Kitobni o'qish: «В какую сторону проснуться»

Пролог. Шаг в петлю

Секундная стрелка на настенных часах над доской не шла. Она дергалась, словно паралитик, оставляя после себя едва слышный, сухой клик. *Клик. Клик. Клик.*

Я ненавидел этот звук. Мне казалось, что этот пластиковый прибор в дешёвом корпусе не отсчитывает время, а вколачивает маленькие гвозди прямо мне в темя.

Шла вторая пара. Экономическая теория. За окнами аудитории расстилался классический сырой ноябрь — такое время года, когда мой город кажется нарисованным простым карандашом, который кто-то забыл растушевать. Небо цвета грязной ваты висело так низко, что, казалось, цеплялось за серые крыши пятиэтажек напротив корпуса. В аудитории было удушающе жарко от старых батарей, пахло мокрой обувью, дешёвым кофе из автомата и пылью.

Преподаватель, сухой старик с бесцветным голосом, монотонно чертил на доске какие-то графики спроса и предложения. Мел противно скрипел. Настолько противно, что у меня сводило зубы.

— Таким образом, рыночное равновесие определяет… — его голос доносился до меня словно через слой плотного войлока.

Я сидел на самом верхнем ряду амфитеатра у окна. Мое любимое, максимально незаметное место. Если сидеть тихо, ссутулившись в своей безразмерной тёмной толстовке, можно легко стать частью интерьера. Преподаватели не помнили моего имени, однокурсники не замечали на переменах. В свои девятнадцать я давно понял: если ты не гений и не староста-активист, ты для этой системы — пустое место. Прозрачный пиксель. Родители думали, что я учусь на престижном факультете и строю будущее, а я просто изо дня в день отсиживал жопу, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Никчемность, завернутая в студенческий билет второго курса.

Я медленно опустил взгляд на свои ладони, лежащие на пошарпанной парте. Кожа вокруг ногтей была изгрызена до розоватых болячек. Это мой личный ритуал. Настоящий, осязаемый маркер реальности. В последние полгода я спал от силы по три часа в сутки. Хронический студенческий недосып, энергетики и паранойя истончили грань между бодрствованием и липким полусном до предела. Иногда мне требовалось причинить себе мелкую, нудную боль, чтобы убедиться: да, я здесь. Я сижу на экономике. Это не сон.

Я сильно надавил большим пальцем на свежую болячку. Вспыхнула резкая, чистая боль. Я облегчённо выдохнул. Реальность.

— Роман? Вы меня вообще слышите? — голос преподавателя вдруг разрезал тишину.

Я вздрогнул, вскидывая голову. Сердце испуганно заколотилось в груди.

— Да, слышу…

— Если слышишь, повтори определение эластичности спроса, — он смотрел на меня сквозь толстые линзы очков, и его взгляд выражал ту самую унылую, дежурную усталость, которую вызывают только безнадёжные должники перед сессией.

Потоковая аудитория затихла. Кто-то на нижнем ряду негромко хмыкнул. Я поднялся, чувствуя, как ватные ноги едва держат меня. В горле пересохло. Я посмотрел на доску, чтобы прочитать термины, но буквы вдруг… поплыли.

Нет, они не просто размылись от усталости. Белый мел на черном фоне начал хаотично перестраиваться. Графики вытянулись, превращаясь в длинные, уродливые штрихи, похожие на лапки испуганных насекомых. Они зашевелились, поползли по каменистой поверхности доски вверх, оставляя за собой грязные разводы.

Я зажмурился. *«Это просто недосып. Перепил таурина. Сейчас пройдёт»*, — запульсировало в голове.

Я открыл глаза. На доске снова был обычный график. Но в аудитории изменился звук.

Исчез уличный гул машин за окном. Исчезло шуршание ноутбучных клавиатур и тетрадных страниц. Осталось только тихое, нарастающее гудение люминесцентных ламп под потолком. *Бззззз… Бззззз…* Этот звук заполнял всё пространство, становясь невыносимо громким, вибрирующим где-то внутри моей черепной коробки.

Я огляделся по сторонам, и ледяной ужас сковал меня изнутри.

Все мои однокурсники — парни с передних рядов, девчонки, вечно залипающие в зеркальца, — все они сидели абсолютно неподвижно. Спины прямые, руки сложены перед собой. Но их лица…

У них не было лиц. На месте глаз, носов и губ была ровная, гладкая, слегка глянцевая кожа, туго натянутая на черепа. Они все были повёрнуты к доске, уставившись своими пустыми, безглазыми овалами на профессора.

Самый жуткий кошмар моего детства вернулся.

Преподаватель стоял у доски спиной к залу. Его рука с мелом продолжала двигаться, выписывая бессмысленные круги поверх ломаных линий. Из его горла вместо человеческой речи теперь лился странный, механический стрёкот, похожий на звук зажёванной аудиокассеты:

— Тррр-ааа-ввв-ссс… Спрос-ссс… Тррр…

— Эй… — тихо, срывным шёпотом выдавил я. — Вы чего?

Никто не шевельнулся. Гудение ламп переросло в удушающий, плотный рёв.

Я в панике попятился назад. Мой старый телефон вывалился под задний ряд, но упал бесшумно, словно поролоновый муляж. Я бросился вверх по ступеням амфитеатра к дверям аудитории. Схватился за металлическую ручку, рванул её на себя — и выскочил в коридор корпуса.

Но за дверью не было привычного длинного коридора с диванчиками и расписанием экзаменов.

Я вылетел за дверь, надеясь глотнуть воздуха в пустом коридоре. Но коридора не было. Я снова стоял на пороге той же самой аудитории. Мозг отказался воспринимать эту картину. Тот же старик с мелом. Те же студенты. Они сидели ко мне спиной, но что-то было не так. Анатомически не так. Я присмотрелся, и дыхание перехватило: их плечи смотрели на доску, но шеи были свернуты назад. Весь поток сидел с вывернутыми на 180 градусов головами и безмолвно пялился на меня своими пустыми лицами, пока я застыл в дверном проеме.

У меня перехватило дыхание. Я развернулся, выбежал обратно в коридор через ту же дверь — и снова ввалился в аудиторию. Снова те же парты. Снова безликие затылки. Пространство замкнулось, превратившись в дурную, бесконечную петлю.

— Нет, нет, нет, это сон, это просто грёбаный сон! — закричал я во весь голос, но собственного голоса почти не услышал из-за рёва ламп.

В глазах потемнело. Отчаянно ища выход, я нащупал в кармане куртки канцелярский нож — я носил его, потому что подрабатывал на складе по ночам, вскрывая коробки. Выдвинул тонкое лезвие. Рука дрожала так, что я едва не выронил его.

*«Надо проснуться. Боль выкинет меня отсюда. Боль всегда работает»*, — промелькнула дикая, спасительная мысль.

Я прижал холодную сталь к левой ладони и с силой полоснул по коже.

Боль пришла мгновенно — острая, горячая, настоящая. Из пореза брызнула тёмная кровь, закапав пошарпанные доски пола. Я закричал от этой боли, ожидая, что мир сейчас разорвётся, как мыльный пузырь, и я открою глаза в своей комнате.

Но мир не исчез.

Я продолжал стоять посреди аудитории с безликими людьми. Кровь продолжала течь, пачкая пальцы. Боль была невыносимой, реальной до тошноты, но я по-прежнему оставался заперт внутри этого кошмара. Мой собственный мозг отказывался выпускать меня.

Преподаватель у доски медленно, с хрустом шеи провернулся на меня. Его лицо тоже было абсолютно гладким, обтянутым бледной кожей, без единой складки. На том месте, где должен был быть рот, кожа натянулась и с влажным треском лопнула, образовав идеальную черную дыру.

Оттуда, из глубины этого ревущего беззвучия, раздался оглушительный, чистый звонок моего мобильника.

Я резко взвился на кровати, тяжело и хрипло дыша. Мое сердце колотилось где-то в районе горла. Спина была насквозь мокрой от липкого пота.

На тумбочке неистово орал телефон. На экране светилось: 07:30. Понедельник.

За окном моей съемной однушки расстилался точно такой же грязный, серый ноябрьский рассвет. Город выглядел нарисованным простым карандашом.

Я сидел неподвижно несколько минут, пытаясь унять дрожь во всём теле. Это был просто сон. Обычный кошмар из-за переутомления и ночных смен. Скоро зачетная неделя, я просто накрутил себя.

Я медленно опустил взгляд на свою левую ладонь.

Рука была цела. Никаких порезов. Но на том самого месте, где во сне прошло лезвие ножа, кожа горела и чесалась, словно от сильного, невидимого ожога. Я поднёс ладонь ближе к глазам и похолодел.

Там, прямо под кожей, едва заметно, но отчётливо проступал тонкий, бледно-розовый шрам. Свежий. Как будто полученный несколько минут назад.

Я сглотнул вязкую слюну и посмотрел на свои джинсы, брошенные на стул с вечера. Мне нужно было вставать, одеваться и ехать на метро ко второй паре. На экономику.

И в этот момент я впервые в жизни понял, что больше не знаю, в какую сторону нужно просыпаться.

Глава 1. Шрам прошлого

Весь день после того утреннего пробуждения прошёл в каком-то липком тумане. Я заставил себя поехать в университет, отсидел оставшиеся пары, механически записывая лекции, но мысли были далеко. Моя левая ладонь нестерпимо чесалась. Я то и дело ловил себя на том, что тру бледно-розовый след на коже о джинсы, пытаясь стереть его, как грязь. Но он не стирался. Он был настоящим.

К вечеру город окончательно утонул в темноте и ледяной измороси. Спать я боялся. Одной мысли о том, что я снова закрою глаза и окажусь в той потоковой аудитории среди безликих манекенов, хватало, чтобы по спине пробегал озноб.

Около полуночи, выпив третью чашку крепкого растворимого кофе, я сидел на полу в своей съёмной однушке и перебирал старые вещи. Наверное, я искал логическое объяснение. Мой мозг отчаянно цеплялся за рационализм: может, я порезался на складе во время ночной смены и просто забыл? Может, это старый шрам, который я почему-то раньше не замечал?

Мой взгляд упал на пыльную картонную коробку в углу шкафа. Туда я свалил всякий хлам, когда переезжал от родителей год назад: старые тетради, сломанные наушники, школьные дневники. Я потянул её на себя. Слой пыли остался на пальцах.

Я начал копаться в бумажном мусоре, пока рука не наткнулась на толстую тетрадь на пружине в потрёпанном синем переплёте. Мой личный дневник за девятый класс. Я завел его по совету школьного психолога — помню, родители водили меня к нему, потому что я «стал слишком замкнутым и скатился по учёбе».

Я открыл случайную страницу. Почерк три года назад у меня был дерганым, неаккуратным.

*«14 октября. Опять не спал. Они думают, я притворяюсь. Мама наорала, сказала, что если я не сдам пробники, то пойду в самый худший колледж чинить унитазы. А я просто не мог встать. Мне казалось, что если я опущу ноги с кровати, то провалюсь в серую воду. Пол выглядел как вода»*.

Я усмехнулся. Типичные подростковые драмы, депрессивный синдром, раздутый до масштабов вселенной. Я перевернул несколько страниц. Текст становился всё более хаотичным, некоторые строчки были перечёркнуты так сильно, что бумага рвалась.

И вдруг я наткнулся на запись от *3 ноября*. Ровно три года назад. Тоже ноябрь.

*«Это произошло прямо на геометрии. Елена Петровна что-то говорила, а потом всё выключилось. Вернее, звук пропал. Я посмотрел на Вадима, а у него…»*

Дальше шла пустая строка. Ручка просто соскользнула, оставив длинный косой росчерк через весь лист. Следующие три страницы были чистыми. Пустота. А затем, 8 ноября, шла короткая, написанная совсем другим, удивительно ровным и мертвым почерком строчка:

*«Всё в порядке. Врач сказал, это был сильный приступ панической атаки на фоне переутомления. Больше этого не повторится. Я всё придумал»*.

Я сидел на полу, и кофе внутри меня, казалось, превратился в лёд.

Я не помнил этого. Абсолютно. Моя память услужливо подсовывала мне картинку, что девятый класс был просто скучным и серым: уроки, подготовка к ОГЭ, редкие компьютерные игры по ночам. Никаких «выключений» звука на геометрии. Никаких психологов, кроме одного дежурного визита. Мой мозг просто взял и вырезал этот кусок, заместив его аккуратной, безопасной иллюзией нормальности. Вытеснил ужас, чтобы я не сошёл с ума.

Я медленно перевернул ещё один лист дневника. Из глубин тетради на пол выпал сложенный вчетверо клочок пожелтевшей бумаги.

Я поднял его, развернул. Это был рисунок. Мой собственный рисунок трёхлетней давности. На нём карандашом был набросан школьный класс. За партами сидели фигурки людей. Вместо лиц у них были абсолютно пустые, гладкие овалы, заштрихованные серым грифелем. А в центре рисунка, у доски, стояла женщина, у которой на месте рта зияла огромная чёрная воронка.

Под рисунком моей рукой было написано одно-единственное слово, повторенное десятки раз, пока грифель карандаша не сломался: