Kitobni o'qish: «Россия и Запад»

Введение

Для кого эта книга

Эта книга написана для человека, которому интересна история последних десятилетий, но который не обязан разбираться в дипломатии, военных договорах и международном праве. Здесь не предполагается, что читатель заранее знает, что такое ПРО, почему расширение НАТО вызывало споры, чем резолюция Совета Безопасности ООН отличается от политического заявления или почему слово «суверенитет» постоянно появляется в разговорах о России и Западе. Текст рассчитан и на взрослого читателя, и на старшего подростка: сложные события объясняются обычным языком, а термины вводятся только тогда, когда без них нельзя понять происходящее. Если известная цитата звучит ярко, но без контекста может ввести в заблуждение, мы возвращаем ей этот контекст.

Для чего эта книга

У политических цитат есть неприятная особенность: чем они короче и эффектнее, тем легче они начинают жить отдельно от события, в котором были сказаны. Одну фразу можно превратить в доказательство почти любой заранее выбранной позиции, если убрать предыдущие и следующие предложения, дату, участников разговора и события вокруг. Поэтому задача этой книги не в том, чтобы собрать десять красивых афоризмов Владимира Путина, а в том, чтобы проверить, что именно он говорил, почему говорил это в конкретный момент и что происходило дальше. Российская аргументация здесь разбирается подробно, но там, где существуют документированные возражения или иная трактовка события, они также обозначаются. Это необходимо не ради искусственного «баланса», а ради точности.

Что человек узнает из этой книги

Десять глав складываются в хронологию отношений России и Запада от начала 2000-х до 2023 года. Читатель увидит, почему в 2001 году из Москвы звучала идея единой и безопасной Европы, как уже к 2007 году в центре разговора оказались однополярный мир, расширение НАТО и применение силы без общего согласия, почему войны и революции на Ближнем Востоке стали одним из главных аргументов российской критики западной политики, откуда взялся спор о словах «ни одного дюйма на восток» и почему в 2020-е официальный российский язык всё чаще говорит о многополярности, суверенитете и конце колониальной эпохи. Важнее всего другое: читатель увидит не набор лозунгов, а последовательность решений, конфликтов и взаимных ожиданий, из которых выросли эти фразы.

Глава 1. «Сегодня мы должны раз и навсегда заявить: с „холодной войной“ покончено!»

25 сентября 2001 года, Бундестаг, Берлин

Берлин, 25 сентября 2001 года. Исторический источник: официальный сайт Президента России; Deutscher Bundestag. Изображение: графическая реконструкция, созданная специально для настоящего издания; не документальная фотография.

Эта фраза прозвучала через две недели после терактов 11 сентября 2001 года в США, когда борьба с международным терроризмом стала общей темой для Москвы, Вашингтона и европейских столиц. Владимир Путин выступил в германском Бундестаге и часть речи произнёс на немецком языке. Он представлял Россию как европейскую страну, заинтересованную в устойчивой безопасности на континенте, и одновременно говорил, что старые стереотипы холодной войны всё ещё мешают настоящему партнёрству. Поэтому формула «с холодной войной покончено» была не описанием уже достигнутого идеального мира, а призывом отказаться от прежних линий раздела и построить новую архитектуру безопасности.

Историческая память за этой сценой была тяжёлой. Россия и Германия дважды оказывались по разные стороны мировых войн, а после 1945 года сама Германия стала символом расколотой Европы: Федеративная Республика Германия вошла в НАТО, Германская Демократическая Республика — в Организацию Варшавского договора, а Берлинская стена превратилась в один из главных знаков холодной войны. Когда Путин говорил в Бундестаге, стены уже десять лет не существовало, Советский Союз распался, а прежнее идеологическое противостояние исчезло. Это не означало, что все споры были решены, но идея общего европейского пространства безопасности тогда выглядела политически возможной.

Важная деталь самой речи часто теряется. Путин не утверждал, что после распада СССР автоматически наступило настоящее партнёрство. Наоборот, он говорил, что Россия и западные страны всё ещё живут в старой системе недоверия: говорят о партнёрстве, но спорят о расширении НАТО, противоракетной обороне и механизмах принятия решений. Именно после этого он произнёс: «Сегодня мы должны раз и навсегда заявить: с „холодной войной“ покончено!» То есть фраза была не описанием уже достигнутого идеального состояния, а призывом построить новую систему отношений.

На короткое время движение в эту сторону действительно продолжилось. В мае 2002 года был создан Совет Россия—НАТО, где государства альянса и Россия должны были работать как равные партнёры по вопросам общего интереса. В документах НАТО того периода прямо говорилось о новой эпохе сотрудничества и совместной борьбе с терроризмом. Однако одновременно сохранялось то, что Москва уже считала проблемой: НАТО оставляло за собой право действовать самостоятельно и продолжало политику открытых дверей для новых членов. Получалось, что сотрудничество и структурное расширение альянса шли параллельно.

Для российского восприятия особенно важна география. В исторической памяти страны западная граница неоднократно была направлением крупных войн — от наполеоновского вторжения 1812 года до нападения нацистской Германии в 1941 году. Это не делает современные европейские страны продолжением прежних противников и не доказывает автоматически враждебность любого военного союза, но объясняет повышенную чувствительность Москвы к приближению военной инфраструктуры к российским границам. В начале 2000-х эту чувствительность пытались совместить с идеей общей безопасности. Позже именно это сочетание стало разрушаться.

Если читать речь 2001 года без знания последующих событий, в ней видно стремление встроить Россию в общую европейскую систему. Если читать её после Мюнхена 2007 года, санкций, украинского кризиса и нового военного противостояния, она воспринимается как документ утраченной возможности. Но исторически точнее сказать осторожнее: в 2001 году обе стороны действительно создавали институты сотрудничества, однако одновременно сохраняли разные представления о том, как должна быть устроена безопасность Европы. Противоречие не возникло внезапно через много лет — его контуры уже были видны в той самой речи, где прозвучали слова о конце холодной войны.

Глава 2. «Предлагавшийся же после „холодной войны“ однополярный мир тоже не состоялся»

10 февраля 2007 года, Мюнхенская конференция по безопасности

Мюнхен, 10 февраля 2007 года. Исторический источник: официальная стенограмма выступления на Мюнхенской конференции по безопасности. Изображение: графическая реконструкция, созданная специально для настоящего издания; не документальная фотография.

Шесть лет отделяют берлинскую речь от мюнхенской, но политический тон изменился радикально. В 2007 году Путин уже не предлагал начать с чистого листа, а перечислял причины российского недовольства сложившимся порядком: расширение НАТО, американские планы противоракетной обороны, применение военной силы и, шире, представление о мире, где один центр силы способен устанавливать правила для остальных. Фраза о несостоявшемся однополярном мире стала одной из центральных в выступлении. Чтобы понять её, нужно вспомнить, каким был международный порядок после распада СССР.

В начале 1990-х Соединённые Штаты оказались единственной сверхдержавой с глобальной сетью союзов, крупнейшими военными возможностями и огромным экономическим влиянием. Варшавский договор исчез, Советский Союз распался, а НАТО, напротив, сохранилось и начало принимать новых членов. В 1999 году в альянс вступили Польша, Чехия и Венгрия, в 2004 году — ещё семь государств Центральной и Восточной Европы, включая три бывшие советские республики Балтии. Для этих стран членство рассматривалось прежде всего как способ закрепиться в западной системе безопасности. Для Москвы тот же процесс всё чаще выглядел как движение военного блока к российским границам.

К этому добавлялся опыт применения силы, законность и последствия которого оценивались сторонами по-разному. В 1999 году НАТО начало воздушную операцию против Союзной Республики Югославии после провала переговоров по Косово и на фоне гуманитарного кризиса. Отдельной резолюции Совета Безопасности ООН, прямо разрешавшей эти удары, не было: НАТО объясняло операцию необходимостью остановить насилие и гуманитарную катастрофу, тогда как Россия и ряд других государств считали применение силы нарушением Устава ООН. В 2003 году США и их союзники начали войну в Ираке; резолюция 1441 требовала от Багдада выполнить обязательства по разоружению, но новой резолюции Совбеза, прямо разрешавшей вторжение, принято не было. Именно такие эпизоды российское руководство использовало как доказательство того, что правила международной системы применяются не всеми одинаково.

Мюнхенская речь была не заявлением о разрыве отношений с Западом. В ней Путин по-прежнему говорил о необходимости сотрудничества, контроле над вооружениями, борьбе с терроризмом и роли международного права. Но тон изменился: теперь Россия не просила включить её в уже существующую архитектуру на более равных условиях, а ставила под сомнение саму устойчивость архитектуры, где, по её оценке, слишком многое зависит от одного центра силы. Формула «однополярный мир тоже не состоялся» означала именно это: Россия утверждала, что политическое и военное превосходство одной державы не превращается автоматически в стабильный мировой порядок.

Исторически эта мысль была связана с более старой европейской традицией баланса сил. После наполеоновских войн великие державы пытались не допустить безусловного господства одной страны на континенте, создавая систему переговоров и взаимных ограничений. Такая система была далеко не справедливой для малых государств и не предотвращала войны, но сама идея баланса глубоко вошла в европейскую дипломатию. Российская критика однополярности в 2007 году во многом опиралась на ту же логику: долгосрочная безопасность, по этой версии, возникает не из подавляющего превосходства, а из учёта интересов нескольких центров силы.

Мюнхенская речь позднее стала восприниматься как поворотная точка, хотя в момент её произнесения окончательного разрыва ещё не произошло. Совет Россия—НАТО продолжал работать, экономические связи России с Европой росли, а Москва сотрудничала с западными государствами по ряду международных вопросов. Поэтому точнее видеть в этой речи не объявление новой холодной войны, а публичное предупреждение: российское руководство больше не считало послевоенный порядок 1990-х и начала 2000-х нейтральным и приемлемым по умолчанию. Именно это различие в оценке правил затем стало одной из главных линий конфликта.