Kitobni o'qish: «Лев Голицын»

Name: Лев Голицын
Author: Андрей Белянин
ISBN: 978-5-222-44867-0

Shrift:

Лев Голицын
Повесть

«Эта книга, сколь бы ни вызывала в определенных местах рассказа нашего улыбку или веселие, несомненно будет являться данью высочайшего уважения к человеку, который опередил свое время, создал целую эпоху и равного которому по сей день нет ни в одной стране мира!
Извечно светлая память и глубочайшее почтение потомков вам, князь, винодел и патриот Лев Сергеевич Голицын…»

1

…Магистр лежал на боку, придавленный телом убитой лошади. Из раны на бедре хлестала кровь. Если задета артерия, он проживет не больше пяти-шести минут. Его отряд был разгромлен. Русские варвары, коих казалось вчетверо меньше, чем блистательных рыцарей с нанятыми мечниками, позорно бежали, но неожиданно в лесной горловине они вдруг развернулись и…

Длинные копья встретили вязнущую в снегу тяжелую конницу, а сзади, словно из-под земли, вырвался второй русский отряд. Они ударили молча, в спину, без дикарских криков «ура», и, когда до Братьев Ордена дошло, что происходит, пехоту кнехтов вырубили всю. Поход, начинавшийся так удачно, захлебывался кровью…

– Вот он, вот, гляди, Михайла Иванович!

К магистру подъехали два всадника в русских кольчугах и островерхих шлемах. Более молодой, с едва пробивающейся бородкой, в железных рукавицах, с изображением на щите конного рыцаря с мечом – знак рода Гедеминов, – неожиданно широко улыбнулся:

– Живого взяли?

Сопровождающий воин, весь седой, спрыгнув с коня, подошел к магистру и отрицательно помотал головой:

– Отходит он, княже. Глянь, сколь руда¹ так и хлещет…

Молодой также покинул седло и, быстро подойдя поближе, на хорошем немецком спросил у умирающего старика его имя. Тот не видел причины скрывать. Как и оправдываться за все, что Братья творили в селах и городищах. В конце концов, общеизвестно, что язычники понимают только язык огня и стали, а Господь давно сделал свой выбор в пользу Ордена…

– Говорил же вашим псам: не ходите сюда, не надо, – молодой князь покачал головой. – Здесь в плен не берут и за выкуп не отпускают. Ни кнехта, ни рыцаря, ни самого магистра! Земли у нас на всех хватит.

– Так… ведут себя звери…

– Уж мы-то зверья насмотрелись. И ныне для вас закон один: не ходи с мечом на Русь, а пришел – не жалуйся!

– Я… умираю. Прими мою последнюю волю, наклонись…

– У тебя здесь нет воли. – Правой рукой в железной рукавице князь вовремя отбил коварный удар кинжала.

Эта попытка отняла последние силы магистра. Уже возвращаясь к своему коню, Михаил Иванович краем уха услышал тихие слова, срывающиеся с пузырящихся кровью губ старика. Это было древнее проклятие на латыни…

* * *

…Сегодня я буду обо всем рассказывать сам, а вы запоминайте или записывайте. Все равно лучше меня никто мою жизнь не знает. И, пся крев², поскольку родился я в имении Стара-Весь Люблинской губернии славной Польши в составе Российской империи, то иноземные языки (французский, немецкий, итальянский и, само собой, польский) знал куда как лучше природного русского.

Отец мой, отставной штабс-капитан, был человеком строгим и не чуждым воинского тщеславия, поэтому ранее основное время отдавал службе России. Тем не менее, невзирая на иконостас самых высоких орденов и наград, являлся он, по выражению друзей своих, роста и телосложения атлетического, веселости неистощимой, куплетист, певец, рассказчик, балагур…

Также дружен самому Александру Сергеевичу Пушкину, и даже его анекдот о любимой бабушке и тайне трех карт лег в основу сюжета «Пиковой дамы».

Кроме того, в свободное время он же написал несколько стихов для романсов самого Глинки! Быть может, взыскательный слушатель и поныне помнит их? Тот же «Забуду ль я?» или «Скажи, зачем…», ну и тем более «Разочарование», «Лила в черной мантии», «Поцелуй». Неужели нет? Поверить в сие трудно…

Фамильный герб нашего рода включал в себя королевское поле в обрамлении красного бархата, всадника с занесенным мечом, двух черных медведей и трехглавый подсвечник, а еще белый крест, схожий с мальтийским, на синем фоне. Сверху надпись на латыни: «Муж есть сила!».

И все мужчины нашего рода понимали это только так: Голицыны не были слабаками. Да, были и дураки, и игроки, кто спорит, но предатели и трусы – никогда…

Однако если кому уж так безумно интересны всякие разные детали, например: почему всадник в европейских доспехах, почему линии креста не остры в окончании, а напоминают лепесток или же что именно держат медведи в основании подсвечника… Хотите знать?

Так вот…

Обратитесь в ближайшее геральдическое сообщество, там вам все объяснят и подскажут. Мне же оно сейчас абсолютно не интересно, я спокойно продолжу наш рассказ в удобном мне русле. Кто желает, остается со мной и слушает…

…Целостное взросление мое как личности проходило впоследствии в зданиях знаменитой Сорбонны, старейшем учебном заведении Парижа, куда я отправился за степенью бакалавра, оставив дома двух братьев на попечении отца. Трех же сестер моих воспитывала матушка-католичка как истинно польских пани.

Здесь, в университете, царил воздух свобод и надежд на прогрессивное будущее. Занятия давались легко, хоть учителя вечно жаловались на меня по причине буйного нрава. По их мнению, я сам задирал других учеников и дрался без поводу! Но как же прикажете считать насмешки над славянским акцентом моим отсутствием повода?!

Бывало, и двух дней не проходило, чтоб не пришлось мне расквасить кому-то нос во славу Отечества! А нефиг было на нас наезжать в тысяча четыреста двенадцатом, а потом в тысяча восемьсот двенадцатом, да и вообще хоть когда!

Именно там, в культурной и образованной Сорбонне, меня навсегда убедили, что, как я ни владей языками, какие чины ни заслужили мои родители, как ни древен княжеский род мой, – для самого занюханного европейца я извечно останусь лишь грубым русским варваром! Да и пусть бы, но…

В общем, вот тогда и произошло со мной первое в жизни моей странное происшествие. Напомню: с юности носил я пенсне, что придавало необдуманной храбрости некоторым студиозусам. Вроде как этот князь слеп как крот! Давайте ему напинаем, он и не заметит, кто, куда, как!..

Факт того, что во мне было по их же франкской системе измерения величин свыше двух метров росту и косая русская сажень в плечах, почему-то игнорировался галльским высокомерием. Слов нет…

…Они остановили меня в сумерках наступающей ночи, гуляющего после занятий вдоль мутной Сены, под мостом, неподалеку от величественного Нотр-Дам-де-Пари. Их было шестеро: пятеро французов и один особо наглый бельгиец. Все спортсмены, занимающиеся фехтованием и греко-римской борьбой, а потому неслабо отбитые на голову.

– Что вам угодно, господа хорошие? – удобства чтения ради я не буду вести речь, как граф Толстой, на французском, а сразу оставлю язык читателя моего.

– Нам угодно, чтоб русский месье не позорил нашу прекрасную Сорбонну своим присутствием, – четверо стояли передо мной и двое дышали в спину. – Сегодня мы покажем одному выскочке в очках на веревочке, что такое «сават», а завтра он, собрав зубы в кулачок и хромая на обе ноги, единственными не сломанными пальцами напишет прошение в ректорат об отчислении по состоянию здоровья!

Поскольку данную речь представил бельгиец, то он и получил от меня единый удар кулаком в ухо, отчего улетел в Сену по красивой параболе. Далее началась междоусобная свалка, и, как знать, выбрался б я оттуда целым, если бы один из французов, стоявших сзади, не раскрошил мне о затылок кирпич…

Боль! Дикая боль бросила меня на колени. На секунду я зажмурился, теряя пенсне, а когда открыл глаза, все вокруг было красным. Не в смысле залитым кровью, нет! Просто теперь взор мой показывал все изображения вокруг в красно-оранжевом цвете. И это было страшно…

Почему, что со мной, неужели так выглядит медицинское кровоизлияние в мозг? Не-не-не, минуточку…

Мне удалось резко встать, выпрямив спину, и противники мои посыпались с плеч моих, словно перезрелые груши. Развернувшись, я ударил стоявшего сзади, но, к удивлению собственному, не кулаком, а раскрытой ладонью. Несчастный отлетел в сторону, ударившись всем телом о камни набережной. На щеке его вспыхнули алым четыре глубокие рваные раны, словно бы от когтей зверя.

«Не может быть, я всегда вовремя подстригаю ногти…»

– Во славу Франции! Убейте жеводанского ублюдка! Дюжину бутылок лучшего шампанского «Мадам Клико» тому, кто остановит русского зверя-а-а! – орал пытающийся выбраться из реки побитый бельгиец, отплевываясь тиной, свисающей у него с ушей до подбородка.

Общеизвестно, что французы не столь храбры, сколь нахальны. Именно поэтому символ их – галльский петух, а не, допустим, польский орел или чешский лев. Однако в дуэли один на один любой француз будет щепетилен до дрожи. Честь превыше победы, как писал в свое время известный маршал Наполеона!

Но когда их больше чем четверо на одного, о благородстве они и не вспомнят. Да и какой смысл? Ответственность разделенная никогда не равна личной. Тем более что противник уже стоял на ногах и был способен дать сдачи…

– Бей его!

– Да чтоб вас, лягушатники, – возможно, во мне резко проснулся горячий пыл прапрадедов, громящих бронированные войска псов-рыцарей или отражающих набеги шальной конницы крымского хана.

Короче, я не отступил.

Противники мои хоть и обладали несомненными достоинствами в искусствах драки, прыгали высоко вверх и махали ногами, но тем не менее валились как кегли под ударами рук моих со странно отросшими на кончиках пальцев изогнутыми львиными когтями. «Львиными? Я сам это сказал?! Господи Боже и пресвятые Его угодники, да что ж тут происходит-то?..»

…Спустя несколько минут горделивая Франция вновь выбросила белый флаг перед неумолимой мощью Российской империи. Это образно выражаясь. А по ходу дела мы с тремя студентами, еще кое-как стоявшими на ногах, вдруг улыбнулись друг другу, подобрали остальных и отправились праздновать примирение в какой-то богом забытый кабак!

Все, кроме бельгийца: его сносило вниз по течению, и никто не пожелал протянуть ему руку. Гнилой человечишка…

Так вот именно в этом не известном никому, кроме завсегдатаев-художников, маленьком кабачке у папаши Танги мне вдруг впервые открылась вся прелесть вкуса сухих французских вин!

Нет, разумеется, я пил и раньше, начиная с двенадцати лет, но в Польше подают лишь пиво и наливки. А та же сливовица не идет ни в какое сравнение с божоле, бургундским, анжуйским или прованским!

Как оказалось, французское вино – это вообще золотой стандарт всей Европы, который всегда будет приоритетом над более слабыми и более крепкими напитками.

Знал ли я в ту ночь, что соприкоснулся вдруг с будущей судьбой моей? Увы, нет. И высшим силам пришлось еще не единожды указывать мне истинную дорогу, на которой я мог снискать славы собственному Отечеству!

А личное благополучие никогда меня не волновало, ибо мы – Голицыны! «Муж есть сила!» – начертано на нашем гербе, мы один из древнейших родов на Руси, нам никакой чести не будет достаточно, потому и любая проходящая слава – бренна…

Мы компанией вышли из кабака далеко за полночь – закадычными друзьями, не разлей вода! Более того, со следующего дня на мою защиту от любых насмешек сразу поднималось пятеро крепких французов, и все вопросы шутников отпадали мгновенно. Учеба моя пошла гораздо легче.

Именно эти парни, невзирая на полученные травмы разной степени тяжести, долгие годы оставались моими хорошими приятелями. А у двух я впоследствии гостил в поместьях на юге Франции, где постепенно и начал покупать первые редкие вина. Не распития ради, а сохраняя в коллекцию.

Хотя в те дни, как и сказано выше, мне и близко не представлялось, чем я буду заниматься годы спустя. По окончании учебы и получении диплома бакалавра я не стал тратить время зря и с ходу поступил в Московский университет права. Раз уж строить карьеру не по военной, то хотя бы по дипломатической линии – одобрили мое решение в семье.

И вот запутанные дороги индейки-судьбы моей привели меня в старую столицу матушки России! Но ох ты ж, горе наше луковое! Только по пересечении границы я вдруг понял, сколь плохо владею родным своим языком, и отдавался практике при каждом удобном случае, доставая настырными просьбами как попутчиков своих, так и простых ямщиков.

Чему меня могли научить последние, догадаться нетрудно? Вдруг оказалось, что цельные пласты непечатного русского языка, языка истинно народного, были скрыты от меня целомудренной матушкой, и многому пришлось учиться заново. Благо возможности сии предоставлялись широко и бесплатно на каждом шагу, только успевай записывать:

– Зверек пушной, северный, синоним слову «фиаско»? Понял. Да, похоже. А почему от женского непроизносимого «болтать зря» – плохо, но при некотором изменении формы «чувствовать себя победителем» – хорошо? Ого, прям вот так и все…

В мужских вариациях возможны столь же полярные издержки – от «уходи пешком, ты мне неинтересен!» до «какой же ты восхитительный!». Так вот, представляете, все это неполные производные всего от двух слов. Двух! И даже этого вполне хватало на выражение невероятной бездны эмоций!

«Сколь же велик и могуч русский язык!» – хотелось кричать мне, общаясь с извозчиками, грузчиками, бродягами, солдатами, половыми, прислугой и мастеровыми людьми. Они же по искренней доброте своей были готовы учить меня, «глупого барина», забесплатно…

Подыскивая себе съемную квартирку в Москве, я матерился уже столь искусно, что мне пару раз аплодировали проезжавшие мимо в двуколках пехотные офицеры. Эти-то прекрасно во всем разбирались и тоже помогли мне осознать свою русскость в некоторых ответно-ярких пассажах. Я вновь влюбился в свою Родину!

2

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить.
У ней особенная стать,
В Россию можно только верить…
Ф. И. Тютчев

…Собственно, сама учеба в Московском университете не была сложнее курсов французской Сорбонны. На первый взгляд, все очень похоже, за исключением ряда моментов: цитирование римского права на русском, знание наизусть законов государства Российского, сравнение нашего законодательства в чистом приоритете к законодательству стран старушки Европы. Все естественно и понятно.

Студенты московские ничего из себя не строили, несмотря на то, что были представителями национальностей разных и родов аристократических, но тем не менее цель у всех была одна: благо родной страны! Получить высокое образование и с тем утечь за границу в наши годы модным не считалось.

Более того, мы со смехом пересылали друг другу записки с давними стихами гусара-партизана Дениса Давыдова. Он хоть и не был одобрен царской цензурой, но тем не менее ходил по карманам у всех:

Всякий маменькин сынок,
Всякий обирала,
Модных бредней дурачок
Корчит либерала…

…Да разве это неправда? Разве не это идет с Запада и в наши дни? Разве не с этим я боролся по мере сил и здоровья, отстаивая славу своей Родины? Но не будем забегать так далеко вперед. Или, как говорят крестьяне, ставить телегу перед лошадью, яйца впереди курицы и не лезть в пекло поперед батьки!

А вот прямо сейчас мы веселились, мы были свободными и каждый из нас искал свое место в жизни великой страны. Но хотя учителя наши всеми силами стремились нам помочь, иногда случались и неприятные казусы.

Быть может, только со мной, не стану спорить. Поскольку причиной тому становился все более и более вспыльчивый нрав мой, коему и я сам не всегда находил управление. А что еще хуже, меня так накрыло во время ответов профессору, но, бог мне свидетель, не только моя в том вина…

Дело было на одном из экзаменов по римскому праву. Я достал не тот билет, к которому был готов, а поскольку все равно считал себя обязанным показать глубину знаний своих, начал вместо вопроса о законах Солона из Афин отвечать о причинах вдохновения того же Солона трудами фалисков и этрусов.

– Голицын-с, прошу вас вернуться-с к теме!

– Это по теме, профессор.

– Нет-с, милостивый государь! – лысый педагог Юркевич задрал длинный нос. – Если я сказал, что не по теме-с, значит…

– Я вас уверяю, без культуры этрусков не было бы Греции, а без греков – римлян…

– Это общеизвестно-с!

– Так дайте мне договорить…

– Говорите-с по теме вопроса, или я сию минуту отправлю-с вас на переэкзаменовку-с!

– Но я же отвечаю…

– Единица! – твердо обозначил он, хлопнул ладонью по столу. – Вот так-то, милостивый государь-с! Здесь вам не Сорбонна…

Я опустил глаза вниз, чувствуя, как плохо контролируемая ярость буквально захлестывает мой разум. А когда поднял глаза, то вся аудитория, профессор, студенты – все вокруг виделось ровно в той же красно-оранжевой гамме…

– Вы не можете меня перебивать! – я грохнул кулаком по столу так, что чернильница и перья испуганно подпрыгнули аж до потолка. – Вы сию же минуту меня выслушаете-е!

Аудитория примолкла так, что, будь там муха, жужжащий пролет ее крыл казался бы громом небесным в повисшей могильной тишине. Кто-то пытался сбежать, кто-то прятался под партами, кто-то даже молился, а я, прибив когтями правой руки бумаги на столе, прорычал в лицо побледневшего Юркевича:

– Я князь Голицын, и вы не смеете со мной так разговаривать!

Старик чудом не упал в обморок. Меня же вдруг отпустило, словно все самое важное уже было сказано, а лезть в драку или же убивать хоть кого-то из преподавательского состава университета явно не входило в мои планы. Да и стыдно было как никогда…

Профессор срывающимся на фальцет голосом объявил перемену и, как только мы остались одни в аудитории, быстро закрыл дверь.

– Садитесь, милостивый государь-с!

– Я хотел бы извиниться, поскольку позволил себе…

– Садитесь уже! – почти приказным тоном выкрикнул он, доставая из-под кафедры темную бутылку испанской Риохи и неожиданно крепкими зубами вытягивая пробку. – Никогда не думал-с, что встречу здесь хоть кого-то подобного-с себе! Молодой лев! Кто бы поверил-с, что такое может быть-с в тихой нашей Россиюшке-с?

– О господи боже…

– Вы пьете-с? – спросил меня старик Юркевич, помотав справа налево мгновенно вытянувшейся волчьей мордой.

Невозможное возможно. Я вытаращился на него, как великий Тадеуш Костюшко на пленившего его простого донского казачка с пикой! Это что же, оборотень в университете? Среднерусский серый волк на профессорской кафедре римского права?! Такое было просто немыслимо и, выражаясь языком простонародным, не лезло ни в какие ворота!

– Я спросил, пьете ли вы-с.

Разумеется, мне пришлось кивнуть. И он, сделав первый глоток прямо из горлышка, протянул бутылку мне. Я безропотно сделал первый глоток. И второй. И, не удержавшись, третий. Все тело мое вдруг охватила неведомая доселе сладкая истома…

Испанское вино оказалось совершенно иным по сравнению с винами французскими. Более терпким, более густым, быть может, обладающим странными ароматами севильских трав или томных цветов с высокогорий страны басков. Это был совершенно новый опыт, новый вкус и новые ощущения!

– У вас это впервые-с?

– С Риохой – да.

– Я имею в виду перевоплощения-с?

– А-а, тогда, увы, нет, – признался я, передавая бутылку волку. – Первый раз это было в Париже. И я очень надеялся, что оно не повторится.

– Вы были рассержены-с?

– Я был в ярости! Меня пытались избить шестеро на одного, ну и после подлого удара кирпичом о затылок оно и…

– Сочувствую, молодой человек-с, но есть вещи-с, которые с нами навсегда. Если хоть раз при вспышке-с гнева или опасности вас вдруг накрыла трансфомация-с, то повторения подобного не избежать-с!

– Но вы же не человек, получается, а кто-то или что-то иное и…

– Как и вы-с! – профессор многозначительно поднял вверх указательный палец с черным когтем. – Вы тоже навек останетесь в странном-с промежуточном состоянии-с между цивилизованным человеком и зверем-с…

– Но почему?!

– О, об этом ведают-с лишь ваши предки-с! Быть может, кого-то из них когда-то прокляли-с и это существенно отразилось на потомках? А может, он сам продал душу-с?

– Мои предки были благородными людьми, – я забрал бутылку, делая глоток, но не обижаясь на профессора за слова, произнеси которые кто-то другой, так он лишился бы обоих ушей как минимум. – Я учил свое родовое древо до литовских корней – никто и никогда бы не связался с диаволом!

– В жизни не так все просто… – вздохнул старичок. – Мой прадед принял-с этот крест в обмен на спасение жизни-с нежно любимой супруги-с. Кто знает-с, на что будете способны вы ради любимой-с женщины-с?

Мы выпили еще в полном молчании. Теперь я понимал, почему почтенный профессор Московского университета вдруг стал получеловеком-полуволком, но точно помнил, что батюшка и матушка мои ничего подобного мне не рассказывали.

Хотя, повторюсь, я мог бы легко вывести всех своих предков вплоть до князя Михаила Ивановича из рода Гедеминовичей! То есть того, кто впервые получил прозвище «галица», что означает рукавица из железа, и чье прозвище дало название всей нашей фамилии. Но, поверьте, ни о каких родовых проклятиях мой отец точно не знал…

– Простите, и что, нас… таких, как я и вы, много?

– Нет, – волк откинулся на стуле, оставляя недопитую бутылку в моем распоряжении. – Мне известны-с еще четверо. Один служит-с на Кавказской линии, два дипломата – в Европе-с и один весьма известный путешественник-с, чье имя я не смею раскрывать в связи с запретом военного ведомства-с. Но для вас будет лучше даже не пытаться-с знать их!

Я наугад ткнул пальцем вверх, и Юркевич важно кивнул. Курва-а³…

– Что ж, значит-с, помимо римского права вы будете приходить ко мне на отдельные уроки-с, – взгляд желтых янтарных глаз смягчился, – а я буду учить-с вас умению управлять своим гневом-с…

Как понимаете вы, у меня не было ни причины, ни повода отказаться от подобного предложения. Во-первых, я несколько побаивался такой вот неопределенности перехода от человека к зверю, а во-вторых, любой дурак понимает, что если у тебя есть тайная сила, то научись же ею управлять! Хотя в случае осознания этого ты и не такой уж дурак, правда?

Профессор, чье имя ранее я не хотел называть из соображений этики, а также безопасности семейства его, тем не менее ничего такого не опасался и действительно стал моим добрым другом и наставником на все годы ученичества. Вы не поверите, насколько это было значимо и важно…

Именно благодаря ему, его заботам и участию я постиг искусство управления своими страхами, раздражением, гордыней, гневливостью и всем прочим, что могло без предупреждения заставить меня показывать клыки. Весьма опасные-с, к слову-с…

Про львиные когти вообще отдельный разговор: они начинали выползать, пробивая лайковые перчатки, стоило лишь какому-то там случайному дворнику загородить мне проход, сметая выпавший снег…

– Вы дышали достаточно-с глубоко?

– Довольно глубоко, для того чтоб дворник принял меня за больного туберкулезом и сбежал.

– Прекрасно-с, а теперь поговорим об искусстве медитации-с! Это тайные знания индийских-с мудрецов-с, но вполне применимы и на наших широтах-с!

Я старался хорошо учиться и час за часом повторял уроки, вовсе не потому, что был слишком важен в своих собственных глазах, но лишь оттого, что любая, даже минутная, задержка отдаляла меня от цели моей жизни! Коей тогда я почему-то определял исключительно археологию.

– Вы не вмешались в драку-с между студентами нашего университета и заезжими на каникулы «чижиками»?

– В моем участии не было смысла. Поскольку юные правоведы из Санкт-Петербурга сразу не обозначили цель поединка, скатившись до веселой уличной драки, я счел возможным стукнуть лбами двоих слишком надоедливых и продолжить путь. В Елисейский завезли молодые рейнские вина, мне казалось правильным их оценить.

– Вы захватили бутылочку-с?

– Я взял две, профессор.

– Уважаю-с!

После получения диплома и всех рекомендаций от зубастого наставника моего я окончательно убедил себя, что невозможно более достойное изучение наук, чем познание прошлого нашего, из семян которого всегда вырастает будущее.

И, невзирая на продолжение наполнения коллекции моей, мне все же удалось совершить несколько небольших открытий на ниве служения Московскому археологическому обществу, которое было уже выдвигало труды мои на научные степени, но…

Все пошло прахом!

И только потому лишь, милостивые государи мои, что я влюбился…

3

О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!
Ф. И. Тютчев

…Начнем с главного. Княжна Надежда Засецкая была красива, как спустившийся с высоких небес ангел. Жгучая брюнетка кавказских кровей, яркая и жадная ко всему, что только предоставляла ей жизнь. Она была начитанна, образованна, владела тремя языками, разбиралась в музыке, играла на фортепиано и умела петь буквально все – от классических романсов до народных песен. А как она танцевала лезгинку…

– Одна лишь встреча с женщиной, – писал я впоследствии своему другу Павлу Милюкову из Мурома, – роковая встреча! И вот вся жизнь переменилась… Какая странная, удивительная красота!

Ее почтенный отец, ныне покойный грузинский князь Херхеулидзе, а в те годы еще градоначальник Керчи, души не чаял в своей прекрасной дочери, наделив ее на равных правах с младшим братом частью поместья Парадиз в Южном Крыму. Туда, куда можно было добраться разве лишь морем, выходя из порта Судак, или долгими окружными дорогами.

Но наша первая встреча была подобна вспышке двух комет, озаряющих друг друга равноценным сиянием взаимной любви! После чего мы встречались еще не раз, тайно и открыто…

– Э, я слишала, щто ви завтра уезжаети? Вах, нэ покидайтэ же менэ, князъ…

Я обожал ее лицо, ее фигуру, даже ее гортанный акцент казался мне милым! Препятствие нашей страсти было лишь одно: она уже была… замужем.

Но, с другой стороны, кого и когда это волновало?! Уж не Голицыных точно!

Я откровенно начал ухаживать за ней, напрочь забросив всю научную работу и ни малейшим образом не стесняясь общественного мнения. Муж вообще пошел объедаться грушами! Я уговаривал ее бросить все и уехать со мной в Париж, благо, как вы помните, там были контакты еще со времен учебы в Сорбонне.

А какая же современная женщина откажется от путешествий по Провансу, Гаскони, Нормандии, Бургундии и прочим милым уголкам, где к устрицам подают одно вино, к мидиям другое, а к сырам вообще предлагают развернутое барное меню на двенадцать позиций в зависимости от времени года и часа суток!

Поверьте, все тонкости свежих круассанов с кофе, длинного багета с маслом и зеленью, томленного под корочкой соли лосося по-лионски, как и общее изящество кухни на шампиньонах и цыпленке фрикасе, никак не могут не пленить русско-грузинское сердце…

– Вах, нэ знала, што смогу такое произнэсти, но это лучше чахохбили или даже хинкали! Прости мэня, царыца Тамара и святая Нинон! Хотя вино… нэт, вино надо пить в Кахетии!

Как вы догадались уже, княжна также влюбилась в меня с первого взгляда, послав в тифлисскую баню своего законного супруга Дмитрия Петровича Засецкого. Кому он вообще был нужен со своими претензиями?!

И пусть против нас были все и вся, пусть на нас ополчилось все высокое общество, пусть нас не приглашали на балы, но что для двух влюбленных душ весь этот ваш мир? Ничто, звездная пыль, не более…

– Дарагой, давай на мэсяц вернемся в папино помэстье в Крыму? Я только там могу купаться без… в адном костюме Евы, да?!

Мы вернулись, и вот взбешенный рогоносец почему-то вдруг (или наконец-то) решился вызвать меня на дуэль! Только вот, будучи в звании предводителя местного муромского дворянства, он не думал, что я посмею принять его вызов! Но, разумеется, я, вопреки всему, нанял извозчиков и явился во всей красе. А кто бы сомневался-то?!

Он же привел с собой двух купленных секундантов. Я, в свою очередь, пришел один, но выставил на землю корзину французского коньяка, заявив, что вполне удовлетворюсь их честностью и благородством.

Оба секунданта сию же минуту, к скрипу зубовному господина Засецкого, подтвердили мне свое всяческое расположение. А потому что коньяк есть коньяк! В России того времени еще не было ни молдавского «Аиста», ни армянского «Ноя», ни азербайджанского «Дербента», ни грузинского с золотым архаром на этикетке, ни уж тем более широко разрекламированного Шустовского…

– Поскольку князь Голицын, будучи стороной вызываемой, имел право на выбор оружия, но не воспользовался им заранее, мы вправе спросить: угодны вам шпаги, сабли или пистолеты?

– Кулаки, – четко обозначил я. – Мы будем драться, как наши предки, на земле, без перчаток и оружия.

– Но по правилам дуэли, – смущенно переглянулись оба секунданта, – требуется, чтобы права соперников были уравнены. Вы же на две головы выше и явно сильнее вашего противника!

– Возможно, – не стал спорить я, хотя, разумеется, знал, что не «возможно», а вот прям наверняка! – Думаю, господина Засецкого вполне удовлетворит, если вы свяжете мне обе руки за спиной?

Он презрительно смотрел мне в глаза, засучивая рукава и принимая стойку английского бокса. Я же просто показал клыки, послушно выползшие при одном упоминании о драке.

– Не желаете ли вы примириться, господа?

Мне хватило равнодушного пожимания плеч. Ответа от Засецкого мы так и не узнали, поскольку предводитель муромского дворянства мгновенно сбежал, петляя как заяц, даже не дослушав до конца, что там предлагалось и на каких условиях.

Я, не веря своим глазам, разочарованно качал головой, а униженные секунданты свистели вслед и, не стесняясь в выражениях, матерились на средне-русский манер. На югах ругаются иначе, другая эмоциональная составляющая, уж не извольте сомневаться…

Разумеется, все детали дуэли нашей быстро стали известны. После чего юридическая и научная карьера моя более была невозможна, запрещена, остановлена и прикрыта, зато:

– Э-э, да! Ти настоящый зверъ… хачу тебя, ва-ах!!!

…В общем, невзирая на осуждение со стороны благородного общества, мы прожили многие счастливые годы с милой сердцу моему княгиней Наденькой. Вскорости родилась у нас первая дочь Софья, а следом за ней, через пять лет, вторая дочь, названная в честь матери – Надеждой. Мы же с драгоценной возлюбленной моей колесили по Европе. Именно там я вдруг в полной мере познал и понял всем сердцем новую страсть мою – виноделие!

И хотя дочери наши, еще не получив титула, но уже имея права на отцовскую фамилию, росли в любви и заботе, мать их начинала от меня уставать. Не смею судить ее, ибо никогда и не был для нее законным мужем. Гражданским – да! Но покуда княгиня не получила развод, о законности брака не могло быть и речи…

Однако же признаю: сколь легко и свободно она увлеклась мною, столь же яркий интерес она проявляла и к другим лицам мужского пола. Мне трудно об этом говорить, скорее всего, виной была моя внезапная страсть к устроению собственных виноделий на пример французских или итальянских. Однако требовалось бы помнить и заветы Библии: если мужчина не вспахивает ниву свою, да будет она вспахана другим. Если вы поняли, о чем речь.

– Дорогая, я дома!

– А я э-э… нэ заходи! Мне тут намэкают на… Ты куда убежал, э?! Ва-а-х, какой нэвежливый гостъ!

И да, мне приходилось ждать. Покуда из будуара грузинской княжны через окно, кувыркаясь, вылетал очередной визитер нашего дома, наивные дочери мои развлекали меня сказками Пушкина или баснями Крылова. Что прикажете делать при таком повороте? На минуточку я даже стал оправдывать для себя ее бывшего мужа господина Засецкого. Он очень правильно сделал, что сбежал…

Троих ухажеров я поймал и отдубасил под венецианской крепостью вблизи Судака. Места слабо обжитые или уже давно забытые, жаловаться некому, они и не пытались. Еще двух, более важных и весомых по чину, пришлось немножечко утопить в море. Не до смерти, разумеется, но таков их рок и судьба.

И нет, невзирая на внешнюю грубость поступков моих, в оправдание могу сказать: двое, не скрываясь, смеялись мне в лицо, говоря, что рассчитывают тянуть с княгини деньги; один был убежденный «коллекционер сердец»; а четвертый даже признался, будто бы так перековывает интимные привычки свои с мужеложства в иное лоно, но пока получается не очень. Остальные тоже были не лучше…

– Лэв, дружочэк мой! Ти, случайно, нэ видал, куда ушла яхта подполковника N?.. И еще, помнишь, к нам заэзжалъ граф F?.. Обещали зайти – и нэт… Пачэму, э-э?!

Я даже и не пытался врать, честно предупредив, что они не посетят дом наш ни сегодня и никогда. Наденька делала вид, что ни о чем не догадывается, но всегда была готова к новым сердечным искушениям. Прав ли был я?

Не знаю, но согласитесь же, печальные действия мои были в той или иной мере оправданы попытками сохранения иллюзии семейного очага! Хотя, признаться, бывший глава местного дворянства, сука Засецкий, так и не дал своей супруге разводу. А каково в те годы жить женщине, не имеющей за собой ровно никаких прав? Одно сплошное разочарование и праведная месть всем мужчинам!

Тем более что, признаться, тратил я на тот момент много-много-много больше, чем получал. Поскольку уже окончательно осознал единственное дело всей жизни моей – создание культурного русского виноделия, ни разу не уступающего достигшим мировых высот странам Европы! Почему?

Да смотрите же сами, как и о чем я списывался с ведущими торговыми винными домами Франции.

«Месье Периньи, каковой же на данный момент представляется вам идея создания заводов культурного виноделия на юге России?» – уважительно писал я ему.

«Дорогой князь, думаю, что возможно все! Земли Тамани и низовий Дона, как и перспективы Крымского полуострова, очень высоки, – он также не счел зазорным опуститься до ответа. – Однако для того, чтобы получать с этих земель даже самое слабенькое винцо, вам потребуется три жизни! Три, друг мой! Запомните это и примите добрый совет: не стоит… прошу вас… не надо зря позорить имя ваших благородных предков. Даже начинать все это… вот, право же, не стоит…»

Да! Я навсегда запомнил его слова и был уверен, что настанет момент, когда я смогу при всех дать ему сдачи! Нет, не кто-то другой, не моя страна, а именно я сам! Ибо, даже по его словам, без культивирования и научного подхода было ясно, что земли юга Крыма, Массандры, Бельбека, Бахчисарая и даже той же степной Тамани способны к изготовлению вполне себе конкурентных сортов вина!

«Так, значит, просто некто, имеющий в запасе время, силы и достаточное количество денег, может совершить то, что не удавалось никогда и никому. Это был вызов, господа! А мне не известен ни один из Голицыных, кто в подобной ситуации сдался бы или отступил», – записал я в своем дневнике.

Точно так же после уничтожающей меня переписки я начал закупать различные сорта винограда из Франции, Испании, Португалии, Германии, Италии и Греции. Как и новые бутылки для моей неспешно растущей коллекции, что ни у кого не вызвало особого удивления, в первую очередь у прекрасной моей Наденьки. Да мало ли чем мается богатый барин?

Хотя иногда даже она не понимала, что происходит:

– Я влюбилась всэм сэрдцэм в князя! Или в винодэла с Сигнахи?! Что тибэ дороже: саперави, киндзмараули, ркацители, напареули, цинандали, ахашени, мукузани или я? Вах!

Если бы я ответил правду, она бы вышла из дома, а не спустилась в подвал и не принесла вина. Мы сидели с ней лицом к лицу, держа бокалы красного, и я наивно считал, что женщина, жаждущая семейного тепла и нежности, готова вдруг слушать бесконечные бредни сумасшедшего:

– Понимаешь, тот же Судак производит свое вино уже четыре столетия. Его гонят даже крымские татары, которым запрещено пить алкоголь! Частные винодельни господ Веймара, Метаксы, Хрущова, купца Крича, братьев-греков Лулудаки уже делают вполне себе питкие вина. И пусть самые дорогие стоят по рубль двадцать за ведро, но это… это все равно шмурдяк! Крым благодаря уникальности климата, количеству солнечных дней в году и разнообразию почв способен выдавать наилучшие вина мира! Но лишь после приложения к этому труда и научного подхода…

– Ты у мэнэ такой умный, у тибэ голова не трэснет? – с заботой гладила меня по затылку милая княжна, и маленькие девочки мои обнимали меня за плечи.

Да, да, долгие годы Надежда верила в мой успех! Даже когда судьба отправила меня на пылающий Кавказ в поиске нужных лоз, способных прижиться в условиях Крымского полуострова, она благословила меня в дорогу:

– В горы одын не ходи. Ныкому нэ веръ! Без кынжала под подушкой спатъ не ложись! В Тифлисе с кэм папало нэ пей! Сама на сэбе проверяла, э! – обливаясь слезами, напутствовала меня дорогая княжна. – К черкесским кунакам спиной нэ поворачивайся, нэ искушай их… И в том и в другом смыслэ! Вах, чего ти смеешься? Я знаю, о чем гаварю…

На прощанье она подарила мне галунную шашку своего отца. По ходу я так вот даже и призадумался: а где она ее прятала и почему не показывала раньше? Это был знаменитый клинок, кованный в горах Дагестана, а одетый в серебро и украшенный уже в Грузии.

На расстоянии толщины трех пальцев от рукояти был изображен неизвестный науке зверь, очень похожий на уродливую рыбу на четырех паучьих лапках. Справа буквы МН, а слева – НМ. Что сие могло значить, до определенного часу мне не было ведомо…

На Военно-Грузинской дороге довелось мне пересечься с казачьим офицериком Ермовским. Молодой человек, получивший образование в Екатеринодаре, при кадетском корпусе, дослужившийся до чина подъесаула. Так вот он, в отличие от меня хлебнувший на Кавказской линии всего и всякого, разом обозначил шашку мою как «великокняжеского волчка»!

– Тут от, твое благородие, свой затык имеется, – терпеливо объяснял он мне, покуда мы оба пробовали казачий чихирь – легкое винцо из красного винограда, крепостью не более пяти-шести градусов. Его даже детям дают. Пьется вынужденно, так как в местах этих горные реки часто мутны из-за дождей и несут всякий мусор с песком и гарью. Сами понимаете, тут и до смерти недолго заболеть…

Так вот, дабы не отравить желудок, но и не впасть в пьянство, чреватое нежданным нападением врага, чихирь в иррегулярных войсках – буквально спасение, и он всегда есть в запасе у любого терского или гребенского казака.

Мне же был интересен сам опыт создания вина истинно народного, самым простым брожением, на том же месте, из природных сортов дикого винограду. Поскольку уже тогда начинал я понимать умом своим, что ведь поехал-то зря…

Не будет толку от грузинских виноградов на земле крымской, не сладится оно, а если и сойдется, так в той или иной мере будет это вино уже совершенно иным и с традиционно грузинским даже близко не сравнимым!

Много, много позже дошло до меня, сколь велика разница в автохтонных и привозных сортах: в земле, песке и камне, во влажности и сухости, в солнце и прохладе, в дождях или ветре, даже одного склона того или иного холма. Но все то, что те же прижимистые французы знали от рождения, мне приходилось вывозить заново, с нуля, собственным потом, на собственном же горбу!

– Так от я к чему, Сергеич, – мы быстро перешли на «ты», у казаков это принято, – шашка галунная, поскольку ножны у ей на грузинский манер парчевым да шелковым галуном умотаны. А «рыба» энта на самом-то деле как есть волк!

– Да брешешь…

– Собака брешет, а вот те крест! – ни разу не обидевшись, Ермовский широко перекрестился, и мы чокнулись чихирем. – Дед мой говорил, че, дескать, еще сперначалу шашки те немцы ковали из славного городу Пассау. А у их на гербе и был волк! Так вот они ж его и на клинки шашечные выводили.

– Прямо вот такого? Ни за что не поверю, что немцы не умели рисовать.

– Да вот, видать, умели, ан не все, – скалил зубы подъесаул, доставая второй кувшин. – Ихний волк зубилом рубленный, пасть открытая, да еще в те зазубрины медную або латунную проволоку вбивали. А чего ж, на вид-то – как золото! Ну и умельцы кавказские энто дело быстро переняли, вот тока их волк иглой по клинку резался, потому и на рыбу похож. Вроде как и подделка, а от шашка-то сама оченно неплоха!

– А буквы тогда к чему?

– Дак супротив правды не пойдешь – грех, а тока то уже наша, казачья, тема, – почему-то смутился мой собеседник. – Ай, плюну да расскажу, хоть самому оно и стыдобственно…

– Можешь не рассказывать, – великодушно предложил я, но если терского казака понесло, так уже и силой не остановишь.

Ежели вкратце, то, оказывается, великий князь Михаил Николаевич Романов, наместник государя на Кавказе, возжелал сделать подарки на свои именины для нескольких приближенных казаков. Он заказал у местных мастеров во Владикавказе определенное (но неизвестное) количество шашек «волчок», а чтоб все поняли, что это от него, указал монограмму МН. Вроде все просто, да?

Но это же Кавказ! Во-первых, мастера, не владеющие русским языком, даже не задумывались о том, как важны буквы в монограмме. Поэтому клепали и «МН-МН», и «МН-НМ», и «ММ-НН» в том или обратном порядке, им оно явно было без разницы. Но и Аллах бы с ними, а дальше история пошла еще веселее…

Казаки, получившие новенькие шашки в дар от брата государева, естественно, хвастались пред остальными. Товарищи же их справедливо сочли себя не менее достойными («А и мы, братцы, их ничем не хуже!»), тупо попросив тех же мастеров за отдельную плату сделать и для них «великокняжеские волчки». А что кузнецу, какая разница, кому что ковать? Лишь бы платили…

– Вот у тя, Сергеевич, на руках такой клинок! А уж точно княжеский ли, не княжеский, тут, поди, и сам черт не разберется! Главное дело, чтоб шашка в руке была ухватиста…

Не прошло и трех дней, как мне довелось убедиться в правоте слов своего случайного знакомца. Еще до столичного Тифлиса напал на скромный караван наш отряд диких абреков, ранее подчинявшихся, по слухам, еще самому Измаил-бею, который на тот отрезок времени уже давно считался покойным.

Черноморская команда охранного отряда первой встретила врага в ружья. А стреляли они столь искусно, что и половины горцев не доскакало до рядов наших. Потом уж черноморских казаков заменили терские, с визгом и гиканьем пойдя в шашки! Можно ли было мне усидеть на месте, когда даже сам «великокняжеский волчок» рвался из галунных ножен мне в руку?

Во французской Сорбонне, как и положено аристократам, проходили мы занятия по фехтованию на эспадронах. И пусть доселе не приходилось мне владеть шашкой кавказского образца, но сколь же легко, певуче и бездумно легкомысленно оказалось это оружие! Идет ли на тебя враг, ты ли идешь на врага, оба вы занесли шашки над головой и доли секунды решают, кому жить, а кому умереть!

Так что оба вы в тот миг готовы к смерти. Успеешь – помолись, а нет, так и…

В общем, если не в силах ты забыть страх свой, не можешь не думать о жизни, не умеешь отпустить судьбу свою на волю Господа нашего Всевышнего – никогда не ходи в шашечный бой на Кавказе. А коли пришел, так дерись: ты русский!

Оранжевое пламя вновь захлестнуло взор мой, красным осветился мир вокруг, и львиный рык, вырывавшийся из горла, заставлял вставать на дыбы испуганных лошадей противника. Сколько ударов я нанес, сколько пропустил, сколько пуль свистело над головой, сколько вообще времени шла эта дикая сшибка – мне неведомо.

Пусть говорят, что конные бои скоротечны, десять–пятнадцать минут, но в первый раз они показались мне вечностью, нескончаемой чередой крови и воя. Я пришел в себя, упав с седла и держа клинок свой у горла гордого горца, так и не пожелавшего опуститься на колени…

– Убей меня!

Я молчал, выравнивая дыхание.

– Убей, я не покрою позором свой род, – хрипел высокий черкес, рост в рост со мной, борода рыжая, шашка сломана, кинжал потерян, но на милость победителя он не сдался бы никогда.

Мне не было известно, как следует поступать в таких случаях. Я даже не знал, как правильно берут противника в плен. Но, когда вдруг набежали двое солдатиков с примкнутыми штыками на ружьях, я вдруг закрыл черкеса собой:

– Он мой кунак!

– Непорядок оно, вашеблагородь, – возмутились солдаты. – Отвались в сторонку, нам господин полковник приказали всех немирных к ногтю…

– Кто только тронет его, тот будет иметь дело со мной, с князем Львом Голицыным!

– А кто нашего князя обидит, тот и дня не проживет, – вдруг вокруг меня образовалась стена из шести хладнокровных терских казаков под руководством подъесаула Ермовского. И солдаты, ворча, отступили…

– Ты сказал, что ты Лев? – обратился ко мне обезоруженный абрек.

– Это мое имя, – подтвердил я.

– Значит, Арслан! До этого дня не было у меня кунаков среди русских…

– Я не навязываюсь.

– А тебя никто и не спрашивает, князь! Держи, – он снял с головы папаху, но даже мне было известно, что сие – совершенно невозможное событие. – Отдал бы шашку – сломалась в схватке. Одарил бы кинжалом – потерял в бою. Отдал бы пояс в серебре – да и его нет. Прими папаху мою, как мою же голову! Папаху эту из шкуры черной овцы шила моя мать, теперь ты сын ее и мой брат. Кто бы когда бы тебе ни угрожал, просто позови, я услышу…

– Ермовский?

– Та тут же, Сергеич, – как всегда у казаков, словно бы понимая любую просьбу с полунамека, улыбнулся молодой подъесаул. – Все на раз принято, кунака не уважить большой грех. Доставим на линию, возвернем в горы, так что никто и зуб ему не покажет!

Я надел на голову подаренную папаху и… фактически не снимал ее до самой смерти. Кто-то из столичных острословов так и обзывал меня впоследствии в газетах – «князь в папахе». Было ли мне это обидно? Ни разу! Да и каждый из тех, кто с казаками и горцами прошел, пусть самый короткий и честный, путь в горниле кавказских войн, прекрасно знал ценность такого подарка…

Абрек мог легко отдать своему гостю любое оружие, вручить поводья кабардинского коня, всякое серебро, золото, собственную саклю – это было для него совершенно нормальным, ибо жил он жизнью короткой, от набега до набега, и к земному богатству ничем не привязан. Но отдать свою папаху, оставшись с непокрытой головой, – сие являлось актом невероятной жертвенности! Взамен я не задумываясь оставил ему свою английскую лошадь.

После боя караван наш простоял еще часа два, а то и более. Нужно было восстановить строй, помочь раненым, уложить на телеги убитых. Хоронить на месте не представлялось возможным, требовалось поскорее добраться до Тифлиса. Из города уже спешила помощь: отряд грузинской милиции привез врача и организовал дополнительную охрану.

По скорому осмотру на груди и плечах у меня нашлись семь порезов и две рваные дырки от пуль. Ни одна, впрочем, не была серьезной, разве что угол рта моего с левой стороны кровоточил очень уж сильно. Старенький врач обработал ранки спиртом, но небольшой шрамик так и остался у меня до сих пор, скрываемый лишь временем усами и бородою.

…Уже по въезде в город настало нам время расстаться с храбрым другом Ермовским. Мы дважды обнялись на прощание, и он передал мне небольшой плоский сверток; не касаясь стремени, взлетел в седло и пустился догонять свой маленький отряд. Я же помахал ему вслед, развернул холщовую ткань и невольно ахнул…

Там был обломок черкесской шашки. Черная рукоять из буйволиного рога и на длину ладони сам клинок. Вот только он был не обломан, а словно бы откусан: на самом конце четко читались следы клыков крупного зверя.

– Кто на такое способен? Разве что медведь, тигр или лев, – рассеянно пробормотал я, автоматически касаясь языком затянувшейся ранки в углу рта, заворачивая странный подарок обратно и убирая его во внутренний карман пальто.

Я никогда не был глуп и понимал, что случайный товарищ мой поступил как единокровный брат, тихо и без лишних слов вернув мне ту самую улику, которая, возможно, могла бы в свой час свидетельствовать против меня.

Так вот он не приберег ее себе, не пытался выпросить денег, не сдал ученым умам в столицу, не поспешил жаловаться на оборотня в Святейший синод. Ермовский наверняка видел, как кто-то из горцев рубанул меня шашкой в лицо, и был свидетелем того, как львиные клыки мои изломали сталь! Но это навеки останется между мной и им…

В Тифлисе в один лишь вечер мне довольно легко удалось снять квартиру на берегу Куры, близ Сухого моста, пользуясь рекомендательными письмами гражданской жены моей. Но нет, это вовсе не значило, что передо мной были открыты двери всех дворянских родов древнего Сакартвело.

Скорее наоборот: будучи народом христианским, грузины с огромным почтением относились к авторитету церкви. И то, что мы с княжной, имея двух дочерей, не можем сочетаться браком законным, позволяло лишь оказывать мне минимальную помощь, но никогда! – ни за что! – не подавать руки!

И как ни странно, это совершенно не мешало им пить со мной…

Довольно лишь было спросить любого торговца вином на рынке, кто лучший производитель того же саперави (что в переводе значит и поэтичное «кровь земли», и простецкое «красный цвет»), как мне тут же выдавали с десяток виноделов в самых ближайших районах Тифлиса.

Но я-то хотел не просто закупиться редким вином, а буквально понять лозу и ее ток, быть может, даже саму душу вина, и вот за этим нужно было ехать уже в Кахетию. Куда же еще?! Какой истинный грузин не признает приоритета кахетинских вин над всеми прочими? Нет таких!

Кахетия… Славная равнина, перемежаемая резьбой невысоких склонов, страна лучшего грузинского вина, так как сама земля кахетинских предгорий не принимала пшеницу, но отдавала взамен такой виноград, о котором можно было разве только мечтать даже французам.

Разной лозы, разных сортов, разного времени вызревания, разного отношения к солнцу и дождю, разных вкусов, разного наполнения – казалось, вино здесь родилось раньше человека! И любой настоящий грузин, как тогда, так и в любое время нынешнее, признает, что красная кровь в его жилах наполовину состоит из саперави и мукузани…

Но мне было важно не просто получить на руки грузинскую лозу, а еще и понять, как и где ее можно выращивать в Крыму в промышленных масштабах. Какие сорта подходят под наши земли? Как изменится вкус тех же традиционных вин, если они будут произрастать и, главное, вызревать в иной почве?

Если в Грузии есть два основных способа производства традиционного вина, то какой был бы приемлем для моих целей? Итак, местное вино вызревает в квеври – это столь большие глиняные кувшины конусообразного сечения, утопленные в землю, что в них легко уместится любой тучный человек. А мне показывали и куда большие объемы!

Стены обрабатываются изнутри пчелиным воском, а снаружи – специальными смесями извести, песка и золы; на изготовление даже одного такого сосуда порой уходит больше месяца. И далеко не каждый гончар способен сотворить такое чудо: настоящие мастера квеври – наперечет!

Так вот, виноград мог вкладываться в сосуд как целиком – с веточками, ягодами, листьями, – так и заранее выдавленный, чистый сок. В обоих случаях после брожения кувшины могли быть запечатаны на год, два, пять, десять (!) лет. Получалось чистое, яркое вино, способное быть конкурентным на всей территории Российской империи.

Все просто – и все это правда!

Судите сами: кроме грузин красное и белое вино в тех или иных объемах продавала маленькая Молдавия; что-то скромное, но подходящее для своих осенних ярмарок разливали на равнинах Дона или в степях Тамани. Пить можно! Но нигде – подчеркну: НИГДЕ! – к виноделию не подходили с точки зрения точной науки.

А ведь только это и было моей целью. Ибо без этого вся моя поездка не имела смысла. Именно так, милостивые государи! Но кто бы знал, что самые простые и полные искреннего интереса частые вопросы мои вызовут столь опасный резонанс…

…Я покинул «винодельческую столицу» Российской империи почти через пять недель или больше. Тщательно отобранные лозы (имеется в виду – честно купленные, если кто не понял!) были загружены мною в почтовую доставку до Батуми, откуда они должны были прибыть морем в порт Феодосии. Где их встретят заранее определенные мною люди.

Мне же пришлось возвращаться с очередной командой по той же Военно-Грузинской дороге, через Владикавказ. Перед Дарьяльским ущельем, где мы остановились на отдых, я позволил себе отойти в кусты с естественной целью удовлетворения потребностей организма, но стоило мне закончить грешные дела свои, как на голову мою был наброшен мешок и неведомая сила увлекла меня вниз.

Куда? Бог весть…

Когда же тьма спала с глаз моих, оказалось, что руки и ноги крепко связаны полосами кожи, сам я лежу на земле, а надо мною шестеро неизвестных грузин, скрывающих лица, вытащили кинжалы тифлисского образца.

– Э-э, прости, дарагой! К тибэ лично претензий нет. Но нам заплатыли, читоб ты нэ увез тайны праизводства грузынских вин.

– О господи, да какие там тайны?! Вы же все делаете по старинке, кидая виноград в глиняные кувшины, а там – как бог на душу положит, и получается такая же хре…

– Вах, нэ гневи Бога! Давай так: ми тебя аккуратна зарэжем, а ты на нас нэ обидишься?

Весь разум мой пылал от ярости при одном таком предложении. И, быть может, впервые я пожалел о том, что не могу по щелчку пальцев вызывать свое перевоплощение в зверя. Однако, как только главный переговорщик наклонился ко мне с кинжалом в руке, за его спиной вдруг раздался знакомый голос:

– Хочешь отрезать мою голову?

Грузин попробовал обернуться – и вздрогнул. Позади стоял тот самый черкес без оружия, без папахи, но взгляд его глаз был так суров, что…

– Ай, шайтан! Прызраки и духи тут! Спасы нас царъ Давид и святая просветительница Нинон!

Негодяи бросились во все стороны, а мой по сей день незнакомый мне кунак мягко растворился в воздухе. На крики мои поспели служивые люди из команды, солдаты внимательно осмотрели следы, но, как водится, ничего не нашли.

Грузины, являясь поборниками защиты от любой конкуренции для вин своих, исчезли, ровно их не бывало. Как я понимаю, безвестный кунак мой отдал свой долг чести! Итак, восстановив силы добрым стаканом того же кахетинского, мысленно вознеся благодарность достоинству черкесских традиций, мне удалось продолжить путешествие в общем караване, с которым мы прошли уже без всяких случайностей и бед прямиком до самого Владикавказа. Солдаты говорили меж собой, что опасность здесь являют лишь лавины да сели, а дикие наездники на эту часть перевала уже не дерзают и показываться. Все-таки регулярная армия, штыки и артиллерия всегда способны остановить ватаги самых буйных храбрецов…

И в уездном городе также никаких проблем не было, посему я выкупил себе другого коня, уже кабардинских кровей, понимая, что до возвращения в милый сердцу моему Крым есть у меня шанс посетить Кубань и Тамань. А там, как, надеюсь, помните все вы, тоже было свое местное производственное виноделие. Пусть маленькое, на уровне станиц, но простые казаки тоже ставили винокурни, и, быть может, именно их упрямая, непобедимая ни ветрами, ни дождями, ни жарой лоза была бы более способна к культивированию в наших почвах, чем тот же виноград хваленой Грузии?

Ответ мог быть дан лишь годами опытов. Но разве время – это не то, чего у меня было в избытке? Как мне казалось на тот момент, я во веки веков бессмертен и никогда не прекращу свой жизненный путь, покуда по примеру древних предков своих не принесу славу нашей фамилии!

Это если вы хотели услышать красивые слова. А читатель такое любит…

Не знаю, на самом-то деле в голове моей не было столь пустых, но патетичных мыслей. Поправляя заветную папаху, я мечтал лишь об одном: после всех долгих путей чудом господним вернуться в милый сердцу моему край и посадить с таким трудом добытые лозы в терпеливом ожидании первых гроздей винограда…

4

Сияет солнце, воды блещут,
На всем улыбка, жизнь во всем!
Деревья радостно трепещут,
Купаясь в небе голубом…
Ф. И. Тютчев

…Однако же прежде сбылась робкая надежда моя заскочить на Кубань и Дон. Казачий край красив, как и вся культура русского казачества. Свобода и воля при жесточайшей дисциплине и готовности к самопожертвованию, яркая разница одежд и нарядов, говор и балачка, песни с малороссийским акцентом или татарским придыханием, бессчетные табуны коней, широкие разливы Дона, кубанское гостеприимство в шесть столов на всю улицу – как было не влюбиться в души этих людей, всем сердцем своим преданных Отечеству нашему и являющихся неотъемлемой гордостью его!

Горбоносый кабардинец мой везде и всюду вызывал искреннее восхищение, хотя касаться себя позволял лишь детям, других любопытствующих мог и цапнуть. Я направлялся по собственным маршрутам – где один, где с хорошей компанией, и целью моей были привычные к этим местам лозы.

Вино делали везде, но было оно довольно разным как по достоинствам своим, так и по недостаткам. Что на Дону, что на Кубани виноградники разгулялись едва ли не по всем станицам. Легкое винцо для праздников казаки делали сами, церковный кагор на Пасху закупался строго через поставки от Святейшего синода, и шел он из Италии или Греции. Впервые на тот момент задумался я не только о шампанском, но и о производстве кагора русского…

На сугубо привередливый вкус мой во всех кубанских винах того времени присутствовала излишняя уксусность, а донские перебирают со сладостью, явно добавляя немало сахару или патоки, что, с одной стороны, останавливает брожение, но с другой – существенно меняет природный вкус вина.

Об этом и разговорился я с одним стареньким винокуром под Екатеринодаром.

– Да и не говори! А тока от шо можно содеять, коли лучшие лозы завсегда у бабки Чернобровихи, а она ими нипочем ни с кем не поделится, бо жадна сверх меры. Однако винцо у ней, ей-ей же, доброе винцо…

– Так я сам схожу, любой предмет имеет свою цену.

– Ни, брось, Сергеич, не ходи.

– Да что ж так?

– Та она ж баба лютая, как есть ведьма! – широко перекрестился он. – От то ж и я, старый дурень, взял грех на душу и рассказал зазря!

– Где она живет?

– Та не надо… та я вже забув, а може, и сбрехнув… Ща новый чихирь откроем, ароматом ажно до Кавказских гор донесет!

В общем, в адресе мне категорически отказали. Но я был молод, горяч, полон сил и, выйдя на улицу, начал допытываться у других станичников про дом бабки Чернобровихи. Как оказалось, старушка эта была особой весьма известной, только лишь в «шибко отрицательной пропорции». Поясняю для лиц неосведомленных.

Кто просто отворачивался от меня, кто, заслышав вопрос, бежал со всех ног, кто молча крестился и плевал через левое плечо, но в конце концов двое хлопчиков согласились за три копейки указать жилище Чернобровихи, а получив монеты, бросились удирать, сверкая пятками:

– Дурень барин, она ж ве-едь-ма-а!

Низкая старенькая хата находилась на отшибе, ближе к лесочку, и идти до нее пришлось почти час. За редким плетнем росло с десяток виноградных лоз, невысоких и крученых, с черным стеблем. Самих гроздьев я не заметил, в земле тоже на первый взгляд ничего особенного не было.

От ворот на меня бросился было здоровенный лохматый пес, но встал вдруг как вкопанный, словно почуяв незнакомый запах. После чего, вздыбив шерсть на загривке и поджав хвост, попятился задом. А ведь я даже не успел оскалить зубы или взяться за тонкую кубанскую нагайку…

– Это кого до нас принесло? – из распахнувшейся навзничь двери, едва держащейся на одной ржавой петле, высунулось лицо хозяйки.

Похоже, прозвище свое она носила заслуженно, ибо была совершенно седой бабкой лет ста, не меньше, но с густыми иссиня-черными бровями. Одета в серое рванье, но вроде бы все зубы на месте и склерозами не страдает.

– Здравствуйте, я князь Голицын Лев Сергеевич. Слышал, что у вас наилучшие лозы в краю. Можно ли было бы их прикупить?

– Хм, ну коли ты князь, так, поди, и червонца золотого не пожалеешь…

– Не пожалею и двух, – пообещал я, спрыгивая с седла. – Но сначала покажите мне, какое вино получается из вашего винограда!

– Деловое предложение, – согласилась она. – Так от и заходи, што ль, в хату?

Я накинул поводья верного кабардинского жеребца своего на торчащие колья плетня – этого было достаточно: сам он никуда не убежит и любому нехорошему человеку украсть себя не позволит. Такая порода, такое воспитание.

В доме старухи я был вынужден ходить едва ли не в полусогнутом состоянии. Бабка сразу предложила мне присесть на покачнувшуюся скамью, пнула черного кота, чтоб не лез под ноги, спрыгнула в подпол и поставила предо мной кувшин холодного вина и большой граненый стакан на ножке.

– Пей, што ль, за пробу грошей не возьму.

Сначала я принюхался. Аромат был многогранный, полный, без спиртуозности, четко говоривший, что передо мной именно натуральное вино, а не разведенное самогоном засахарившееся варенье. Уже весьма неплохо для начала.

Рассмотреть напиток на цвет в полутемном помещении было трудновато, но вроде как не мутное, ближе к темному рубину, густое, словно ликер или портвейн. Сделав первый глоток и прислушавшись к своим ощущениям, я признал, что Чернобровиха действительно делает вполне себе яркое, питкое вино.

– Понравилось ли, гостюшка, али не потрафила чем?

– Благодарю, чудесное вино! – искренне признал я, осушив бокал. – Сколько с меня причитается и можно ли осмотреть лозы?

– Што ж нельзя-то? Пошли да и посмотрим, – бабка вскочила на ноги и бодренько, с чисто девичьей грацией распахнула передо мной дверь.

Мы вышли из хатки и, пройдя с десяток шагов, добрались до огороженного плетнем маленького виноградника. Я внимательнейшим образом осматривал каждую лозу, мне было интересно все: что за почва, каков естественный дренаж, сколько выпадает дождей, нужен ли дополнительный полив, каково количество солнечных дней в году, как виноград реагирует на жару, до какого месяца осени гроздья набирают максимальное количество сахара.

Бабка Чернобровиха оказалась весьма словоохотливой особой и крайне подробно отвечала на все вопросы. Мы прошли с ней уже, наверное, с полверсты, не прерывая разговора, абсолютно довольные друг другом. На минуточку мне даже стало странно, что кому-то взбрело в голову обзывать эту милую старушку ведьмой. Меж тем…

– Честно говоря, со стороны дороги ваш участок показался мне гораздо меньше.

– Можно тя под руку возьму, а?

Да кто бы отказал в помощи пожилой женщине, но… Неожиданно крепко вцепившись в правую руку мою, она сделала легкий цирковой кульбит и ловко водрузилась мне на шею. Бабка сжала мои виски костлявыми коленями и приказала:

– Теперича вези меня, покуда семь верст не отмахаешь!

Я было взвился, но старуха сидела крепко, на раз-два не скинешь, а ноги мои сами собой пустились в рысь, переходящую в манежный галоп. Меня пришпоривали, словно норовистую лошадь. Ряды виноградников казались бесконечными, я уже начал уставать, когда в бедную голову мою вдруг стукнулись советы бессмертного писателя нашего Николая Гоголя.

– Так нет же тебе, злобная ведьма, – я резко крутнулся на месте, опуская голову почти до земли, и бабка слетела с шеи моей. – Теперь ты покатай меня, старая вешалка!

Без малейших сомнений и состраданий вспрыгнул я ей на шею и, выпустив львиные клыки, издал такой рык, что Чернобровиха припустила так, будто бы в прошлой жизни она была зеброй и ее съели львы! Пяти минут не прошло, как упала она в изнеможении на пороге своей расхристанной хаты…

– Эй, женщина! Вы тут не умирайте! Если что, оно в мои планы не входило, я ж только за лозой пришел.

В общем, мне пришлось занести полудохлую бабку в дом, уложить на полати и в качестве подкрепления сил поднести к ее дрожащим губам кувшин с ее же красным вином. Хватило пары глотков, чтобы Чернобровиха выдохнула, сладко застонала, и в ту же минуту смотрела на меня уже молодая, крепкая красавица-девка с налитой фигурой…

– Э-э, а где старушка?

– Я за нее, – нежно прошептали алые губы, и я дернул из хаты, не дожидаясь продолжения. Вослед мне летели матюки неудовлетворенной девицы…

…Уже на выезде из станицы меня догнали местный голова и трое казачков. Нет, никаких особых претензий ко мне у них не было. Разве что я, дурак заезжий, вновь омолодил старуху Чернобровиху, каковое событие женскую половину станицы весьма огорчало, а вот мужскую в той же степени радовало.

Посему от меня потребовали дать слово впредь их края объезжать стороной, а в качестве компенсации предложили связку тех самых лоз из ведьмовских посадок. Чему я был невероятно рад, охотно дав все обещания: «Да чтоб я по доброй воле второй раз к вам сунулся?! Увольте».

Однако вот так сумел я вывезти знаменитый сорт Прасковей. Вино из него получалось ярким и насыщенным, сам же виноград был внедрен мной в Крыму и при должной селекции дал отличные результаты при купаже.

А сращивание лоз, прививки одного сорта к другому являются важнейшим фактором работы любого винодела. К примеру, те же кубанцы щедро использовали давно проверенную грузинскую лозу, любящую землю с камнем. Донцы искали менее привередливые сорта, привычные к климату степной суши.

Как их свести вместе на щедрой крымской земле, да так, чтобы их лучшие качества стали безупречными?

Учитывая, что с Кавказа мне много чего удалось отправить до Феодосии, мои поиски более велись в низовьях Дона.

И пусть виноделы местные неохотно раскрывали тайны свои, но зато делились лозой даром, лишь только услышав о цели моей поднять вина Крыма!

Именно там впервые нашел я устойчивый к непогодам «красностоп» и «цимлянский черный». Оттуда же были привезены мною и «махроватчик», «плечистик», «пухляковский белый», «ольховский» и «кумшацкий белый». Не все прижились, но некоторые после минимальной селекции меняли имена, становясь гордостью крымских погребов.

Будучи по пути следования на хуторе Ведерников, за столом с неплохими, хоть и кустарными белыми винами услышал я странный рассказ, возбудивший и любопытство мое, и честолюбие.

– А тока по ночи от нас до ближайшей станицы дорога-то, считай, закрыта, – остановили меня хозяева, уговаривая отправиться в путь с рассветом. – Нельзя тебе, твое благородие. Лютують у нас!

– Разбойники, что ли? – не поверил я.

– Да если бы, – перекрестился хозяин хутора. – Разбойникам казачки бы вмиг бошки-то посекли! Нечистая-а…

В общем, появился у них на дорогах какой-то неизвестный ужас, летящий на крыльях ночи! Нападает на одиноких прохожих: мужчин, женщин, детей ли – без разницы, а вот животных не трогает. Особого графику тоже не имеет, бывали случаи – проходили люди спокойно, а бывало – ушел человек, так наутро от него только останки нашли: плоть сухая на скелет натянута и ни капельки крови в том трупе нет…

– Это вы мне сейчас сказки про Дракулу пересказываете? – улыбался я, прекрасно отдавая себе отчет в том, что летающие вампиры у нас в Российской империи не водятся.

Упыри есть в центральной части, ближе к Золотому кольцу, убыры – далеко в Башкирии, вурдалаки – это к Малороссии, да и то, говорят, будто бы из земель румынских до нас заползли. Но не летают же ни те, ни другие, ни третьи!

Так что здоровый скептицизм мой возобладал над возможностью выспаться на сеновале с комарьем и предпочел любопытство безопасности. К тому же с бельгийским револьвером не расставался я никогда, а галунная шашка с «великокняжеским» клинком висела на бедре моем. Вооружен по полной, не говоря уж о том, что в ряде случаев накрывало меня перевоплощением, так что причин для страха отыскать казалось трудно…

– Зря ты это, твое благородие, ох зря, – сетовали хуторяне, распахивая передо мной ворота. – Посидели б еще, другого винца выпили, песни попели, куда ж на ночь-то глядя? Нечистая шалить, грехи наши тяжкие…

Ну, так вы же меня по маковку накачали донской дегустацией! Это, если кто не в курсе, когда вино пробуют не глотком, не стаканом, а бутылью. Иначе как же ты вкус-то осознаешь? Меньше нельзя, несолидно будет, не закупоривать же заново, да и перед бабами стыдно, наливай давай, не срамись, прости Господи…

…И вот о чем я только думал, когда на полпути, в бескрайней степи, что-то просвистело в небе, закрывая звезды! Мой конь и ухом не повел, а я медленно вытянул из ножен шашку. Когда пятно мелькнуло вторично, я рубанул на терской казачий манер! То есть почти без замаха, но точно и мощно, с потягом на себя.

Нечто, закрутясь винтом, рухнуло на дорогу впереди, и меня обложили добротным русским матом! Поскольку это было последнее, чего я ожидал, в голову мою стукнулась обида, и я ответил неизвестному на том же языке, но уже в четыре этажа супротив его трехэтажного, добавив несколько наших местных выражений на крымско-татарский манер…

Существо встало, отряхнулось, и вышел под лунный свет натуральный вампир европейского типажа, в костюме гражданском, с зализанной прической и красным плащом, разрубленным почти надвое, как ласточкин хвост.

– Ты пошто, смерд, одежды мои портишь? Я ж дале летать не смогу…

– От смерда слышу, а я – князь Голицын!

– Да ну, серьезно?

– Вот те крест…

– Не надо, верю! Ты, что ли, тот лев, который у нашего Юркевича учился? Наслышаны, наслышаны…

Так вот, как бы странно ни звучало все последующее, но мы представились друг другу, дав слово не драться, и весьма неплохо провели время в разговорах почти до рассвета. Крылатый ужас действительно являлся вампиром, посему никаких добрых чувств у меня к нему и быть не могло.

Однако же, по его словам, нападал на людей он нечасто и, вопреки рассказам хуторян, утверждал, будто бы ни детей, ни женщин отродясь не трогал.

– Ну ты сам суди: разве ребенком наешься? Нет, – признавался он, когда я достал подаренную бутылку красностопа золотовского. – А бабы орут так, что меня аж в турбулентность закручивает и уши закладывает на неделю! Хожу глухой как тетерев – ну вот оно мне надо?

– Так свалил бы отсюда туда… откуда ты в наши края приперся?

– Из стольного Санкт-Петербурга! С театром в Царицын приехали, я у них в шести пьесах играл, пока какой-то генерал не поймал меня у своей жены в будуаре. И – в шомпола, и – в казематы, и – на каторгу. Я по дороге-то и смылся…

– Понимаю. А только все равно людей есть нельзя!

– Мамой клянусь, я ж их пугаю больше, – вампир даже попытался пустить слезу, но, видимо, не судьба. – Двух пьянчуг за год выпил, а разговоров-то…

– Чего ж не уедешь?

– Так говорю же: двух пьянчуг выпил, и все! Как накрыло меня! Чистой крови не хочу, только в сочетании с донскими винами, половину на половину! Иначе уже не жизнь…

Мы расстались под утро; он, кстати, не боялся солнечных лучей, а просто накрыл голову половинкой плаща. Я дал ему денег – десятку бумажными купюрами. Договорились встретиться у меня в Парадизе, если сумеет добраться. Да и сами посудите: чем он тут зазря людей кусает, вполне ведь может поработать на моем будущем заводе?

Мне как производителю крайне важно знать, как именно вино проникает в кровь, как доставляется к мозгу, в каком количестве и какого сорта нужно принять, чтоб не рухнуть в канаву, а, допустим, петь песни. Если хоть где-то есть вампир, щепетильно оценивающий влияние качественного алкоголя на кровь потребителя, то его надо срочно брать в штат!

И, забегая вперед, скажу честно, что через полгода он написал мне из Керчи: в силе ли мое предложение? Разумеется, я ответил «да». Вампира звали Степа. Как по мне, так это самое неподходящее имя для кровососа, которое только можно было придумать, согласитесь? Ох, куда только смотрели родители…

Но тем не менее он честно трудился на меня в Новом Свете и на Массандре, где его имя до сих пор можно встретить в списке заслуженных сотрудников предприятия. Можете проверить: завод открыт для посещения и дегустаций.

…Домой, в ставший уже родным Крымский полуостров, я вернулся спустя два месяца. Пусть не отмеченный боевыми наградами, но зато везущий более трех десятков видов донской, кубанской и таманской лозы, кои предполагались мною для селекции и взращивания в разных районах Крыма.

Что же я понял из этой долгой поездки? Цитирую себя же любимого из собственных записных книжек:

«Кавказ по количеству и качеству производимых столовых вин, безусловно, имеет выдающееся значение. Ахметское вино княжны Нины Чалокаевой, кварельские вина князей Чавчавадзе, цинандальское вино Удельного ведомства, особенно участок под названием Телиани, и много других известны всем любителям вина.

Для простых столовых существует Елисаветполь, который, благодаря своим громадным урожаям, является центром будущего дешевого русского вина. Северный Кавказ тоже дает хорошие столовые вина, и Кизляр их теперь производит массами!»

Что же еще я успел понять? Ах да! В окрестности маленькой Анапы может быть выведено неплохое каберне, а в долинах низовий Дона весьма хороши сухие вина местных сортов. Особенно достоин внимания «красностоп» станицы Золотовской и хутора Ведерников, хоть я и не уверен в его автохтонности.

Кубань также производит недорогие белые вина, используя для этого широкие возможности приморских холмов. Однако же для них скорее характерны полусухие виды. Да и перегонка в огромных количествах свеклы на недурной самогон фактически убивает само виноделие. Последнее требует куда больше затрат, чем перегонный куб, а окупает себя куда как медленнее.

Так же сухая полупустынная Астрахань на Волге, на придирчивый взгляд мой, неспособна давать хорошие вина. Однако же виноград местный стои́т почти до декабря, накапливая сладость, что говорит о том, что виноградная водка из него имеет все шансы быть представленной на самый высокий уровень, вплоть до Государева стола. И кто бы смел сказать, что я был неправ?

…Посему первым же делом за немалые деньги я выписал из Прованса шестерых виноделов с хорошими рекомендациями. Поставил оным приличные зарплаты, втрое превосходящие то, что они получали во Франции, и думал, что уж теперь-то дело пойдет! Однако время и практика показали разные истории к самым разным предполагаемым сюжетам моим.

Во-первых, на второй же день прибытия они устроили мне натуральный бунт! Разве что Марсельезу не пели, а так вот оно, полюбуйтесь:

– Месье Голицы́н, ми не можем работа́ть без круассано́в, без французский кофе́, без камамбе́р и бри, но самое главно́е – без ля фам! Ву компроне?!

– Разумеется, – едва держа себя в руках, улыбался я, стискивая зубы. – Все будет, мужики, как пожелаете!

Тем же вечером мне в поместье были доставлены: татарские чебуреки с зеленью и бараниной; травяной чай с Карадага; овечий и козий сыр (вонючий до безобразия, хоть покойников им оживляй); две разбитные девицы из Феодосии, коих успели проверить на отсутствие непристойных заболеваний.

Наутро все шестеро французов пали к ногам моим:

– Месье Голицы́н, мы просить пардо́н! От этот страшны́й хлеб, сваренны́й в масле, с «миясьомъ» внутри, у нас болель живот! Ваш местный сыр – это есть орудие́ казни́? Это нельзья есть! А две мадмуазель так нас всьех шесте́рых затра… так залю́били, что мы умоляе́м о прощении́! Мы все-все-все будьем дела́ть, только потом отпуститье нас домой, во Францию…

В общем, двое через неделю все-таки сбежали. Но те четверо, что остались, даже прижились в наших краях, и по истечении срока контракта лишь один выразил желание вернуться на родину. Да и тот вновь объявился у нас через три недели, упрашивая опять принять его на работу…

Ох, да пусть бы за годы труда французских виноделов никто и не заметил явных изменений, но я-то знал, как от месяца до года меняется любая лоза, как выходит первый цвет и как пахнет первая завязь, как прямо сейчас и здесь начинается история лучших русских вин, – поэтому обмануть меня условностями не было возможно…

Да, милостивые государи мои, я точно знал, чего ищу и что должен был бы получить на выходе! И пусть что-то не удалось, что-то не пустило корни, что-то завяло сразу после выхода с Военно-Грузинской дороги во Владикавказ. Любую виноградную лозу нельзя предугадать! Она живет своей жизнью, и нет ей запретов или правил.

По крайности в то время, когда само виноделие во всей Российской империи велось трудами энтузиастов, без малейшего отчета и методом слепого тыка, мне приходилось едва ли не палкой и рыком внедрять методики научные! Да, увы, другого для нас не предусмотрели ни академии, ни университеты, ни даже скромные училища сельскохозяйственного подходу…

Поясню каждому, что сие означает. Будто бы оный виноград сам по себе вдруг: пошел – не пошел, вызрел – не вызрел, тот – да не тот; а потому и вино, изготовляемое кустарно из сусла его, худо – а ниче так, дешево – да сердито, не по канону – но у других-то и того нет! Можно ли было с этими примитивно-дичайшими критериями подходить к самому созданию культурного российского виноделия? Вопрос без ответа…

– Милостивый государь, позвольте представиться: Андрей Валентинович Шмалько, действительный член журнала «Русская нива»! Могу ли я задать вам несколько вопросов?

– Сделайте милость.

– Как утверждается, вы намерены производить в Крыму русские шампанские вина?

– Не только. У меня уже получается весьма неплохое тихое вино.

– Это неважно! Нашим читателям хотелось бы понять, как вы дерзнули даже помыслить о том, что вина российские могут хоть на версту приблизиться в славе к французским. Как вы посмели затеять эту заведомо проигрышную авантюру против самой Франции, признанной столицей виноделия культурной Европы? Как можно было допустить греховную, бесчестную и подлую мысль о том, чтобы отнять у Парижа-а… его исконное право-о… на лучшее шампанское в мире-е?! Да кто вы такой после этого?!

– Я – князь Лев Голицын. А вы – труп.

Если кто считал или считает, что такие оскорбления в лицо Голицыны спускают кому угодно – хоть царю, хоть послу, хоть прессе, – вы глубоко ошибаетесь. И нет, разумеется, я не убил этого напыщенного идиота.

Просто мои же рабочие со всем уважением и почетом запихали его в бочку из-под барабули и отправили прямым рейсом в Новороссийский порт. Надеюсь, это прибавит столичному журналисту ума и такта? Крым – это вам не бардачный Санкт-Петербург, здесь свое понимание чести и культуры…

Но вернемся к разговору. У нас тоже есть солнечные высокогорья, но сорта крутого «саперави» там не прижились. Да, также есть и тенистые места с камнем в почве, но грузинский «мукузани» их отторгал, вылезая корнями вверх. Да, есть мягкий суглинок с нужными дождями и солнцем на бо́льшую половину дня, но теплолюбивый «ркацители» тихо и гордо умирал при всех необходимых заботах…

А вот классический французский «шардоне» неожиданно держался изо всех сил. Как и, к примеру, жуткий капризник «совиньон-блан», который при минимальном селекционном сочетании с другими сортами вдруг бодро пошел в рост! Столь же противоречиво вели себя и другие иноземные сорта, но в ответе за вино именно я всегда оставался крайним.

– О, месье… этот вин, оно… слишко́м грузинско́е!

– Э-э, батоно, это же на фкус чистаэ французскаэ!

– Синьор, я не… но это точно не Италия! Это, скорее, отличное рейнское…

– Мин херц, это вино более похоже на римские сорта. Рейн делает лучше!

…А ведь все это добро на моих глазах выращивалось, культивировалось, селекционировалось, купажировалось, производилось и выдавалось готовым продуктом именно у нас в Крыму!

Каждый из приезжих сомелье опирался на собственный опыт и высказывал именно свое мнение, но никто из них не мог и посметь поверить, что лучшие вина всех этих земель могли прямо сейчас быть поданными в России и тем не менее являться местными, крымскими, сугубо провинциальными. Так-то…

И как же хорошо, что на определенном этапе мне вдруг удалось ужать себя до одного-единственного дела и, забросив все остальное, отдать себя производству чисто российских вин. И ничему другому…

…Вернувшись в Парадиз, всю ту половину поместья, что принадлежала милейшей княжне Надежде Засецкой, я открыто использовал для создания первого и единственного на тот момент завода по культурному созданию шумного вина. И цель моя казалась единственно важной во всех смыслах.

Другая часть отцом, мудро позаботившимся о правах обоих детей своих, была отдана ее брату. Однако же братец всегда нуждался в деньгах, и я волей-неволей присматривался и к его землям. Но вы уже знаете, чем это закончилось…

– Дарагой, зачэм ты так много пиешь?

– Я вынужден дегустировать вина, чтобы разобраться, что и как. Какое принять в работу, какое уже можно пустить в продажу, а с кем еще долго определяться по тонкости вкусовых градаций.

– Вах, ты сырьезна думаешь, что пьяница может панимать вкус вина? Нэт! Пить надо нэ стаканами, а чуть-чуть, одын глоток! Катай на языке, нэ спеши, чувствуй акцэнты! Учись, дарагой, и ты будешь самый лучший знаток любога вина… но не пьяница! Таких в Грузии прэзирают, э-э…

– Папа не пьяница-а, папа хороший! Мы тебя люби-и-им!

Меня поддерживала милая княжна и две милые дочери. По чести говоря, я всем сердцем надеялся именно здесь создать место по производству настоящего российского шампанского, ни разу ни в чем не уступающего французскому! Пусть для любого, кто хоть что-то понимает в игристых винах, ясно, что задача сия была абсолютно немыслима! Ну вот невозможно, и все…

Для лица же не разбирающегося разницы между именно шампанским и другим иным игристым вином в принципе нет. Довольно того, что напиток шипит, булькает, пускает пузырики… А она есть!

И, пся крев, как выразились бы мои сестры-католички, разница эта весьма существенна! Поскольку заключена не только в тонкостях вкуса, но и в особенностях производства. И все тайные моменты оные были аж три столетия незыблемыми, покуда я не начал создавать свое шампанское в Крыму.

Да, во многом помогли те же французские специалисты. Да, еще бо́льшим я обязан русским мастерам горно-рудного дела, сумевшим в горах Парадиза создать искусственные пещеры, дающие возможность поддерживать единственно правильную низкую температуру для вызревания шампанских вин.

Многому пришлось учиться с нуля. Судите сами.

– Откуда, по-вашему, пошло слово «нализаться»? – разъяснял я многочисленным гостям своим. – Еще задолго до времен наполеоновских войн оно обозначало узкого специалиста, называемого «дегожор», слизывающего пену с горлышка круглых бутылок сухих шампанских вин. Если пена казалась на вкус достойной, то и само вино закупоривалось, предназначаясь для продажи. Если же нет…

Да в любом случае человек, который работал на этой должности, в течение дня проверяя до тысячи и более бутылок, к вечеру напивался в хламину или хламидию! Причем он именно всего лишь «нализывался», как сказали бы тогда, когда само производство шампанского вина было не только сложным, но и опасным для жизни. Поясняю для тех, кто до сих пор не в курсе…

На тот исторический момент всеми признавалось, что производство шампанского в цельнолитых бутылках было крайне травмоопасным делом. Так, при развороте бутылки шипучего вина ее могло запросто разорвать от газов, и пальцы несчастных дегожоров летели во все стороны!

Но тем не менее высокая зарплата за банальный поворот бутыли на заранее оговоренное количество градусов казалась вполне себе пристойной. Вот поэтому и находились всегда отчаянные нищие французы, готовые рискнуть собой ради денег. Им было без разницы, сохранят ли они пальцы, да и в целом руки.

Такие строевым шагом гордо шли за теряющим берега Наполеоном Бонапартом на поле Ватерлоо, прекрасно зная, что этот аферист уже все проиграл в России. Но… а вдруг ему повезет? Примерно с этой веселой логикой они и подходили к шампанским винам. Вот сегодня не рвануло, завтра тоже, так и… бумс-с!!!

Все это длилось ровно до тех пор, пока покупающие шампанское британцы не изобрели для ленивых французов особо прочное стекло с добавлением порошка железа и магния, что сразу снизило бой посуды на тридцать процентов.

– И пусть черноглазая Италия пытается убедить весь мир, что именно их традиционное Просекко являлось первым шагом на пути в изготовлении игристого, шипучего вина! – На тот момент гости, как правило, были уже весьма неслабо набравшимися, посему лекцию приходилось мягко сворачивать. – Точно так же, как и горячие испанцы с пеной у рта готовы доказывать всему и всякому, кто шевелится, что это только их национальная кава! Так кто тут прав, скажите, высокие историки? Или заткнитесь навеки… За что и предлагаю выпить. Кто еще может поднять бокалы?

Обычно лес рук не поднимался. Ну ничего, даже в те времена, когда люди в целом были куда здоровее, чем на закате дней моих, две-три бутылки вина никак не могли уложить могучего крымского помещика, поволжского купца или подтянутого драгунского капитана. Народ у нас в России крепкий.

Господь мне свидетель, но даже в дымных парижских кафе-шантанах разбитные девицы, отплясывающие канкан, требовали себе по две бутылки шампанского только на момент знакомства за столиком! А уж там на сколько получится развести доверчивого клиента, кому как повезет, кто на сколько богат или пьян…