Kitobni o'qish: «Проект Вектор»

Психологический триллер

Автор: Андрей Дмитриевич Седых

Что, если страх – это не слабость, а последнее, что удерживает человека от гибели?

Ночная смена в психиатрической больнице Санкт-Петербурга оборачивается кошмаром, когда пациент наносит себе смертельную рану и даже не пытается остановить кровь. Он в сознании, понимает, что происходит, но не чувствует ни боли, ни страха. Еще вчера его мучила тревога, а сегодня ему все равно, останется ли он жив.

Для молодого врача-психиатра Дмитрия Волкова это не просто странный клинический случай. Вместе с Сергеем Винтером – гениальным хакером с опасными связями и собственными тайнами он начинает собственное расследование.

След ведет от больничных историй болезни к закрытым военным исследованиям и заброшенной лаборатории в Тбилиси. Там скрывается технология, способная изменить саму природу человеческого страха. Кто-то решил превратить ее в идеальное оружие, и теперь Волкову предстоит выяснить, сколько чужих жизней допустимо поставить на кон ради безопасности остальных.

Потому что самое страшное оружие – не то, которое лишает человека жизни, а то, которое лишает его страха перед смертью.

ГЛАВА 1. НОЧНАЯ СМЕНА И АНОМАЛИЯ

Санкт-Петербург, психиатрическая больница №3. 03:15.

В армии меня учили простому правилу: сначала определи непосредственную угрозу, а потом уже вовсю разбирайся в обстоятельствах. Никогда не позволяй эмоциям занимать оперативную память. Потому что, когда у человека здесь и сейчас кровотечение, нет особого смысла разбираться в том, как именно он попал в подобную ситуацию. Для начала необходимо сделать так, чтобы он выжил.

Ночное дежурство в психиатрическом стационаре зачастую имеет сходство с военно-полевой хирургией. Единственное, вместо осколочных, минно-взрывных и пулевых ранений на моем участке фронта были галлюцинаторно-бредовые состояния и психомоторное возбуждение. Несмотря на это, принцип оставался таким же: холодная голова и безупречное знание алгоритмов. Даже если все вокруг выходит из-под контроля!

Я спокойно сидел в ординаторской, просматривал очередные короткие ролики из интернета, пил остывший кофе и параллельно пытался разбирать истории болезни своих пациентов. За окном шел снег, а свет люминесцентных ламп делал стены больнично-белыми, а лица на старых фотографиях в коридоре одинаково усталыми и скучными. После службы в военной медицине я так и не привык к этой подозрительно спокойной тишине. В медицинском отряде специального назначения тишина зачастую означала, что раненых больше нет. Но на гражданке не всегда все так, особенно в психиатрии.

Дверь резко открылась.

– Дмитрий Валентинович! У нас здесь попытка суицида!

На пороге появились санитары нашего отделения, Валерий и Станислав. Между ними, почти без опоры на ноги, шаркающей походкой зашел мужчина средних лет в синей больничной пижаме, которую в медслужбе ласково называют «калечка». Санитар Валера прижимал к его предплечью уже окровавленную марлевую повязку. Кровь капала на пол.

Я быстро поставил кружку на стол.

– Кладите его на кушетку. Валера, быстро зови медсестру. Стас, давай рассказывай, что именно произошло.

Мы расположили пациента на кушетке, и я надел перчатки, осторожно ослабил повязку, чтобы оценить повреждение. Это была неровная глубокая зияющая рана, которая сильно кровоточила. По словам санитаров, пациент самостоятельно вскрыл себе предплечье осколком разбитого оконного стекла. Кровотечение мы остановили прямым наложением давящей повязки.

– Когда это произошло?

– Минут десять-пятнадцать назад, – ответил Стас. – Мы услышали нехарактерный шум, зашли в палату. Пациент сидел у кровати, смотрел на нас без эмоций, стекло валялось рядом.

– Кто-нибудь из медицинского персонала или пациентов видел, как он это сделал?

– Нет.

– Стекло из окна?

– Похоже на то. Да, точно из окна. Мы сразу выкинули стекло в мусорку.

Я кивнул и снова посмотрел на пациента.

Мужчине было около сорока лет. По телосложению худощавый, с короткими темными волосами. На его лице не было ни страха, ни даже малейшего напряжения. Он не пытался отстранить руку, даже не задавал вопросов. Просто лежал на боку и смотрел в стену.

– Как его зовут?

– Николай Петрович, – ответил Стас. – На нашем отделении около двух месяцев с депрессивным эпизодом. Вообще довольно спокойный пациент, никогда проблем не доставлял.

Я проверил пульс на лучевой артерии и измерил артериальное давление, беглым взглядом оценил общее состояние и уровень сознания на предмет помрачения или выключения. Мне нужно было исключить последствия кровопотери, быстро определить тяжесть повреждения и организовать осмотр городским дежурным хирургом.

– Николай Петрович, вы меня слышите?

– Слышу.

Его голос ровный, тихий, спокойный. Не сильно уж заторможенный. Он повернул голову ко мне.

– Вы знаете, где сейчас находитесь?

– В больнице.

– Какое сегодня число и день недели, помните?

Николай Петрович ответил верно. Назвал свое имя, он узнал меня и очевидно понимал, что произошло. На мои вопросы он реагировал без заметной задержки, почти сразу. Речь была связной, последовательной. Мышление без качественных и количественных изменений. Да и я не заметил явных признаков спутанности сознания.

– Что случилось с вашей рукой?

Он спокойным взглядом посмотрел на предплечье.

– Я ее порезал.

– Чем?

– Стеклом.

– Вы понимаете, что рана серьезная?

– Я это понимаю.

Он произнес это так, словно только что мне подтвердил, что за окном действительно идет снег и земля круглая.

Я продолжил осмотр и оценку психического статуса. Николай Петрович не сопротивлялся, не выдавал негативные протестные реакции и спокойно выполнял мои инструкции. Когда я попросил его аккуратно пошевелить пальцами, он это сделал без затруднений. Чувствительность кисти сохранялась. Моя задача была первично оценить повреждение, а не причинять пациенту лишнюю боль, поэтому я старался лишний раз не трогать рану.

– Николай Петрович, вам больно?

Он на секунду посмотрел на руку.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем.

Я взглянул на его лицо повнимательнее.

Боль не всегда отражается на лице. Я видел раненых военнослужащих, которые громко шутили во время обработки ожогов и извлечения множественных осколков, и людей, которые теряли сознание от небольшого пустякового пореза. Страх тоже не имел единственного выражения. Отсутствие гримасы боли само по себе ничего еще не доказывало.

Но в поведении Николая Петровича было что-то еще. Что-то, что выбивалось из привычного шаблона.

Не то чтобы хладнокровное спокойствие, а скорее отсутствие видимой заинтересованности в том, что с ним происходило.

– Зачем вы это сделали? Зачем нанесли себе повреждение?

– Я не знаю.

– Вы хотели лишить себя жизни?

Он повернул голову к потолку.

– Раньше я этого действительно хотел.

– А сейчас?

– Сейчас мне уже все равно.

Санитар Валера за моей спиной переступил с ноги на ногу. Его товарищ по оружию Стас молчал.

Я продолжил задавать вопросы пациенту, не меняя тона. Мне нужно было понять, сохранялось ли суицидальное намерение, были ли у пациента галлюцинаторно-бредовые переживания, может быть, имеет место употребление психоактивных веществ или другие симптомы, которые могли хоть как-то объяснить произошедшее.

Николай отвечал связно и логично. Он не отрицал, что сам повредил руку. Сообщал, что на момент нанесения самоповреждения понимал, что может потерять много крови и вообще умереть. Отрицал, что делал это под действием голосов или третьей силы. Но и объяснить собственный поступок не мог. Просто сделал и все, без страха и малейших сомнений.

– Он раньше вел себя странно? – спросил я санитаров, не прекращая наблюдения за пациентом.

Валера покачал головой.

– Нет. Он совсем был другой.

– В каком таком смысле другой?

– Плакал постоянно. Ночью часто не спал. Несколько раз просил выписать его, говорил, что больше не выдерживает здесь. Мы его успокаивали. А сегодня весь день спокойный, как будто познал дзен.

– Получал лекарства по назначению? Не пропускал?

– Насколько мне известно, все получал строго по расписанию. Медсестра посмотрит в листе назначений.

Я попросил санитара принести историю болезни и лист назначений. Затем вызвал дежурную медсестру и организовал по телефону срочный осмотр хирурга. Из-за глубины раны у пациента требовалось исключить повреждение сосудов и сухожилий, а также провести первичную хирургическую обработку раны. Разумеется, вплоть до выяснения всех вероятных причин изменения состояния Николай Петрович нуждался и в постоянном надзоре.

Я также попросил оперативно проверить, не менялись ли в последние дни или недели лекарственные назначения и не получал ли он препараты, которых не было назначено.

Но все же мне не нравилось другое. Изменение в его состоянии, по словам персонала, произошло очень быстро. Вчера человек не мог уснуть от тревоги, сегодня спокойно смотрел на собственную кровь без каких-либо эмоций. Между этими состояниями могла быть причина, которую мы пока не видели. Неужели это так проявляется тяжелый депрессивный эпизод? Почему так резко? Психотических проявлений я не увидел.

Для начала требовалось разобраться в том, что произошло на самом деле.

Пока мы ждали дежурного хирурга, я снова сел рядом с пациентом.

– Николай Петрович, а вы вообще помните, когда в последний раз чувствовали страх? Или тревогу? Это, конечно, разные состояния, но расскажите своими словами.

Он задумался.

– Я не знаю.

– Ну, может быть беспокойство по поводу чего-либо?

– Тоже не знаю.

– Вы чувствуете что-нибудь прямо сейчас?

Он перевел взгляд на меня. Впервые за все время посмотрел прямо в лицо, хотя и ненадолго.

– Доктор, а я должен что-то чувствовать?

Я не ответил ему сразу.

Вопрос был вполне обычным. Пациенты часто задавали подобные вопросы. Но в его голосе действительно не прослеживалось ни растерянности, ни даже попытки уклониться от ответа. Мне показалось, что он действительно не понимал, почему я задаю ему такие вопросы.

В помещение резко зашла медсестра вместе с дежурным хирургом. На удивление, в этот раз его привезли достаточно быстро. После первичной оценки хирург решил перевести Николая Петровича в НИИ скорой помощи имени Джанелидзе для дальнейшего обследования и лечения. Ему нужно было исключить осложнения ранения и отсеять возможное токсическое воздействие на психику.

Я подробно передал хирургу наблюдаемые факты.

Когда Николая Петровича перекладывали на носилки, он вдруг спросил меня:

– Док, а правда, если человек больше совсем ничего не боится, это значит, что он абсолютно здоров?

Я внимательно посмотрел на него.

– Нет, Николай Петрович. Само по себе это ничего такого не значит.

– Понятно.

Он спокойно закрыл глаза.

Через несколько минут двери за бригадой скорой закрылись. В коридоре снова стало спокойно и тихо.

Я вернулся в ординаторскую, снял латексные перчатки и вымыл руки в раковине. На столе остывал мой кофе. В истории болезни Николая Петровича не было ничего необычного: стандартный анамнез, описывающий депрессивный эпизод, дневники наблюдения, стандартные назначения, записи о жалобах на тревогу, эмоциональную лабильность и подавленность.

Я беглым взглядом просмотрел все записи. Накануне вечером дежурный врач отметил, что пациент плохо спал, но от приема пищи не отказывался и на вопросы отвечал по существу, был контактен. Никаких признаков острого изменения психического состояния в медицинской карте зафиксировано не было.

Я открыл лист назначений. Препараты были знакомыми, дозировки не менялись несколько дней подряд. В записях медсестер не было упоминаний о пропущенных приемах или необычных реакциях. Понятно, что этого могли не отразить, но все выглядело вполне обыденно.

И именно это не давало мне покоя.

Я не понимал, что именно произошло с пациентом. Данных пока не хватало, чтобы уверенно говорить хоть о чем-то. Нужно наблюдать в динамике.

Но его вопрос я не мог выкинуть из головы.

А если человек совсем больше ничего не боится, это значит, что он абсолютно здоров? В голове всплыла шутка про недообследованных, но ситуация серьезная.

А в это время за окном продолжал идти снег. Я закрыл историю болезни, но через несколько секунд снова открыл ее.

Я еще не знал, что именно ищу.

ГЛАВА 2. ПРОГРАММА «АРГУС» И ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ

Утро в психиатрической больнице имело запах казенной хлорки, остывшей каши из пищеблока и крепкого чая, который медсестры заваривали прямо в стеклянных стаканах. За окнами стоял родной город Санкт-Петербург. Ночной снег превратился в грязную кашу, по которой ползли редкие машины.

Я сдал дежурство, однако уходить домой не спешил.

Врачебная привычка, после ночного дежурства нужно хотя бы час посидеть в тишине, чтобы мозг перестал работать в режиме «бей-беги». Иначе придешь домой, ляжешь на диван, а перед глазами все равно будут крутиться лица, диагнозы и истории болезни.

В ординаторской было душно. Я открыл окно, впустив в комнату холодный петербургский воздух и шум проезжающих машин. На столе стоял мой остывший кофе и лежала папка с историей болезни Николая Петровича.

Я сделал глоток кофе и поморщился, он был отвратительным, дешевый, переваренный, с привкусом жженого пластика, но это было единственное, что поддерживало меня в вертикальном положении.

В зеркале на стене я увидел свое отражение: худощавое бледное лицо, мешки под глазами, мятая рубашка. Молодой врач-психиатр Дмитрий Валентинович Волков. Звучит солидно, если не знать, что я здесь работаю всего пару месяцев, а чувствую себя так, будто отпахал десять лет в полевом госпитале.

СПРАВКА-ОБЪЕКТИВКА. Волков Дмитрий Валентинович, 30 лет. Образование: Военно-медицинская академия им. С.М. Кирова. Капитан медицинской службы запаса, в прошлом командир медицинской роты, начальник медицинского пункта. Текущий статус: врач-психиатр ПБ №3. Психологический профиль: стрессоустойчив, обладает выраженной профессиональной деформацией по типу гипертрофированной эмпатии и гиперответственности. В экстремальных ситуациях действует хладнокровно, опираясь на алгоритмы. Склонен к анализу и рефлексии. Уязвимые места: доверчив к лицам, не проявляющим явной агрессии. Имеет риск эмоционального выгорания. Склонен к нарушению субординации при столкновении с несправедливостью.

История болезни Николая Петровича все еще лежала передо мной. Я перечитывал записи за последние два месяца, пытаясь понять, в какой именно момент привычная картина перестала складываться.

Затяжное депрессивное состояние, нарушения сна, снижение аппетита. Тихий маломодулированный голос, идеаторная заторможенность, постоянные слезы. В записях дежурных врачей вновь и вновь повторялись жалобы на безнадежность и просьбы о выписке домой. В общем и целом, ничего необычного для отделения, где люди порой неделями не могли найти причин вставать по утрам.

Но за последние сутки все-таки что-то изменилось.

Не улучшилось, а именно изменилось. В медкарте не было ни постепенного восстановления, ни положительной динамики, ни признаков ремиссии. Не было и привычной эмоциональной реакции на происходящее. Человек, который еще накануне настойчиво просил отпустить его домой, теперь спокойно смотрел, как кровь стекает по его руке.

Я закрыл папку, но почти сразу открыл ее снова.

В коридоре послышались тяжелые, протяжные, размеренные шаги. Не шарканье санитаров и не торопливый стук каблуков медсестер. Так ходил человек, привыкший носить обувь с жесткой подошвой и не задумываться о том, кто его слышит.

Дверь ординаторской открылась.

На пороге стоял Сергей Александрович Винтер.

Наш заведующий отделением, кандидат медицинских наук, мужчина лет сорока, коротко стриженный, в прямоугольных очках, тактических штанах с множеством карманов и темном свитере под белым халатом. Внешне он ничем не отличался от десятков других врачей. Разве что держался слишком прямо, словно даже в больничном коридоре продолжал находиться на службе.

Винтер никогда не повышал голос, ему это было абсолютно не нужно. Когда он входил в ординаторскую, разговоры постепенно затихали сами собой. Медсестры старались заранее подготовить документы на подпись, чтобы не задерживать его своими вопросами. Клинические ординаторы и молодые врачи избегали спорить с ним на обходах: не из страха, а потому, что Винтер умел одним коротким вопросом показать, насколько ты поверхностно разобрался в собственной диагностической гипотезе.

Он редко смотрел собеседнику прямо в глаза. Обычно его взгляд останавливался на бейдже, руках, часах или документах. Складывалось впечатление, что лицо человека интересовало его меньше, чем детали, которые тот предпочел бы не замечать.

Я не знал, было ли это особенностью его характера или сознательно выработанной с годами привычкой.

– Волков, – сказал он вместо приветствия. – Следуй за мной.

Он развернулся и вышел, не проверяя, последую ли я за ним.

В левой руке Винтер держал защищенный ноутбук в матовом черном корпусе. В правой звенела связка ключей.

Я захлопнул историю болезни и пошел следом за ним.

СПРАВКА-ОБЪЕКТИВКА. Винтер Сергей Александрович, 42 года. Образование: Военно-медицинская академия им. С.М. Кирова. Старший лейтенант медицинской службы запаса. Текущий статус: к.м.н., врач-психиатр, заведующий отделением в ПБ №3. Психологический профиль: высокий уровень интеллекта, системное мышление, эмоциональная уплощенность (возможно, шизоидный тип личности). Мимика ограничена, не поддерживает светских бесед. Уязвимые места: тотальный контроль, неспособность выстраивать горизонтальные социальные связи, склонность к паранойяльному восприятию действительности.

Мы поднялись на третий этаж, в административное крыло, куда я попадал редко. Здесь было тише, чем в отделениях. Даже запах больницы почти исчезал, уступая место пыли, старому линолеуму и горячему воздуху из вентиляции.

Винтер остановился у двери с табличкой: «Серверная».

– Вы решили совместить работу с отдыхом? – спросил я, кивнув на ноутбук в его руке.

– Я решил не тратить время на лишние помещения.

Он открыл магнитную дверь.

Почему-то в этот момент я ожидал увидеть обычный кабинет заведующего отделением: стол, шкаф с историями болезни, диван для разговоров с родственниками, либо просто для отдыха. Однако, вместо этого передо мной оказалось помещение, больше напоминавшее техническую комнату небольшого исследовательского центра.

Вдоль одной стены стояли металлические серверные стойки. Вентиляторы гудели ровно, без пауз, нагревая воздух и наполняя его запахом пластика и пыли. На столе располагались три изогнутых монитора, клавиатура, мышь и док-станция. Провода были уложены в аккуратные пластиковые жгуты. Никаких бумаг, ни фотографий, ни личных вещей на столе. Только металлическая пепельница, хотя я ни разу не видел, чтобы Винтер курил.

Окно было плотно закрыто непроницаемыми шторами.

– Присаживайся.

Я присел. Винтер поставил ноутбук на стол, подключил кабель и набрал пароль. На центральном мониторе открылось окно с темно-синим интерфейсом, таблицами и графиками.

В верхнем углу располагалось название: «АРГУС».

– Что это такое? – спросил я.

– Система анализа данных, авторская разработка.

– Я вижу. Откуда она берет данные?

Винтер не ответил сразу. Несколько секунд он смотрел на экран, будто решал, какую часть информации я имел право узнать.

– Давай начнем с твоего пациента. Что конкретно тебя насторожило?

– Резкая перемена его психического состояния. Еще вчера он был подавлен, плакал, просил выписать его домой. Сегодня почти полное отсутствие эмоциональной реакции, был безразличен. При этом его сознание не помрачено, ориентировка сохранена, речь последовательная. Он понимал, что делает, и не демонстрировал явных признаков галлюцинаторных переживаний или бреда. Не за что зацепиться, картинка не складывается.

– А болевые ощущения?

– Он утверждает, что почти не чувствует боли. Но да, это весьма субъективная жалоба и на пике переживаний боль может не восприниматься. Но я не увидел никаких признаков переживаний. По одному осмотру я, конечно, не могу определить, связано ли это с изменением болевой чувствительности, эмоциональной реакцией или чем-то еще.

Винтер наконец повернулся ко мне.

– Хорошо.

Это прозвучало не как похвала, а скорее, как отметка в уме.

Пока Винтер возился с настройками своей программы, я смотрел на его профиль. Он был странным, не просто «человеком с причудами», а по-настоящему странным. Он не смотрел в глаза, говорил монотонно, словно зачитывал протокол, и при этом был гениальным аналитиком.

В моей практике таких людей было немного. Обычно они либо прятались в научных лабораториях, либо тихо сходили с ума в палатах, но Винтер сочетал в себе черты обоих миров. Он видел систему там, где другие видели хаос, и, честно говоря, меня это одновременно завораживало и пугало.

Я откинулся на спинку стула, ноги гудели от усталости, а в горле пересохло. Я бы сейчас отдал все на свете за тарелку горячего супа и пару часов сна, но вместо этого я сидел в душной серверной и смотрел на какие-то графики, которые могли оказаться как прорывом, так и бредом параноика.

Он развернул один из мониторов.

– А теперь, Волков, посмотри на это.

На экране была таблица. Фамилии были заменены идентификаторами, рядом стояли даты госпитализаций, лекарственные назначения, результаты анализов и краткие описания клинической динамики.

– Сколько из этих случаев действительно подтверждены? – спросил я.

Винтер открыл другую таблицу и снова развернул ее ко мне.

– Подтверждены в том смысле, что записи существуют и изменения в них зафиксированы.

– Но ведь это не то, что я спросил, Сергей Александрович. Сколько из этих пациентов были независимо обследованы? Сколько проверены на погрешности и статистические ошибки? А есть ли полные данные о назначениях, сопутствующих заболеваниях, переводах между отделениями?

– Пока еще нет.

– Ну, очевидно, тогда у нас не двадцать три подтвержденных случая. У нас двадцать три записи, которые стоит внимательно изучить и все проверить.

Винтер посмотрел на меня с выражением человека, считающего задачу почти решенной.

– Ты всегда так осторожен?

– Когда речь идет о людях, разумеется, я осторожен.

Он снова повернулся к экрану.

Я понял, что программа «Аргус» умеет находить связи, которые человек мог бы пропустить. Но ведь система не знала, почему именно запись появилась в базе, насколько валиден ее источник и что осталось за пределами указанной выборки. Она могла подсказать, где искать. Решить за нас, что именно мы нашли, она, к сожалению, не могла.

– Хорошо, – сказал Винтер. – Будем считать это просто списком подозрительных случаев, требующих особого внимания.

– Вернее, списком случаев к проверке.

Он едва заметно усмехнулся.

– А ты умеешь испортить красивую формулировку.

– Откуда у вас вообще данные сведения? – спросил я.

– Из медицинских информационных систем Питера и Ленинградской области, лабораторных результатов, включая частных, некоторых частных клиник и пары других источников. Сразу скажу, часть этих данных получена законно, а часть нет.

Он произнес это так же спокойно, как если бы перечислял его оборудование в кабинете по инвентарным номерам.

– Вы вообще понимаете, что говорите? Это конфиденциальная информация, преимущественно медицинская. А как же врачебная тайна? Если у вас есть доступ к чужим историям болезни без разрешения пациентов и медицинских организаций, это не просто нарушение внутренних правил. Это уголовка в чистом виде!

– Волков, я это все прекрасно понимаю.

– И все равно продолжаете?

– Разумеется, продолжаю.

Я почувствовал, как внутри меня нарастает раздражение.

– Да как вы не понимаете, что вы не можете оправдать это тем, что ищете что-то полезное. Эти люди не соглашались становиться частью вашего исследования.

– Я не провожу на них исследование, Волков. Я пытаюсь понять, разобраться, не происходит ли с ними что-то, о чем никто не хочет знать.

– Это не одно и то же, но от этого ваш способ не становится приемлемым и законным!

Винтер несколько секунд смотрел на меня. Потом едва заметно кивнул, словно именно такой ответ и ожидал услышать.

– Хорошо. Значит, хотя бы в этом ты не изменился.

– Неужели мы с вами знакомы настолько давно, чтобы вы могли судить, изменился я или нет?

– Достаточно давно, для того чтобы я понимал, что ты сначала бурно возмущаешься, а потом все-таки смотришь на данные и делаешь дело.

Он вернулся к экрану.

Мне хотелось просто резко встать и уйти. Вместо этого я придвинулся к столу.

На одном из графиков были отмечены даты назначения препаратов и последующих анализов крови, включая анализы на химико-токсикологическое исследование.

– Неужели вы считаете, что пациентам вводили какое-то вещество?

– Я считаю, что у части пациентов наблюдается сходная динамика течения клинической картины, которую пока трудно объяснить имеющимися сведениями. Возможно, причина медикаментозная. Возможно, мы сейчас наблюдаем сочетание нескольких факторов. Возможны и иные варианты.

– Тогда зачем вы показываете мне график так, будто он все доказывает?

– Потому что он ничего не доказывает. Он показывает, где нам стоит искать. Он показывает направление.

Впервые за разговор я почувствовал, что мы говорим с ним на одном языке.

Я снова посмотрел на таблицу. Временные отметки не совпадали идеально, но в нескольких случаях изменения состояния происходили вскоре после корректировки лекарственной терапии. В других источниках связь была гораздо менее очевидной. В представленных данных не хватало промежуточных анализов, некоторые назначения могли быть внесены задним числом, а часть результатов и вовсе относилась к разным клиническим лабораториям.

– Вы сравниваете показатели, полученные разными методами, – заметил я. – И не всегда знаете, когда именно и как взяли кровь относительно приема препарата. Это может создавать ложную закономерность.

– Может.

– А диагнозы? Они тоже не обязательно сопоставимы. Депрессивный эпизод, расстройство шизофренического спектра, последствия употребления психоактивных веществ – все это может выглядеть похоже на отдельных этапах. Если не брать во внимание сочетание психических расстройств.

– Может, – повторил Винтер.

– Вы правда со всем соглашаетесь, что я говорю?

– Нет. Я просто не вижу смысла спорить с тем, что ты еще не успел проверить.

Он открыл электронную медицинскую карту Николая Петровича. Рядом с его идентификатором появились даты, назначения и результаты нескольких исследований.

– Вот что меня интересует, – сказал Винтер. – До вчерашнего вечера его состояние укладывалось в понятную весьма типичную клиническую картину. Потом произошло изменение, которое пока не объясняется ни записями в карте, ни динамикой состояния. И похожие несоответствия есть в других случаях.

– Вы знаете, что именно ему назначали?

– Знаю, что указано в медицинской документации. Ты уже это читал.

– Это не одно и то же. Одно дело указано в документах, другое дело что давали на практике.

– Именно поэтому ты сейчас сидишь здесь.

Я откинулся на спинку стула.

– И что же вы хотите от меня?

– Независимую оценку. Без подсказок извне. Твое клиническое суждение. Посмотри на эти случаи и скажи, действительно ли они похожи клинически. Не просто по диагнозам в выписках и не по линиям на графике. По тому, что происходило с людьми. Начиная с симптомов, заканчивая дифференциальной диагностикой.

– А потом?

– Если сходство подтвердится, будем искать общий фактор, включая вероятный психогенный. Если же нет, я пересмотрю гипотезу.

– Вы предлагаете мне участвовать в расследовании, о котором никто не знает, на основании данных, которые вы, возможно, получили незаконно.

– Я просто предлагаю тебе проверить мою гипотезу. Это абсолютно разные вещи.

– Не такие уж разные.

Винтер закрыл карточку пациента.

Он не выглядел человеком, которого можно легко смутить. Но именно сейчас я заметил нечто похожее на усталость. Она проявилась не в лице, а в том, как он на мгновение задержал руку над клавиатурой, прежде чем продолжить говорить.

– Есть еще один любопытный момент. В нескольких случаях изменение состояния происходило сразу после корректировки лекарственной терапии. Но в двух историях последовательность событий не сходится с тем, что указано в назначениях. Либо документы неполные, либо мы чего-то не знаем.

– Вы проверили ошибки в документации? Очевидно, зачастую истории болезни и дневники ведутся весьма формально.

– Да, разумеется, я это понимаю, я провел качественный анализ, насколько смог.

– А сами препараты? Имею в виду не названия, а серии, поставки, журналы выдачи?

– Часть из них проверил, даже по госзакупкам, но пока ничего, что позволяло бы сделать однозначный вывод в нашу пользу.

Я посмотрел на экран еще раз.

До этой минуты я думал, что ищу ответы по одному пациенту. Теперь передо мной лежали другие истории, не доказательство общего преступления, но достаточно тревожная причина не закрывать вопрос сразу.

– А почему вы не сообщили данную информацию главному врачу? Или в правоохранительные органы?

– Потому что у меня пока нет конкретных доказательств, которые можно предъявить. В данный момент имеется целый набор несогласованных данных и гипотеза. Если я сейчас ошибаюсь в расчетах, то подвергну риску чужую репутацию и, возможно, наврежу самим пациентам. Но если я не ошибаюсь, преждевременное информирование может привести к тому, что документы исчезнут раньше, чем мы поймем, что именно нам надо искать.

– Это весьма удобная позиция. Никому ничего не сообщать, потому что доказательств нет, и продолжать собирать данные, которые вы так-то не имеете права собирать по закону.

– Именно, – сказал Винтер. – Я и не называю свои действия правильными. Я вообще давно не мыслю подобными категориями и тебе не рекомендую.

Он закрыл ноутбук. Шум вентиляторов снова стал самым громким звуком в комнате.

– Волков, пойми, я не прошу тебя слепо верить мне. Я прошу проверить то, что я пока не могу проверить сам.

– Почему именно я?

Винтер не ответил сразу.

– Ты не пытаешься подогнать пациента под диагноз. Ну по крайней мере, не всегда это делаешь, и ты понимаешь, что отсутствие патологических проявлений психического расстройства в карте не всегда означает, что его никогда не было. Иногда это означает только то, что никто не догадался спросить.

В этот момент я вспомнил Николая Петровича и его спокойный голос: «А что я должен чувствовать?»

– Допустим, я посмотрю остальные истории. Что будет дальше?

– Если ты найдешь что-то существенное, сразу сообщи мне. Если решишь, что гипотеза не выдерживает проверки, тоже сообщи. Но пока не делай выводов на основании моих графиков. Все должно быть поэтапно.

– А вы не будете вмешиваться в мои заключения?

– Нет.

– И не станете использовать имена пациентов?

– Я уже использовал данные пациентов.

Он сказал это без попытки как-то оправдаться. Не раскаяние, а просто признание факта, от которого он не мог отмахнуться.

Я поднялся со стула.

– Мне будут нужны исходные записи, а не только ваши сводки. И я хочу знать, какие данные вы получили из законных источников, а какие нет. Возможно, это будет иметь значение.

– Весьма разумно и приемлемо.

– И еще. Если я увижу признаки непосредственной угрозы пациентам, я не стану ждать вашего разрешения, чтобы сообщить об этом согласно алгоритмам.

Винтер посмотрел на меня. На этот раз прямо, поверх прямоугольных стекол очков.

– Именно поэтому я выбрал тебя, Волков.

В его голосе не было ни капли тепла, ни крупинки удовлетворения. Только жесткая уверенность человека, который уже принял решение и теперь проверяет, совпадает ли реальность с его математическим расчетом.

– Неужели вы уже выбрали меня до нашего разговора? – спросил я.

– Я обратил на тебя внимание еще до этого случая.

Ответ мне не очень понравился.

– В больнице вы ни с кем особо не контактируете, и что, это должно меня как-то успокоить?

– Нет, не должно. Волков, это вообще не имеет никакого значения.

Он открыл ноутбук снова и достал из ящика тонкую папку. На обложке не было ни названия, ни номера. Внутри лежали распечатанные обезличенные выписки и таблица с датами. Никаких фамилий, адресов или даже номеров СНИЛС.

– Начни с этих трех случаев, – сказал он. – Сопоставь клиническую картину, динамику заболевания с лекарственными назначениями. Не делай упор на конкретный препарат. Пока просто ищи противоречия.

Я взял папку.

– А что, если я что-то найду существенное?

– Тогда решим, что делать дальше.

– Мы?

Винтер чуть наклонил голову.

– Если ты, конечно, согласен участвовать.

Я посмотрел на бумаги. На первой странице была короткая история пациента из другой больницы: депрессивная симптоматика, стандартное лечение, затем резкое изменение поведения в виде импульсивных поступков и психомоторного возбуждения. На второй похожая последовательность, но с другими препаратами. На третьей данные были неполными.

Ни одной фамилии. Ни одного прямого доказательства. Только истории болезни, которые могли оказаться обычным совпадением.

Или не оказаться.

– Я посмотрю, – сказал я. – Но это не значит, что я согласен со всем остальным. Особенно с вторжением в защищенные базы данных.

– Я и не рассчитывал на это.

Винтер повернулся к мониторам, как бы показывая, что разговор окончен.

Я направился к двери, но остановился на пороге.

– Сергей Александрович. Все-таки, если вы действительно считаете, что пациентам что-то вводят без их ведома, почему вы до сих пор не обратились к кому-нибудь, кто может это остановить?

Винтер не обернулся.

– Потому что я пока не знаю, что и кого именно нужно останавливать.

Я вышел в коридор.

Магнитная дверь закрылась, отрезав гул серверов. В моих руках была тонкая папка, почти невесомая. Я мог оставить ее на столе, вернуться в отделение и попытаться забыть этот разговор. Также мог отнести ее главному врачу. Мог инициировать проверку, рискуя нарушить правила, которые сам только что рьяно отстаивал.

Я еще не знал, что именно выберу.

Но одно мне стало ясно: Винтер не просил меня поверить ему. Он предлагал мне самому увидеть то, что видел он.

Я вышел из больницы и проследовал на парковку. Моя старая Skoda Rapid стояла под фонарем в дальнем ряду. Номера с тремя шестерками давно стали предметом шуток среди знакомых. Друзья говорили, что с такой комбинацией чисел меня даже эвакуатор побоится трогать, а я обычно отвечал, что это единственное, что осталось у меня от армейской жизни, кроме воспоминаний о Сирии.

До дома в Ленинградской области было около сорока минут езды. Я включил музыку, но почти сразу убавил громкость. Телефон завибрировал на панели. Мама.

– Дим, ты опять работаешь сутками?

– Мам, у меня такая работа.

– У тебя всегда так, ты хотя бы нормально ешь?

– Да, все нормально.

На заднем плане послышался голос отца:

– Спроси лучше, когда он собирается возвращаться в армию.

– Пап, я все слышу.

– Вот и хорошо. Значит, со связью у тебя пока еще все в порядке.

Я усмехнулся. Отец даже на расстоянии умел превращать обычный разговор в короткий инструктаж. Родители перебрались в другой город, так как отца перевели на вышестоящую должность в другой военный гарнизон. Созванивались мы примерно раз в неделю, и каждый раз я умело обходил вопрос о возвращении на службу.

В прихожей я снял куртку и поставил ботинки сушиться. На стуле лежала спортивная сумка для занятий дзюдо, которую я собирался разобрать еще в прошлые выходные. Дзюдо оставалось единственным кроме работы, что я старался не пропускать. Больших спортивных достижений у меня не было, да я к ним и особо не стремился. Мне нравилось выходить на татами, чувствовать нагрузку и хотя бы на час переставать думать о больнице. Рядом на полке стояла коробка с рыболовными снастями.

Дома меня никто не ждал. Я жил один, не был женат, детей не было.

Телефон снова завибрировал. На экране высветилось сообщение от Ольги Петровны, начальницы отдела кадров: «Ты сегодня заедешь?»

Я некоторое время смотрел на экран, но отвечать не стал. Ольга была старше меня, замужем и занимала должность, из-за которой наши отношения вряд ли можно было назвать простой историей. Мы оба понимали, что происходит, и оба предпочитали не обсуждать, чем все это может закончиться.

Следом пришло другое сообщение. Катя, врач-психиатр из другого отделения: «Димочка, как дежурство? Ты сегодня какой-то потерянный был. Может, заедешь на кофе?»

Я невольно улыбнулся. Катя мне нравилась не только как врач и коллега. С ней всегда было легко разговаривать, даже когда разговор начинался с очередного пациента и заканчивался совершенно посторонними вещами. Рядом с ней мне не приходилось постоянно подбирать слова.

Я набрал ответ, перечитал текст и стер его, а потом и вовсе положил телефон на стол экраном вниз. На кухне было тихо. Я поставил чайник и поймал себя на мысли, что уже несколько дней подряд живу так, будто у меня нет ничего, кроме работы. Наверное, именно поэтому я так легко позволял другим людям втягивать меня в свои проблемы. С чужими жизнями все было гораздо понятнее, ведь там хотя бы существовали истории болезни, диагнозы и четкий план лечения. Со своей собственной жизнью я пока не знал, что делать.