирование сельскохозяйственных кооперативов, в рамках которых семьи все еще продолжали владеть землей, в то время как кооперативы становились собственниками тяглового скота, инструментов и любых средств механизации. Семьи направляли средства в фонды кооперативов для оптовых закупок семян и удобрений, приобретения корма для тяглового скота и горючего для техники. Кроме того, члены кооперативов, как и члены бригад трудовой взаимопомощи, помогали друг другу в сезоны посадки и сбора урожаев [Bernstein 1967].

Заключительным этапом кампании стало учреждение коллективных фермерских хозяйств: земля больше не принадлежала семьям и не обрабатывалась ими, а консолидировалась в большие фермы, находившиеся в коллективной собственности и руководимые деревенской администрацией, которая назначалась КПК. Коллективные фермерские хозяйства управлялись по аналогии с фабричными предприятиями, где коллектив выступал фактически как штат работников. Управляющие коллективных фермерских хозяйств организовывали все сельскохозяйственные операции, распределяли индивидуальные задания, обеспечивали складирование и продажу урожаев и держали все поступления на общих банковских счетах [Oi 1989: 13–42; Siu 1989: 143–167].

Мао постоянно стремился к ускоренной трансформации экономики Китая по советской модели, несмотря на сомнения лидеров и в СССР, и в КПК. Сталин рекомендовал Мао действовать медленно, сохранить существующие экономические структуры в ближайшем будущем без изменений и принять более продолжительный план коллективизации сельского хозяйства и социалистической трансформации промышленности. Однако во исполнение «Краткого курса истории ВКП(б)», в котором описывался радикальный подход к коллективизации в СССР, Мао вознамерился провести Китай по пути социализма как можно скорее [Tucker 1990: 69–145]. При этом Сталин в своей книге «Экономические проблемы социализма в СССР» 1952 г. проигнорировал свой собственный вклад в дело развития социализма (возможно, запоздало признавая таким образом тот ущерб, который он лично нанес советской экономике) и утверждал, что стремительную экономическую трансформацию невозможно реализовать при помощи одной лишь политической воли. В своей работе Сталин пишет о том, что социализм и капитализм развиваются по единым законам⁴¹. Сталин также считал, что экономически Китай являлся более отсталым и не был готов к прямому переходу к социализму. С его точки зрения, попытка осуществить такой переход привела бы к экономическому откату. Многие китайские лидеры, имевшие больше связей в СССР и лучше разбирающиеся в идеях социалистической экономики, – в особенности Чжоу Эньлай, Лю Шаоци и Дэн Цзыхуэй – призывали к более осторожным подходам.

В начале 1950-х гг. Мао был ярым противником такой позиции. Неопубликованные «заметки» лидера по вопросам политэкономии СССР начала 1960-х гг. содержат неприкрытую критику Сталина, связанную с изменением его взглядов [Мао 1977]. В целом Мао отрицал позднего Сталина, но принимал революционного раннего, сохраняя уверенность, что Китай может повторить путь СССР, описанный в «Кратком курсе истории ВКП(б)». Мао торопился и желал совершить революцию как можно быстрее, категорически не соглашаясь с мнением Сталина, полагавшего Китай слишком отсталым. При жизни советского генсека Мао не возражал ему, предпочитая молча игнорировать исходящие от того советы. Непосредственно после смерти Сталина в марте 1953 г. Мао начал учреждать бригады трудовой взаимопомощи и кооперативы, а также развернул коллективизацию, которую изначально планировалось завершить в начале 1960-х гг. [Li 2006b: 61–94]. В 1957 г. после ряда дискуссий с высокопоставленными руководителями по поводу темпов проводимой коллективизации Мао обвинил своих оппонентов в «правом уклоне» и потребовал завершить процесс уже к 1958 г. [Teiwes, Sun 1999: 20–52, 70–77].

Деревенские кадры начали организовывать бригады трудовой взаимопомощи в 1951 г. К 1953 г. в таких группах состояла половина домохозяйств, к 1954 г. их было уже 85 %. После того как Мао объявил о «высоком приливе» коллективизации на 1955–1956 гг., были чрезвычайно стремительно сформированы кооперативы: по состоянию на конец 1955 г. к ним присоединилось 62 % домохозяйств, к концу 1956 г., по имеющейся информации, – уже 100 %. Решение о дальнейшем ускорении темпов создания коллективных фермерских хозяйств было принято ближе к концу 1957 г., тогда же началось и массовое вовлечение в этот процесс крестьян. Сообщается, что к концу 1958 г. в колхозы были объединены 100 % домохозяйств [Riskin 1987: 86]. Судя по скорости этих изменений, можно было бы предположить, что процесс проходил успешно и без сбоев, в особенности по сравнению с насилием, применявшимся в СССР при реализации схожей кампании, прямым результатом которой стал катастрофический голод в РСФСР и УССР [Bernstein 1967; Conquest 1986]. Однако на деле коллективизация зачастую сопровождалась на местах сильным противодействием и иногда даже отдельными мятежами, а также значительными невзгодами и голодом, которые стали следствием работы сельских кадров, считавших своим долгом завершить кампанию как можно скорее и любой ценой [Bernstein 1967; Dikötter 2013: 208–225]⁴².

Деревни – один большой колхоз

В результате коллективизации на свет появилась кардинально новая форма социально-экономической организации. Сельские домохозяйства смогли воспользоваться плодами земельной реформы поразительно непродолжительное время. У бедных отняли только недавно полученную ими землю. Крестьяне полностью утратили возможность принимать решения о том, что производить и как трудиться для увеличения семейных доходов. Как вид деятельности на грань вымирания было поставлено частное сельское хозяйство, которое приобрело маргинальный статус и разрешалось в последующие годы лишь в ограниченных объемах. Практически прекратили работу сельские рынки, которые зависели от поставок производимых частниками яиц, кур, свиней, ремесленных изделий и иной продукции. Им на смену пришли государственные закупочные базы, забиравшие и оплачивавшие урожай. Земля, орудия и тягловой скот находились теперь в коллективной собственности [Oi 1989: 132–145].

К концу 1950-х гг. коллективные фермерские хозяйства выступали одновременно как управленческие ячейки и экономические предприятия. В этот период они заметно отличались по размерам. Так, во время «большого скачка» они разрослись до невероятных масштабов. Однако к началу 1960-х гг. выработалась практика, которая существовала вплоть до начала 1980-х гг. Крестьянское население в отдельно взятом уезде было организовано по коммунам – именно так называли коллективные фермы. Управление коммунами было самой низкой ступенью государственной бюрократии. Возглавляли его на местах партийные секретари и парткомы, которые имели в своем распоряжении штаты сотрудников на государственных окладах. Средняя численность коммун составляла около 15 тысяч человек, они обычно объединяли в себе несколько деревень. В каждую коммуну чаще всего входило около 15 производственных бригад, состоявших из 220 домохозяйств и 980 человек. Производственную бригаду можно было условно приравнять к отдельной деревне. Деревни покрупнее могли разделяться на две и более бригады, в то время как в малонаселенных районах бригада могла включать в себя два и более небольших поселения. Каждая бригада состояла в среднем из семи производственных команд, которые выступали как базовая единица организации сельского хозяйства. К началу 1970-х гг. производственные команды в среднем включали в себя 30 с лишним домохозяйств и около 145 человек [Ibid.: 5]. В производственных бригадах и командах были собственные руководители, бухгалтеры и иные официальные представители, зарплаты которых выплачивались из бюджетов бригад и команд. Эти лица не входили в государственную систему гражданской службы, которая распространялась не далее штаб-квартир коммун, и считались частью фермерских домохозяйств и проживали среди сельского населения.

Руководители коммун принимали решения по производству исходя из целевых показателей, которые поступали из уездов. Эти решения в дальнейшем передавались бригадам и командам, главы которых отвечали за выполнение планов, распределяли задания между отдельными крестьянами и организовывали посевные работы, обработку и сбор урожаев, а также складирование и транспортировку продукции. Фермеры получали в обмен на работу «трудовые баллы», которые фиксировались в общей документации и накапливались в течение года. Любые денежные излишки коллективных финансов делились между домохозяйствами исходя из количества трудовых баллов, накопленных членами каждого отдельного дома за год. Каждый член команды получал также базовый зерновой паек, размер которого определялся в зависимости от возраста и пола. Пайки формировались из того зерна, которое оставалось после выполнения бригадой установленных государством показателей по его сдаче. Сельские жители могли получить зерно только от своих производственных команд, что исключало для них возможность пребывать долгое время за пределами собственных деревень. Трудовые миграции, которые имели место во времена до коллективизации и стали широко распространены в Китае после 1970-х гг., были практически пресечены. В периоды затишья между сельскохозяйственными работами крестьян также могли принудительно привлекать к обязательному и неоплачиваемому «вспомогательному труду» по строительству дорог и реализации проектов по водосбережению. Дополнительные работы назначались уездными официальными лицами и организовывались коммунами. Крестьяне оказались буквально привязаны к земле, на которой работали.

Коллективное сельское хозяйство полностью консолидировало государственную систему закупок, которая была учреждена в 1953 г. Основные зерновые (рис, пшеница, ячмень, кукуруза и сорго), масличные (орехи, рапс, кунжут) и технические сельскохозяйственные культуры (хлопок, табак, сахар, конопля) могли продаваться только на государственных закупочных базах по установленным государством ценам. Эту систему было легко претворять в жизнь, поскольку именно официальные лица коммун и бригад, а не домохозяйства, контролировали собранные урожаи и оценивали (с последующими соответствующими наградой или наказанием) результаты на основе выполнения или невыполнения производственных планов. Альтернативные рыночные механизмы отсутствовали. Такая модель позволяла государственным структурам по вопросам планирования контролировать условия торговли внутри сельскохозяйственного сектора и напрямую определять состав посевных культур [Ibid.: 43–65].

Коллективное сельское хозяйство по советской модели было рассчитано на производство огромных объемов зерна и его реализацию по низкой цене для обеспечения стремительного развития промышленности в городах. Низке цены на продукты позволяли снижать размер оплаты труда для жителей городов, что оставляло больше средств для капитальных вложений в промышленные секторы экономики. С течением времени упор все больше делался на основные сельскохозяйственные культуры. Запрет на работу за пределами ферм и занятия побочной несельскохозяйственной деятельностью вынуждал китайских крестьян заниматься натуральным сельским хозяйством. С учетом вводимых государством высоких показателей производства и продаж, а также установления намеренно заниженных закупочных цен, многие работники коллективных фермерских хозяйств столкнулись с постепенным сокращением выделяемых им индивидуальных пайков и снижением их личных денежных доходов. К 1970-м гг. расценки практически едва покрывали себестоимость производства большинства продуктов питания, которые администрировались в рамках государственной системы закупок. Исключение составляли такие «технические» культуры, как табак и конопля [Ash 2006; Oi 1989: 55].

Не приветствовалось, а в отдельные периоды времени жестоко каралось домашнее производство, поскольку занятие им снижало вовлеченность в коллективное сельское хозяйство. В последующие 20 лет домохозяйствам были фактически запрещены какие-либо существенные сторонние занятия. Разведением кур, уток, свиней и рыбы занимались производственные команды и бригады. За эту работу начислялись трудовые баллы. Указанную продукцию продвигали по аналогии с сельскохозяйственными культурами. Отдельные бригады и коммуны организовывали несельскохозяйственные предприятия: строительные команды, кустарные артели и небольшие промышленные производства, в частности заводы по обжигу кирпича. Официальные лица при коммунах и бригадах управляли такими предприятиями, распределяли задачи среди работников, собирали и вносили на банковские счета доходы от деятельности. Работники получали оплату в виде трудовых баллов и иногда частично наличными [Oi 1989: 135–137; Walder 1986: 54–56].

Веками существовавшие в китайских деревнях периодически проводившиеся сельские ярмарки практически и быстро сошли на нет, сохранившись лишь в форме незаконных «черных рынков» [Burns 1981; Oi 1989: 138–141]. Место традиционных рынков заняла государственная система закупок, которая забирала сельскохозяйственную продукцию у коллективных фермерских хозяйств в объемах и по ценам, устанавливаемым государственными плановыми структурами. При этом имели место попытки оставлять коллективам достаточно еды для обеспечения базового уровня жизни крестьян. Но не более того. Концентрация на производстве основных сельскохозяйственных культур привела к сокращению ассортимента выращиваемого и производимых сторонних продуктов, который был характерен для домашнего сельского хозяйства. Китайских фермеров практически вынуждали заниматься исключительно натуральным сельским хозяйством с упором на зерно. Это приводило к снижению в сельских районах денежных доходов по сравнению с городами. Различия в уровне жизни внутри бригад и команд сократились еще сильнее, чем после земельной реформы. Отдельные виды занятости при коллективной системе работы предполагали менее изнурительный труд, но оценивались в трудовых баллах выше: в частности, руководящие позиции, вождение тракторов и столярные работы. При этом недооценивалась не предполагающая особой квалификации работа в полях. И все же разница в доходах не была значительной. В результате в деревнях произошло выравнивание уровня жизни.

Все описанные преобразования наделили сельские кадры значительно большими властными полномочиями по сравнению с периодом до начала коллективизации. По мнению Ли Хуайиня, «одним из существенных последствий [этого] стало формирование кооперативных кадров как привилегированной группы в рамках сельского общества». В прошлом такие люди были ветеранами революции или активистами земельной реформы или кампании по созданию кооперативов. Во многих случаях «они завоевали себе уважение селян через усердную работу, самоограничения и близкие отношения с народом». Однако с возникновением коллективистских структур «в силу привилегированного положения они начали отчуждаться от своих сообществ». «Получая значительные субсидированные трудовые баллы и занимаясь умеренно тяжелой работой, [кадры] получали большие доходы, чем остальное большинство работников, на долю которых выпал физический труд». Описываемые изменения были во многом заложены в новых структурах изначально: «они контролировали все элементы кооперативной экономики, включая распределение благоприятных возможностей работы, трудовых баллов и сельскохозяйственной продукции, а также администрирование кооперативными финансами». Этот сдвиг сопровождался нарастающей зависимостью от административных распоряжений, принуждением и, в отдельных случаях, устрашением крестьян криками и побоями. Сельские кадры впервые оказывались втянутыми в «коррупцию и злоупотребления в самых различных формах» [Li 2009: 44–47]. Привнесенная из СССР модель привела к бюрократизации деревенской жизни:

сельскохозяйственная коллективизация не только позволила государству распространить свое влияние на все отдельные домохозяйства, но и сформировала миллионы кадров низшего звена, которые были столь многочисленны, что практически не контролировались напрямую правительством [Ibid.: 5].

Трансформация сельского Китая

За десять лет КПК радикальным образом преобразовала сельские районы Китая. В прошлом китайские деревни управлялись местными элитами, власть которых зиждилась на сочетании личного достатка, уровня образования и военной поддержки. Государственные структуры Китая всегда были далеки от реалий сельской жизни, ограничиваясь сбором налогов при содействии местных элит и в целом предоставляя крестьянские сообщества самим себе. Практики землевладения значительным образом варьировались от региона к региону, от полномасштабной системы крупного землевладения под контролем богатых кланов до широко распространенной испольщины, наемного сельскохозяйственного труда и самодостаточных небольших частных фермерских хозяйств. Функционировало множество тайных обществ и религиозных сект. На протяжении XIX и в начале XX в. христианские миссионеры обращали в сельской глубинке значительное число людей. Был распространен бандитизм, частные ополчения могли выступить как заступниками, так и злодеями. Жизнь в сельских районах Китая не была безопасной.

Распространение государственной власти на деревенский Китай началось с установления КПК собственной монополии на использование вооруженных сил. Деятельность бандитов, частных ополчений, тайных обществ, религиозных организаций и сект была подавлена. Уничтожение прежних деревенских элит произошло с приходом вооруженных формирований, которые обеспечивали проведение революционной земельной реформы. Первым шагом в развертывании государственной власти стала ликвидация имеющих авторитет и полномочия социальных групп в совокупности с подрывом экономических основ, обеспечивающих представителям элит их статус. По мере крушения прежних структур достатка и власти партия вовлекала в политику бедных крестьян в качестве активистов земельной реформы. Пройдя подготовку и идеологическую обработку, эти люди в дальнейшем оказывались во главе своих деревень. Перераспределение земли и иной собственности между сельскими жителями обеспечило КПК запас народной поддержки и одновременно, вне всяких сомнений, продемонстрировало размах и возможности нового государства.

Добившись значительно большего, чем любое другое китайское государство, распространения государственной власти – вплоть до самых отдаленных сельских уголков, КПК стремительно захватила контроль над управлением сельским хозяйством в целом. Предоставленные в ходе земельной реформы домохозяйствам земли и рабочий скот вскоре были объединены в коллективные фермерские хозяйства. Государственные органы и их представители в деревнях контролировали решения по сельскохозяйственному производству, собранные урожаи, реализацию и распределение продукции, а равно получаемые доходы и их распределение между крестьянами. Более того, партия контролировала сам труд фермеров и могла помешать им покинуть коллективные хозяйства. Земельная реформа была первой волной революции в деревнях, радикально преобразовавшей экономические структуры сельского Китая и значительно расширившей влияние государства на жизнь деревенских жителей. Коллективизация стала второй волной революции, преобразовавшей сельскую экономику в кардинально ином направлении, обеспечив государству всесторонний контроль над деятельностью, составлявшей основное занятие родственных групп и фермерских домохозяйств в течение многих столетий.

Глава 4
Революция в городах

С конца 1920-х гг. КПК реализовывала свою стратегию ведения революции на сельской местности. Первоначально принятая Мао доктрина классовой борьбы была разработана под регионы, которые находились под контролем партии. Когда после 1947 г. НОАК начала наступление на юг и запад Китая, кадры КПК проводили революцию в деревнях уже по хорошо отработанному сценарию. Однако ситуация в городах была иной. Первый крупный город КПК взяла под свой контроль только в апреле 1946 г., когда советские войска оставили Харбин. Первым крупным населенным пунктом, который НОАК заняла за пределами Маньчжурии, стал город Чжанцзякоу в провинции Хэбэй на севере Китая. Коммунисты продержались здесь с августа 1945 г. по октябрь 1946 г., но были вынуждены отступить в результате наступления националистических сил [Pepper 1999: 332]. С самого начала КПК ввела военный контроль при сохранении неизменными прав собственности на существующие промышленные предприятия и торговые компании за исключением госпредприятий, которые принадлежали националистам. Упор в городах делался не на уничтожение экономических основ прежнего общества, а на стабилизацию экономики и стимулирование промышленного развития. Стратегия заключалась в постепенности проведения мероприятий при сохранении промышленных основ национальной экономики. Переход к социалистической плановой экономике должен был выполняться поэтапно [Gao 2004: 14–16; Pepper 1999: 376–380].

Несмотря на присутствие тайных партийных функционеров в профсоюзах, школах, полиции и правительственных структурах, КПК располагала лишь небольшой долей кадрового потенциала, который был необходим для управления городами. Более того, партия не обладала в городах тем очевидным большинством сторонников, которое было у нее в сельской местности и которое по аналогии с бедными крестьянами в деревнях извлекло бы от деятельности КПК в городах немедленную пользу. В городах были сконцентрированы бывшие члены и официальные лица Гоминьдана, капиталисты-промышленники, профсоюзные деятели, представители среднего класса и интеллигенция. У них не было достаточно причин поддержать КПК и ее программы, в лучшем случае политические взгляды данных групп были неопределенными.

В некоторых из первых городов, захваченных ими в Маньчжурии и Северном Китае, оккупационные силы НОАК, не подготовленные к исполнению возложенных на них новых задач, оказались неспособны выполнять приказы. Военные и партийные кадры захватывали частные предприятия и кустарные мастерские, разбирали фабричное оборудование и изымали у населения личные вещи, оправдывая все свои действия борьбой против «вражеской собственности», которая может быть использована для «военных целей». Подобные акции подрывали экономику городских районов и формировали атмосферу страха среди групп, чьей поддержкой КПК позже потребуется заручиться. Мао не хотел повторения этих ошибок, поэтому он приказал НОАК избегать подобных злоупотреблений в будущем и проявлять по мере осуществления контроля за городскими районами уважение как к населению, так и к правам на собственность [Pepper 1999: 386–390; Wakeman 2007]. На первых этапах партия была вынуждена полагаться на то, что порядок будут обеспечивать имеющийся в наличии офицерский состав и полиция.

С течением времени КПК начала применять в городах отдельные практики, которые использовались в ходе революционных преобразований в деревнях. В городах не проводилась земельная революция, однако там хорошо сработали технологии массовой мобилизации. Партия стремилась укреплять городские механизмы государственного строительства через ряд мобилизационных компаний, в которых сочетались принуждение и попытки убеждения людей. Как и в сельской местности, этот процесс периодически сопровождался эксцессами и мог реализовываться через насилие, неприкрытое устрашение и даже террор. Однако одним принуждением и вселением ужаса КПК не могла достичь своих целей. Партия также формировала низовые организации, которые позволяли контролировать, поощрять и наказывать население, а также расширять зону его контроля.

С 1949 по 1956 г. КПК увеличивала свою власть над городами через мобилизационные кампании трех типов. Самыми впечатляющими были кампании, нацеленные на укрепление политического влияния партии. Такие мероприятия принимали форму «кампаний за подавление контрреволюции», а также последовавших движений против «трех зол» и «пяти зол», нацеленных против коррупции и уклонения от уплаты налогов и сопровождавшихся изъятием активов у частного бизнеса. Второй вид кампаний предполагал коррекцию поведения и настроений населения. Это, в частности, были кампании против преступности, наркотиков и секс-торговли, а также «идеологическая перестройка» групп, которые считали «буржуазной интеллигенцией». Наконец, кампании третьего типа мобилизовали городскую бюрократию на выполнение конкретных задач, в том числе регистрацию городского населения, выявление политически благонадежных представителей полиции, коллективизацию услуг и ремесел и, наконец, национализацию промышленности⁴³.

К середине 1950-х гг., по мере реализации первых попыток ликвидировать врагов и утихомирить оппонентов, КПК начала расширять свой контроль над населением за счет бюрократических средств. Система регистрации домохозяйств прикрепляла людей к определенному адресу, исключая возможность смены постоянного места жительства и неразрешенных поездок. Система поставок и нормирования товаров позволяла распределять продовольствие, жилье и материальные блага между людьми в зависимости от их статуса и уровня. Назначенные правительственными структурами чиновники отслеживали процессы в городских районах и координировали свои действия с полицейскими участками в кварталах. Частные кустарные мастерские, сервисные компании и производственные предприятия были переданы в государственную собственность и под государственный контроль. Новая система найма предполагала предоставление рабочих мест по решению бюрократических структур, а не по добровольному согласию сторон. Городское население было подвергнуто регистрации с указанием классовой принадлежности и политического прошлого. Была установлена система политических досье, которая контролировала поведение и политические склонности отдельных людей. Во второй половине 1950-х гг. на смену массовым собраниям, публичным судилищам и казням, которые были столь распространены в первые годы КНР, пришли бюрократические процедуры, проводившиеся рабочими ячейками и жилищными советами.

Установление порядка

Первое, что НОАК делала при вступлении в новый город, была замена всех ведущих муниципальных чиновников на кадровых сотрудников и офицеров, которые продвигались на юг вслед за армией и объединялись в «комитеты военного контроля» [Gao 2004: 69–79; Vogel 1969: 46–51]. Большинство таких людей были выходцами с севера и ветеранами северных опорных пунктов. Зачастую они не понимали южных диалектов китайского языка и не могли говорить на них [Gao 2004: 47–51; Vogel 1969: 51–55]. КПК столкнулась с тяжелым дефицитом надежных кадров с опытом работы в городах. В местных подпольных структурах партия была представлена мало, а бывшие партизаны из провинции плохо понимали городскую специфику. В этой ситуации помогали активисты-студенты, которые, присоединившись к организациям под эгидой КПК, путешествовали на юг вместе с военными. Но в целом у партии не было выбора. Приходилось во многом полагаться на существующие городские администрации и даже полицейские силы [Brown 2012: 16–22; Gao 2004: 51–64; Vogel 1969: 55–60; Wakeman 2007].

Более 60 % националистической полиции в Шанхае осталось на своих постах после «школы перевоспитания» в 1949–1950 гг. Надзор за ними осуществлялся новым штатом прошедших подготовку офицеров, представлявших НОАК, а также тайными членами партии, которые были внедрены в ряды полицейских ранее [Wakeman 2007: 23–25]. В Шанхае КПК использовала организационную структуру городских районов, сформированную во времена японской оккупации и сохраненную националистами после капитуляции агрессора. Партия развила и расширила существующую систему регистрации домохозяйств, введя, в частности, талоны на продовольствие. В отличие от националистов, новый режим использовал низовые организации на уровне кварталов для мобилизации людей на участие в массовых митингах и политических кампаниях [Ibid.: 43].

Первой задачей, которую поставили перед «вставшей на путь истинный» полицией Шанхая, стало укрепление общественного порядка. Количество мелких разносчиков и киосков на улицах сократилось вдвое. Все издания должны были пройти регистрацию в полицейских органах, чтобы считаться работающими в рамках закона. Были закрыты пункты обмена валюты. Задерживались, регистрировались и отправлялись на перевоспитание попрошайки, воры-карманники и бродяги. Был положен конец мошенническим схемам, которые вместе с велорикшами проворачивали городские преступные группировки. Фальшивомонетчики подвергались казни. Бывшим солдатам и чиновникам Гоминьдана было приказано добровольно пройти регистрацию. В обмен на нее им обещали смягчение ответственности, а за ее отсутствие грозили тяжкими наказаниями. Жестокие меры, принятые против преступности, базировались на принципе: арестован – значит, виноват, и только к сознавшимся можно проявить снисхождение. Масштабные карательные операции проводились против вооруженных бандитов и подпольных активистов-националистов, которых Гоминьдан оставил после себя для осуществления акций саботажа, подрывной деятельности и политических убийств. Все описанные мероприятия были усилены в 1950 г. с началом Корейской войны в ходе кампании подавления контрреволюции, в рамках которой новый режим стремился консолидировать свою власть еще более жестокими и насильственными средствами [Dikötter 2013: 50–51, 53–55; Wakeman 2007: 52–58].

КПК недвусмысленно дала понять большому сообществу иностранных специалистов, многие из которых проживали в Китае продолжительное время, что в Поднебесной им больше не рады. В их отношении распространились притеснения со стороны полиции, изъятие недвижимости и прочей собственности, многие иностранные предприниматели, сотрудники консульств, учителя, миссионеры и даже учащиеся оказались брошенными за решетку. С началом Корейской войны гонения лишь усилились, что привело к волне задержаний, изгнаний и периодических убийств. К 1951 г. иностранцы были в целом выдворены из Китая. Особенно сильный удар пришелся по католическим и протестантским церквям и поддерживаемым ими сетям детских домов, благотворительных организаций и монастырей. Через несколько лет на их место пришли массы советников из СССР и его новоприобретенных государств-сателлитов [Dikötter 2013: 104–120, 124–127; Hooper 1986].

Уничтожение оппозиции

Кампания 1950–1951 гг. по подавлению контрреволюции, начавшаяся после периода борьбы за укрепление общественного порядка, позволила усилить контроль [над городами]. Как и в сельской местности, захват силами НОАК территорий сопровождался возникновением очагов массового сопротивления. В городах основное беспокойство вызывали подпольные агенты Гоминьдана, которые занимались саботажем и покушениями на жизнь людей. Однако мишенями кампании были и тайные сообщества, подпольные преступные группировки и религиозные секты – давняя составная часть жизни в китайских городах. Все эти объединения были способны организовать сопротивление новому режиму. Кампания проводилась через массовые митинги, массовые собрания критики и борьбы, трансляции публичных судебных заседаний через громкоговорители и радиостанции, а также посредством волны широко освещавшихся арестов и казней [Lieberthal 1980: 53–77; Strauss 2002]⁴⁴. Кульминацией театрализованных и высокоэмоциональных собраний порицания зачастую становилось требование толпы немедленно предать обвиняемых казни, которая нередко проводилась в ускоренном порядке, без суда и следствия. Объекты кампании, которым удалось избежать заключения, ставились «на контроль» сил общественной безопасности – по сути, это была форма условного освобождения в виде помещения под наблюдение, которая могла действовать годами [Gao 2004: 140–146; Vogel 1969: 62–65; Yang 2008]. По мере нарастания кампании собрания критики и борьбы и массовые трибуналы стали весьма распространенной особенностью городского ландшафта. В городе Ханчжоу в 1545 массовых собраниях порицания контрреволюционеров приняли участие свыше 450 тысяч жителей [Gao 2004: 144]. По официальной статистике, свыше 1,2 миллиона людей было арестовано и в конечном счете отослано в трудовые лагеря, еще не менее 710 тысяч человек были подвергнуты казни [Schoenhals 2008b: 72] (см. также [Gao 2004: 140; Strauss 2002: 87–89; 2006: 901])⁴⁵. Есть свидетельства, что количество казней значительно превзошло те масштабы, которые изначально предполагало руководство КПК. В ходе кампании Мао Цзэдун пытался регулировать частоту проведения казней, иногда призывая активистов к большей бдительности, иногда стремясь сдержать их неистовство. Через личные комментарии к докладам он неоднократно вмешивался в ход судилищ персонально и даже предложил ввести показатель 0,1 % от населения как приемлемый стандарт для приведенных в исполнение казней [Yang 2008: 109]. Чиновники на местах, не желая, чтобы кто-то посчитал, что они противодействуют контрреволюции слишком мягко, пытались действовать в рамках этих показателей, которые воспринимались ими как некая квота. В первоначальной сопроводительной документации кампании в качестве людей, подлежащих аресту и казни, указываются шпионы, вредители и члены подпольных организаций сопротивления. Однако во многих районах не удавалось найти достаточное количество людей всех этих категорий, чтобы выполнить целевую квоту. Часто объектами мероприятий кампании оказывались члены преступных группировок и руководители религиозных сект, а также и «местные хулиганы», которые подвергались аресту по туманным обвинениям, но без указания на конкретные преступные деяния. В ходе кампании арестовывались и подвергались казни также и бывшие солдаты и чиновники Гоминьдана, которые прошли регистрацию у коммунистов, пообещавших им снисхождение. В провинции Гуйчжоу были казнены все находившиеся при власти в конце националистического правления уездные начальники в количестве 81 человека. Схожим образом покончили и практически со всеми главами поселков в окрестностях города Чэнду [Dikötter 2013: 89–92; Strauss 2002: 89–92; Yang 2008: 110].

Кампания практически подавила организованное сопротивление и ликвидировала остававшиеся подпольные сети националистов. Резко сократилось количество политических убийств и актов саботажа. Однако масштабы казней все же чрезмерно превысили те показатели, на которые ориентировались представители КПК. Внутрипартийные расследования в 1953 г. показали, что на значительной доле казненных не было никакой вины и казни они были подвергнуты по надуманным обвинениям. В отдельных случаях в ходе кампании предавались смерти верные члены партии. Особо тяжелый удар пришелся на чиновников и солдат Гоминьдана, которые по собственной воле перешли на сторону КПК на поздних этапах гражданской войны. Обещания о снисхождении к тем, кто, не будучи дезертиром, сознательно пошел на регистрацию после поражения националистов, просто игнорировались. На фоне осознания руководством партии утраты контроля над стихийными казнями, которые в ответ на требование их прекращения лишь нарастали, Мао призвал завершить кампанию [Yang 2008: 112–120].

Количество арестованных в рамках описанных кампаний быстро превысило вместимость обычных тюрем [Dikötter 2003]. Тюремная система, полученная в наследство от националистов, оказалась удручающе несовершенной. Новый режим нарастил свои возможности по содержанию людей в заключениии через новую масштабную систему трудовых лагерей. К концу 1951 г. под стражей находилось свыше двух миллионов человек, при этом 670 тысяч из них содержались в новых трудовых лагерях, где в обмен на средства к существованию требовалось работать. К 1955 г. в трудовых лагерях содержалось более 1,3 миллиона человек. Условия проживания в них были крайне тяжелыми, дефицит продовольствия дополнялся физическим насилием и расправами. Рост числа заключенных сдерживался высокими показателями смертности [Ibid.; Dikötter 2013: 243–254].

Подавление религиозных сект, тайных ассоциаций и городских банд

В январе 1949 г. КПК ввела запрет на тайные общества и религиозные секты. Соответствующая директива порицала эти организации за связи с Гоминьданом, сотрудничество с японцами, сбор разведданных, распространение ложных слухов и инспирацию местных бунтов [Hung 2010: 400]. Основным источником для привлечения в религиозные сеты новых членов в таких городах, как Тяньцзинь, было первое поколение сельских мигрантов. Секты имели сильные позиции на севере Китая. Самой влиятельной была организация Игуаньдао (буквально «Всепроникающее дао» или «Путь всепроникающего единства»). В ее отношении в 1950 г. было издано отдельное постановление. Игуаньдао следовало учению, в котором перемешивались заимствования из буддизма, даосизма, конфуцианства, христианства, ислама и местных верований. Новое правительство видело в секте большую угрозу. Только в Тяньцзине, где по состоянию на 1951 г. проживал миллион совершеннолетних людей, Игуаньдао имела свыше 200 тысяч членов, по большей части – мужчин, работавших в мелких кустарных и коммерческих предприятиях, и женщин, представлявших первое поколение городских семей [Ibid.: 401–403; Lieberthal 1973: 243–244; 1980: 14–16]. По расчетам, в секте состояло около 11 % населения провинции Суйюань⁴⁶и 15 % населения Пекина. При этом количество членов Игуаньдао продолжало расти. По имеющимся данным, в секте состояли примерно 1100 сотрудников Управления общественной безопасности Пекина. В одном из районов Пекина членами Игуаньдао были 23 % полицейских [Hung 2010: 403–404]. Более того, даже среди местных партийных кадров и членов Коммунистического союза молодежи Китая обнаруживались сектанты.

Со всей очевидностью, у Игуаньдао имелись возможности подрыва нового режима. Секта открыто выступала против коммунизма и ранее призывала людей противодействовать перераспределению земли. Вплоть до победы КПК Игуаньдао распространяла слухи о том, что у коммунистов непременно будет совместная собственность и общие жены. Корейскую войну секта называла началом третьей мировой, которая должна была положить конец КПК. В преддверии кампании по подавлению контрреволюции КПК обрушилась на секту с критикой и призывала ее членов выходить из организации и добровольно регистрироваться у новых властей. В дальнейшем меры против Игуаньдао были включены в кампанию против контрреволюции. Сектанты доносили друг на друга. Лидеров секты проводили через публичные собрания критики и казнили. Судилища и казни широко освещались в СМИ. Кампания успешно уничтожила основы деятельности Игуаньдао [Ibid.: 404–417; Lieberthal 1980: 108–119]⁴⁷.

Схожей была судьба продолжительное время процветавших в китайских городах тайных обществ и криминальных группировок. Масштабные и достаточно хорошо организованные тайные общества объединяли по большей части городских жителей второго и более поздних поколений, в особенности работников транспортного сектора. При националистах тайные сообщества выступали влиятельной политической и экономической силой в таких прибрежных городах, как Тяньцзинь и Шанхай: они были вовлечены в контрабанду опиума, хозяйничали в публичных домах, контролировали порты и грузовые перевозки, а также заправляли в профсоюзах соответствующих отраслей. В тайных обществах состояли многие чернорабочие, портовые работники, велорикши и грузчики. Более мелкие криминальные группировки концентрировались по большей части в отдельных городских кварталах. Обычно это были сборища сельских хулиганов, которые занимались вымогательством и крышеванием. При Гоминьдане преступные организации оказывались единственными структурами, которые в обмен на фиксированную дань могли гарантировать мелким торговцам безопасность [Lieberthal 1973: 245–250; 1980: 22–25; Hershatter 1986: 120–131]. Как тайные сообщества, так и криминальные группировки имели связи с чиновниками-националистами, которые были составной частью всеобъемлющей коррупционной системы, ставшей тяжелым недугом националистической партии в годы ее правления на континенте. В частности, Зеленая банда в Шанхае была эффективно интегрирована в националистическое правительство города. По имеющейся информации, Чан Кайши вступил в эту организацию в 1920-х гг. и в значительной мере полагался на членов Зеленой банды в 1927 г. при жестокой зачистке Шанхая от коммунистов. Глава шанхайской ветки Зеленой банды Ду Юэшэн плотно контактировал с муниципальными властями Шанхая, а также местными структурами Гоминьдана [Martin 1996: 79–189; Wang 1967]. У КПК было множество оснований видеть в тайных обществах подрывные элементы.

При захвате коммунистами власти в городах всегда имелась возможность, что КПК получит доступ к местным партийным спискам, которые позволяли ей извещать гоминьдановцев о необходимости во избежание серьезных наказаний пройти регистрацию добровольно. Это была действенная угроза. Однако тайные сообщества и преступные группировки не создавали архивы, поэтому заставить их членов откликнуться на призывы властей представлялось проблематичным. После того как в январе 1949 г. КПК захватила Тяньцзинь, коммунисты незамедлительно начали наступление на Зеленую банду, которая контролировала местную транспортную отрасль. Были созданы новая грузовая компания и размещавшиеся в разных кварталах пункты обслуживания. Коммунисты организовывали чернорабочих в бригады, которые маршировали по улицам, скандируя оскорбления в адрес своих бывших начальников. Помимо этого, учреждались новые профсоюзы, призванные обеспечивать людям ту безопасность, которую в прошлом им обеспечивали преступные группировки и тайные общества. Тем начальникам чернорабочих, которые сотрудничали с новыми властями и доносили на других людей, разрешалось вступать в профсоюзы. Менее сговорчивые и не готовые к компромиссам порицались и исключались из организации. Сотрудников органов общественной безопасности отправляли на заседания профсоюзов, где они рекомендовали начальникам чернорабочих не перечить коммунистам. Проводились занятия по выработке верности к КПК и новым профсоюзам, на которых параллельно подвергались критике «реакционные феодальные тайные общества» [Lieberthal 1973: 250–255; 1980: 60–77].

Ликвидировать главарей преступников оказалось тяжелее, чем это можно было ожидать. Криминальные организации продолжали устрашать тех, кто переходил на сторону новых профсоюзов, и внедряли своих верных сторонников на руководящие посты. Партийные кадры были обескуражены, когда оказалось, что тайные сообщества имели своих представителей и в новой грузовой компании, и в транспортном профсоюзе. Это привело во второй половине 1950 г. к волне арестов. Кампания против городских банд была включена в кампанию подавления контрреволюции. Начали применяться более жестокие методы. Все выявленные начальники чернорабочих были арестованы. Снова организовывались собрания критики, на которых обвиняемым выносились уголовные наказания. Весной 1951 г. эти мероприятия вылились в серию широко освещавшихся казней начальников чернорабочих. В конце концов городские преступные группировки лишились большинства своих членов [Lieberthal 1973: 261–264].

Кампания по борьбе за нравственность

Суровая кампания против тайных обществ и криминальных организаций подорвала необузданную торговлю наркотиками и организованную преступность эпохи националистов. К проституции был найден иной, но не менее действенный подход. С началом захватов городов в 1948–1950 гг. КПК выступила с директивами о запрете торговли сексуальными услугами. По мере консолидации контроля над городами партия закрывала публичные дома, возвращая женщин на родину в сельской местности или предоставляя им работу в городах [Dikötter 2013: 51–53].

Занимавшиеся проституцией женщины воспринимались КПК не как преступницы, а как часть подвергавшегося эксплуатации рабочего класса. Преступниками были те, кто извлекал из деятельности работников секс-торговли прибыль. Новые власти закрывали ночные клубы, бары и публичные дома. Был введен жесткий запрет на торговлю сексом на улицах. Открывались центры перевоспитания, где также работали с наркоманами и попрошайками. Участие в программах перевоспитания не было добровольным, и никто не мог свободно покинуть их. Участникам оказывалась медицинская помощь, но их также подвергали пропаганде и обязывали принимать участие в дисциплинарных мероприятиях и переобучении. Они учились, вовлекались во взаимную критику и привлекались к труду. Когда принималось решение, что работа по программе достигла своих целей, людей отпускали, предлагая им работу и, в отдельных случаях, даже потенциальных супругов. Однако многих «воспитанников» высылали из городов на постоянное поселение в отдаленные районы [Henriot 1995] (см. также [Hershatter 1997]).

Более жестокие меры применялись к владельцам публичных домов и сутенерам, которые продолжали заниматься своей деятельностью. В 1950 г. власти в Шанхае широко освещали казнь двух владельцев публичных домов, которые все еще набирали женщин на работу. В 1951 г. в рамках кампании по подавлению контрреволюции были закрыты все остававшиеся публичные дома. Некоторые владельцы притонов после открытых судебных процессов были подвергнуты казни. Торговля сексом сохранялась и после 1952 г., но в меньших масштабах. Однако власти все чаще видели в работниках отрасли преступников, которые не сменили род занятий. К середине 1950-х гг., когда частная экономика оказалась на грани исчезновения, секс-торговля практически сошла на нет [Henriot 1995].

Обуздание профсоюзов

При националистах профсоюзы развернули активную деятельность, которая была возобновлена после капитуляции Японии. Криминальные структуры контролировали лишь небольшую часть профессиональных объединений в таких секторах, как транспорт. Крупные отрасли в Шанхае и других городах давно имели собственные профсоюзы, многие из которых в течение долгого времени активно отстаивали права работников в форме забастовок и иных акций [Hershatter 1986: 210–240; Perry 1993: 109–237]. Некоторые профсоюзы имели связи с националистами, некоторые были независимыми при том, что в их ряды были давно внедрены активисты-коммунисты. Многие профсоюзы видели в подъеме КПК возможность продвинуть свои интересы за счет работодателей. На фоне гиперинфляции в последние годы правления Гоминьдана зарплаты рабочих заметно сократились. Профсоюзы стремились компенсировать убытки.

По мере того как во второй половине 1949 г. КПК брала под свой контроль крупные города, наблюдались массовые проявления радикализации профсоюзов, в том числе тех, которые были связаны с националистами. Это стало самой мощной волной профсоюзного движения в истории современного Китая [Perry 2007]. Многие профсоюзы организовывали для защиты своих забастовок ополчения. Эти подразделения были фактически подотчетны только им, а не органам общественной безопасности или оккупационным армиям. Некоторые партийные кадры, уже давно участвовавшие в подпольных акциях рабочих, относились к возросшей активности профсоюзов с пониманием.

Исходя из идеологической близости КПК к пролетариату, можно было бы предположить, что она должна была бы отнестись к волне забастовок лояльно. Однако в действительности все было совсем не так. Партия взяла на себя управление городами и была нацелена на поддержание порядка и восстановление экономики. Рабочие забастовки подрывали стабильность и грозили замедлением темпов восстановления промышленности. Более того, в прошлом многие профсоюзы были в сговоре с националистами, что порой заставляло сомневаться в мотивах их действий.

В начале 1952 г. министр труда КНР, глава Всекитайской федерации профсоюзов, ветеран коммунистического движения Ли Лисань был снят с обоих своих постов. Его осудили за потворничество «синдикализму» среди профсоюзов вопреки политике партийного руководства, а также за продвижение «экономического догматизма» – «беспринципную» обеспокоенность материальным благополучием трудящихся – и поддержку интересов «отсталых рабочих». Как и в случае с объединениями чернорабочих, были созданы новые профсоюзы во главе с новыми руководителями, куда вошли члены старых профсоюзов. Профсоюзные ополчения при этом ликвидировались [Ibid.]. Новые официальные профсоюзы противодействовали забастовкам и иным формам активной защиты трудовых прав, в особенности во всех вопросах, касавшихся госпредприятий. С середины 1950-х гг. забастовки промышленных работников считались подрывными преступными действиями, которые заслуживали незамедлительной кары.

Интеллектуалы и университеты

Усмирению подвергли и городскую интеллигенцию Китая. Многие представители этой прослойки получили образование на Западе, лишь часть из них была приверженцами марксизма-ленинизма, большинство же были либералами, разделявшими принципы демократии и свободного дискурса [Andreas 2009: 20–22]. Коммунистам предстояло изменить их взгляды. КПК организовала кампанию «идеологической перестройки» образованных элит для коррекции вышеуказанных «ошибочных» точек зрения, которым в социалистическом Китае не было места. Цели кампании были обозначены осенью 1951 г. в передовице номера «Жэньминь жибао»⁴⁸:

В новую эпоху преподаватели вузов должны решительно осуждать свои ложные и ошибочные взгляды. С одной стороны, они должны оценивать самих себя и противостоять самодовольству и самообману, с другой – смело критиковать друг друга [Chen 1960: 33].

В сентябре 1951 г. кампания вышла на новый виток: свыше 3000 членов преподавательского состава в 20 университетах и вузах Пекина и Тяньцзиня были изолированы на четыре месяца для проведения «переработки и учебы». Подобная мера объяснялась необходимостью бороться с «восхвалением так называемого “американского образа жизни”» и ориентацией педагогов на «преподавание старого материала, который [они] изучали 10, 20 или 30 лет назад в Англии и США». Преподавателям надлежало приобщиться к «революционным взглядам», «позиции служения народу, материалистической точке зрения и диалектической методике», поэтому они месяцами читали партийные документы, произведения Маркса, Ленина, Сталина и Мао, а также речи лидеров КПК. Для искоренения ошибочных мыслей участникам программы переработки предлагалось критиковать и себя, и других [Ibid.: 31–33]. Типичной в данном контексте представляется кампания при Национальном университете Чжэцзян. Преподавателей обязывали посещать лекции. Их критиковали за буржуазные взгляды, а на встречах в составе небольших групп они должны были критиковать друг друга. Также участники программы писали развернутые автобиографии, в которых они признавались в своих реакционных воззрениях. Те, кто не мог представить убедительную самокритику, должны были продолжать свои излияния до тех пор, пока результаты их трудов не признавались достаточными. Люди, не справившиеся с заданиями, подвергались собраниям порицания [Gao 2004: 146–151]. Иногда те, кто не мог выдержать давления и сознаться в своих ошибках, изменить свои мысли, изыскивали возможность бежать в Гонконг или, в некоторых случаях, кончали жизнь самоубийством [Dikötter 2013: 180–187].

Большинство признаний преподавателей были формальными присягами на верность новому режиму и его идеологии, перемешанными с самокритикой за урон, нанесенный ими в прошлом в качестве представителей буржуазной интеллигенции. В мае 1952 г. один преподаватель писал:

Я глубоко опечален осознанием, сколь большой ущерб был нанесен народу из-за моей неспособности верно следовать идеологии пролетариата как мерила моей работы. В дальнейшем я удвою усилия по изучению марксизма-ленинизма и идей председателя Мао в надежде фундаментальным образом преобразовать себя. Я буду упорно придерживаться [солидарности] с рабочим классом, чтобы лучше служить народу [Chen 1960: 2].

Особое давление оказывалось на ученых, которые учились у ключевых фигур китайской интеллигенции или были связаны с ними. В частности, бывшие студенты знаменитого китайского либерального философа Ху Ши должны были отречься от его «декадентских и реакционных» взглядов. Даже сын Ху Ши произнес в адрес своего отца длинную обвинительную речь, которая завершалась следующими словами: «Я без малейших сомнений оцениваю значение [моего отца] для народа, применяя весы исторического материализма. С позиций классового анализа я со всей очевидностью вижу в [отце] верного подданного реакционного класса и врага народа». Ху Ши – лишь один из множества выдающихся представителей китайской интеллигенции, влияние которых новый режим считал необходимым принизить подобным образом [Ibid.: 45]⁴⁹.

Основная цель кампании заключалась в переориентировании интеллигенции Китая на СССР и исключении воздействия научных практик, исходивших от ведущих исследовательских институтов и гуманитарных вузов капиталистических стран. Ядро доктрины составляло умозаключение, что все науки, как естественные, так и гуманитарные, в конечном счете отражали интересы правящего класса. Имела место презумпция, что абсолютное большинство китайской интеллигенции – дети из богатых семей – симпатизировали классовым интересам землевладельцев и капиталистов. Значительная часть преподавательского состава университетов Китая прошла обучение за рубежом, училась на территории Китая у получивших иностранное образование ученых или занималась по учебным планам, разработанным в США, Англии или Германии. В некоторых случаях вузы либо воспроизводили характерные особенности зарубежных университетов, либо были напрямую учреждены и спонсировались миссионерами-христианами или монахами-католиками. Советская наука воспринималась как новая модель, отражавшая интересы пролетариата и способствующая продвижению дела революции.

Научные сотрудники и преподаватели могли рассчитывать на сохранение своих постов в новом Китае лишь при условии отречения от буржуазных образовательных стандартов и принесения клятвы верности советским нормам. Давление на ученых особенно усилилось после того, как Китай вступил в Корейскую войну. В июле 1952 г. один получивший иностранное образование научный сотрудник заявил в своем признании, что

я слепо почитал «материальную цивилизацию» европейского и американского империализма и в особенности «науку» и «культуру» американского империализма… Лишь с началом движения за противостояние США и поддержку Кореи я очнулся… и осознал декадентскую сущность американского империализма и омерзительность американской культурной агрессии… Американские империалисты – заклятый враг китайцев и всех миролюбивых народов мира [Ibid.: 2].

Еще один ученый пишет:

Теперь я понимаю, что ненависть к США и любовь к СССР – две стороны одной медали. Возненавидев США, я вполне естественным путем пришел к пониманию того, что СССР достоин любви, уважения и восхищения. Советские ученые бескорыстно помогают нам. СССР без каких-либо оговорок поддерживает нас в международных делах. Я пристыжен пониманием, что в прошлом я разделял одни и те же позиции с реакционными элементами [Ibid.].

Чем более выдающимся был ученый и чем подробнее было обличение им Запада, тем более полезными и тиражируемыми были эти заявления. Опубликованная самокритика известного физика из Университета Цинхуа Чжоу Пэйюаня, получившего образование в Чикагском университете и Калифорнийском технологическом университете, включала в себя следующие описания его нескольких поездок в США:

Все четыре года моего первого пребывания в США я лицезрел лишь небоскребы, машины и до неприличия разгульный, расточительный образ жизни эксплуатирующих классов, но не был свидетелем трагической эксплуатации трудящихся масс капиталистами-монополистами… Я ошибочно полагал, что американская «демократия» есть благо и что у американского народа существовала свобода слова… Я не осознавал, что президент США и так называемые «правительственные чиновники» были рабами капиталистов-монополистов, а перебранки, о которых сообщалось в газетах, были лишь бреднями, адресованными одной правящей кликой другой правящей клике… Моя вторая поездка в США в 1943 г. была самой бесславной страницей моей жизни. Я воспринимал себя в качестве научного сотрудника, работающего в противостоящей фашизму демократической стране, однако на самом деле уже в начале 1945 г., пока я все еще был в США, триумф СССР в Восточной Европе прочил роковой конец фашистской Германии… Я стал инструментом американского империализма, однако полагал, что для меня это большая «честь» [Ibid.: 62–63].

Профессор биологии из Уханьского университета подверг себя жесткой критике за годы учебы и исследований в лабораториях Гарвардского университета, живописуя свой позор по поводу «слепого преклонения перед США на всех этапах работы». Ученый применял американское лабораторное оборудование и следовал американским педагогическим методикам. Он преподавал теорию эволюции Дарвина, а не более продвинутые идеи советского биолога Ивана Мичурина, которые состыковывались с диалектическим материализмом, составлявшим ядро марксистской научной доктрины. Он допустил «тяжелейшую ошибку» в обмене лабораторными образцами с американскими учеными. Он признавал свою вину в принятии финансовой поддержки от Гарвардского университета и сборе образцов для Министерства сельского хозяйства США: «Я не осознавал, что ботанические ресурсы имели значительную ценность для эксплуатации империалистами колониальных и полуколониальных стран». В результате искреннего пересмотра своих взглядов и усердной учебы профессор заключил, что «лишь через применение марксизма-ленинизма – идей Мао Цзэдуна и теорий Мичурина – возможно формирование китайской ботанической науки, которая служит народу» [Ibid.: 63–64].

Это последнее признание перевоспитавшегося интеллектуала указывает на источник напряжения, которое будет нарастать в китайских вузах на протяжении начала 1950-х гг., – увлечение СССР. Мичурин был генетиком, который отстаивал идею о возможности генетического наследования приобретенных характеристик. Эта идея была вариацией на тему теории французского ученого-естествоиспытателя XVIII в. Жан-Батиста Ламарка, которая уже давно была отброшена в сторону в пользу представлений Грегора Менделя о генетике и теории Дарвина о естественном отборе [Joravsky 1970: 40–54]. На поверхностном уровне воззрения Мичурина состыковывались с представлениями Сталина о диалектическом материализме и, соответственно, выдавались за официальные достижения советской науки в противовес «буржуазной» генетике⁵⁰. После смерти Мичурина его идеи продолжил развивать советский биолог Трофим Лысенко, который, оценивая свои пресловутые достижения, напишет в 1953 г., что

учение Сталина о постепенных, скрытых, незаметных количественных изменениях, которые приводят к стремительным, радикальным качественным изменениям, позволило советским биологам открыть реализацию подобных качественных преобразований в растениях, трансформацию одного вида в другой (цит. по [Medvedev 1969: 134]).

В первые годы после окончания Второй мировой войны распространенные в советской научной среде сомнения по поводу научных оснований заявлений Лысенко усиленно подавлялись. Его критиков обвиняли в «идеализме», «пособничестве империализму и буржуазии», «пресмыкательстве перед Западом», «метафизике», «расизме» и «оторванности от действительности». Лысенко и его последователи заклеймили генетику как «буржуазную науку», которая «пытается оправдать классовую борьбу и гнет со стороны белых американцев в отношении негров». «Загнивающий капитализм на империалистической стадии своего развития породил мертворожденного ублюдка биологической науки, насквозь метафизическое, антиисторическое учение формальной генетики».

В 1960-е гг. один советский ученый отметил, что «подобная глупая и грубая демагогия не могла, конечно же, способствовать реальным успехам; она лишь обострила противостояние со стороны ученых». Сомнительно и то, что Мичурин и Лысенко убедили в своих воззрениях лучших ученых Китая. Не пройдет и десяти лет, как Мичурин и Лысенко будут признаны в СССР учеными-шарлатанами. Весь эпизод с восхвалением их идей окажется постыдным символом подчинения науки соображениям идеологии и сиюминутным точкам зрения малограмотных политиков [Joravsky 1970; Medvedev 1969]⁵¹.

Во многих сферах науки, в том числе биологии, физике, экономике и истории, китайские ученые принуждались к следованию схожей догматической риторике, бывшей для них сущей бессмыслицей, и к соблюдению академических стандартов, которые представлялись им до абсурда невежественными. При посещении китайских университетов советские ученые приятно удивлялись качеству работы научных лабораторий, которые часто превосходили по своим возможностям схожие структуры СССР того времени. В равной мере некоторые советские ученые едва сдерживали ужас от осознания того, каким гонениям и унижениям подвергались прошедшие обучение в лучших исследовательских институтах мира квалифицированные ученые по воле высокомерных и необразованных партийцев, чье поведение напоминало им об СССР в последние годы жизни Сталина и сводилось, по всей видимости, к предотвращению полезной научной работы⁵². Идеологическая перестройка начала 1950-х гг. и политическая авторитарность секретарей партии вызывали глубокое негодование, которое прорвалось наружу в 1957 г. с началом кампании «Сто цветов», когда критически настроенные сотрудники вузов и исследовательских центров открыто воспротивились догматизму и невежеству партийных кадров.

Экспроприация частного капитала

Сразу же после известных событий 1949 г. в городах начался спад частного предпринимательства. Это произошло задолго до того, как в 1953 г. руководство КПК объявило о своем намерении осуществить переход к социализму. Правительственные структуры начали захватывать банки и оптовых поставщиков, что усложняло предпринимателям получение кредитов и финансирования, закупки сырья, а равно и привлечение клиентов. Преобразования лишили частный сектор возможностей конкуренции и роста. С 1949 по 1952 г. доля частных компаний в изготовлении продукции, реализуемой на открытых рынках, сократилась с 88 до 44 %. Частные предприятия все больше зависели от государственных контрактов: доля продаж по этим контрактам за тот же период выросла с 12 до 56 % [So 2002: 694]. В первые годы существования КНР доля выпуска промышленной продукции в частном секторе упала с 63 до 39 %. Частный бизнес быстро уступал позиции государственным, кооперативным и государственно-частным предприятиям [Ibid.: 698]. Открытой борьбы против частного сектора не объявлялось, однако предпринимателей все более зажимали в государственных тисках и делали зависимыми от государственных структур.

В 1952 г. наступление на частный сектор началось по всем фронтам. КПК объявила о начале движения против трех зол – «коррупции, расточительства и бюрократизма» – и вообще, злоупотреблений властью кадрами в городских администрациях [Dikötter 2013: 157–163; Gao 2004: 159–163; Sheng 2006]. Кампания в первую очередь ударила по государственным служащим, которые остались на своих должностях и присягнули на верность новому режиму. Жестокие допросы и пытки, применявшиеся в отношении «отказывающихся сознаться», привели к волне казней и самоубийств, в результате чего административную иерархию КПК вскоре охватил паралич, что вынудило Мао остановить кампанию [Sheng 2006: 72–79]. По расчетам, из 4 миллионов человек, которые попали под следствие в ее рамках, и 1,2 миллиона человек, которые были привлечены к ответственности по туманным обвинениям в коррупции, членами партии были менее 200 тысяч [Dikötter 2013: 163; Sheng 2006: 76].

Затем кампания превратилась в атаку на частный бизнес. Борьба против трех зол была включена в более обширное движение борьбы против трех зол и пяти зол. Объявлялось, что коррупция объясняется деловыми практиками частных предпринимателей. Новая борьба против пяти зол была нацелена на «уклонение от уплаты налогов, взяточничество, мошенничества по госконтрактам, промышленный шпионаж и хищения госактивов». На частные предприятия наведывались рабочие группы, требовавшие предоставить доступ к расчетным счетам, и проводили ночные допросы, вынуждая собственников сознаваться в коррупции и уклонении от налогов, обнародовать источники «противоправных доходов» и раскрывать сокрытые активы. Вводились крупные штрафы, которые во многих случаях приводили к банкротству и закрытию предприятий. Многие предприниматели «добровольно» передавали свои компании правительству в качестве компенсации за будто бы накопившиеся налоговые задолженности и неоплаченные уголовные штрафы [Dikötter 2013: 163–173; Dillon 2007; Gao 2004: 160–179; Gardner 1969; Lieberthal 1980: 125–152]. К концу кампании частный сектор в городах сократился настолько, что обеспечивал не более 37 % промышленного производства – чуть ли не вдвое меньше по сравнению с 1949 г. [State Statistical Bureau 1983: 214].

Кампания стала наступлением не только на частное предпринимательство, но и в целом на всю независимую организованную деятельность с привлечением ресурсов, которые находятся вне контроля нового правительства. Показательный пример здесь частные благотворительные структуры, которые до 1949 г. были в китайских городах главным ресурсом социальной помощи. По состоянию на 1949 г. только в Шанхае действовало около 1300 неправительственных организаций, многие из которых были частными или учрежденными религиозными объединениями благотворительными фондами. Состоятельным гражданам было позволено продолжать заниматься соответствующей деятельностью и после 1949 г. В первые годы такие благотворительные организации содействовали КПК в восстановлении общественного порядка. Некоторых филантропов даже приглашали вступить в управлявшиеся новыми городскими властями муниципальные ассоциации. Какое-то время, пока новый режим еще не был способен обеспечивать незащищенным слоям населения социальные пособия, благотворительная деятельность приветствовалась.

Положение стало меняться в 1951 г. Первым шагом в постепенном закрытии частных благотворительных организаций стала кампания подавления контрреволюции, которая обрушилась на структуры, получавшие финансирование из США, имеющие в штате американских сотрудников или поддерживающие связи с зарубежными религиозными организациями. Деятельность этих структур была объявлена подрывной, и они были принудительно закрыты. Благотворительные организации, тесно связанные с националистическим режимом, также все чаще воспринимались как подозрительные. Конец частной благотворительной деятельности был положен кампанией борьбы против трех зол и против пяти зол, которая распространялась на нее в той же мере, что и на частное предпринимательство. Фактически это была атака на социальные элиты, которые финансировали и управляли благотворительными организациями. Им предъявлялись все те же обвинения во взяточничестве, уклонении от налогов и сокрытии активов. Обвинения сопровождались крупными штрафами и требованиями закрыться или стать частью государственных структур. К 1954 г. частной благотворительности как отдельной отрасли в Шанхае уже не существовало [Dillon 2007].

Регистрация домохозяйств

Тогда же в городских районах была сформирована система регистрации домохозяйств, которая в конечном счете закрепила городских жителей на определенной территории и исключала возможность переезда в города жителей деревень. К концу 1950-х гг. человек практически не имел возможности подтвердить свою личность, гражданство или официальный статус, а равно не мог получить продовольственный паек и нормированную одежду, найти жилье и место работы, сочетаться браком или вступить в армию без действительной регистрации [Cheng, Selden 1994: 644]. Основы этой системы были сформированы с 1953 по 1956 г. на фоне завершения коллективизации сельского хозяйства и национализации или коллективизации городских услуг, кустарных промыслов и промышленности. Власти ввели систему регистрации для предупреждения несанкционированной миграции из деревень в города, а также для создания возможности отсылать «лишнее» городское население обратно в сельскую местность или города в глубинных районах Китая, где намечалось промышленное развитие [Brown 2012: 29–47; Cheng, Selden 1994: 652–653].

В соответствии с постановлениями конца 1954 г. в городских кварталах были сформированы полицейские отделения, которые приняли на себя функции регистрации населения и обеспечения исполнения статуса пребывания. В то же самое время были учреждены уличные комитеты, которые финансировались из государственного бюджета. Такое финансирование позволило уличным комитетам располагать к 1960-м гг. 10–15 штатными сотрудниками [Cheng, Selden 1994: 655]. В июне 1955 г. была создана постоянная система регистрации домохозяйств: для переселения в новый дом нужно было получить предварительное разрешение, а в гостиницах запрашивали проездные документы и командировочные удостоверения, выданные работодателем или местными властями. В августе 1955 г. были введены первые постановления по нормированию зерна в городах, что тем более консолидировало контроль над передвижениями населения [Ibid.: 655–657]. За исключением периода временных сбоев на фоне хаоса «большого скачка» в 1958–1959 гг., эта система эффективно исключала приезд в город сельских мигрантов и предупреждала несанкционированные поездки населения вплоть до конца 1970-х гг. [Cheng, Selden 1997: 32–46].

Организация городских кварталов

В течение 1950-х гг. система регистрации домохозяйств была ядром управления городскими кварталами. Каждый город делился на районы, в которых обычно проживало по несколько сот тысяч человек. Районы, в свою очередь, объединяли несколько подрайонов, которыми управляли уличные комитеты, а подрайоны обычно подразделялись на восемь кварталов, которые состояли из нескольких сотен домохозяйств и управлялись жилищными комитетами. Наконец, жилищные комитеты делились на домовые комитеты, которые могли охватывать от 15 до 40 домохозяйств, проживающих в одном доме или на одной улице [Whyte, Parish 1984: 22–23]. Всеми этими организациями управляли назначенные КПК официальные лица. В районных и уличных структурах обычно работали госслужащие на жалованье, на уровне же кварталов сотрудники по большей части были волонтерами, которые патрулировали вверенные им территории и проверяли, не задерживались ли у местных жителей какие-либо посторонние люди. Эти же волонтеры развешивали пропагандистские материалы, ведали системами общественного оповещения, по которым транслировались политические заявления и зачитывались новостные сводки, а также организовывали политические собрания для извещения публики о правительственных постановлениях. Они же проводили кампании по улучшению санитарных условий, оказывали содействие в распределении зерна и иных пайков и выступали посредниками при возникновении споров между домохозяйствами или внутри семей, в том числе по вопросам брака. Эти же волонтеры ходили по кварталам, проверяя, все ли в порядке, и устанавливая личность всех людей, которые были им незнакомы. В домах людей того времени практически не было индивидуальных телефонных аппаратов, поэтому телефонная линия комитетчиков дублировала общественные телефоны, и кто-то из них обязательно отслеживал звонки и сообщал местным жителям о поступающих в их адрес вызовах [Ibid.: 18–22].

1.В дальнейшем сокращается до аббревиатуры «КПК». – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2.Такое наименование связано с тем, что династия Цин была основана кланом, который происходил из Маньчжурии.

3.Отличный обзор представлен у [Rowe 2009: 149–296].

4.Здесь важно отметить, что распространенное допустимое обозначение движения на русском как «хунвейбины» («красногвардейцы») несколько скрывает двусмысленность термина, где бин может обозначать как отдельных бойцов, так и их подразделения. Отсюда равно допустимый перевод как «хунвейбин» – «Красная гвардия», который чаще встречается в источниках на английском. В данном издании исходили из приоритета обозначения «хунвейбины».

5.Также обозначается как «Народная коммуна Шанхая». Вдохновением для этой инициативы стала Парижская коммуна 1871 г.

6.[Wilbur 1983: 620–672] описывает растянувшиеся по времени распад и зачистки, которые привели лишь к дальнейшему разделению внутри Гоминьдана. Указанные цифры по партийному членству взяты из [Lee 1991: 16–17].

7.[Ch’en 1986: 204–216; цифры по войскам: 198], Dreyer [1995: 185–200; цифры по войскам: 186–187, 199].

8.[Apter, Saichi 1994: 190–194] детально описывают регион.

9.Историческое наименование региона, который в настоящее время известен как Северо-Восточный Китай: провинции Хэйлунцзян, Ляонин и Цзилинь.

10.Один из ранних примеров такой точки зрения мы находим у [Schwartz 1951].

11.Самую раннюю версию этого предположения выдвигает [Taylor 1940], в дальнейшем эта позиция была развита в [Johnson 1962].

12.[Selden 1971] был одним из первых влиятельных источников такого подхода.

13.Это сходится с общими рассуждениями о революции в Китае и Вьетнаме как выражении классовых конфликтов. См., в частности, [Moore 1966; Paige 1975].

14.См. [Thaxton 1983; Marks 1984], которые развивают идеи [Scott 1976] о «моральной экономике» протеста.

15.Эта точка зрения подтверждается в [Benton 1992], где детально рассматривается деятельность коммунистов, которые остались на востоке Китая после эвакуации Советского района Цзянси-Фуцзянь.

16.В китайской историографии вторая война с Японией делится на две части: частичная война, которая стартовала 18 сентября 1931 г. с началом японской интервенции в Маньчжурии, и всесторонняя война, которая датируется с 7 июля 1937 г. – с инцидента на мосту Лугоу. В данном случае подразумевается именно всесторонняя война.

17.Эти события известны как Сианьский инцидент [Ch’en 1986: 226–229].

18.[Harmsen 2013] – целая книга, посвященная драматическим событиям безнадежной обороны Шанхая силами Гоминьдана в 1937 г.

19.Среди сторонников более агрессивного военного сопротивления были Чжоу Эньлай, Ван Мин, Пэн Дэхуай и Чжу Дэ [Apter, Saich 1994: 58–59; Pantsov, Levine 2012: 313–314].

20.На русском также обозначается как Великая Китайская равнина.

21.См. также [Yang 2011a]. [Friedman et al. 1991: 44–51] описывают имевшее место в этот период движение сопротивления в одном из уездов в центральной части провинции Хэбэй.

22.Эти события известны как оборона Хэнъяна.

23.Буквально «Операция № 1».

24.[van de Ven 2011] анализирует источники этих предубеждений.

25.[Apter, Saich 1994: 49–54] описывают эти зачистки как конфликты между местными партизанскими формированиями и центральным партийным командованием. См. также [Saich 1996: 530–550].

26.Этот текст был «первым важным документом», рассмотренным старшими кадрами во время кампании [Apter, Saich 1994: 275, 277].

27.На тот момент 90 % из 800 тысяч членов партии присоединились к движению недавно [Apter, Saich 1994: 267].

28.Четвертая и последняя жена Мао. Цзян Цин – один из ряда псевдонимов, под которыми в течение жизни была известна Ли Шумэн (имя при рождении).

29.Кампания против критиков и отношение к ним описаны у [Cheek 1984: 37–44; Goldman 1967: 32–50; Dai 1994: 31–75]. Переводы эссе Ван Шивэя и мыслителей, разделявших схожие взгляды, можно найти у [Benton, Hunter 1995: 69–83; Dai 1994]. Здесь же представлены переводы обвинений в адрес Вана.

30.В [Thaxton 2008: 83–88] в описании деревни на севере Китая также подчеркивается трансформация, которую КПК пережила под влиянием мобилизации во времена гражданской войны, и возросшее принуждение сельского населения со стороны партии.

31.Схожий сдвиг в позициях произошел после Второй мировой войны и в СССР: Сталин тогда впервые подчеркнул значение России в привнесении «культуры, просвещения и порядка в пограничные земли» [Service 2004: 496–497].

32.Еще одним ранним сторонником этой идеи был партийный активист из провинции Гуандун Пэн Пай (в русскоязычных источниках иногда обозначается как Пэн Бай), который сформировал первый сельский совет на востоке своего родного региона в 1927 г. Пэн был казнен националистами в 1929 г. [Galbiati 1985].

33.Поход объединенных сил националистов и коммунистов против Бэйяньского правительства и других милитаристских сил в 1926–1928 гг.

34.[Friedman et al. 1991: 92–110] описывают схожие события, имевшие место в тот же период времени в другой северокитайской деревне: сначала – земельная реформа, вылившаяся в террор и воображаемую классовую борьбу; затем – работа двух команд людей, которые должны были исправить проступки, совершенные их предшественниками.

35.[Thaxton 2008: 70–83] рассказывает о революционном процессе в деревне, располагавшейся недалеко от места, которое описывает Хинтон. Во времена гражданской войны этот населенный пункт неоднократно переходил от КПК к Гоминьдану и обратно. Обостренное противостояние между националистами и коммунистами было основанием для ожесточенной кары коллаборационистов при каждой смене руководства в регионе. В результате высшие посты в местной администрации получали наиболее кровожадные лидеры ополчения.

36.См. также [Siu 1989: 88–115], где представлено описание ситуации в близлежащем уезде.

37.[Yang 1945: 143–156, 173–189] рассказывает о схожей деревне в провинции Шаньдун на востоке Китая.

38.[Friedman et al. 1991: 84, 86, 105; Li 2009: 11–19] раскрывают трансформацию в землевладении в деревнях.

39.[Dikötter 2013: 76–80] представляет хронику массового коллективного противостояния и изолированных бунтов в ряде районов на юге Китая.

40.Здесь учитываются как городские, так и сельские районы, но не люди, погибшие в ходе земельной реформы. [Schoenhals 2008b: 68–73] представляет критический обзор различных расчетов. [Strauss 2006: 91] отмечает крайний разброс показателей, вплоть до 5 миллионов людей.

41.Как отмечается в [Service 2004: 566]: «Здесь демонстрируется поразительное лицемерие. Если когда-либо предпринималась попытка трансформировать экономику чисто на силе воли и насилии, то она произошла в конце 1920-х гг. при Сталине».

42.[Friedman et al. 1991: 122–198; Li 2006a; Li 2007; Li 2009: 23–49; Thaxton 2008: 89–117] прослеживают нестройный переход от семейных ферм к колхозам. Все указанные авторы указывают на глубокие проблемы, отмечавшиеся на каждом этапе этого процесса, а также на едва заметные и открытые формы противостояния многих домохозяйств. Сопротивление стало наиболее заметным на конечных этапах перехода. [Bernstein 1967; Liu, Wang 2006] анализируют политическое давление на местные кадры с целью проводить коллективизацию быстрее, чем изначально планировалось.

43.[Strauss 2006] также выделяет четвертый тип: кампании, направленные на мобилизацию населения на выполнение задач во имя сообщества в целом, в том числе высадку деревьев, истребление крыс и комаров, а также очистку опасных для здоровья загрязнений в городских районах.

44.[Dikötter 2013: 83–99] детально описывает кампанию по материалам в первую очередь из партийных архивов.

45.[Dikötter 2013: 99–100] ссылается на два миллиона казненных в городских и сельских районах. Эта цифра вызывает большее доверие в связи с частым упоминанием в архивных материалах.

46.В настоящее время входит в АР Внутренняя Монголия.

47.[Dikötter 2013: 196–206] рассказывает об общем наступлении против буддизма, даосизма, христианства и ислама в 1950-е гг.

48.Буквально «Народная ежедневная газета».

49.См. [Chen 1960: 38–50], где рассказывается об отдельных известных педагогах, которые были подвергнуты подобному порицанию.

50.Советский ученый Жорес Медведев [Medvedev 1969: 134] описывает результаты исследований Лысенко как сфальсифицированные, сокрушаясь, что «подобные безграмотные, постыдные статьи подавались как достижения прогрессивной науки» с «мифическими преобразованиями», которые в основном поддерживались за счет апелляции к авторитету Сталина.

51.Китайское руководство в дальнейшем осознало, что Мичурин ошибался в своих взглядах, а Лысенко – шарлатан. В 1956 г. китайские ученые, при поддержке Чжоу Эньлая, опровергли соответствующие теории [Lüthi 2008: 52–53].

52.См. мемуары советского ученого Михаила Клочко о пребывании в Китае [Klochko 1964: 10–33, 64–65, 82–88].

Bepul matn qismi tugad.