Kitobni o'qish: «Купил в комиссионке клавесин»

--- Купил в комиссионке клавесин ---

Купил в комиссионке клавесин.

И день и ночь теперь на нём играю.

У дома - толпы радостных разинь,

Хотя мелодий я не выбираю.

Гуляют пальцы сами, где хотят.

Свободен сам – освобождаю тело.

Я пальцам предоставил звукоряд,

Зато душа моя не отлетела.

А может, ей и незачем лететь?

Она вполне обласкана звучаньем.

А скоро я еще освою медь

И дам простор мелодиям случайным.

--- Здесь просто комната ---

Здесь просто комната. На заднем плане стол.

Да нет, не стол, а просто - круглый столик.

Он лёгкий, из соломы. Был бы он тяжёл,

То был бы кованый, на тонкой ножке твердый нолик.

А рядом – стул. Нет-нет, конечно же, не стул.

Придвинем к столику какое-нибудь кресло.

В него усядусь я, и буду я сутул.

Нет, не сутул, а молод и с невестой.

Невеста на балконе за моей спиной.

Свежа, конечно же, и смотрит на дельфинов.

Дельфины в море. В море не земной,

А очень водный цвет. Конечно, очень синий.

А может даже, за спиной моей жена.

И вдруг окажется, что я не так уж молод.

Тогда бутылка красного нужна.

Пусть будет предо мной. Пусть осень. Дождь и холод.

Но больше всё же лето подойдёт.

Под Ялтой лето, это лучше для дельфинов.

Пусть даже отмотаю я вперед

Свой календарь. И пусть я даже сгину.

--- Кончилось лето ---

Лето кончилось. Осень с задержкой

холода свои в город несёт,

но кроссовки уже на пробежке

пробивают на лужицах лёд.

Всё ещё мы выходим без шапок

и без курток идём налегке,

но встречает нас осени запах

на янтарном её коньяке.

Листьев медь до последней прожилки

сквозь хрустальное утро видна,

небо синего, сколько б не жил ты,

непонятна ещё глубина.

На стекле лобовом среди трещин

утром клёнов лежат пятерни,

и звучит ветер музыкой вещей, –

лучше лето, мне ветер, верни!

И рукой я смахну по старинке

со стекла красных листьев пучок,

и блестящей ожившей снежинкой

побежит небольшой паучок.

--- Солдатский дом ---

Только глина и дерево. Дом был непрочно построен,

но уже простоял на земле этой больше ста лет,

все эпохи насквозь, за которые местные Трои

разрушались не раз с перерывом на сон и обед.

В этом доме всегда ели сельдь и варёный картофель,

пили чай со степным горьковатым на вкус чабрецом,

европейцы анфас, азиаты повадкой и в профиль,

крепки духом и телом, и в войнах прошиты свинцом.

От старинной лозы по земле разошлись виноградом,

благородным вином были в новые влиты мехи,

кровь живая страны, полководцы и просто солдаты

необъятной империи, взятые в мир от сохи.

--- Дорога на Ай-Петри ---

Мы долго забирались на вершину,

остановившись раза два в пути.

Дорога всё вилась по серпантину,

но ехать всё же легче, чем идти.

Петляли целый час мы по «зелёнке»,

в прохладе сосен скрывшись от жары,

какой-то птицы тенькал голос звонкий,

и тонко подпевали комары.

Прокатный «опель» землю чиркал брюхом,

дрожала тёща, ну а тесть молчал

и речи, неудобные для слуха,

держал в себе. Но вот и перевал.

Какие-то строения, парковка,

шипит в кипящем масле чебурек.

По кочкам, перепрыгивая ловко,

бежит навстречу местный человек.

Бежит он, но его опережают –

всегда найдутся те, кто порезвей, –

и четверо уже нас окружают,

приветствуют как дорогих гостей.

Стараясь перебить один другого,

нам предлагают поскакать верхом,

поесть шашлык, купить себе спиртного

и из бараньей шкуры балахон.

Но мы благодарим и едем дальше,

стараясь никого не задавить;

торговцы, растеряв остатки фальши,

нас в спину начинают материть.

Мы подъезжаем к самому обрыву.

Под нами моря синий цвет разлит,

ведь сказано про мир наш справедливо:

он из воды во многом состоит.

Мы стали вровень вместе с облаками,

внизу полоска суши, городок,

и горы невысокие за нами,

и под ногами вечности порог.

Тесть, выходя из «опеля» консервы,

свободу дав измученным ногам,

сказал: «Поставь здесь пару бэтээров –

и вылитый получится Афган».

--- Сказочный замок ---

Недалеко от Мюнхена, езды не больше часа,

кончается Германия сосисочного мяса.

В стаканчиках базальтовых здесь вечность заморожена,

альпийская заоблачность взамен пустопорожнего.

У самого подножия той выспренной гористости

здесь замок романтический на радость людям высится.

Баварским глупым кёнигом тот замок был построен,

мечтателем и гомиком, и вовсе не героем.

Не очень-то старинная постройка камня белого

влечёт к себе туристов, из них здесь деньги делают.

Полна мошна баварская копейкою приезжего,

за свинство любопытствовать умеют здесь удерживать.

Когда ещё ты в силах и крепкая скотина,

иди пешком ты к замку наверх по серпантину.

А если слабоватый, одышливый скиталец,

садись тогда в повозку, храни свой жир и смалец.

Тебя, навоз роняя, упряжка битюгов

дотянет, как родная, до самых облаков.

Есть достопримечательность у самого подножия:

в старинном ресторанчике ждёт сладкое прохожего.

Опудренные сахаром здесь пончики отменные,

едят их здесь десятками – и с кружечкой глинтвейна.

Затем, когда насытишься, в толпе таких, как сам ты,

япошек и китайцев шагай за чудесами.

И там, за поворотом, вливайся смело в очередь,

купи себе билеты и милой тёщи дочери.

И в час затем назначенный с толпой других туристов

скорей врывайся в замок, бери его на приступ.

Своих незабываемых пятнадцати минут

ты проведи хозяином в баварском замке тут.

Узнай, где почивал король, на троне чем сидел,

что ел и пил, о чём мечтал, когда в окно глядел,

как совращён был Вагнером, забросил все дела,

и как братва баварская с поста его смела,

как ранним утром Людвига поймали прямо в спальне

и в ссылку вместе с доктором отправили нахально,

и где всего-то пару дней в стенаниях и воплях

смог провести он, а затем был с доктором утоплен.

Когда же ты на божий свет из мрака замка выйдешь,

то селфи сделай, и – вперёд, куда-нибудь на лыжи,

но перед этим запиши в каком-нибудь девайсе

названье замка – Нойшванштайн, не то забудешь сразу.

--- А может был расстрелян Достоевский? ---

А может, был расстрелян Достоевский

и все мы – лишь его загробный мир?

И всё, что видим мы, вполне уместно:

и Маркс, и Энгельс, даже ленинский клистир?

Об этом ли вселенском геморрое

печаловаться нам да горевать?

Мы лишь – литературные герои,

всё та же чернь и грёбаная знать.

Всё то, что так похоже на химеру,

химерой и является. В бреду

есть те, кто всё грустит по Эсэсэру,

есть те, кто в лысых верит какаду.

Есть те, кто верит им – « придурковатым

несвежим книжным юношам в очках,

но лишь на неизвестного солдата

надеются, когда приходит враг.

И в «ящике» – не некто долбанутый

вещанье непрестанное ведёт,

а классиком в свободную минуту

свободно сочинённый идиот.

Вошли в эпилептические сферы,

в мерцание невротической среды

мы только по причине высшей меры,

как пулевые в черепе следы.

Уместен даже выродок уханьский

размером всего в тридцать килобаз,

когда весь мир – как лагерь арестантский,

как Фёдора Михалыча рассказ.

--- Все те, кто разместился целиком ---

Все те, кто разместился целиком

толпой нестройной там, в двадцатом веке,

кого любил, с кем просто был знаком,

кого не знал, – все были человеки,

какими мы и в нашу меру сил

стараемся пребыть и в наше время,

кто, в новый век спеша, переступил

барьер невидимый, рассыпавшись, как семя,

по незнакомым, в общем-то, местам,

лишь наспех приспособленным для жизни,

среди лежащих всюду, зде и там,

тех чресл, из которых все мы вышли.

--- Крестьянский быт уже не тот ---

Крестьянский быт уже не тот,

и в старых избах по деревне

за ради отдыха живёт

потомок хлебопашцев древних.

Живёт не так, как было в старь,

общины сельской член отпавший,

а наезжает, как мытарь,

на эти пажити и пашни.

Пузцо футболкой обтянув,

с недавних пор столичный житель,

по пробкам мается, в длину

шоссе забив, как накопитель,

в субботу ломится с утра

по Щёлковке и Ярославке,

чтобы доехать до двора,

где было семеро по лавкам;

а нынче, сайдингом обит

и полон грустных приведений,

дом прадеда ещё стоит

среди заморских насаждений.

--- Весенний воздух в городах тяжёл ---

Весенний воздух в городах тяжёл,

и жителям он нагружает плечи;

лишь только за порог ты перешёл,

густая изморось летит тебе навстречу,

и ты идёшь сквозь мелких капель рой,

один из многих, молодых и старых,

неотделим от общности сырой,

нестойко расфасованной по парам.

--- Лейтенантик Коля ---

В бою случаются ранения ноги,

а у него прострелянными оказались обе;

там, в сорок первом под Москвой, не думали враги,

что встретит их и остановит лейтенантик Коля.

Он бил их, как учили и как верил сам,

что нужно бить их, наглых, выращенных в холе,

бить по мозгам, сусалам, по усам

в окопе, в доте, в танке, в чистом русском поле.

Бить так, чтобы до самых потрохов дошло

всех тех, кто выживет, до их детей и внуков,

что зло всегда найдёт возмездие за зло,

и чтоб не позабыли сей науки.

Бить так, чтоб вспять они бежали без подков

в свои Германии и смирно в них сидели.

Вот так и бил их Коля Третьяков,

а у мальчишки волосы седели.

--- Поселок Хобда ---

Всего-то от города сто километров,

и мог бы я даже пробиться пешком

сквозь колкий песок раскалённого ветра,

в низину спускаясь, взбираясь на холм,

едва различая лисицу и волка, –

добраться туда,

где речушка Хобда

в то лето зелёным своим языком

ступни омывала степного посёлка.

Посёлки, аулы, немецкие дорфы,

чечены, казахи, хохлы, русаки,

немного свободны, слегка поднадзорны

в землянках сжигали зимой кизяки,

а летом в степи их в мешки собирали,

слагая у окон своих в пирамиды

коровьи лепёхи, тепла караваи,

смешной инструмент сохранения вида.

Герои войны, стукачи, доходяги,

гимнастки, шофёры, врачи, чабаны

по выжженой глине, на собственной тяге,

по собственной воле трезвы и пьяны,

брели к коммунизму, детей и арбузы

растили в полыни почти без полива,

не в тягость стране, никому не в обузу,

фронтир, чингачгуки и леди Годивы.

Дудаев Муса по набору нацменов

из ссылки суровой пробился в актёры –

и в "Белое солнце пустыни", нетленно,

верхом он уехал, как в некие горы.

Уехали многие – в радость и горе,

в Германии, Штаты, осколки России,

сменили пустыню, коль сказано в Торе,

что где-то ещё не встречали Мессию.

Но там, где речушка ещё омывает

тоску лопушиную жаркого лета,

восходит по небу звезда молодая

и сходит на землю мерцающим светом.

--- Сентябрь ---

В небольшом городке, где стаканы берут в мельхиор

или тянут звенящую медь в без конца убегающий кабель,

зацепился сентябрь за гвоздь, вбитый в старый забор,

ненароком плеснув на асфальт обжигающих капель.

Телогрейка его затрещала – и пухом и прахом пошла,

желтизной полетели клочки по заулкам сырым и суровым,

где невнятная речь стариков и младенцев груба и пошла

и где нежность питают лишь к дойным усталым коровам.

И, дыхнув перегаром, куснув, захрустев огурцом

малосольным и запах развеяв чесночный,

он ещё посидел с чьим-то братом и чьим-то отцом,

громыхнув напоследок железной трубой водосточной.

--- Мне кажется, что всё-таки не здесь ---

Мне кажется, что всё-таки не здесь,

а где-то там есть кое-что другое, –

на этой мысли, словно на подвое,

дорога держится, и озеро, и лес,

и я иду под синевой небес,

скользя уже куда-то вниз по склону.

Должно быть, я спускаюсь к водоёму,

чтоб замереть там с удочкой иль без.

--- Цвела обильно Родина большая---

Цвела обильно Родина большая

в конце далёких тех пятидесятых,

и на перроне, поезд провожая,

сидел солдат на корточках когда-то.

В стекле киоска виден был Никита.

В газете «Правда» разворот о кукурузе.

Солдат водил по голове обритой

кусочком мыла с запахом арбуза.

Его сперва он очень долго нюхал,

неторопливо снял с него обёртку,

потом он к мылу прикоснулся ухом,

затем щекой прошёлся словно тёркой,

потом по лысой голове три раза

провёл он мыла розовое тело,

чтоб, коль была б там, всякая зараза

от гигиены той бы отлетела.

И так сидел он долго на перроне,

на корточках, покачиваясь телом,

и был солдат за Родину спокоен,

и на его груди медаль блестела.

--- Я тот птенец, что выпал из гнезда ---

Я тот птенец, что выпал из гнезда.

В награду за избыток любопытства

узнал я, что скрывает пустота

и как о твердь земную не разбиться.

Без оперенья, только лишь в шерсти,

могу летать я, не слезая с печи,

и лет уже, наверное, с шести

веду я недозволенные речи.

Засматриваюсь. Волю дав рукам,

несбыточное огребаю часто.

Положенное счастье дуракам

ко мне все льнёт, как верный признак касты.

Как Сирано, сую свой долгий нос

в твои дела. Тебе, полузнакомой,

я многих слов еще не произнёс,

каких ты не дала б сказать другому.

До белого каленья высоты

я доберусь, в печи спалив поленья,

которые рассматриваешь ты

как некие словесные явленья.

--- Постовой ---

Серо, сыро. Город вымер. Только в маске голубой

на пустынном перекрёстке мент зияет постовой.

Маска рот его прикрыла, а над маской нос торчит;

всё, что мать не дородила, доработали врачи.

Он стоит, угрюмый витязь, двести пять его костей

под сукном казённой формы город делают пустей;

нет ни имени, ни званья, ни покоя нет, ни сна,

мимо лето, следом осень, а затем – зима, весна.

--- Альфа и омега ---

Там где альфа и омега

Между небом и землёю

Гроб качается сосновый

Тесной туфелькой хрустальной

И мелодии фальшивой

Полупьяного оркестра

Задаёт печальный ритм

Старый жёлтый барабан.

Пахнет ладаном и хвоей

Мерно шаркают подошвы

А вороны на берёзе

И черны и неподвижны

И усталых музыкантов

От простуды до забвенья

Отделяют два-три шага

И всего лишь три рубля.

--- Черный Квадрат Филимонова ---

Немая сцена «Чёрного Квадрата».

Засиженное мухами стекло

лишь только Филимонова влекло,

а публика все двигалась куда-то.

Простые люди выходного дня

стекались к ярко брызнувшим палитрам

и льнули, словно к праздничным поллитрам,

к удушливому месиву огня.

А Филимонов, словно вышед не отсюда,

нездешне в синих сумерках парил,

и потому квадрат заговорил

так внятно, словно звякнула посуда.

--- Мир многомерный множества хранит ---

Мир многомерный множества хранит

В коробочках, салфетницах, комодах,

В корзинках, туесах и сундуках,

За шёлковой подкладкой, в портмоне,

В конвертах неотправленных посланий

И в тесных тюрьмах писем нераскрытых.

Хранит в свечах бегучий свет и воск,

Освобождая в вечер холокоста,

Хранит в тепле колен, сведённых вместе,

В атласных складках сгибов локтевых,

В шкафу неловко втиснутым скелетом

И в детской комнате портретом Дориана.

--- Переводчица ---

и потянется набережная неспешно,