Kitobni o'qish: «Мы служили на флоте»

Призыв на воинскую службу

4 мая 1984 года. Эта дата навсегда вошла в мою память как первая, принципиально важная и во многом определившая мою дальнейшую судьбу ступенька лестницы, название которой жизнь. Количество этих ступенек на жизненном пути у каждого человека свое, лично определенное каждому Всевышним. Для меня и десятка тысяч других пацанов, бывшего Советского Союза, которых весной, в том далеком 1984 году, с всепоглощающим нетерпением последнего алкоголика, жаждущего утреннего открытия отдела спиртного магазина в надежде купить «бухло» и похмелиться, ждали всевозможные районные, городские и областные военные комиссариаты; эта ступенька была самой первой, поднявшись на которую ты понимаешь и видишь, как резко меняется уклад твоей жизни – и ты попадаешь в новую для тебя среду. Где нет рядом близких тебе людей, на которых можно опереться, и ты можешь рассчитывать, за редким исключением, только на себя и Бога, что Он будет к тебе милостив. Эта ступенька как прекрасная дева одновременно манила и притягивала к себе предвкушением прикоснуться к чему-то запретному и таинственному, но такому желанному, и в тоже время пугала своей неизвестностью.

Название этой ступеньки – призыв на действительную военную службу. Большинство призывников, того времени, по этому поводу выражалось не так витиевато и возвышенно, как я в предыдущем абзаце, а говорили довольно просто и понятно каждому: «Жизнь дала трещину». Так как от призыва в советское время ни откосить, ни затупить, если ты не полный дебил или идиот, что в принципе одно и тоже, так как эти слова обозначают одно и тоже медицинское заболевание, название которому олигофрения, только разную глубину интеллектуального недоразвития индивидуума, а тем более откупиться – не представлялось возможным. Откупиться не было возможности не потому что все военкомы были кристально чистыми и идейными коммунистами, а потому что в это время наши родители были все одинаково средненько-бедненькими. Вопрос упирался в деньги. А власть, в лице любимой всеми коммунистической партии СССР, твердо придерживалась учения основоположников марксизма-ленинизма, основной постулат которого гласил, что пролетариату и крестьянству (к этому классу, я думаю, относилось 99% населения Союза) деньги не нужны. Со слов моего отца, власть за работу платила, но платила ровно столько, чтобы ты и твои домочадцы не пошли с сумой по жизни, прося милостыни на пропитание. Так что, даже если бы я и захотел, – то не смог бы, отдать свой долг родине деньгами.

Кроме того, спрыгнуть от Армии не давало советское общественное мнение. Что-что, но здесь мнение партии и народа совпадало по всем пунктам. Для простого народа парень, который не служил, был изгоем. Даже сердобольные набожные бабушки, вечно сидящие на скамейках у подъездов наших домов, которых пробивала слеза при виде бесхвостого и одноглазого кота или прыгающего на трех лапах пса из породы «Чтоб ты сдох», смотрели в след не служившему парню с таким видом, словно хотели сказать: «Почему ж тебя грудным ребенком, как в древней Спарте, не сбросили со скалы?». Так как он был обречен на прозябание. «Неслуживец» не мог устроиться на работу не только в государственные структуры, но и маломальскую уважающую себя организацию.

Был еще один немаловажный фактор, для многих даже основной, из-за чего не стоило тупить. Это наши вчерашние школьные подруги, которые к моменту совершеннолетия все как одна превращались в сказочных красавиц. По мнению всё знающих ученых, на мнение которых я в дальнейшем буду неоднократно ссылаться, основное предназначение дочерей Евы, которое заложено в их прекрасные головки на генном уровне, – продолжение рода человеческого. И род человеческий они стремятся продолжать с наиболее жизнеспособными экземплярами противоположного пола. В глазах тогдашних девушек «неслуживец» был дефектным, и их не интересовало, где скрывается этот дефект в голове, во внутренних органах или мужских причиндалах. Что ни говори, а против природы – не попрешь.

Это в настоящее время парень, откосивший от Армии, в глазах большинства молодежи – «крутой» или даже «красавчик». В годы мой юности все было проще и конкретнее. С момента рождения в семье, в школе и на улице, где мы проводили большую часть свободного времени, а некоторые не только свободное, но и школьное время, нам непрерывно вбивали в голову, что служить – это удел каждого мужчины, иначе ты не мужчина. И другого мнения по этому поводу, нет – и не может быть.

Но вернемся к дате, указанной в самом начале повествования. 4 мая 1984 года в 14.00 призывник, Анатолий Пашко, подстриженный под Котовского (для молодежи не слышавшей про знаменитого героя гражданской войны – подстриженный на лысо), при чем во время стрижки одна шальная и не совсем трезвая голова, на полном серьезе предлагала для надежности побрить мою бедную голову дедовской опасной бритвой и дополнительно смазать её бараньим жиром, шатающейся походкой, с тяжелой и не совсем соображающий, что происходит головой, – пересек порог Барановичского военного комиссариата, называемого в народе военкомат. И тем более я не догадывался, какую «подлянку» приготовила мне судьба.

Пересек, мягко сказано, так как на самом деле в военкомат я влетел пулей, спиной вперед; а шатающей и пьяной походкой в окружении друзей, соседей и не совсем трезвых и адекватных многочисленных родственников, под залихватскую трель баяна, я двигался от дома через весь город в направлении военкомата. Перед металлическими створчатыми дверями военкомата вся это радостная и возбужденная толпа остановилась и вспомнила, что призывнику необходимо обязательно налить на посошок. Кто ж в Армии ему нальет? Никто и не догадывался, что ворота военкомата оборудованы секретными и скрытыми камерами наружными наблюдениями. Только этим можно объяснить дальнейшее. И вот, когда я стоял спиной к воротам и открыл рот, чтобы принять сто грамм на посошок, (дальнейшее все со слов моей сестры), внезапно открылась дверь, из-за неё молнией вылетела рука в камуфлированной военной форме. Какая-то невиданная сила оторвала меня от земли, и я ласточкой, только спиной вперед влетел во двор военкомата. Все это произошло настолько быстро, что никто и не понял, что произошло. Единственная, моя сестренка Аленка, успела произнести: «Гады…», расстроившись, что не дали по-человечески проститься. Как она ошибалась. Не успеют пройти и сутки, как она снова будет меня лицезреть.

Мой полет был не долгим, зато возвращение на землю было довольно чувствительным. Со стаканом в руке я приземлился на пятую точку уже на территории военкома. А вслед за этим, в мою дезориентированную голову, словно локомотивный состав на полном ходу врезался вещмешок, заботливо переброшенный, вслед за мною каким–то богатырем из родственников. А так как в нем были не только мыльно-рыльные принадлежности, но и минимум трехсуточный неприкосновенный запас продовольствия – нокаут был полнейший. Сознание покинуло меня надолго. По всей видимости, мой мозг отказался воспринимать все происходящее и решил воспарить над бренным телом или лечь рядом с ним и немного отдохнуть. Вырубился я конкретно. Дальше, под дружный хохот призывников, с крепко зажатым стаканом в руке, сотрудники военкомата внесли меня в помещенье, где находились десятка три-четыре моих будущих собратьев по оружию. Когда мое сознание соизволило вернуться обратно, то первое что я увидел, это склоненное надо мной лицо мужчины в белом халате, который в очередной раз, тыкал мне в нос пузырек с какой-то гадостью, а стакан по-прежнему был у меня в руке.

А этот проклятущий стакан я подарил на память медику в надежде, что он мне минимум года два как не понадобится. И опять я ошибался как в отношении двух лет, так и этого проклятущего стакана.

Здесь нужно сделать паузу и объясниться, а то у читателя может сложиться впечатление, что автор – конченный алкаш. Все случившееся со мной можно объяснить, процитировав русского юмориста Михаила Задорнова: «Иностранцам никогда не понять, почему русские дочь замуж выдают в слезах, а сына провожают на войну с песнями и плясками». Я уходил не на войну, но гуляли по-настоящему: с размахом, аж четверо суток, а точнее «гудели». Дело в том, что совместно со мной повестку о призыве на 4 мая 1984 года получил мой двоюродный брат, проживающий в деревне Домашевичи, находящейся в каких-то 10 км по железке от г.Барановичей в сторону г.Лиды. В связи с этим событием родня приняла соломоново решение: достойно проводить каждого представителя рода, 1 и 2 мая гуляем в деревне у брата, а 3-4 мая у моих родителей в городе. Благо все этому способствовало. В советское время 1 и 2 мая – был и сейчас есть, только немного укороченный, великий праздник Труда. А кто в праздник работает? Не страшно, что 3 и 4 мая рабочий день, руководители всех рангов всегда отпускали работников проводить в Армию будущих героев.

Повестку о призыве вручали минимум за 2-3 недели до призыва, чтобы надлежащим образом подготовиться к этому имеющему государственное значение мероприятию. Кроме того, работающему призывнику дополнительно к заработанной сумме выплачивалось два месячных оклада. Финансов хватало. Проблема была в другом, что поставить на стол. Кроме всеми любимого салата «горошек», нужно было угостить родню чем-то более существенным. Вопрос упирался в спиртное и мясное. Это сейчас, когда заходишь в мясной отдел – глаза разбегаются по витрине от изобилия мясных изделий и возвращаются на место только после фокусировки на цене. В то, золотое советское время, в Белоруссии, кроме Минска, где иногда баловали минчан, в магазинах мясного купить практически было невозможно. Я, как и большинство советского народа того времени, свято верил, что на мясокомбинатах свиней разделывают взрывчаткой, так как на витринах мясных отделов лежали только свиные головы и ноги. У меня чуть не остановилось сердце, когда на боевой службе в Анголе со складов в Луанде нам на корабль завезли партию тушенки, на коробках которых я прочитал «Барановичский мясокомбинат». Барановичи – это город, где я вырос и ушел служить. Начпрод (начальник продовольственной службы корабля) увидев, что я застыл в штопоре – сжалился и преподнес мне истинно царский подарок: банку тушенки и ветчины из моего родного города. Там, в Богом забытой Африке, мне показалось, что ничего вкуснее в своей жизни я не пробовал…

Но мои родители эту проблему решили достойно. Курица не птица, а Литва – не заграница. Это сейчас Литва самостоятельное независимое государство, а в то время Вильнюс – столица Литовской Социалистической Республики, которая входила в могучий СССР. По мнению моего отца, в Литве уже в то время был построен социализм, в отдельно взятой республике. В магазинах Вильнюса было всё. Две поездки на поезде в Вильнюс – и перед людьми не стыдно за угощение. Это, не считая невинно ранее срока убиенного кабанчика в деревне.

Со спиртным вопрос решался просто. Новая государственная водка, которая появилась в магазинах одновременно со сменой генсека в кремле, и прозванная народом «Анроповка», хотя и радовала глаз необычной зеленой этикеткой, стоимость имела кусачую – три рубля и восемьдесят советских копеек. А с учетом того количества родственников, которые собирались прийти на праздник моей и брата жизни – это довольно ощутимо било по бюджету моих родителей. Это сейчас каждый уважающий себя мужчина, как в России, так и в Беларуси, приходит к выводу, что чтобы понять происходящее, – без своего самогонного аппарата не обойтись. В то время эту прописную истину уже давно знали. В лесной глуши народные умельцы гнали, и продолжают гнать первоклассный самогон. На лицо преемственность. Только сейчас у нас в Беларуси народ самогон называет кодовым именем «самопляс». А так – ничего не поменялось.

К решению второй части вопроса отец подошел творчески. Он где-то достал пару мешков муки, съездил на огонек к этим лесным умельцам – и обратно вернулся с несколькими молочными бидонами (бидон – алюминиевый сосуд с крышкой, вместимостью 40 литров) первоклассного самогона. Родня то большая…

Так что хватало всего: и «самопляса», и чем прикусить. Подумать только! Четыре дня толпа родственников бухала (культурным распитием спиртного это не назовешь), пела и плясала. Было все: и падение лицом неокрепшего организма в салат, и пляски до упада (присутствовала местная вокально-инструментальная группа, которая довольно удачно дергала струны на электрогитарах), и обучение новобранцев ползанию по местности. Не было только битья морд. Все свои – родные лица. Нельзя.

Находиться в этой среде и быть трезвым – было невозможно. Так как от алкогольных паров, которыми был пропитан тот теплый майский воздух 1984 года в районе народного гуляния – на вторые сутки глаза загадочно блестели не только у закоренелых язвенников и трезвенников, но и у местных «Шариков» и «Тузиков», судя по тем пируэтам, которые они выписывали местной лужайке.

Я никоим образом не оправдываю пьянство, а только констатирую, тот факт, что по ряду объективных и субъективных причин, в первый день службы я и мой брат, как боевые единицы Вооруженных Сил СССР, угрозы для НАТО не представляли никакой. Не судите нас строго. Мы были простыми призывниками, – и будущее пугало нас всех своей неизвестностью, хотя мы не подавали вида.

Первый жизненный облом

Дальнейшее проходило более организовано. Когда собрались все призывники, на двух «Икарусах» нас повезли в сторону Бреста. По прибытию нас завели в довольно продолговатое помещение, типа спортивного зала, но это был не спортзал. По обе стороны от прохода были сделаны сбитые из их досок лежаки, покрашенные в тон стенам масляной краской. На этих двух больших лежаках восемьдесят призывников разместилось без проблем. О постельном белье заикаться и не стоило. И так все было понятно. Нам даже не выдали матрацы и подушки. Я, как и большинство новобранцев, упал на этот лежак и, несмотря на то, что у меня не было опыта ночевки на голых досках, – проспал до утра. Сказывались торжественные, в течение четырех суток, проводы.

Как и ожидалось, судя по приему, на завтрак нас никто не пригласил, и нас стали пачками таскать на медицинскую комиссию. Медицинская комиссия была так, для отчетности. Единственная врач терапевт укоризненно качала головой, когда мерила давление. Все врачи прекрасно понимали, почему у защитников Отечества такой, далеко не подобающий вид.

Пока все шло по плану. Родина, хотя со значительным участием «блата» (об этом чуть ниже), призывала меня служить в морскую пехоту. После прохождения медкомиссии, председательствующий призывной комиссии подтвердил и поздравил меня с тем, что ближайших два года я буду служить в морской пехоте. Я к этому стремился. Тут же мои призывные документы и я сам был передан в руки красивого и подтянутого офицера в форме морского пехотинца. Офицер провел меня к небольшой группе призывников во главе с двумя сержантами морпехами, которые держались обособленно от других представителей вооруженных сил. Офицер дал команду построиться и перед строем довел до нас, что далее мы на поезде проследуем в Лиепаю, в учебную часть морской пехоты. Я уже мысленно примерял форму и представлял, как через два года вернусь и пройдусь по городу в красивой черной форме морпеха, и – все девушки будут моими. Мне даже перестала болеть голова. Я летал на седьмом небе от счастья. Сбываются все-таки мечты, если сильно захотеть.

Ох, как же я ошибался на счет двух лет и черной формы морского пехотинца. У англичан есть пословица, которая в немного утрированном переводе звучит так: «Расскажи Богу о своих планах – а Он в ответ тебе лишь рассмеется». Так было и со мной. Здесь нужно сделать паузу и пояснить, почему эта глава называется «Первый жизненный облом».

Как я писал в предыдущем разделе, в советское время призыв в Вооруженные Силы был делом государственным. Я нисколько не утрирую, это было другое время, и мы были другими. Мы, вчерашние школьники, свято верили, что живем в самой лучшей стране и готовы были положить за неё свои жизни на алтарь Отечества. Это не высокие слова. У большинства из нас был внутренний стержень, которого сейчас нет. И это, несмотря на то, что во главе нашего государства стояла горячо любимая нашим наром коммунистическая партия Советского Союза.

Мы готовились к службе не только физически, накачивая на турниках мышечную массу, что не мешало нам в тоже время потягивать из бутылок «Агдам» и покуривать югославские сигареты, но и морально. Мы целыми классами, а некоторые по несколько раз ходили в кинотеатры на такие фильмы как «В зоне особого внимания» и «Ответный ход». Для современной молодежи поясню, это фильмы про элиту Вооруженных Сил СССР – десантников и морских пехотинцев, где в роли главного героя снялся отец Владислава Галкина – Борис Галкин. Так же как тысячи других пацанов Советского Союза я, насмотревшись на блистательного и лихого главного героя этих фильмов, мечтал служить только в десантуре, ну, в крайнем случае, – морской пехоте.

Но жизнь вносит свои поправки. При получении приписного билета я был приписан к команде танкистов. Процессу прохождения медицинской комиссии я как-нибудь посвящу отдельную главу. Единственное скажу, что после этого всех врачей хирургов я считаю сексуальными извращенцами, кто проходил через их шаловливые ручки знает, о чем я тактично молчу. Никогда не забуду того унижающего чувства, которое я чувствовал, стоя в одних трусах перед призывной комиссией. В 16 лет гордиться еще было нечем: сильно развитая, рельефная грудная мускулатура, а также густая растительность на груди и спине отсутствовали. Все остальное надежно прятали гордость советской легкой промышленности – мужские трусы образца 1984 года. Наша промышленность выпускала тогда только два вида мужских трусов: зеленые в белый горошек или темно-синие. На мне в тот раз почему-то были в горошек. У этих трусов было одно хорошее свойство: они были не просто длинными, а очень длинными. По поводу их в одном из своих выступлений удачно высказался Михаил Задорнов: «Афганские душманы закупили большую партию советских трусов. Оказывается, очень хорошая вещь. Зимой тепло, а самое главное – не протираются на коленях при лазании по горам».

Я был неказистого вида, в моей внешности было больше минусов чем плюсов: средний рост, 172 см, про фигуру я вообще молчу, одно прозвище «Пухлый» говорит обо всем. Глядя на меня, отец очень часто, даже в трезвом состоянии, с довольно объемистой ноткой жалости задавал скорей себе, чем мне вопрос: «Сынок, как ты будешь служить?» Накаркал старый! Еще как! Свыше двадцати лет я достойно носил на плечах офицерские погоны, это не считая тех, трех лет, когда с гордостью носил погоны моряка Военно-Морского Флота СССР. Про внешность скажу просто: на моей физиономии девичий глаз надолго никогда не останавливался. Был один плюс, передаваемая из поколения в поколение по мужской линии отличительная черта нашего рода – широкие плечи, и, вследствие этого, чуть выше среднего физическая сила. Видно за этот плюс после недолгого визуального наблюдения военком упек меня в танкисты. Свое единоличное решение для меня он аргументировал тем, что в танке мне будет просторно из-за роста, а благодаря физическим данным – с танковым трактом справлюсь без чужой помощи. Я его понимаю, это круто, в случае чего, на танке с ветерком через всю Европу до самого Ла-Манша прокатиться.

Так как мое мнение по поводу прохождения срочной службы расходилось с вердиктом военкома, я решил действовать. В советское время было такое понятие «блат». Для тех, кому не посчастливилось жить в то время вынужден пояснить, что такое «блат». По-другому «блат» – это использование знакомства, с каким-либо должностным или просто лицом, с целью использования его положения в своих целях. По «блату» женщины покупали с черного хода сапоги и многое другое в магазинах, доставались запчасти к легковым машинам и на местное СТО без «блата» даже на диагностику, я уже не говорю про ремонт, не заехать было. «Блат» – это реальность эпохи развитого социализма. Кто-то воскликнет: «Да это же коррупция в чистом виде!» В общем, согласен. Но дорогие мои товарищи, господа (кому как ближе), какое обогащение или получение льготы в том, что я стремился попасть в те войска, где служить труднее всего, где готовят настоящих защитников Отечества? Нашелся родственник, у которого был выход на военкомат, и мои документы в одно мгновение переместились в команду «70-К», члены которой призывались для службы в морской пехоте. В десантные войска попасть даже по «блату» не удалось. Столько было достойных и желающих. И я, скрипя зубами, согласился на морскую пехоту. Вот товарищи замполиты и идеологи, насколько был высок уровень патриотизма, что даже «блат» использовали, чтобы призваться служить. Теперь, уважаемые читатели, дальнейшее вам станет более понятным.

И так, вернемся к дальнейшему повествованию. Я стоял на территории областного военкомата в кругу будущих морпехов и предавался радостным иллюзиям по поводу службы. Как внезапно заработала громкая связь, опустившая меня с облаков воображения на грешную землю. Это было началом последовавшей за этим трагедии. По громкой связи зачитали фамилии четырех призывников с требованием срочно зайти к военному комиссару. Причем это требование передали трижды. Находясь в состоянии легкой эйфории, я даже не обратил внимание, что моя фамилия среди этих четырех также фигурировала, пока к нам не подошел какой-то офицер. Убедившись, что именно мне принадлежит фамилия Пашко, офицер высказал всё, что думает обо мне и моем слухе, причем высказывание «глухая ворона» было самым безобидным, повел меня к военкому. Я смиренно побрел за ним, не подозревая, что скоро узнаю про ту «подлянку», что приготовила мне судьба.

Когда я вошел то увидел, что по середине, довольно большой комнаты, на одной линию по стойке «Смирно» стояли трое призывников. Я пристроился сбоку четвертым. Дальнейшее произошедшее было чем-то страшным в моем понимании. Вдруг к нам из-за стола быстрым шагом подошел военком. Это меня насторожило, так как какой-то час тому назад, отправляя меня служить в морскую пехоту, он из-за стола не выходил. Со словами: «Поздравляю! Это великая честь!» – он быстро пожал каждому из нас руку и отправился обратно за свой стол. В моей голове тут же зажглась красная лампочка опасности. Военком, приняв монументальную позу, обратился к нам с пламенной речью, которую я запомнил на всю жизнь, так как она определила мою дальнейшую судьбу, а в первый момент повергла меня в шок: «Товарищи призывники, Вам оказана великая честь!» А от услышанного далее я узнал, как чувствует себя рыба, вытянутая на берег из воды. Военком, продолжая вбивать гвозди в гроб моей мечты, пафосно чеканил: «Гордитесь, Вы лучшие! Вы будете служить на атомном подводном флоте. Вы теперь в команде «999». Вы отправляетесь в учебку атомного флота в Кронштадт, где из вас будут готовить электриков по обслуживанию атомных реакторов».

Слова военкома атомной бомбой разорвались в моей голове. Тогда я считал, что это был самый большой облом в моей жизни. Здесь нужно пояснить, почему для меня это было крахом жизненных планов. После школы я поступал в институт, но, к сожалению, не поступил. До призыва девять месяцев работал на заводе и после двух лет службы в армии планировал однозначно поступать в институт. Своего будущего без высшего образования я не видел. Я хотел учиться. Я, точно так, как первая весенняя трава тянется к солнцу, тянулся к знаниям. Ни для кого не секрет, что с годами школьные знания имеют свойство покидать голову, и все труднее конкурировать с вчерашними выпускниками на вступительных экзаменах в вуз. А судьба вместо двух лет, отодвигала меня от знаний на целых три года.

Кроме того, была вторая причина: в душе я был романтиком. Я нисколько не сомневаюсь, что кто-то из наших доблестных командиров подводных лодок рассматривал в перископ статую «Свободы» на побережье американского континента, но я точно знаю, что к перископу ни один моряк срочной службы допущен не был. Я полагал, что экипаж на пристани ныряет в лодку, а лодка в свою очередь тоже ныряет в морскую глубину, где-то ходит и через пару месяцев выныривает. Единственное что видит моряк – это пирс, с которого он ныряет в лодку и по возращению, на который выныривает из подлодки. Все время находиться в замкнутом пространстве – это было не по мне. Какая тут романтика? Я точно знал, что, только находясь на борту «Наутилуса» Жюль Верна, можно рассматривать дно морское и любоваться морской флорой и фауной.

Если служить на флоте – то дышать полной грудью морским воздухом. И целых три года я дышал полной грудью морским воздухом не только различных морей, но океанов. Всему свой черед. По дороге на флот ещё был экипаж в Красной горке и учебный отряд в Ломоносове.

По дороге на флот

Даже в настоящее время я не могу ответить на вопрос, который возник у меня в голове в том далеком 1984 году, и который всю свою жизнь я периодически сам себе задаю: «Почему «самое лучшее» в этой жизни достается мне?»

Нас, четверых обреченных, сопроводили, больше подходит отконвоировали, так как даже наши вещмешки из старых команд принесли офицеры к группе будущих подводников. В команде будущих покорителей морских глубин с нами было ровно 60 призывников. Старшим команды был капитан-лейтенант и двое старшин второй статьи срочной службы. Каждому из нас выдали по коробке с сухпайком и в спешке доставили на вокзал.

На железнодорожном вокзале к пассажирскому поезду «Брест-Ленинград» был присоединен дополнительный семнадцатый плацкартный вагон, предназначенный для будущих героев-моряков. Только вид у всех был какой-то удручающийся, потухший. Не было в наших глазах той искорки бесшабашной лихости, с которой сутки тому назад мы шли на призывные пункты. Большинство моих собратьев по несчастью, точно также как я узнали только в Брестском областном военкомате, что придется служить на флоте. Нас желторотых юнцов объединяло одно несчастье, а точнее чувство несправедливости, которое озвучила одна стриженная под ноль рядом со мной голова, но мнение которой разделяли все: «Почему все служат два года, а мы должны аж целых три года служить? Где справедливость?» Кстати, автор служил три года и двадцать три дня, пока сошел дембелем с корабля на пирс.

Кроме того, нашёлся провокатор, по-другому этого болтуна никак не назовешь, который добавил масла в огонь нашего разочарования в жизни. Его внимательно слушал весь вагон. Этот обалдуй стал рассказывать страшилки про соседа, который вернулся после службы на атомной лодке только с пару волосинками на голове, и самое главное, что добило каждого слушающего, – полным импотентом. Это был удар ниже пояса. Лично у меня в начале его рассказа возник вопрос: «По заданию какого вражеского империалистического центра этот провокатор действует? Чего добивается?» Про который я тут же забыл, так как в конце это красочного рассказа каждому призывнику, находящемуся в вагоне, и мне тоже, стало так себя красивого жалко, что эта жалость материализовалась в единый порыв охвативший семнадцатый плацкартный вагон поезда «Брест-Ленинград». Мы же были детьми не какого-то американского народа, а детьми советского, русского народа. А русский мужик, правильно, и беду и радость встречает одинаково: он заливает её водкой. Поэтому весь вагон одновременно охватил единый, могучий порыв-лозунг, противостоять которому не было никакой возможности и, самое главное, желания: «Пацаны! Надо вмазать!».

Водку можно было достать только в вагон-ресторане. Пять часов капитан-лейтенант и двое моряков героически сдерживали нас натиск. Они, как верный пес Цербер, не выпускали нас из вагона за зеленым змеем. А желание наступить на стакан, чтобы залить горюшко – только увеличивалось. Доведенные до отчаяния разочарованием и несправедливостью, мы прибегли к крайнему средству. В ход пошел шантаж. Капитан-лейтенанту пообещали на ближайшей станции повыпрыгивать в окна. Лови, свищи нас тогда. Присягу мы то – не приняли. Так, наверное, и случилось бы. Как только миновали Минск – наш старшой сдался. Проход в вагон-ресторан был открыт.

Деньги были у каждого, только сутки как из дома. Быстро скинулись и отправили гонцов от каждого купе за ней родной, и так в тот момент необходимой нам водкой. Потом ходил, кто хотел. Не забыли про настоящих служивых, с ними поделились домашними запасами и подогнали пару бутылок за взаимопонимание. Те закрылись в своем купе проводников и до самого Ленинграда нам не мешали, посчитав, что лучше ни во что не вмешиваться.

А семнадцатый вагон гудел. Вроде все молодые парни, только стукнуло по восемнадцать – не должно было быть среди нас заядлых пьяниц, но пили все. Лично я пил, потому что у меня на душе было такое состояние, словно в ней нагадила добрая дюжина котов. Во-первых, флот на целых три года, отодвигал меня от моей мечты.

Во-вторых, не лежала у меня в тот момент душа к подводному, тем более атомному флоту. Хоть убейте – не верил я тогда в безопасность «мирного атома». Заранее приношу свои искреннее извинения тем, кто служил и обслуживал атомные реакторы подводных лодок. Я там не служил и, возможно, рассуждаю как дилетант.

Кто-то из скептически настроенных читателей скажет: «Так я тебе поверил. Струсил. Только что распинался в любви к Родине, а как коснулось – так в кусты». Этим скептически настроенным товарищам я могу только ответить: «Для меня Родина – это родители, семья, дети, а сейчас и внуки. За них я всегда готов. По моему мнению, риск, когда на карту ставится твоя жизнь, должен быть обоснован и жизненно необходим, например, когда он, связан с твоей непосредственной профессией: спасатель, милиционер, полицейский, военный. Остальное все глупости.

Подъезжая к Ленинграду, мы вспомнили, что мы военные. Сами навели порядок в вагоне. По моей инициативе на одной из станций мы собрали оставшиеся банки тушенки из сухпая и отдали бабуле, торговавшей пирожками на пироне. Никогда не забуду её глаза, полные искренней благодарности.

По прибытию в Ленинград мы были удивлены до безобразия. Нас встречал настоящий контр-адмирал и целый оркестр военно-морского флота. Когда мы построились на платформе возле вагона, увидев наши унылые, помятые рожи, контр-адмирал решил вдохнуть в нас жизнь и обратился к нам с пламенной речью по его мнению. Начал он довольно бодро и вдохновенно, даже по-отцовски, но не окончил свою речь по независящей от него причине: «Сынки, обещаю вам всем, что вы все будете служить на атомном флоте». Это был второй удар ниже пояса, за какие-то неполные сутки. Закончить ему не дали. Когда контр-адмирал набрал полные легкие, чтобы сморозить очередную глупость, как кто-то из призывников не выдержал и довольно громко, отправил адмирала в сексуальное круизное путешествие. Ситуацию спас начальник оркестра. Он быстро взмахнул рукой, и оркестр резанул «Прощание славянки». Сопровождавший нас капитан-лейтенант также не растерялся, скомандовал: «Налево!» – и мы выдвинулись строем к электричке. А адмирал еще долго, стоял в стороне с багровым от негодования лицом и беззвучно глотал широко открытым ртом воздух.

Я шёл и думал, что же офицеры пьют или курят по утрам, что несут такую ахинею, что военком, что этот контр-адмирал. Я свято верил, что советские офицеры пьют только водку, разную гадость не курят, и тем более ничем не шныряются и разные «колеса» не глотают. Но как тогда может здравомыслящий военком на полном серьезе поздравлять призывника с тем, что тот будет служить не два, а три года? В нашем случае надо высказывать сожаление, а не поздравление. Поздравление военкома – это что? Скрытая форма издевательства или он по жизни отмороженный? Мы же советские. Ему стоило сказать только: «Мужики, так нужно. Родина в опасности. И всё». А он понес какую-то пургу, что мы лучшие. А контр-адмирал, он нормальный? За время пути мы уже смирились со своей участью. Наши отцы служили, и мы обязаны, и по-другому – никак нельзя. Кто виноват, что мы такие по жизни «удачные»? Вместо того, чтобы нас поддержать морально, он показал, что летает где-то высоко-высоко, и не имеет малейшего понятия, что твориться в наших головах. Или ему плевать на нас, вместе с нашими мыслями?

Такие невеселые мысли крутились в моей голове, пока мы ехали в экипаж в Красную Горку. Но забегая вперед, скажу честно, отслужив положенное, я никогда не пожалел, что служил три года на флоте. Хотя прошёл через всё.

Новый подарок судьбы

На электричке мы прибыли в экипаж «Красная Горка!». Экипаж – это своего рода перевалочный пункт, а по-военному пункт приема личного состава. Флот встречал нас морским порядок и организованностью. Во всём чувствовалась слаженность и четкость работы, и никакой спешки, и неразберихи. Нас сразу отвели в столовую, и, наконец, покормили настоящей горячей пищей.

После завтрака также была организовано и осуществлена помывка в бане, где мы смыли с себя последние запахи гражданки, только с сюрпризом. При выходе из бани мы попадали в большой зал. В этом зале были установлены два параллельных друг другу ряда столов, между которыми в ожидании нас прогуливался мичман с двумя помощниками. Абсолютно голые мы выстроились вдоль столов. Было приятно со стороны смотреть на его работу. Мичман с первого взгляда определял размер одежды и обуви призывника. А его помощники тут же выкладывали на стол необходимый размер. Нас полностью передели в военную морскую форму, только без пагонов и знаков различия. Выдали всё, что положено по первому сроку службы, и, самое главное, обмундирование было выдано по размеру. Мы все приобрели довольно молодцеватый вид. «Всё, – сказал я себе после обмундирования. – Теперь ты Анатолий, собственность военно-морского флота и, как не крути, – три года флот твой дом родной».

В новой форме лично я чувствовал себя первое время как-то некомфортно. Не привычны были морские брюки. Прошу меня извинить за такие подробности, но в них не было ширинки. Спереди брюк был просто клапан, который крепился к поясу брюк четырьмя пуговицами. Тяжело было привыкать к такому стилю при походе в гальюн (туалет). На ноги выдали тяжелые грубые ботинки, которые назывались «гады». К ним мои ноги были привычны. До призыва, девять месяцев, именно эту модель обуви я носил на заводе возле токарного станка и не догадывался, что буду их носить в начале морской службы. Когда я пришел на корабль, то тяжелые «гады» были заменены на довольно легкие и удобные в ношении ботинки, которые мы называли «прогары». Это была совсем другая модель обуви. Вместо шнурков по бокам были вставлены резинки, что позволяло в случае необходимости – их быстро снять носком другой ноги, не используя рук. Это было предусмотрено специально, на случай падения моряка за борт. Хотя был у «прогар» единственный недостаток. В зимнее время, передвигаясь по настывшей верхней палубе, нужно было держать ухо востро, так как был велик шанс шлифануть пятой точкой палубу. Настолько скользко в них было.

За переодеванием последовал обед. В столовой я был второй раз приятно удивлен. На гражданке я много слышал нареканий от тех, кто служил, по поводу питания в армии, типа про «сало белого медведя». Кто служил, понимает, о чем я говорю. На обед был борщ, фирменные макароны по-флотски, салат и, как всегда, компот из сухофруктов, хлеб чёрный и белый. Удивило то, что это было всё вкусно и порции довольно весомые. Более того, я категорически заявляю, что на протяжении трех лет службы на флоте чувство голода мне было не знакомо.

После обеда нас отвели в казарму. Хотя койки были двухъярусные, но с постельным бельем. Посередине казармы был установлен стол, за которым сидел даже ночью и читал книгу старшина 1 статьи срочной службы. Как я понял, в его обязанности входило контроль не за нами, а затем, чтобы нас, скажем мягко, не обижал личный состав проходящий службу в экипаже. Потому что, когда вечером в нашей казарме нарисовались два довольно развязных моряка, наш старшина только один раз открыл рот – и они пулей вылетели из казармы. У меня даже начало зарождаться уважение к флоту. Чувствовалась, что флоту не безразлично молодое пополнение, забота проявлялась во всем.

В экипаже я в первый и последний раз за время службы сходил в «самоход» (самовольное без разрешения командования оставление части). В «самоход» обычно ходят с корыстной целью: на встречу с любимой и не очень любимой девушкой, за спиртным или по другой причине. Так как славное революционное прошлое моряков, и фортификационные катакомбы форта «Красная Горка» меня волновали мало – я пошел в самоход на первое свидание с морем. В лучах заходящего солнца море, а точнее Финский залив, был спокоен и умиротворен. Дул легкий бриз. Я спустился к воде, сполоснул руки и умылся. Странно, но даже вода мне показалась не соленой. После разулся и босиком прошелся по берегу. Море встретило меня как родного. Спокойствие и умиротворенность Балтийского моря передались и мне. Тревога и обида на судьбу куда-то ушла в небытие. Стоя по щиколотки в воде, я размышлял: «Кто прав, те, кто утверждает, что наша судьба прописана выше, и мы ничего не можем изменить, или те, кто говорит, что человек сам творец своей судьбы?». В тот момент мое мнение склонялось в пользу первых, и я принял соломоново решение: «Три года служить – так три, подлодка – так подлодка. От меня ничего не зависит. Будем надеяться, что судьба будет ко мне милостива». И опять я был не прав. Буквально утром следующего дня мое мнение кардинально поменялось на противоположное.

7 мая 1984 года моя военная судьба решилась окончательно. С утра нас ожидала углубленная специализированная медицинская комиссия и распределение по военным специальностям. Ко мне вопросов по состоянию здоровья не было, пока не дошел до хирурга. Буквально у двери его кабинета меня нечаянно толкнули, и я сильно ударился коленом правой ноги о ребро чугунной батареи отопления. Здесь нужно сделать отступление, и кое-что прояснить. В восьмом классе я решил взяться за себя и стал серьезно заниматься Самбо и Дзюдо. В результате тренировок, буквально за год, из пухлого увальня – я превратился в довольно крепкого и широкоплечего парня. Я даже собрался поступать в военное училище, но судьба тогда первый раз внесла корректировку в мои жизненные планы. В начале десятого класса на тренировке я порвал мениск. Кто занимался профессионально спортом, знает насколько это серьезно. Весь выпускной класс в течение целого года я сидел на скамейке и с завистью наблюдал как мои одноклассники и одноклассницы резвятся на занятиях по физической подготовке.

Молодость взяла свое: и к призыву в Армию мое колено было в полном порядке, и я считал, что по состоянию здоровья пригоден для службы в десантных войсках или морской пехоте. В кабинет к хирургу я вошел хромая. Пожилой врач внимательно осмотрел мое колено, расспросил о травме, затем в мою медицинскую книжку молча проставил оттиск в виде четырёхугольника, внутри которого четким каллиграфическим почерком к великой моей радости написал «Годен только к службе на дизельных подлодках», и заверил своей личной печатью. Я это все видел и возликовал. На гражданке я читал, что дизельная подлодка раз в 5 суток всплывает для подзарядки аккумуляторов. Процесс этот не быстрый, и в это время команде разрешается подняться наверх и покурить на чистом воздухе. Я подумал, что хоть настоящее море увижу.

Вместе с хирургом я проследовал к капитану третьего ранга, старшему комиссии. Врач отдал офицеру медицинскую книжку и был немногословен: «Этого нужно заменить, негоден по состоянию здоровья служить на атомных подлодках». Вот он – подарок судьбы. Капитан третьего ранга стал внимательно изучать мое дело призывника, и его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Я это видел, но с собой ничего сделать не смог. Мое лицо улыбалось жизни во все тридцать два зуба, а должностное же лицо военно-морского флота, наконец, подняло на меня глаза и, с трудом скрывая негодования, Зевсом-громовержцем обрушилось на меня: «Ну что ты сияешь как корабельная рында?» Далее проследовала непереводимая на литературный язык череда мата по поводу того, что оно думает обо мне и других призывниках. С первыми раскатами грома, я тут же сник, втянул голову в плечи, принял вид умирающего лебедя, всем своим видом показывая, что глубоко раскаиваюсь и приношу тысячу извинений в том, что я, маленький человечек, посмел внести изменения в планы генерального штаба ВМФ СССР, и закосил от службы на атомном подводном флоте. Это подействовало. Гнев исчез. Тембр речи стал более спокойный. И должностное лицо продолжало более спокойней: «И кем я тебя заменю? Что мне с тобой делать?»

Что такое корабельная рынка, я узнал позже в учебке. Это медный колокол, которым ранее на флоте отбивали склянки (время несения вахты, каждые полчаса–полсклянки и каждый час–склянка). С другой стороны, моему самолюбию льстило, что я такой незаменимый, а на языке так и крутилось: «Союз большой – кем-нибудь замените. В крайнем случае, домой отправьте». Но мозг настойчиво твердил: «Молчи дурак, так лучше будет».

Капитан третьего ранга подозвал какого-то старшего лейтенанта и, вручив мои документы, сказал: «Отведи его на профотбор радиотелеграфистов для подводного флота. У них недобор». Пока шли, мой мозг лихорадочно анализировал ситуацию. Что такое радиотелеграфист, я знал. В школе одно время, насмотревшись фильмов про разведчиков, мы баловались морзянкой, так для себя, готовились стать шпионами. Конечно, это круто сидеть в радиорубке и морзянкой общаться с миром. А где романтика? Где ветер и морские брызги в лицо? Вы простите меня товарищи подводники, я с уважением отношусь к вашей профессии и знаю, что это, прежде всего –нелегкий труд. Я знаю, что есть ещё слово «Надо», но тогда и сейчас я придерживаюсь принципа, что в жизни нужно заниматься тем делом, которое доставляет удовольствие, в крайнем случае, от него не воротит. А тогда, не лежала у меня душа к подводному флоту. Я шёл и знал, что затуплю.

В маленькой комнате сидел морской офицер и моряк срочной службы. Когда я сел за стол, офицер сразу уточнил мою задачу: воспроизвести то, что услышу. На слух я сразу схватил, что моряк дважды простучал: один длинный, три коротких, причём дважды. Но я специально простучал какую-то абракадабру. Какую запись офицер сделал в моих документах, я не знаю, но догадался о её содержании. Сопровождающий меня офицер подтвердил мои умозаключения, когда, передавая мои документы председательствующему военной комиссии, иронично произнес: «Безнадежен. Глух как Бетховен».

Все тоже должностное лицо военно-морского флота, бегло взглянув на последнюю запись, произнесло то, что было для моих ушей алеем небесным: «Не повезло тебе парень, не проходишь ты для службы в подводном флоте – будешь служить в надводном флоте». Ага, ещё как повезло. Хотя душа ликовала, я, сделав правильный вывод после первого общения, и, помня про корабельную рынду, чтобы не расстраивать старого моремана, на груди которого красовался значок подводной лодки – сделал кислую и страдальческую физиономию, словно только что узнал о смерти близкого родственника.

Меня тогда мучил единственный вопрос, на который я так и не нашел ответ: «Почему все военные, встречающие в первые дни моей службы, считали, что я сплю и вижу, как буду служить в подводном атомном флоте? У меня что, это на лбу написано?»

По воле Бога и небес, военно-медицинской и профессиональной комиссии и минимальном моем участии – я отправлялся служить на надводный флот. После незначительного раздумья всё тот же старый мореман голосом, не терпящим возражения, словно вбивая гвоздь в стенку, резюмировал: «Будешь радиометристом. Поедешь в учебку, в Ломоносов». Взглянув в глаза этого представителя военно-морской власти и вершителя моей судьбы, я понял, что, что-либо спрашивать или тем более возражать – смерти подобно, иначе отправит в какую-нибудь Тмутаракань, изучать географию на местности и знакомиться с необъятными просторами могучего Союза. Впервые за трое суток моя душа не протестовала, а внутренний голос в унисон ей твердил: «Толян, не дрейф. Все будет нормально».

Так оно и было. Впереди ждала учебка и прозвище «алкаш», но не будем забегать вперёд и будем последовательны.

Первый день в учебном отряде

Прежде чем приступить к повествованию об обучении в учебном отряде, я сделаю отступление и выскажу искреннюю благодарность офицерам и мичманам учебного отряда. Прошло более тридцати лет, а я до сих пор с теплотой и только добрым словом вспоминаю учебный отряд военно-морского флота, находящийся в г.Ломоносов, войсковая часть 87233. Мы, моряки срочной службы, называли его просто учебка. Хотя старшина учебной роты, в чине старшего мичмана, встречал нас словами: «Добро пожаловать в образцово-показательный учебный отряд Ленинградского военного округа», и говорил он все это со значительной долей иронии, а прищур его глаз был точно такой, как у Ленина при разговоре с недобитой буржуазией. Я же настаиваю, что это действительно был в то время образцовый учебный центр по подготовке молодого пополнения для флота. Настолько всё в нём было методически грамотно продумано и организовано, и, самое главное, не было этой свойственной армейской системе военной дурости. Лично мне знания, полученные в учебке, пригодилось не только во время службы на флоте, но и в дальнейшей службе офицером в пограничных войсках Республики Беларусь, а также и на гражданке.

Непосредственно после прибытия нас распредели по взводам и отделениям и выдели каждому койку-место. После ужина, ровно в 22.00, нас уложили спать, и так на протяжении полгода. Прямо детский сад. Трудновато было привыкать к такому режиму, учитывая, что на гражданке раньше часа ночи я спать не ложился, даже если нужно было в первую смену идти к станку на завод.

Буквально на следующее утро из нас стали лепить военных моряков. Начали с внешнего вида. Утром старшина роты в удаленном уголке казармы, возле турников, собрал наш взвод. Всех рассадил кругом на баночки (морской сленг – деревянные табуретки), а сам сел в центре круга. Взял в руки иголку с ниткой и показал, как нужно пришивать погон на голландке (фирменная морская рубашка). Так как большинство будущих морских волков разделяло мою точку зрения, что шитьё – это не мужская работа, и поэтому иголку в руках никогда не держало – то процесс приведения в порядок формы одежды растянулся на весь день. Самое поразительное, что наш старшина, старший мичман, невысокого роста, сухопарый, возраста близкого к пенсионному, вечно находящийся в движении, как в пространстве, так и во времени, в данном случае сохранял олимпийское спокойствие и никуда не спешил. Этот Макаренко морской формации придерживался принципа, которой современная педагогическо-методическая мысль назвала «долбежно-крепёжным». На практике этот метод сводился к тому, что результат своей работы необходимо было представить старшине, а тот был безжалостен. Если мнение старшины по длине стежка расходилось с твоим мнением, или где-то торчал кончик нитки – в ход шло лезвие, и ты шёл заново пришивать погон или шеврон. Лично я только с третьего раза смог пришить правильно погоны на голландке и заслужил от старшины скупое: «Молодец, салага!». Для меня это было самой лучшей похвалой. Но когда дошли до погон на бушлатах и шинелях – это был тихий ужас. Старшина с садистской улыбкой достал из кармана спичку и стал ей проверять качество шва. Дело в том, что, согласно требований нашего старшины, под погон не должна пролезть даже спичка, а для этого необходимо прокалывать каждую дырочку, а мы халтурили. Переколов все пальцы, с большим трудом только к исходу дня мы закончили всю работу, а старшина остался доволен нашей работой.

С высоты прожитых лет, вспоминая старшину нашей роты, могу с уверенностью констатировать, что наш старшина, не изучая советскую педагогику и методику преподавания, добился высочайших результатов: на строевых смотрах рота никогда не имела замечаний по форме одежды, я за один день научился шить, да ещё как. Старший мичман, сам того не зная, на двадцать лет избавил меня от необходимости бегать по военным и гражданским ателье. Так как, только в 2018 год в белорусской армии стало появляться обмундирование, где все эти военные шевроны и различные нашивки крепятся на липучках.

По завершению приведения формы в надлежащий вид, на следующий день нас ждала настоящая учеба, а точнее курс молодого бойца.

Курс молодого бойца

Для тех, кто не служил и другой гражданской категории, я сделаю отступление и поясню, что такое курс молодого бойца. Прежде чем новобранец станет настоящим защитником Отечества, необходимо чтобы он принял присягу, а для этого он должен получить минимальные военные знания и пальнуть из закрепленного оружия (так как стрельбой это не назовёшь), то есть, пройти курс молодого бойца. Обычно курс молодого бойца длится максимум месяц. По неизвестной мне причине, у нас он длился 45 суток.

Курс молодого бойца состоит обычно из двух дисциплин: строевой подготовки, изучения положений Строевого Устава и, само собой разумеющее, изучение текста присяги наизусть. Это сейчас, например, в белорусской армии, текст присяги состоит из двух предложений, а в советское время он начинался торжественно: «Я, гражданин Советского Союза, вступая в ряды Вооруженных сил, принимая Присягу торжественно клянусь…», и дальше шло перечисление клятв и обязательств.

Строевая подготовка подразумевает индивидуальную строевую подготовку, и умение бойца ходить строем в составе подразделения. Надо отдать должное руководству учебного отряда и роты, методика строевой подготовки была на высшем уровне похвалы. В этом вопросе офицеры доказали, что не зря в военных училищах изучали убеленных сединой древних старцев, и их рассуждения о сути бытия, которое называется философией. Брошенное в историю кем-то из великих «количество перерастает в качество» – было основополагающим камнем обучения молодых матросов строевой подготовке. Подумать только, 45 суток каждый день шесть часов до обеда, а иногда два часа после обеда, только строевая подготовка. Лично я за это время стоптал две пары каблуков на «гадах», плюс, уходя на флот, ротный сапожник вынужден был перебивать и третью пару. Возможно, кто-то ехидно подумает: «Страшно тормозил, и, как результат, – каблуки стер». Нет. Я не халтурил и шаг чеканил как положено.

Кроме того, нам прививали уважительное отношение к строевому плацу. По плацу разрешалось только движение строем. Одиночное диагональное движение по плацу – было смерти подобно. Если же находился особо одаренный, до которого слова не доходили с первого раза – у него был великий шанс, до утра ломом подметая плац, подумать о бренности жизни насущней. Белые ленинградские ночи очень этому способствовали.

Обучение строилось от простого к более сложному. Сначала повзводно отрабатывалась высота поднятия ноги и отмашка рук. По логике вещей, процессом обучения должны были заниматься офицеры, командиры взводов, но их роль в нашем обучении была настолько ничтожна, что я не уверен, был ли в нашем взводе командир. Я его практически не помню. Руководил же нашими строевыми экзерцициями заместитель командира взвода, моряк срочной службы (моря так и не видавший), старшина 1-ой статьи. Для нас он был одновременно и ближайшим воинским начальником, и отцом родным, так как, его командный профиль мы видели, когда засыпали и когда просыпались. Спал он также с нами в одном кубрике.

Старшина давал команду «Делай раз», после чего, не спеша, с линейкой прогуливался вдоль строя, проверяя высоту поднятия ноги и правильность положения рук. А ты в это время должен был замереть, как египетский Сфинкс, и молча стоять с поднятой ногой и зафиксированным правильным положением рук, пока не поступит следующая команда. В то время, мне казалось, что он над нами порой издевается. Ничего подобного. Оказалось, старшина 1-ой статьи был сторонником японских мастеров боевых искусств, которые утверждали, что, чтобы поставить удар, неважно какой, рукой или ногой: нужно его произвести минимум 10 000 раз. Только этим можно объяснить, что до принятия присяги мы каждый вечер вместо вечернего «горлопания» строевой песни (это мероприятие в войсках называется вечерней прогулкой) на «аллее мужества» делали «Раз» и «Два». Видно добирали необходимые 10 000 раз. И только после усвоения и закрепления базовых элементов нас допускали к монотонной и многодневной шагистике по квадрату и дальнейшему освоению премудростей строевой подготовки. Благодаря учебному отряду, до самого выхода на военную пенсию по строевой подготовке у меня было только отлично, а строевой устав после учебки я больше никогда не открывал, так как основные положения я мог воспроизвести в любое время суток, вплоть до запятых.

В нашей роте было более 120 человек. Первая задача любого командира – научить эту толпу ходить в ногу. Все гениальное обычно гениально своей простотой. Так и здесь. Личный состав строился на плацу в колонну по 6 человек. Один из старшин давал команду протянуть левую руку вперед и взять впередистоящего за ремень. При нахождении в учебном отряде голландка заправлялась в брюки под ремень. Только на корабле разрешалось не заправлять голландку в брюки, за исключением дежурной службы. После чего давалась команда «Шагом-Марш». Естественно движение начиналось с левой ноги. Тот, кто тупил или тормозил (самое распространенное слово русского языка во время моей службы) и начинал движение не стой ноги – тут же получал мощный удар носком «гада» в икроножную мышцу. Обычно после второго удара, приходилось козлом подпрыгивать вверх и воздухе делать замысловатое танцевальное движение по перестановке ног. Для закрепления навыков хождения в строю первые две недели на утренней физзарядке мы таким способом даже бегали. Это было тяжелое упражнение, так как расстояние между шеренгами было минимальное, и моряки в прямом смысле дышали друг другу в затылок. Самое парадоксальное, но это был самый эффективный способ обучения. Даже личный состав 4 взвода, целиком состоящий из представителей Кавказа и Средней Азии, и 80 процентов которого с трудом говорила на русском языке, единственное что мог – ходить строевым шагом.

Учёба

После принятия присяги началась настоящая учеба. Нашим обучением занимались только офицеры. Среди преподавателей ни одного «космонавта» не было, все преподаватели были представителями офицерского корпуса, которые не один год топтали палубу боевых кораблей Военно-Морского Флота.

Лично мне учебный процесс нравился. Изучали историю флота, типы боевых кораблей, основы радиотехники, корабельный устав, радиолокационную станцию РЛС–МР123 «Вымпел», БЖ (борьба за живучесть корабля). Очень много было практических занятий. На этих занятиях я узнал, чем триод отличается от диода, что такое тестер и осциллограф. К своему стыду, последний я так освоить не смог, базовых школьных знаний по физике не хватало. Учили ходить на шлюпках, и было несколько занятий по плаванию, где учили как максимально дольше держаться на воде, благо рядом находилось подходящее для этих целей озеро.

Офицеры очень серьезно подходили к занятиям БЖ. Для проведения практических занятий был построен металлический куб, представляющий собой имитацию одного из отсеков корабля. В нём моряки учились заделывать пробоины деревянными клиньями, подводить пластырь под пробоины и ставить струбцины. Вода в пробоины подавалась под давлением, и давление подачи воды регулировалось. Хотя вода была и пресная, но она была реально холодная, и первое время при отработке навыков по борьбе за живучесть корабля вылазили мы из этого куба на свет Божий мокрыми по самые уши. И только там я осознал, что представляет собой мокрая курица.

Кроме того, с первого дня началось наше оморячивание. Оморячивание касалось всех аспектов нашей жизни. Во-первых, согласно толкования корабельного устава нашими командирами всех степеней, моряк должен в узких помещениях передвигаться бегом. По их мнению, лестничные марши ведущие в расположение казармы, как раз являются узкими помещениями. В реальности здание, где размещалась наша рота, по моему мнению, было построено ещё во времена царя-батюшки, так как ширина лестницы мало уступала лестничным маршам Таврического дворца. Наша рота, построенная в колонну по 6 человек, на одном дыхании, не нарушая строя, как взлетала вверх на третий этаж, так и спускалась вниз, и я не помню ни одного случая получения моряками серьезных травм. Это многократное в течение дня повторяющееся физическое упражнение выработало у нас, как у собаки Павлова, условный рефлекс. От которого я избавился только к годам 35, когда приобрёл соответствующую офицеру солидность в виде начинающего проявляться над брючным ремнем животика. А до этого мои ноги, ступив на первую ступеньку лестницы, не спрашивая разрешения мозга, бегом взносили мое тело на нужный этаж или опускали вниз. И я с этим ничего поделать не мог. Рефлекс есть рефлекс.

Во-вторых, с первого дня в обиход вводилась новая морская лексика. Я думаю, что многие смотрели старый добрый советский фильм «Джельтельмены удачи», где главный герой в исполнении Леонтьева для вхождения в роль уголовного авторитета Доцента, изучает воровской сленг. Что-то подобное происходило и у нас. Отныне, пол мы должны были назвать палубой, туалет – гальюн, стена – переборка, потолок – подволок, столб – пирс, деревянный молоток – мушкель и так далее. Ругаться также рекомендовалось по-флотски. Например, замкомвзвода кому-то говорил: «Карась, лучше бери конец и иди шкертуйся». В переводе на нормальный язык это звучало бы: «Молодой матрос лучше бери верёвку и иди вешайся. У тебя большие проблемы». Это необходимо было знать, так как на корабле из-за незнания морского сленга можно было нарваться на неприятность и получить пару хороших ударов в грудную клетку. Об этом более подробно я остановлюсь в главе «Годковщина».

Кроме того, категорически запрещалось держать руки в карманах брюк. Пойманный за данное деяние автор в течение 2-х недель, хотя и песок в карманах не носил, но с зашитыми карманами ходил.

В-третьих, каждую субботу в роте устраивалась большая приборка. Приборкой руководил сам старшина роты. С самого утра в нескольких кандейках (металлических ёмкостях типа ведро, но большего объема) с теплой водой стругалось ножами хозяйственное мыло. Образовавшуюся пену, губками наносили на всё, что находилось в ротном помещении, начиная с подволока (потолка) и кончая палубой. После большой приборки даже Шерлок Холмс с его увеличительной лупой, никогда не нашел бы ни одной пылинки. Поскольку всё дышало чистотой и свежестью, при этом ни какая распространённая в нынешнее время «химия» не использовалась. Только горячая вода и хозяйственное мыло.

После большой приборки следовала помывка в бане и стирка обмундирования. Но самый интересный, день вне всякого сомнения – это было воскресенье.

На гражданке воскресенье – это выходной день, но только не в Армии. В Вооруженных Силах воскресенье – это день по искоренению физической немощности личного состава срочной службы. В учебном отряде он назывался спортивно-массовым праздником. Начинался этот праздник с кроссового забега в составе ротной колонны. Обычно утром мы бегали 1-2 км, то в воскресенье 3-5 км. Затем до обеда убивали время на спортивном городке, занимаясь на различных брусьях и перекладинах.

«Лафа» была только после обеда. Всех загоняли в клуб и до ужина показывали два фильма. Можно было покемарить в креслах или разрешалось находиться в ротном помещении, но ни в коем случае прилечь на койку. Для молодого моряка койка или шконка на корабле – табу до 1,5 года. Только можно было подойти и поправить окантовку.

В распорядке дня была коронная фишка, прописанная замполитами. Не смотря на мой сарказм, мероприятие, вне всякого сомнения, полезное. Без пяти минут 21.00 личный состав по команде хватал одну баночку (деревянная табуретка) на двоих, и размещал их перед телевизором на проходе в колонну по четыре по диагонали, таким образом, что на одну баночку умещалось два моряка. В 21.00 начинался просмотр программы «Время». Во время просмотра телевизора категорически запрещалось вслух высказывать восторг мудростью коммунистической партии или, не дай Боже, что-либо прокомментировать из увиденного. ЦП (центральный проход ротного помещения) после отбоя был в вашем распоряжении. И не важно, что перед отбоем ЦП уже помыли. Как-то раз, автор имел наглость после 22.00 не спать, а из-под подушки тайком смотрел после отбоя со старшинами телевизор. В виду отсутствия достаточных навыков маскировки – автор был выявлен и в течение 2-х часов мыл «ЦП». Это еще повезло, а мог бы пойти драить гальюн зубной щёткой или лезвием.

Дружба народов

В начале этой главы, во избежание недоразумений, я официально заявляю, что с одинаковой симпатией отношусь ко всём нациям и народностям. Для меня не существует плохих наций и, по-моему, глубокому убеждению, ни одна из наций не может ставить себя выше другой.

Только в учебном отряде я понял, настолько большая наша Родина – Советский Союз. Здесь я встретился со многими представителями Средней Азии и горного Кавказа, а также другими национальностями. В нашей роте все эти представители «великого и могучего» были собраны в 4-ом взводе. Их обучением (хотя для меня осталось тайной, чему их учили кроме русского языка) занимался замкомвзвода, старшина первой статьи, армянин по национальности по имени Армен. Армен к моменту призыва окончил три курса Ереванского государственного педагогического института. Свободно владел как русским, так и французским языком. Несмотря на его маленький рост, личный состав, наплевав на требование уставов, первое время уважительно называл его «Началныка». Проблема в том, что большинство с трудом говорила на русском языке, а читать и то с трудом могли лишь единицы, поэтому выговорить уставное «Товарищ старшина первой статьи, разрешите обратиться» для них было подобно тому, что для нас заговорить на немецком языке.

Койки нашего кубрика соприкасались с койками 4-го взвода, и мы были вынужденными быть зрителями показательных порок, которые Армен иногда вечером устраивал своей «Дикой дивизии» (так за глаза мы называли между собой 4 –ый взвод). После построения взвода Армен выводил кого-нибудь из своих «отличников», и начиналась воспитательная экзекуция. Первый месяц до присяги одним из многих, но постоянным объектом его ежедневного воспитания был представитель каракалпакского народа по фамилии Алимов. Армен прекрасно, без какого-либо намека на акцент, разговаривал на русском языке, но со своим войском предпочитал разговаривать на понятном им восточном диалекте русского языка, отличительной чертой которого является отсутствие мягких звуков: например, отсутствие мягкого звука «эль», а всегда только твердое «лы». Однажды своей учебой Алимов конкретно достал Армена, поэтому последний с первых слов стал наезжать: «Алымов, ты, когда выучишь присягу? Уже две недели прошло, как мы начали её изучать». Гордый сын кочевого тюркского народа, ростом метр пятьдесят и то, что называется в прыжке, невозмутимо молчал, и всем своим видом показывая, что ему ни капельки не стыдно за свои успехи в освоении морской специальности. Армен продолжал, не сбавляя темпа, грозно нависая над своей жертвой: «Алымов, я хочу знать, когда?» Слова «когда» Армен повторил раз пять, бросая это слово непосредственно в лицо Алимову, и все-таки пробил защитную броню последнего. Сохраняя невозмутимость Алимов, словно отмахиваясь от назойливой мухи, наконец-таки, произнёс: «Ныкогда». Когда лингвистическое сознание Армена переварило значение слова «никогда», – от такой открытой наглости Армен первоначально замер, и нам со стороны было видно, как его возмущенный разум начинает потихоньку закипать, поднимаясь всё выше и выше, но достичь точки кипения ему не позволил Алимов. Он вернулся с бескрайних степей и пустыни Каракумы, где пребывала в последнее время его душа, и соизволил объясниться, произнеся короткое предложение: «Алымов чытат ны умеет». Если бы в это время появился сам командующий флотом, Армен, наверное, удивился бы меньше, чем после услышанного.

– Как Алимов читать не умеет? – спросил миролюбиво Армен, при этом он перестал коверкать русский язык, четко произнося мягкие звуки. – Согласно твоего личного дела, ты Алимов, закончил десять классов. У тебя в аттестате ни одной тройки нет. Только четверки и пятерки, – скорей дружелюбно чем враждебно произнес Армен.

Настал черёд прояснить ситуацию Алимову. Глубоко вздохнув, словно каясь в самом страшном грехе, Алимов вынужден был пояснить:

– Алымов толка тры мэсаца в первом классе в школе учылса. Атэц сказал, что хватыт и увел мэна в стэп, к авцам.Чэрыз дэсят лэт атэц прыгнал дырэктору школы тры барана, а тот дал атэстат, что я школу закончыл. Чтобы былы адны пятерки – дысят нада 10 баранов. А атэц сказал, что я больше трох баранов не стою.

И после Алимов стал просить, чтобы ему дали карабин, а он докажет, что не зря провел 10 лет в степях, а если можно – то отправьте его служить в кавалерию.

Вот она правда жизни: с одной стороны – смешно, а с другой – горько. Оказывается, что в СССР можно законы не соблюдать, и есть места, где люди оцениваются баранами. Лично для меня история Алимова показала, что советская власть есть даже в песках, раз такого джигита поймали и отправили служить на флот.

Надо отдать должное педагогическим способностям Армена. К исходу учебки большинство из его взвода довольно сносно общалось на русском языке. Как-то раз, ближе к выпуску, в нашу роту с проверкой пришел начальник учебного отряда – капитан 1-ого ранга. Дневальным по роте стоял один из «Дикой дивизии». Когда начальник поднялся к нам на этаж, дневальный подал команду «Смирно» и, в виду отсутствия дежурного по роте, стал громко докладывать: «Таварыш, камандырка! – в воинских званиях он не разбирался. – Рота была, рота – нэт. Рота вышла на абэт. Докладывает курсант Магамэд». В присутствии вышедшему на шум командира роты, дружески улыбаясь, начальник учебного отряда объявил Магомедову благодарность. Мотивируя тем, что, несмотря на укороченный вариант доклада, Магомедов доложил, по существу.

Ещё в тридцатые года прошлого столетия товарищ И.Сталин официально заявил: «В СССР национальный вопрос решен полностью». Сказал – как отрезал. И никто не посмел уточнить у великого кормчего, как он решен. Замполиты же продолжали долдонить, что все народы в СССР живут в братском мире и согласии. Мы им верили.

В учебном отряде большое внимание уделялось внешнему виду. Как предписано Строевым уставом, заместители командиров каждое утро перед ротным построением проводили проверку внешнего вида личного состава. Избежать которого – было невозможно. Матрос должен был всегда аккуратно одет, а точнее форма должна быть чистой и поутюженной. Это удавалось легко, так как на грязные работы нас практически не привлекали. За исключением уборки ротных помещений и учебного корпуса. Кроме того, матрос был быть побрит и иметь аккуратную стрижку. Чтобы не было расхождений в толковании слова «аккуратная», старшины нам сразу довели значение этого слова: стрижка должна быть близкой к нулю. Вот тут-то у нас в начале службы и возникали проблемы, так как настоящих парикмахеров среди нас не было – мы вынуждены были учиться стричь друг на друге и притом ножницами. В одно из воскресений, когда личный состав в свободное время был предоставлен сам себе, что случалось крайне редко, а точнее готовился к следующей учебной неделе: кто сидел на баночке просто в кубрике, кто гладил форму, а роте в это время разворачивались представление.

Сначала бешенной лошадью по ЦП (центральный проход) проскакал один из джигитов «Бешенной дивизии», при этом в конце прохода он с галопа на шаг не перешел, а подпрыгнул и ласточкой залетел под ближайшую к стене койку в кубрике. С небольшим интервалом на ЦП нарисовался второй джигит. Вид его был ужасен. В одной руке он держал окровавленные ножницы и грозно ими щёлкал. Он был весь в крови и прилипшими к ней волосами. Кровь стекала на форму из наполовину разрезанного уха. С криком: «Алык! Ыды садыс! Тэпер я тэбя стрыч буду» – пострадавший бегал по кубрике и искал своего парикмахера. Последний безмолвно лежал под шконками и не вылез оттуда, пока старшины не вмешалась и не предотвратили дальнейшее кровопускание. А вечером этот недостриженный джигит, с наложенными швами на ухо, и его несостоявшийся парикмахер весело на своем языке щебетали в углу кубрика. Земляки. И этим все сказано.

Алкаш

I

Учёба в учебном отряде шла своим чередом, а я умудрился загреметь в военный госпиталь и заработать прозвище «алкаш». Во всём виноват Ленинградский климат. Мне, белорусскому парню, до безобразия нравились эти чудесные белые ленинградские ночи, время влюбленных и романтиков. У меня долго в уме не укладывалось, как это возможно: ложишься спать светло, встаёшь – всё также светло. Только не понятно: а где же солнце? И сам собой выплывал каверзный вопрос: «Как ленинградские парни девок тискают? Ведь всё видно. Это сколько нужно храбрости иметь, чтобы первый раз в светлое время девушку поцеловать? Или они вечно бухими по ночам ходят?» То ли дело наши теплые и тёмные, правда, короткие летние белорусские ночи. Они без всякого алкоголя будоражат кровь и толкают на подвиги особенно в молодости.

А жизнь она била ключом, только за забором части. Учебка находилась на окраине города Ломоносов. По выходным дням из мощных динамиков городской танцплощадки до наших ушей, особенно когда стоишь в наряде по КПП, или ночным призраком бродишь по территории части в поисках возможного возгорания в элементе боевого расписания «Ночной дозор», доносились куплеты модных тогда шлягеров: «На пароходе музыка играет…», или на слова стихов С.Есенина «Я московский озорной гуляка…». Жизнь била ключом и трактором «Кировец» тянула к себе. Тем более, когда в кармане лежит письмо, в котором твои друзья, будущие офицеры, ставят тебя в известность, как круто они в отпуске отрываются с одноклассницами. Ведь мы теперь взрослые. Хотелось, не думая о последствиях, бросить всё, и откликнуться на этот зов жизни. Я думал, что у меня крыша поедет, особенно когда попал в наряд «Патруль».

Патруль – это сказка, это глоток, казалось навеки потерянной гражданской жизни, так как в увольнение в город отпускали только наших старшин, а курсанты об этом только мечтали. За успехи в боевой и политической подготовке, в качестве поощрения, командир роты меня и ещё одного моряка из нашей роты отправил в гарнизонный наряд «Патруль».

Место несения службы – городской парк в районе танцплощадки. От такого количества очаровательных, милых и улыбающихся девушек кругом шла голова. И когда одна из красавиц томно мне подмигнула и многообещающе поманила за собой – я не смог устоять. Моя крыша начала потихоньку съезжать в сторону, уступая место эмоциям и страсти, что дедушка Фрейд называет подсознательным. В этом порыве плоти, не теряя устойчивого визуального контакта с ленинградской феей, я стал потихоньку стягивать с руки повязку «Патруль», и, наверняка, рванул бы спринтером навстречу этой сказочной сирене, если бы не мозг.

– Стоять! – громом среди ясного неба прогрохотало у меня в ушах, и концовка слова «…ять!» пронизало все тело и дошла до самих пяток. – Ты куда, котяра, лыжи навострил? – последовал вопрос, а за ним следующий. – Ты, сколько лет собрался на флоте служить?

– Ты, кто? – наконец родил изумленный вопрос я.

– Кто, кто? – передразнил меня кто-то неизвестный и тут же враждебно продолжил: – Конь в пальто.

– Всё, – сказал я себе, – бросаю курить! – И стал внимательно изучать только что купленную пачку сигарет «Пётр I» на предмет обнаружения в составе опиатов или другой дури. – Это надо же, так торкнуло, что голоса слышатся и сам с собой стал разговаривать, а выкурил всего лишь одну сигарету. Пора завязывать с куревом.

– Курить ты ближайшие лет 10 точно не бросишь, а говорит с тобой твой собственный Мозг, – отчетливо услышал я.

– Это как? Я думал, что говорить со мной может только внутренний голос, он же совесть, – удивленно и ошарашено промямлил я.

– Ты ещё больший лошара, чем думал я, – злобно прогремел мозг, но дальше продолжил более миролюбиво: – За всем происходящем в твоем теле отвечаю я, твой мозг, и на берегу Финского залива с тобой разговаривал тоже я.

– Слышишь, ты умник! – начал наезжать я на серое вещество, – Чего ты не напрягся и допустил, что я не поступил с первого раза в институт?

– Флот твоя судьба! – безапелляционно заявил мозг и далее продолжил нравоучительно: – Я могу вмешаться только в детали нашей с тобой жизни. Если ты побежишь сейчас за этой очаровательной дочерью Евы – дисбат (дисциплинарный батальон) твой дом родной на ближайшие два года. Потом будешь дослуживать ещё три года, – итого, 5 лет службы.

– А может, я всё-таки сбегаю туда? – заискивающе кивнул я головою в направлении, всё также томно улыбающейся мне красавицы.

– Ты чего? Ты забыл, что тебе нужно туда, где грозно бьются волны о борт боевого корабля?

– А, вдруг, я потону или погибну в неравном бою с империалистами? И другого шанса в жизни не будет? – никак не мог я успокоиться, надеясь всё-таки рвануть навстречу соблазнительнице.

– Ни хрена с тобой не случиться, – злобно ответил мозг, показывая, что я ему уже надоел до чёртиков. – Гарантирую всё с лихвой наверстаешь после дембеля. А в настоящее время твой девиз: «Выйду я на дорогу, положу кое-что в лужу. Пусть оно там замерзнет! Зачем оно мне на флоте 3 года нужно! Конец связи.

II

На фоне этого нервного срыва, связанного с обломом в городском парке, под влиянием влажного балтийского воздуха (постиранные носки реально по двое суток никак не хотели сохнуть, вися под койкой)? и вследствие немереного количества слизанного и съеденного мороженого в патруле, я подцепил абсцесс горла.

Буквально вечером следующего дня я почувствовал, что мне не хватает воздуха. Некая невидимая сила своей жесткой рукой стала потихоньку сжимать мне горло, ограничивая поступление кислорода в организм. Время было вечернее и ближе к ночному.

Дежурный медик, из моряков срочной службы и ветеринарный врач по образованию, специализирующийся на лечении мелкого рогатого скота, типа баранов и козлов, даже не стал смотреть моё горло, а дал только половинку какой-то таблетки и сказал, что больше ничем помочь не может, а доктор будет только утром.

А мне становилось всё хуже и хуже. Старшины роты приняли cоломоново решение: мою койку вынесли поближе к дневальному и наказали дневальным посматривать за мной. Причём один из старшин проинструктировал дневальных, что они должны разбудить дежурного только тогда, когда увидят, что я перестал дышать, или у меня начнут синеть ноги. Дневальные всё были из «Дикой дивизии» и поняли дословно в части касающейся ног.

По неизвестной мне причине дежурный по учебному отряду в ротное помещение не приходил, а может и приходил, видел он меня или нет – я не знаю, а спас меня мой командир роты.

Наступил понедельник, а согласно устава, по понедельникам командиры подразделений в учебном центре прибывали пораньше, до подъёма, с целью его контроля. На вопрос прибывшего командира роты, что это такое, дневальный из числа наездников «Дикой дивизии» бодро доложил: «Курсант Пашко. Положен помирать. Надо доложить дежурному по роте, когда перестанет дышать и посинеют ноги. Дышать вроде перестал, а ноги пока до конца не посинели, а только начали».

Командир роты заревел так, что личный состав не только нашей роты, но и двух соседних, повыскакивал из своих коек и ломанулся получать оружие, пологая, что объявлена боевая тревога, вследствие коварного нападения финского флота на славный город Ломоносов.

В срочном порядке меня, уже потерявшего сознание, доставили в военный госпиталь, находящийся где-то между Большой и Малой Ижорой. Очнулся я в операционной, когда хирург в очередной раз тыкал мне под нос тампон с нашатырным спиртом. На какую-то минуту я пришёл в себя. Я сидел в кресле без боковых спинок. Двое мужиков в белых халатах поддерживали меня с двух сторон за руки. Иначе я бы упал. Третий придерживал мою голову. Хирург властно приказал мне открыть рот. Хирургическим скальпелем хирург вскрыл опухоль, и гной обильно потёк из ран. Я снова вырубился.

Очнулся я ближе к вечеру на больничной койке в хирургическом отделении только не в палате, а на коридоре. Палаты были все заняты. Тело было ватным. Каждое движение давалось с трудом. Страшно хотелось пить. Я с трудом привел мысли в порядок и осмыслил, что со мной произошло. Рядом пожилая женщина в белом халате мыла шваброй коридор. Я поинтересовался у неё, где можно попить воды. Узнав, что родом я из Беларуси с возгласом: «… землячок, я тебя сейчас угощу чайным грибом» – сердобольная женщина принесла стеклянную трехлитровую банку, в которой плескалась какая-то светло-коричневая жидкость. Одним махом я осушил 200 граммовый гранёный стакан. После чего моя голова поплыла по кругу, и я третий раз за сутки вырубился. Уколы дежурная медсестра колола уже в неподвижно лежащее и мирно посапывающее тело.

Утром следующего дня меня с трудом добудились, и я вынужден был идти сдавать на анализ кровь. Результатов долго ждать не пришлось.

Буквально через несколько часов меня вызвали к лечащему врачу. Моим лечащим врачом оказался всё тот же хирург, который накануне вскрывал мне абсцесс. Хирург был в форме майора медицинской службы и мрачнее самой черной грозовой тучи над Финским заливом. Начал он издалека. Я сразу понял, что что-то не так. Я даже не догадывался, чем я мог вызвать командирский гнев, но на всякий случай, заранее втянул виновато голову в плечи. Майор медицинской службы с трудом сдерживал себя, чтобы не перейти на мат:

– Пашко! Тебя вчера в одних трусах и тельняшке принесли на носилках в операционную умирающим лебедем. Ещё немного и, – дальше медик заговорил словами киногероя, – в твоём подъезде играла бы музыка, но ты бы её не услышал. Мне с трудом удалось тебе вскрыть абсцесс. После вскрытия ты прямо в операционной снова потерял сознание, насколько ты был обессилен. Я лично проверял тебя в конце рабочего дня. Дохлая рыба, выброшенная волнами на берег, и та выглядела по сравнению с тобой намного лучше. Ты пальцем пошевелить не мог.

Врач сделал паузу и перешёл к самому главному:

– А, теперь объясни, как ты сумел нажраться, и где ты, самое главное, достал алкоголь? Если ты, со слов дежурной медсестры, даже в туалет не ходил? Анализ крови показывает, что вчера ты конкретно накатил, и пил ты явно не компот?

Ах, вот где собака зарыта. Только выпив два стакана чудо грибного чая, из банки, которую в качестве доказательств, я вынужден был предъявить хирургу, – последний поверил в историю о доброй самаритянке и её сказочном чае, больше напоминающем перебродившую брагу.

– Да, хорош чаёк, – подвел итог хирург. – Неудивительно, что в крови обнаружили наличие алкоголя. Запомни! Следующий раз, за распитие спиртных напитков, вылетишь из госпиталя быстрее чайки, про которую вы, моряки, так любите петь.

В молодости меня всегда удивляло: как некоторые люди могут предвидеть будущее? Хирург принадлежал к этой категории людей. Я действительно вылетел из госпиталя, но только не в следующий раз, а через раз.

III

Время шло. Молодость брала свое. Организм восстанавливался, хотя болезнь не сдавалась. Хирургу пришлось откачивать шприцем гной из гортани, но не буду останавливаться на медицинских аспектах лечения болезни, а больше, по существу.

В воскресенье утром, когда я проходил контрольное взвешивание, я услышал: «Сынок!» Обернулся – и обомлел, за спиной стояли отец и мать. Всё просто. Моя сестра в это время училась в Волховском железнодорожном техникуме. Заканчивались каникулы, и родители привезли сестру с каникул, а заодно решили меня проведать, благо всё находится в районе Ленинграда. Мои родители работали на железной дороге и в советское время имели достаточно существенные скидки на проезд. По дороге заехали в учебный отряд, а оттуда в госпиталь. Всё логично и понятно.

Отец сразу взял быка за рога и предложил где-нибудь мирно посидеть. Госпиталь находился в старом поместье какого-то графа или может царского чиновника и состоял из ряда отдельно стоящих зданий в окружении парка. Въезд в госпиталь охранял удаленно стоящий одинокий флигелёк. Сторож из гражданского персонал сжалился над нами и пустил нас в комнату для отдыха и приема пищи. Мама, как любая мама, привезла много домашних вкусностей. Отец естественно достал заветную бутылку. Отказать отцу и не составить компанию, тем более не выпить за преемственность, отец также служил на флоте – у меня язык не поворачивался. Не зря говорят, дурак служит в армии, а пьяница на флоте. Хорошо посидели. Выпили всего не много. Её родную, только одну. Беда была только в другом.

Мой организм не был стойким и не привык ещё к таким химическим атакам. Он всячески не соглашался травиться алкоголем. Он просто его не принимал, отказывался перерабатывать и расщеплять на составляющиеся. Результат был закономерен.

Когда утром в понедельник у меня, не смотря на мои всё уловки, взяли на анализ кровь, я понял – это провал. Тучи враждебные грозно зависли над моей головой. Ждать покорно – не по мне. Я решил обострить ситуацию. С видом побитой собаки я стал ждать хирурга перед его кабинетом.

– Товарищ майор медицинской службы! – начал я по-уставному, когда врач разрешил мне войти в кабинет. – Разрешите доложить?

– И что ты интересное мне скажешь? Судя по твоему виду – ты уже успел за выходные где-то накосячить? – доктору было присуще чувство юмора, и он доброжелательно посмотрел на меня.

– Вчера ко мне приезжали из Беларуси родители…

– И ты вместе с батей вмазал, – продолжил за меня мою речь врач.

– Откуда он всё знает? – подумал я.

– Ну, ты и наглец! – всё также, находясь в хорошем настроении, произнёс хирург.

– Никак нет! Стечение обстоятельств, – продолжил я и принял строевую стойку.

– Я тебе дам стечение обстоятельств, алкаш начинающий! Свободен. Я подумаю, что с тобой делать.

Тучи над моей головой развеялись. Хирург не стал меня выгонять из госпиталя, и для постоянно присмотра за мной – меня из коридора торжественно переместил в палату. Лучше бы он этого не делал.

IV

Палата была большая. Восемь коек-мест. Одна проблема – всё больные представители Советской сухопутной Армии, и почему-то большинство стройбатовцы (строительный батальон). Травмы у них были специфические. Трое с переломанными челюстями. Для меня осталось тайной, как нужно упасть на стройке, чтобы сломать челюсть. Четвёртый с травмой головы. С его слов, поймал кирпич на голову. Пятый лежал с травмой ноги, но носился по госпиталю на костылях быстрее прогулочного катера по Финскому заливу. Когда решали, кто пойдет в самоход за «чернилом» – вызвался первым. Шестой – с гипсом на руке. Седьмой был кинологом караульной службы, и травма у него была служебная. Не зря моя бабушка говорила, что собаке верить нельзя. Его жалел весь госпиталь.

Он единственный, кто лежал и рвался побыстрей возвратиться в часть и посмотреть в глаза тому псу, который отправил его на больничную койку, укусив его за мужское достоинство. Горемыке кинологу на службе достался настоящий массивный «кавказец». Псы этой породы отличаются исключительным норовом и огромной пастью. Во время тренировки этой псине что-то не понравилось, и она со всей дури тяпнула бедного солдата кинолога за ту часть тела, по которой мужчину в половом плане отличают от женщины. Сам детородный орган не пострадал, а вот колокольчикам досталось. Псина, видно, была не своевременно привита, или утром зубы не чистила, так как яички опухли и были по размеру средними между мячом для игры в американский футбол и узбекской дыней. Его колокольчики в армейские трусы не вмещались, а штаны от больничной пижамы с трудом их закрывали. Бедолага с трудом передвигался. Однажды, на перевязке медсестра, возраст которой был близок ко второй молодости, и которая видела в этой жизни практически всё, первый раз увидев его достоинства, – не удержалась и воскликнула: «А ни фига себе!»

Вот в эту палату положили меня, единственного моряка. Не важно, что я море ещё не видел, но раз носил тельняшку – значит моряк.

На меня сразу наехали, чтобы прописывался в палате. Несколько дней я героически отбивался. Но однажды они меня так достали, что я дал деньги, лишь бы отстали. Гонцами за алкоголем вызвались быть одноногий и однорукий. Они возвратились с несколькими бутылками заветного 0.7 л вина «Агдам» и двумя пачками не первой свежести пряников. На что один из троицы переломанных челюстей весьма обоснованно через полуоткрытый рот, в который подавали только пищу, не требующую пережевывания, типа редкой каши и жидкого супа, с сарказмом процедил: «Грецких орехов на закуску, суки, принести не могли?» Эта троица закусывать отказалась, а вот от своей доли живительной влаги – нет. Пили наравне со всеми, не пропуская стакана. Я отбивался как крейсер «Варяг» до последнего, но был вынужден капитулировать перед весомыми аргументами, которые заядлые пройдохи используют, чтобы заставить выпить колеблющего: «Кто не пьет – тот не с нами. Значит стукач. Сегодня не пьешь – завтра Родину предашь!» А как же не выпить за щит Отечества, единое целое, союз Советской Армии и Военно-морского Флота?

Молод я был и к тому же глуп, как щенок до года. Чтобы доказать, что я не стукач и не трус – вынужден был выпить. Умный учится на ошибках других, я же упрямо предпочитал учиться на своих. Результат был закономерен.

До этого дня сухопутная братия хотя и пила каждый вечер, но всё проходило тихо. В этот раз почему-то без драки не обошлось. Разбили окно в палате и вставное стекло в двери. В придачу, когда я полез разнимать дерущихся, то – получил в глаз. Полечился называется…

Утро стрелецкой казни не заставило себя ждать. Лечащийся врач был немногословен и хранил олимпийское спокойствие, показывая всем своим видом своё нескрываемое презрение ко мне: «Пил? Драку ты устроил?»

Отвечать на вопросы или что-то объяснять не имело смысла. Лиловый синяк под левым глазом красноречиво свидетельствовал не в мою пользу. Я уже узнал, что стройбатовцы всё свалили на меня, как на организатора и идейного вдохновителя вчерашней вакханалии в палате: «Союзники, мать их…»

– За неоднократное распитие спиртных напитков, злостное нарушение госпитального режима, тебя выгоняют из госпиталя. За тобой уже приехали из учебного отряда, – отчеканил врач голосом председательствующего на Нюрнбергском процессе. После хирург сжалился и стал нормальным человеком, врачом. – Сам виноват. Если начнет обратно опухать горло, сразу требуй, чтобы везли в госпиталь. Я тебе ещё собирался удалить одну гланду, она сильно увеличена, и если будешь служить на Севере, то – могут возникнуть проблемы со здоровьем.

В этом вопросе врач был не прав. За два с половиной службы на Севере я даже ни разу даже простудой не болел.

V

Возвращение в роту происходило довольно холодно. Из встречающих почетного гостя был только командир роты. Личный состав был на занятиях. Учебка, всё-таки. Учебный процесс не должен останавливаться ни на минуту.

– Пашко! …, – дальше богатая на экспрессивность и не переводимая на литературный язык, нецензурная разговорная речь, показывающая, как по-отцовски командир относится ко мне, гремел раскатами грома в кабинете голос командира роты. – Ты же один из лучших курсантов роты. Через две недели пребывания в учебном отряде ты принял присягу и сдал на допуск к несению караульной службы. По всем предметам – только «Отлично», – начал нахваливать меня ротный. Дальше командир выдержал паузу, но гнев и нетерпимость к нарушителю воинской дисциплины взяла верх над разумом, и он продолжил Чапаевым на коне носиться по кабинету, рубая в капусту воображаемых беляков в моем лице:

–Пашко! Ты совсем…, – опять нецензурная брань в мой адрес, показывающая наивысшую степень мой «борзоты». – Ты первый на моей практике, кто за неполные две недели нахождения в госпитале трижды напился до поросячьего визга и устроил драку с мордобоем.

По существу, командир был прав. Кроме, мордобоя. Можно подумать, что драка проходит без мордобоя. Пострадал и получил в глаз только я: не мог я бить инвалидов. И до поросячьего визга в двух случаях было ещё далековато. А так всё верно.

–Ты что, скрытый алкаш? – это прозвучало больше похожее на утверждение чем на вопрос.

Я стоял и молчал. Оправдываются виноватые. Я себя виноватым считал только частично. Я не мог сказать командиру, что это был необходимый жизненный урок. Пройдя который, я сделал два важных умозаключения, которые стали основополагающими камнями моего мировоззрения не только на службе, но и на протяжении всей жизни:

1) Нужно в этой жизни иногда иметь смелость и твердо говорить: «Нет», – идя наперекор толпе, наплевав при этом на то, что при этом большинство из толпы думает о тебе.

2) Никто больше не склонит меня к распитию алкоголя, если я этого не пожелаю.

А дальше, задолго до окончания учебного отряда и распределения по флотам, я узнал, где будет проходить моя дальнейшая служба. Именно там, где три месяца холодно, а остальные девять – совсем холодно.

– Пашко! Запомни, я сделаю всё, чтобы ты остальные два с половиной года вместо пива сосал замерзшую мочу белого полярного медведя, где-нибудь на земле Франца-Иосифа или на Новой Земле.

– А ни фига себе, как далеко от Беларуси! – первым среагировал мой мозг, а я осознал, что Краснознаменный Северный флот ждет меня с распростертыми объятиями.

Но тогда я не знал, и, наверное, мозг также не знал, что, служа на Севере, кроме Новой Земли я увижу Африку, причём даже буду ножками по ней бегать и довольно продолжительное время.

Алкаш, да не тот

I

Практически, как говорят большинство военнослужащих, без происшествий с моей стороны прошла остальная учеба. За исключением того, что не оправдал я своего почетного титула «Алкаш».

К концу учебы в нашей роте стал таинственным образом пропадать одеколон. Бутылочки из-под одеколона в тумбочках у многих моряков оказались пустыми. И это явление стало приобретать черты эпидемии, несмотря на героические усилия дежурной службы поймать замаскировавшегося под курсанта алкоголика. Каждый раз, когда поступал доклад о таинственном исчезновении одеколона – меня тащили к командиру роты для контрольного занюхивая. Ещё бы. У меня всегда почему-то у первого бутылочка из-под одеколона всегда была пустой, и только слабый запах говорил, что в бутылочке когда-то находилась ароматизированная специфическая жидкость, не предназначенная для внутреннего использования. Ответ на этот вопрос я нашел только к концу первого года службы, и только на корабле.

После обнюхивая, офицерский корпус роты в полном составе призывал меня к совести: признаться, что это я по ночам, втихаря, похлебываю курсантский одеколон. Меня это так достало, что однажды я не сдержался и ответил «… что я только начинающий алкаш – одеколон не мой профиль, что я предпочитаю коньяк или чистый неразбавленный медицинский спирт, ну, в крайнем случае, и только в крайнем случае – могу пригубить водочки». Подействовало. К совести больше не призывали, но контрольное «занюхивание» продолжалось до конца учебки.

Второй раз я не оправдал почетное звание «алкаш», когда семь моряков из моего отделения (и я в том числе) были отправлены на помощь подсобному хозяйству. Только в 2005 году Министр Вооруженных Сил Республики Беларусь запретил при воинских частях иметь подсобные хозяйства. А в советское время каждая воинская часть имела свое подсобное хозяйство, где держали разную живность, начиная от курей и свиней, кончая крупным рогатым скотом. Наша часть специализировалась на хрюшках, и было их не просто много, а очень много. Двое моряков, которые все три года служили при свиньях: один в должности заведующего свинофермы, второй – в должности свинячьего доктора, и гордо носили морскую форму, не видя ни разу моря, не справлялись с оравой вечно голодных животных. Им в помощь отправляли иногда целое отделение, задачей которого было трёхразовое кормление этих разнокалиберных и разномастных пяточков, а вечером необходимо было также почистить их клетки от навоза. Этому наряду разрешалось прибывать в роту после отбоя. Всё считали, что после отбоя они в поте лица чистят «авгиевы конюшни» нашего подхоза (подсобное хозяйство), или варят в самодельном котле на утро следующего дня картофель и кормовые бураки для хрюшек, так как отходов из столовой для прокорма этой оравы хрюкающих четвероногих, живых поставщиков мяса и сала к нашему столу не хватало.

Уже после обеда двое вологодских парней Гоша и Кеша, жизненный девиз которых был «Всё пропьем, но Вологду – никогда», несмотря на мой категорический протест, предложили бухнуть. Я со своим протестом остался в гордом одиночестве. За свинофермой был секретный для командования пролаз, который был «дорогой жизни» для разного рода самоходчиков и поклонников Бахуса. Хотя до ближайшего магазина, со слов ходоков, было порядка 6 км по пересеченной местности, гонцы вернулись благополучно с полной авоськой вина, популярного в то время 0,7 литра «Агдама».

Даже без всезнающего мозга я понял, что ничем хорошим это ни кончиться. Ближе к отбою мои будущие боевые товарищи, так как с тремя из них я буду в дальнейшем служить на одном корабле, кружком разместились возле большого котла, в котором варился завтрак для хрюшек. В лучах заходящего солнца мне показалось, что я попал на один из многочисленных островов Океании, где местные аборигены из племени пумбо-юмбо, обкурившись какой-то гадости, с невозмутимым спокойствием наблюдают за горением огня в предвкушении свежего мяса, не забывая при этом потягивать из горла «Агдам». Я был прав. Мяса они потом захотели. Я же почистил одну из клеток и отправился спать в роту, предварительно приняв холодный душ и переодевшись в повседневную форму. Закаливанию будущих морских волков уделялось большое внимание, поэтому теплая вода в учебном отряде была только в бане и только по субботам. Дальнейшее мною написано со слов дежурного по учебному центру.

Подсобное хозяйство находилось на значительном удалении от основных зданий учебного центра. И на то были веские причины. Не только на самом свинарнике, но и на прилегающей местности господствовал специфический запах, которым через несколько секунд пребывания на данной местности пропитывалась вся форма. Запах этот по своим парфюмерным качествам, как Вы, читатели, сами догадались, был полной противоположностью кёльнской туалетной воде и женским духам «Шанель №5». Из-за этого специфического запаха не только офицерская нога, но даже нога дежурного по части, который в ночное время ответственен за всё безобразие, происходящее на территории части, эту невидимую, но осязаемую черту, редко пересекала. А в этот раз он вынужден был вмешаться и прийти на помощь бедным хрюшкам.

Осуществляя обход вверенной до утра ему части, он сначала услышал, как два неокрепшим баритона запели модную в то время молодежную песню «Комната с балконом и окном…», а затем его ухо резанул дикий вопль поросенка, нежелающего ранее срока быть убиенным. Когда он вошёл на центральный дворик военной свинофермы, то, прежде всего, увидел Гошу и Кешу которые, несмотря на усиливающий свинячий визг, обнявшись, сидели возле костра и горлопанили «Комнату с балконом и окном…». Рядом с ними мирно посапывало в две дырки бесчувственное тело военного моряка. К лодыжке правой ноги которого тонкой бечевкой за заднюю ногу был привязан источник нарастающего визга, небольшой поросенок. Поросенок не прекращал попыток вырваться. Свое желание жить он сопровождал диким, душу раздирающим визгом. Тело, несмотря на то, что поросёнок каждый раз, стремясь сбежать, чувствительно дёргал за ногу, и на непрекращающийся визг – не обращало на всё происходящее никакого внимания и признаков жизни не подавало.

Самое интересное проходило чуть поодаль. Там проходило настоящее сафари. Трое моряков, в которых проснулся охотничий инстинкт их предков, первобытных неандертальцев, вооружившиеся самодельными копьями из подручного материала, в пьяном азарте, издавая боевые гортанные звуки своих предков, с диким восторгом носились за подсвинком, который не имел ни малейшего желания в этот вечер пойки на жаркое или шашлык для защитников Отечества. Среди этой тройки метателей копей выделялся Леха Турсин, с которым моя военная судьба будет тесно связана оставшиеся два с половиной года. Он выделялся не только ростом, но и огромным тесаком для рубки бураков в руке. С налитыми кровью глазами и перемазанный грязью и навозом он совершал, к счастью для подсвинка, неудачные гигантские прыжки с падением на землю, стремясь поймать и сразу пригвоздить тесаком к земле, это проклятое и визжащее свинячье существо. Напуганный бедный подсвинок, понимая, что возможно это последняя ночь в его и так не длинной жизни, бегал, увертываясь от копий и тесака, быстрее олимпийских спринтеров, не забывая при этом дико визжать. Всё остальное свиное сообщество фермы из-за солидарности с собратьями зашлось в таком диком визге, что дежурный достал табельный пистолет и хотел его применить, чтобы прекратить эту вакханалию. Он его не использовал только потому, что долго раздумывал, по кому первому стрелять: несчастным поросятам или по этому отличнику военно-морского флота с тесаком в руке. Это был конкретный залёт. Разбор полётов оставили на утро.

II

Утро не заставило себя ждать. Утро или день они всегда одинаковые, а вот люди бывают злые. Командир роты в добром расположении духа пересёк КПП части и не знал какую свинью подложил ему любимый личный состав. В то время мобильников, всевозможных гаджетов и других навороченных достижений цивилизации не было, поэтому его ночной сон не был потревожен. Однако, как только улыбаясь солнечному дню он вошел на КПП, как чёрт из табакерки к нему подскочил дежурный и довёл до его сведения, что капитан первого ранга (командир учебного центра) желает видеть командира роты немедленно. Хорошее настроение тут же улетучилось. Ранний визит к командованию ничего хорошего не сулил.

Командир части вставил командиру роты конкретно, аж по первое число следующего месяца. Поэтому капитан третьего ранга ворвался в расположение роты с распирающим его желанием, вставить всем, кто подвернется под руку, со значительным запасом, не только по первое число следующего месяца.

Раздолбаи, они же несостоявшиеся убийцы двух подсвинков, а по-военному злостные нарушители воинской дисциплины, по стойке, принимаемой по команде «Смирно», стояли возле кабинета командира рота. Им страшно хотелось спать, а ещё больше им хотелось хлебануть холодного огуречного рассола или чего-нибудь подобного, что могло бы потушить внутренний пожар. Всю ночь дежурный по части и заместители командиров взводов роты, применяя запрещенные ООН приёмы, не давая возможности бедолагам поспать и попить воды, терзали их с целью выяснения полной картины преступления. К утру раскололи несчастных как грецкий орех, только в части касающегося свиней. Сколько было вина, где брали, как пронесли на территорию части – молчали как партизан на допросе. Признали и раскаялись лишь в самом факте распития спиртных напитков и в преднамеренном покушении на убийство двух поросят. Лично я, не верю, что они собирались наслаждаться жарким на сухую. Сто пудов, где-то зашкерили пару пузырей на опохмел.

В ходе опроса вырисовались интересные вещи. Оказывается, первого поросенка по старой доброй морской традиции подводников они хотели зажарить на вертеле и преподнести в дар командиру роты, как знак уважения и ничего более, а второго они ловили на жаркое для себя, уж больного свеженины хотелось. Это только в малых количествах алкоголь полезен до бесконечности, а в больших количествах – однозначно вреден и приводит к тяжким последствиям как для самих принимающим алкоголь на грудь, так и их окружающих. Полет фантазии мозга находящего под порами алкоголя непредсказуем.

Командир решил устроить показательную порку. На центральном проходе казармы был построен весь личный состав роты. В строй загнали всех: больных, хромых и даже суточный наряд. Перед строем, понуро опустив голову, стояли «залётчики».

Структура разноса начальником подчиненных, по-моему, мнению одинакова и не менялась в войсках уже лет сто. Сначала начальник кратко информирует несведущих, что такое героическое совершили их боевые товарищи, и тут же даёт личную оценку их умственным способностям с информацией, что он с героями сделает. После чего следует резюме в виде наказания за совершенное.

Самое интересное – это оценка умственных способностей. Она обычно самая яркая, экспрессивная и насыщенная ненормативной лексикой, в простонародье матом, где слова, в нашем случае, «раздолбаи», «дебилы» и «олигофрены» были единственными словами пригодными для воспроизведения и служили ключевыми, связывающими словами непрерывающегося потока русского мата. Это только в английском языке «Fuckyou» может переводиться в зависимости от полета фантазии как «и пошёл ты…», и «и видал я тебя…», и как кое-что другое, имеющее отношение к половому акту. Русский же разговорный матерный язык богат и разнообразен. В нём каждое произнесенное слово имеет свою эмоциональную окраску и несет конкретное стилистическое значение.

Наказание для провинившихся было жестоким. Так как в пьяном угаре и в погоне за ничем не провинившимся поросёнком, они забыли почистить клетки хрюкающей братии – в течение двух недель каждый вечер должны были там, на месте совершения преступления, в свинарнике, реабилитироваться перед свиньями ударным трудом. Кроме того, командир к радости дежурной службы ужесточил наказание. По возвращению с принудительных работ ротный туалет, а по-флотски гальюн, также поступал в их распоряжение, где они могли отточить своё мастерство по уборке отхожих мест.

Это сейчас в армии при чистке ротных туалетов дневальные надевают перчатки, и к их услугам различные ёршики и губки, а также разномастная и разнокалиберная порошковая и жидкая химия, которая, способна даже камень превратить в порошок и обеспечить сияющую улыбку вашему унитазу или туалетной чаше. В то время было всё проще. Руки моряка, которым не страшна никакая инфекция и зараза, хозяйственное мыло, а из подручных средств – твоя зубная щетка и лезвие из станка для бритья марки «Нева» или «Спутник». Однако в то время гальюны, как в учебном отряде, так и на кораблях, всегда были в идеальном порядке, и приветствовали посетителей сверкающей белоснежной улыбкой. Только легкий запах дезинфицирующего средства напоминал, что ты в гальюне, а не в комнате для релаксации. Флот во все времена славился своей, доведенной в какой-то степени до мазохизма, склонностью к чистоте.

Не забыл командир роты и про меня.

III

После обеда я получил команду прибыть к командиру роты. Вызов к начальнику никогда ничего хорошего не сулит, как для офицера, так и простого моряка: или начальник нарежет новых задач, и будешь летать и скакать в мыле как лошадь Буденного, или получишь очередной нагоняй. Я с опаской зашел в кабинет командира. Надо немного отступить и внести дополнение в повествование.

Во время разворачивания ночью этой трагикомедии мой сладкий сон на привольно гражданскую тематику был жесточайшим образом прерван заместителем командира взвода. Я уже упоминал, что в учебке он был для меня Богом, царем и ближайшим воинским начальником. Первое, что я видел когда засыпал и поднимался по команде «Рота подъём!» – это была его физиономия. В этот раз от него последовала совсем другая команда: «А, ну ка, дыхни!». Я покорно выполнил команду, глубоко надеясь, что мне позволят досмотреть сон, в котором, в отличие от жизни, кое-что наклевывалось. Самое страшное, когда обламывают на самом интересном. Команда, произнесенная стальным голосом: «Бегом в коморку старшины роты», – вернула меня к реальной флотской жизни. По пути следования от дневального я узнал о далеко не героических действиях моих сослуживцев.

В ротной коморке меня ждали наши ротные старшины, заместители командиров взводов, которые собрались чтобы помочь моему замковзводу выяснить всю картину происшествия и допросить основного алкоголика роты. Диагноз. который установлен самим военным госпиталем. Сначала каждый из них провел неоднократное контрольное занюхивание паров, выдыхаемых моим невиноватым ни в чём организмом. К их великому разочарованию, я был абсолютно трезв, но всё равно начали они довольно сурово, забыв, что военнослужащие должны обращаться друг другу только на «Вы»:

–Ты, алкаш! Почему ты трезвый, когда остальные кто был с тобой пьяные?

Слава бывает разной. Сам виноват.

Надо отдать должное моему замкомвзводу. Утром он объективно доложил, что я был в группе залётчиков, однако прибыл по отбою абсолютно трезвым.

Командир роты встретил меня спокойно. Всё логично и понятно. Виновные наказаны. Пар спущен. Можно расслабиться, и к нему вернулось доброе настроение. Начал он издалека:

– Пашко! Я знаю, что тебе предлагали принять участие во вчерашнем празднике жизни, и ты отправил их дальше чем-то место, где будешь служить сам, то есть значительно дальше, чем Заполярный круг. Установлено, что одеколон из тумбочек пил не ты, и что к алкоголю ты равнодушен. По учебе ты один из лучших. Из тебя получится толковый моряк. Командир взвода и преподаватели о тебе лестно отзываются. Объясни, что могло такое случиться, что ты трижды умудрился напиться в военном госпитале?

И я вынужден был кратко поведать свою эпопею, связанную с нахождением в госпитале.

– Да… – подвёл итог и заулыбался командир роты. После чего произнёс крылатое выражение, которое я запомнил на всю жизнь, и с которым прошла вся моя служба: – Не служил бы я на флоте, если бы не было смешно.

Наряду с «Годковщиной» так оно и было, и слово он своё сдержал, служить меня он отправил на Северный флот.

Навстречу северному сиянию

I

Белой чайкой, скользящей по греблям морских волн, незаметно пролетело время в учебном отряде, и вот я в вагоне пассажирского поезда упрямо и напористо двигающего из сердца колыбели революции Ленинграда в центр Кольского полуострова – город Мурманск. Меня не покидает ощущение «дежа вю». Вагон под завязку набит молодыми моряками, окончившими учебные отряды и спешащими на Северный Флот. Нас сопровождает какой-то капитан-лейтенант и двое старшин, которым наплевать на нас. Они заперлись в купе проводников и всю дорогу пили, предоставив нас самим себе.

А вагон гудел как улей, благо водки в вагон-ресторане хватало. Выпитая, практически без закуски, водка тут же била по буйным головушкам, и вагон превращался в балаган. Молодое пополнение Северного Флота бухало так, словно завтра наступит апокалипсис. Я в этом празднике жизни участия не принимал. Забился на верхнюю полку и через окно рассматривал карельский пейзаж.

Была глубокая осень. Мелькающие за окном чахлые сосны и ели, растущие на болотистой местности, вызывали хандру и чувство необъяснимой, зарождающей где-то там далеко-далеко в душе тревоги.

Ближе к Мурманску ландшафт поразительно поменялся. Лес исчез, и кругом только сопки, покрытые снегом. Изредка на этих сопках можно было увидеть одинокие низкорослые карельские березки, и такого же роста сосны и ели, которые гордо, назло морозу и студёному полярному ветру, корнями зацепились за этот скалистый грунт и упорно тянулись к небу и солнцу.

Мурманск, уютно укутанный снежным покрывалом, встречал нас полярными морозами. На железнодорожном вокзале наш вагон, а также еще два вагона, прицепили к видавшему всё на этой земле небольшому портовому локомотиву, который неторопливо потянул свой груз вдоль Кольского залива в сторону сердца Северного Флота – города Североморск.

Дав напоследок два гудка, словно говоря «…не дрейфь, пацаны», трудяга локомотив закончил свой незамысловатый путь на задворках Североморска. Поступила команда покинуть вагоны.

II

Общей колонной мы прибыли в экипаж, прямо в столовую. Столовая впечатляла своей масштабностью. По моему наблюдению, около 2-х тысяч моряков могли сразу принимать пищу. Нас накормили горящей натуральной картофельной кашей с рыбой и чаем с маслом, что было очень кстати после вынуждено, не побоюсь этого слова, дорожного голодания. Дальше как в сказке: чем дальше – чем страшнее.

После плотного завтрака нас, это человек 60, как стадо овец загнали в военный клуб. Военный клуб того времени мало чем отличался от любого клуба в сельской местности. Архитектура советской эпохи не баловала советского обывателя изысканными стилями. Сцена и зал. Стулья деревянные с откидными сиденьями, которые были закреплены по трое между собой. Чудесные стулья моей молодости. В школьные годы все летние каникулы я провёл в деревне у бабушки. Одним из приятных развлечений в сельской местности был поход в кино. Билет стоил всего 10 копеек, это если на взрослый фильм, на детский фильм значительно дешевле. Не беда если нет денег. Два куриных яйца с бабушкиного курятника и – ты смотришь широкоформатный фильм про американских индейцев, где главную роль исполняет югославский актер Гойко Мутич, всеми любимый индеец Советского Союза. Так что бартерные отношения начали зарождаться уже при социализме. Вечером стройные и параллельные ряды стульев моментально разбирались и выстраивались вдоль стен, а клубный кинозал в одно мгновение превращался в площадку для «танцев-обжиманцев». Вот поэтому они были ещё на заводе скреплены по трое. В Советском Союзе думали наперед, прежде чем что-то произвести.

А вот спать на них было невозможно. Нам предстояло ночевать в этом зале. Некоторые моряки стали объединяться в тройки. Одну шинель укладывали на пол, а двумя накрывались.

Я снял ботинок и ступил ногой на пол – он был холодный, причём очень. Спать на нём–увольте. Здоровье превыше всего. Пришлось приспосабливаться спать на стульях. Изогнувшись невообразимым образом, я как-то умудрился на них разместиться.

Утро следующего дня морозным. На улице было около двадцати градусов мороза. После завтрака молодое пополнение флота, построили на плацу экипажа. Необходимо было ждать представителей с кораблей, а они не спешили, а вот мороз наоборот, крепчал. Одна из прописных истин Северного Флота гласит: «Североморец не тот, кто мороза не боится, а тот, кто тепло оденется». Золотые слова. От себя добавлю: «И ещё, кто ноги в тепле держит».

Мой военный опыт показал, что ты можешь быть одет хоть в тулуп, но, если ноги мерзнут – начинает мерзнуть всё тело. Сначала ты чувствуешь, что мороз потихоньку прихватывает пальцы на ногах. Ты героически сопротивляешься и начинаешь выбивать чечётку ногами. Через некоторое время понимаешь, что танцор с тебя никудышный, и долго долбить замерзающими ногами землю или палубу у тебя нет сил и–ты сдаешься. Мороз от ног подымается выше. Тело, а точнее мышцы, начинают интуитивно сжиматься и – ты с бравого, румяного моряка, которому любое море по колено, превращаешься в плененного в 1943 году под Сталинградом немца. Кроме того, зубы начинают предательски клацать. Ты пытаешься бороться с общим охлаждением организма путем непрерывного травления организма никотином. Помогает, но ни надолго. Дальше мороз добирается до мозга. Шарики и ролики в мозгу начинают замедлять свой ход, вызывая всеобщее оцепенение и безразличие ко всему происходящему, и смерть на мягких и пушистых котиных лапках начинает к тебе подкрадывается, предлагая закрыть глаза и уснуть.

Хотя мы были одеты по-зимнему, мороз не давал расслабиться. Нам разрешили клапаны зимних шапок развязать и завязать под подбородком, но страшное было в том, что на ногах у нас были «гады», грубые и малопригодные для Севера ботинки. Ноги замерзали через полчаса пребывания на улице, а за ним – всё тело. С целью недопущения обморожения личного состава, нам позволили то, что в самом страшном сне не может присниться строевому командиру. Курить, не покидая строй, на самом святом месте любой части, на строевом плацу.

Первый раз я по-настоящему замерз, как цуцик на дне морском. В тот момент я готов был отправиться в самый грязный трюм любого корабля, чистить день и ночь грязь, остатки мазута с переборок, выполнять любую грязную работу, лишь бы было тепло. С каким удовольствием я стоял и вспоминал кресла в актовом зале. Что мешало разместить нас в относительно теплом актовом зале? Где мы накануне провели ночь. Я настолько замерз, что перестал бояться «годковщины», про которую только и говорили на плацу, куря одну за другой сигареты. Зря…

В тот же день ближе к обеду меня и ещё пятерых окончательно замерших молодых моряков забрал с плаца какой-то мичман и отвёл на «БПК» (Большой Противолодочный Корабль) «Огневой». На этом гвардейском корабле я столкнулся с явлением намного страшнее, чем мороз. От мороза можно укрыться в тепле, а от этого явления – спасения молодому моряку на первом году службы не было, и название ему «годговщина».

«Годговщина» (дедовщина)

I

Прежде чем взяться за этот сборник рассказов, я много времени думал: «Стоит ли вообще браться за перо?». Так как понимал, что «годковщину» никак не обойдешь. Без главы «Годковщина» можно смело в заглавие книги было ставить «Сказки про службу на флоте». Была и вторая сторона этого вопроса – моральная: «Имею ли я право про это писать?». Через «годкощину» прошли все, кто служил на надводном флоте и береговых подразделениях флота (про подводный флот мне ничего не известно) в конце семидесятых и восьмидесятых прошлого столетия, но не каждый, кто через неё прошёл, скажет правду. У сильной половины человечества не принято рассказывать о том, как тебя унижали морально и физически, превращая в забитое и покорное существо человеческого рода, готовое безропотно выполнить любую прихоть «годка». Это была система подавления и унижения личности, противостоять которой одиночка не мог, так как в случае бунта, ты был один – а они (старослужащие) как шакалы стаей наваливались на тебя. Только единицы были способны не сломиться, выдержать побои, и не выполнять прихоти зарвавшихся от безнаказанности и наслаждающихся своей властью над другими отщепенцев рода человеческого, потому что назвать людьми некоторых язык не поворачивается.

«Годковщина» (армейский вариант «дедовщина») – это страшная реальность срочной службы великого и могучего СССР прошлого столетия. Будущих моих критиков я хочу сразу предупредить, что, взявшись за тему «годковщина», я не ставил цель вскрыть социальные причины этого уродливого проявления нечеловеческого, а иногда, не побоюсь этого слова, садистского отношения некоторых старослужащих к молодым матросам. В этой главе я буду писать про то, что видел собственными глазами, и про то, что прошёл сам и прочувствовал каждой клеткой своего тела, а также мнение по этому поводу тех, кто служил рядом со мной.

На юридическом языке я бы дал определение «годковщины» следующее: «годковщина»– это неуставные взаимоотношения старослужащих моряков с молодыми моряками. Но слово «взаимоотношение» – это слишком громко. Больше подходит линия поведения старослужащих по отношению к молодым морякам, так как молодые моряки, а на морском сленге «караси» никакого права голоса не имели, и обязаны были выполнять любую прихоть старослужащего, в противном случае их ждала физическая расправа, а точнее избиение. А дурость или полет фантазии старослужащего определялся только его серым веществом в голове или его отсутствием.

С «годковщиной» молодой моряк сталкивается с первого дня как попадает на корабль. Так было и со мной. По прибытию на Северный Флот из Экипажа нас шестерых «карасей» сначала привели на БПК «Огневой» точная копия, а точнее один и тот же проект, брат-близнец БПК «Стройного». Разместили нас в кубрике БЧ-2(БЧ-2–ракетно-артиллерийский часть). Красавец «Стройный» в это время был где-то в морях, а нам велели дожидаться его возвращения. Несколько дней мы сидели на рундуках (металлические ящики в кубриках прикрепленные к переборке в один ряд и используемые для хранения вещей личного состава, а также для сна в ночное время), боясь лишний раз выйти покурить или в гальюн, потому что с первых наших шагов по палубе настоящего боевого корабля мы стали невольным свидетелями той самой «годковщины», про которую так много слышали по дороге на флот.

Едва мы немного отогрелись, и, как новорожденные птенцы в гнезде несмело вытянули шеи, чтобы ознакомиться с кубриком и его обитателями; один из старослужащих, рослый широкоплечий детина, подозвал к себе молодого моряка. «Карась» был на голову его ниже и тонок в талии как хворостинка. Телосложением он был больше похож на хрупкую девушку подростка. После нескольких вопросов годок внезапно нанес «карасю» сильнейший удар рукой в грудь. Удар был настолько силен, что молодой моряк отлетел метра на два и упал на палубу, качаясь от боли. От физической боли и человеческой несправедливости у бедного парня по лицу потекли горькие слезы. Все, кто находился в кубрике, смотрели на происходящее, как обыденное явление. Никто даже пальцев не повел, чтобы помочь несчастному или сказать этому представителю рода человеческого, что детей или тех, кто, слабея тебя – бить нельзя, что эту прописную иcтину он должен был усвоить еще с молоком матери.

Для меня это был шок. Там на «Огневом» я первый раз, а потом и на «Стройном» до конца своей службы, часто задавал себе вопрос, на который даже сейчас, не нашел ответа: «Человек, ты кто? Творенье Божье или наказание Божье?» Но лучше всех и точнее по этому поводу когда-то изрек Ф.Достоевский: «Человек, сколько в тебе осталось от человека?»

То, о чём мы слышали, и во что мозг категорически отказывался верить, постоянно нашептывая, что все эти рассказы про «годковщину» и «дедовщину» – сказка для сопливых юнцов, оказалось правдой и жестокой реальностью. И в этой реальности, в которую я попал, нужно было продержаться минимум год и, самое главное, не только продержаться, но и остаться человеком, и не утратить веру в человечество. А это был не единичный случай, который я наблюдал на БПК «Огневой» за двое или трое суток, пока нас не забрали на «Стройный», где пришлось познакомиться с «годковщиной» значительно ближе.

И вот, нас шестерых молодых моряков, наконец-то привели на БПК «Стройный». Мы попали служить в РТД (радиотехнический дивизион) БЧ-7(боевой части 7). БЧ -7 состояла из РТД и дивизиона связи. Мы с ними практически не пересекались, хотя кубрики были рядом. Там правили свои «годки», а у нас свои. За исключением несения вахты или службы, где её жестко контролировали офицеры и мичманы, повседневная жизнь была построена и держалась исключительно на «годковщине». Начиная с подъёма, кончая отбоем. Только почему-то отбоя как такового у «карасей» не было. Ложились спать в 2-3 часа ночи. Первые полгода на корабле поспать 4 часа – это было счастье. Не спали по одной причине: из-за «годковщины».

На описываемый момент, а это ноябрь 1984 года, в РТД было 42 человека. Из них 6 «карасей», 1 «борзый карась» (прослужил год), 2 полторашника (прослужили 1,5 года), 22 «годка» (прослужили 2,5 года), остальные прослужили 2 года и «дембеля», ожидающие увольнения в запас. Так вот, за всех этих 32 человека работать приходилось «карасям». Согласно корабельного устава, на корабле три раза в сутки осуществляется приборка. Это значит, что на всех объектах должен был наведен идеальный порядок. Верхняя палуба, внутренние коридоры, тамбура и служебные помещения, называемые на флоте постами, – все было закреплено за отдельными командами и подразделениями. Порядок подразумевал собой, что верхняя палуба должна быть убрана зимой от снега и мусора, медяшки на шпангоутах должны быть надраены и блистать, как известная всем часть тела у кота, в коридорах, в постах и других различных помещениях линолеум должен был вымыт и очищен от следов прогар и ботинок. Флот всегда славился чистотой и порядком. Согласно всё того же корабельного устава, приборку должен осуществлять весь личный состав, но в том и фишка «годковщины», что её основной принцип гласит, что работать и выполнять всю грязную работу должны те, кто прослужил мене 1,5 года. А так как нас было всего семеро, а остальное морское воинство работать категорически не желало и не стремилось, за редким исключением, то, особенно в вечернее и ночное время – драили (мыли, чистили, натирали) все объекты дивизиона мы, бедные и бесправные «караси». Лично я к работе относился спокойно, кому-то надо же драить «Машкой» (флотское название специальной швабры) верхнюю палубу или мыть и натирать палубу во внутренних помещениях. Для меня в этом ничего зазорного не было. Обидно и невыносимо больно было моральное унижение и связанное с ним физическое унижение. Но всё по порядку.

По прибытию на корабль, нас распределили по командам. Я и Леха Турсин (Фамилия изменена сознательно, уж больно колоритная личность) попали в команду «Вымпел». Командиром отделения был «годок» Слава Ламкин родом из Астрахани. Благодаря ему и земляку из Волковыска Володе Матушинцу, командиру кормового отделения «Турель», я морально не сломался. Они были моими ангелами спасителями в этой клоаке под названием кубрик, где в основной массе происходили эти проявления «годковщины».

В начале все шло вроде неплохо, нам дали месяц времени на сдачу зачетов по допуску к несению вахт на боевых постах, дежурств и нарядов. В каждом подразделении назначается дежурный и дневальные, плюс дополнительные наряды на работы, например, дежурным или рабочим на камбуз – это обязательные наряды, вне зависимости корабль на ходах или на стоянке в базе.

Первую неделю мы, мирно, не спеша, за исключение ночных работ по наведению порядка, сидели по боевым постам и готовились к сдаче зачетов. Мы делали вид что учимся, а на самом деле, мирно дрыхли, полагая, что времени предостаточно. Я даже подумал, что «годковщины» на «Стройном» нет, но не тут-то было.

Буквально через неделю после прибытия, а это была пятница, мы с ней познакомились во всей красе. В ту злопамятную пятницу, после завершения приборки, и когда уже давно была дана команда «отбой», и за бортом стояла глубокая полярная ночь – нас всех «карасей» собрали на БИП (боевой информационный пост). Рулили ночным построением наши «полтарашники» из БЧ-7: Лютый и второй украинец по имени Виктор. Хотя их было двое, но мой призыв, и следующие за нами призыва, запомнили их на всю жизнь. Они только что вышли из разряда «карасей» и поэтому старались во всю, чтобы доказать тем, кто их недавно прессовал, что теперь они такие же как последние, неприкасаемые, что отныне они могут наслаждаться властью над другими и ни черта не делать. Оба они были Викторами, и вместе служили на БИП, но были полной противоположностью друг другу. Лютый (одна фамилия чего стоит) высокого роста, брюнет. Он был самый умный из них двоих, и поэтому самым опасным для нас «карасей». Второй Виктор был среднего роста обычного телосложения, и имел русые волосы. Этот гад, с ярко выраженными признаками садиста, предпочитал сразу бить, а потом разговаривать. Забегая вперед скажу, что сценаристом и ведущим всех «представлений» для «годков», разыгрываемых в кубрике с участием «карасей» был именно Виктор номер 2. По «карасёвщине» ему сильно доставалась, поэтому он отрывался не на тех, кто его угнетал, а на нас, беззащитных «карасях». В дальнейшем им на БИП был распределен «карась», их земляк по фамилии Куцый. Буквально через месяц от издевательств и недосыпания Куцый трясся как припадочный. На парня смотреть без слез было больно.

Лютый, как старший брат, спокойно и нравоучительно начал с нами душевную беседу. Он довольно подробно, доступно, красочно и убедительно разъяснил нам суть «годковщины». Свою воспитательную беседу Лютый закончил цитатой из Библии, мол, Бог терпел и нам «карасям» до 1,5 года велел терпеть. А потом настанет наше звездное время. Мы даже не догадывались, что это только прелюдия перед следующей сценой под названием «Втягивание новобранцев в службу». После чего Лютый приступил к анализу усвоенных нами знаний за текущую неделю. Знания наши были чуть выше нуля. Для активизации деятельности серого вещества в наших головах нам приказали согнуться и достать пальцами рук пола. Сначала я думал, что это какой-то морской прикол, но не тут-то было. Такого унижения, последующего за этой сценой, я никогда в жизни не испытывал. Пока мы старательно тянулись руками к носкам ног, Виктор номер 2 деревянным клином, предназначенным для заделки дыр в борту в случае необходимости, со всего размаха врезал каждому из нас по тому месту, откуда ноги растут. Моя первая реакция была, хорошо, что не попал ниже, иначе после дембеля пришлось бы евнухом устраиваться в гарем к арабским султанам. Вторая мысль была философской: «Почему за всё в нашей жизни, отвечает та, часть тела, о которой мы всегда говорим с пренебрежением? В детстве за поведение, в школьные годы за обучение, в молодости за приключения, а когда болеем – то за процесс излечения». Но потом стало больно и грустно.

Как только мы пришли от шока немного в себя, активно потирая руками ушибленную часть тела, Лютый также спокойно добавил, что теперь каждую пятницу нас ждет повторение процесса ускорения в обучении, и оно будет продолжаться, пока мы не сдадим зачеты по допуску к несению службы. Сверх того, мы должны выучить фамилии, имена и отчества всех годков и имена их любимых девушек. Последнее зачем – не знаю. Напомню, что годков у нас на тот момент было 22 человека. А познакомиться с ними и увидеть их настоящую натуру, нам предстояло в следующие два дня, а это была суббота и воскресенье.

Побитые, как нашкодившие котята, мы, прежде чем идти спать, отправились на бак (передняя часть корабля, где разрешается курить на стоянке корабля). На душе было муторно и тошно. Хотелось побыть одним и поговорить про жизнь, прежде чем возвращаться в эту преисподнюю под названием кубрик. Еще там, на БИПе, я решил, что это больше не повторится. К своим 18 годкам в уличных драках я уже пару раз получал по соплям, и знал, какова она на вкус собственная кровушка. Кое какой опыт в этих делах у меня уже был.

Я был настроен на бунт и очень рассчитывал на Леху Турсина. Лехе было 23 года, когда его загребли на флот. Со своими 172 см я едва макушкой головы достигал его плеч. На соревнованиях по гиревому спорту во время службы он брал всегда призовые места. Его кулаки размером не уступали пивным кружкам в береговых забегаловках. Этакий воронежский богатырь среднего размера, но с заячьим сердцем. Имея такую фактуру, я бы уже в первый раз Лютого и Виктора по переборке размазал бы, а потом пришёл в кубрик и половину «годков» на больничную койку отправил бы, потому, что вторая половина – наложила бы в штаны от страха. К моему большому разочарованию, никто не согласился на бунт на корабле, и с этого момента во взаимоотношениях между мной и моим призывом прошла небольшая трещина, которая к дембелю превратилась в широкий овраг недопонимания. Мне стало ясно: каждый выживает, как может. А впереди была первая суббота на корабле, а за ней и воскресенье. Когда мы «караси», по-настоящему, прочувствовали каждой клеткой своего тела «годковщину».

Суббота. День большой приборки. Большая приборка на корабле отличалась от приборки в учебке только объемами выполняемых работ. А так, всё также как в учебке: все и всё в мыле. Самое интересное после обеда. Это время для помывки личного состава, стирки постельного белья и обмундирования. В то время на корабле не было стиральных машин. Стирать приходилось собственными ручками, а потом сушить постиранное на грибках вытяжной вентиляции на посту.

После помывки в душе, нас шестерых карасей «полторашники» построили в кубрике. Тут же рядом находились «подгодки» из нашего дивизиона. Судя по всему, меня кто-то стуканул. Так как начали с меня. Виктор номер два дал мне в руки чью-то форму с простынями и сказал идти стирать. Будучи наивным романтиком, я бросил форму на палубу и вступил с Виктором номер 2 в дискуссию на тему: «Где в корабельном уставе прописано, что я Анатолий Пашко должен кому-то стирать бельё». Кроме того, я всю жизнь считал, что есть мужская и женская работа. Носки – это святое. А всё остальное, связанное со стиркой – это чисто женская работа. Виктор номер 2 дискутировать не стал и тут же врезал мне по зубам. Зубы не выбил, но нижнюю губу рассёк и, сатанея прямо у меня на глазах, процедил сквозь зубы: «Подыми!». «Нет» – только успел я ответить, как тут же получил сильнейший удар ногой в грудь и упал на палубу сбитый с ног. С криком: «Карась ох…», – стая «подгодков» набросилась на меня, и стала качать меня ногами по палубе. Били сильно. Я не знаю, чем бы это закончилось, если бы в кубрик не спустился мой командир отделения Слава Ламкин и не разогнал эту стаю шакалов. Побитый, но не сломленный, я ушел со Славой на свой пост. В моей голове крутилась только одна мысль: «Ничего, суки! Когда дембельнусь – я вас всех на гражданке достану!» Забегая вперед, могу сказать, что с некоторыми «подгодками» я поквитался буквально через полгода. Военная судьба предоставила такую возможность.

Через некоторое время на пост пришел Леха Турсин и стал стирать чужую форму и простыни. Стирали и другие «караси». Уж больно урок был наглядный. Я их за это не осуждаю. Никто, кто не хлебнул полной ложкой «годковщины» не имеет право их осуждать, а тот, кто хлебнул – и слова не скажет в упрек. У каждого, кто через это прошел – свои, личные вспоминания, спрятанные где-то там, далеко-далеко, под самой корой головного мозга. И о них он никому не расскажет. Даже на Судном Дне.

Перед отбоем я вынужден был вернуться в кубрик. Впереди была вторая часть представления, предназначенная для «годков», спланированная «полторашниками» и «подгодками», но главную роль в ней отводили нам, «карасям». Нас завели внутрь кубрика. На середину кубрика театрально вышел Виктор номер 2, за ним стоял Ара. Ара, армянин, «подгодок» из поста «Ангара».

С ним я познакомился буквально в первые минуты пребывания на корабле. Когда меня и других «карасей» боцман оставил на вертолетной площадке и пошел докладывать о прибытии молодого пополнения, первым, как чёрт из табакерки, выскочил на вертолетную площадку Ара. Он был похож на настоящего черта, только рогов под зимней шапкой видно не было, а на копыта были насунуты морские прогары. Его лицо украшал огромный армянский нос. Володя Матушинец, командир кормового отделения «Турель», частенько его подкалывал на построении: «Ара, нос проверни, а то по команде «Ровняйсь» из-за твоего носа – третьего человека в строю не видно». Активно жестикулируя руками, и раздавая оплеухи налево и направо, он стал липучей смолой приставать к нам, поворачивая каждого из нас спиной к себе, ища размер прикрепленного к вещевому мешку бушлата. Он искал бушлат 46 размера. Позже я узнал, что бушлат нужен был на дембель командиру его отделения, Ара так прогибался. Когда он дошел до меня, мне так и хотелось его спросить: «Слышь, чертяка! Ты куда хвост свой засунул, под брюки или в карман шинели?». Уж больно он был похож на черта. Увидев мою ехидную улыбку, Ара, не разговаривая, всадил мне смачную оплеуху, и козлом попрыгал с вертолетной площадки, безвозвратно отобравши у какого-то «карася» абсолютно новый бушлат.

Ара держал в руках согнутую из проволоки рамку. Оказывается, это был экран телевизора. Виктор номер 2, изображая конферансье объявил, гогочущим как жеребцы на племенной конюшне «годкам», что сейчас состоится концерт по вашим заявкам. Первым артистам выбрали меня. Нашли блин во мне нового Льва Лещенко. Я понимаю, когда поешь со сцены, перед полным залом. А здесь – зрителей, «годков» как селедки в бочке, только собрались они не к искусству приобщиться, а поржать, унизить тебя как человека. И всё потому, что ты молодой, ты – «карась».

«Пой!» – сквозь зубы процедил Виктор номер два. Я попытался отшутиться, что в детстве меня уронили головой с печки вниз, поэтому слов песен не запоминаю, как этот проклятый урод въехал кулаком по зубам. Дважды по зубам за день – многовато. Я попытался опять отшутиться, что в детстве как-то заснул под стоящим трактором, а батька внезапно завел его верёвкой с пускала, поэтому я ещё к тому же глуховаты. Не помогло.

– Да он, «карась», над нами издевается! Его рожа мне с первого раза не понравилась, – с криком на меня набросился Ара.

– Я тебе баба, чтобы нравиться? Ты на свою рожу в зеркало видел, чертяка? – были мои мысли, а Ара бил, хотя бил как баба, ладошкой, почём попало, но сука старался попасть по лицу или голове.

Я упал на рундуки, прикрывая руками голову. Так эта сука (прошу меня извинить за повтор, но это единственное литературное слово, которое я могу в отношении его использовать) стал избивать меня ногами. Внезапно «Ара» отлетел от меня и упал на палубу. Это Володя Матушинец с ноги зарядил по корпусу Аре.

– Братан, ты что? – заблеял низким, пискливым голосом Ара (для всех он так и остался Арой, никто его имени не запомнил).

– Этот «карась» совсем ох…!

–Угомонись, а то ещё добавлю, – спокойно ответил ему Володя Матушинец. – Ему сегодня больше всех досталось. Ты что не видишь? Ты его убьёшь, но не сломаешь! Иди, земеля, поспи! – помогая, мне подняться, доброжелательно сказал Володя Матушинец. – Сегодня тебя больше никто не тронет.

Не все в кубрике были моральными уродами. Володя был немного неправ. Сломался я, но не до конца, только на одну ночь, на следующий день. Уж больно болели рёбра, и ныло от побоев все тело. Тело требовало отлежаться, дать отдых ребрам, зализать раны как физические, так и моральные. Извините меня, но я не стойкий оловянный солдатик.

Первое воскресенье на корабле. Никогда не забуду, сколько жить буду. Опять перед отбоем построение «карасей». На этот раз парадом рулили «годки». Показывали упражнение «Грудь к осмотру» или «Пробивка фанеры». Мы стояли в одной шеренге, а к нам подходили «подгодки», «годки» и со всей силы били по очереди кулаком в грудь. Конечно, били не всё «годки», но самое страшное при их молчаливом согласии большинства. Так, ничего личного, чтобы ты «карась» знал свое место, для профилактики. Некоторые били так, что подниматься с палубы не было никакого желания и сил, а они, эти нелюди в человеческом обличии, только кричали тебе в лицо: «Карась, не тупи, не прикидывайся, что тебе больно».

Потом было упражнение под названием «Держи краба». Простое упражнение. Ты сгибаешься до пояса буквой «Г», а какой-нибудь недочеловек бьет тебя по шее согнутой ладонью. Кажется, ничего страшного, но среди наших «годков» были такие «быки», я имею в виду в физическом плане, что даже Леша Турсин падал на палубу и – подыматься не думал. Как только грудная клетка и шейные позвонки выдерживали всё это безобразие над организмом. Я не мазохист, и грудная клетка у меня не железная; поэтому, когда ночью «полторашники» ставили театральную сценку под названием «Дембельский поезд», я не сопротивлялся. Наравне со всеми колыхал шконку дембеля, изображая вагон поезда, а один из моих собратьев пел песню: «Голубой вагон бежит качается…».

Выходные прошли, и нужно было думать о пятнице. Повторного унижения я допустить не мог. Я знал, что никогда в жизни я повторно, безропотно, покорно, как баран, которого гонят на бойню, свою задницу под удары клина не подставлю. И тут на помощь мне пришел мозг. Тогда я первый раз обратил внимание на удивительное качество своего мозга: в критические минуты он способен не теряться и быстро находить оптимально верное и, самое главное, правильное решение. Видно болевые сигналы от побитых участков тела стали и до него доходить, и – ему стало не очень комфортно, а скорей всего, он устал сотрясаться, когда я получал удар в бубен или «Ловил краба». Так как бунт на корабле отменялся, ему пришла гениальная идея – не подвергать тело новому испытанию на прочность, а взять и сдать проклятые зачеты командиру боевой части, самому капитану 3-его ранга Пикалову Максим Борисовичу.

Трое суток мой мозг не знал покоя ни ночью, ни днем. Такой большой объем информации необходимо было выучить. Если с обязанностями дневального и отдельными статьями корабельного устава проблем не было, я их зазубрил ещё в учебке вместо сна на сампо, то с БЖ (борьба за живучесть корабля) и устройством корабля – пришлось попотеть. Порой мне казалось, что еще немного, и этот генератор идей, и вдохновитель моего тела на ратные подвиги, от избытка напряжения – закипит как самовар. По БЖ необходимо было знать все системы пожаротушения их местонахождение; огнетушители, их типы, вес, емкость, что можно одним видом тушить, что нельзя. БЖ было тесно связано с устройством корабля. Моряк должен знать: где какой находится шпангоут, и какие посты или помещения находятся рядом. Шпангоут – это поперечное ребро корпуса судна, предназначенное для придания прочности корпусу корабля. Все шпангоуты пронумерованы. Так как, на корабле в любое время могли сыграть аварийную, или учебно-аварийную тревогу, а затем поступить вводная, что в районе такого-то шпангоута пробоина. А если ты входишь в расчет аварийно-спасательной группы – напрячься придется конкретно. Кроме того, могли в любой момент любую команду бросить на помощь, героически сражающимся с водой и огнем морякам, а если ты тормозишь и не знаешь куда бежать – считай, что служил, то зря. БЖ на корабле придавалось большое значение. Учебные и аварийные тревоги иногда длились по 4-5 часов. Ещё нужно было сдать командиру БЧ тактико-технические характеристики корабля: устройство, где в каком тамбуре, находится то или иное подразделение или пост, вооружение и многое другое, необходимое в повседневной жизни моряка. Например, всё команды на корабле дублируются по громкой связи определенной последовательностью коротких и длинных звонков. Каждый моряк должен знать, что они значат: это реальная аварийная тревога или учебная тревога, или это сигнал, что командир сошёл с корабля на берег, или это сигнал приготовиться к построению по кубрикам. Морская служба очень специфична. В подготовке мне сильно помог командир отделения Слава Ламкин.

Мой мозг меня не разочаровал. Выучил всё. В четверг я с первого раза сдал все зачеты командиру БЧ и в пятницу заступил дневальным по кубрику. Это был успех. Я, наверное, был первым «карасем», который через две недели пребывания на корабле получил допуск к самостоятельному несению службы. Мой авторитет резко поднялся не только в глазах командования, но и этой морской шпаны под названием «полторашники», «подгодки» и «годки». К тому же, я избежал повторного и неоднократного построения по пятницам на БИП и, связанного с этим, тесного общения с «полторашниками» и их орудием обучения под названием «Деревянный клин». А оно продолжалось…

Так как, через месяц моей службы на корабле, в субботу, после большой приборки и помывки, меня вызвали в лазарет к корабельному медику. В лазарете также находился замполит нашей БЧ. Замполит только летом это года после военного училища пришел на корабль, и его никто серьёзно не воспринимал.

– Пашко! – начал с далека корабельный медик. – Как ты объяснишь тот факт, что у всех молодых моряков твоего призыва в РТД задницы такие синие, а синева эта такая глубокая, как июльские ночи у меня на Родине, на Херсонщине? А твоя задница – абсолютно чистая и розовая, как попа у младенца.

– Не могу знать, – начал бодро я, – с тех пор как, в школьные годы первый раз подглядел в колхозной бане через дырку за голыми женщинами – интересуюсь исключительно женщинами и предпочитаю рассматривать их спереди, а на голые матросские задницы в душе не заглядываю.

– Перестать выпендриваться! – грозно прервал меня медик. – Ты знаешь, что под трибуналом ходишь?

– Вот это номер! – подумал я. – Меня месяц годки лупят как Сидорову козу, а я ещё и виноват. Тюрьмой грозят.

Это были мысли про себя. Вслух у меня хватило ума ничего не произнести. На душе как-то стало неспокойно. Был к тому моменту у меня грешок: уже успел «полторашнику» из дивизиона связи по физиономии съездить, но, по-моему, разумению, это на военный трибунал не тянуло. Я стоял и ждал, когда они, офицеры, как шулеры достанут свою козырную карту.

Дело в том, что в рамках борьбы с «годковщиной» на каждой помывке присутствовал замполит или медик, выискивающие проявление неуставных взаимоотношений на телах молодых моряков. Эту субботу на помывке присутствовал корабельный медик. Пацаны попались ему на глаза своей синевой на мягких участках тела.

И вот она, козырная карта. Замполит достал листок бумаги и с гордостью Троцкого, только что разбившего белогвардейцев, эту гидру контрреволюции, а в нашем случае «годовщину» в отдельно взятом подразделении, стал зачитывать объяснение, собственноручно написанное моим корешем по «карасёвщине» Лехой Турсиным. Заранее прошу знатоков русского языка извинить меня за вульгарность, но я вынужден процитировать автора, выпускника сельхозтехникума, ветеринара по образованию Леху. Из объяснения следовало, что «…такого-то числа 1984 года, во время утренней приборки верхней палубы, матрос Пашко (т.е. автор) поставил меня раком (напоминаю, стиль Турсина) и деревянным клином ударил меня по одной половине жопы, затем развернул меня и ударил по второй половине, поэтому она такая синяя. Ранее он меня также бил клином».

– Ну, Леха, ты даешь! – была моя первая реакция. – Ещё немного и с твоей помощью меня точно отправят на Колыму лобзиком лес валить и вместе с тучами комаров и мошкары восторгаться бескрайними просторами Сибири.

Надо было как-то выкручиваться их этой ситуации. Мозг как всегда не подвел. Выдал убийственный аргумент.

– Товарищи, офицеры! – начал я официально. – Увидев Леху Турсина, ни один военный трибунал не поверит, что я, при росте 172 см и средней комплектации, будучи «карасём», не владея гипнозом, неоднократно ставил двухметрового бугая весом более 130 кг, в указанную Вами позу, и избивал его деревянным клином.

Это я сейчас с улыбкой воспроизвожу морской афоризм: «Не служил бы я на флоте, если бы не было смешно», – а тогда мне было не до смеха, особенно первые полгода.

II

«Годковщина». От неё молодому моряку на корабле не спрятаться, не скрыться. Она подстерегала молодого моряка на каждом шагу. Одной из форм уродливого проявления «годковщины» являлось отправить «карася» за сигаретой. Почему-то, многие курящие «годки» считали, что нет необходимости покупать сигареты. Зачем тратить деньги? Есть же «караси». «Годок» из любого БЧ мог тебя остановить и сказать: «Я хочу курить». Это значило, что ты должен его угостить сигаретой. Если сигарет нет – у тебя ровно две минуты, чтобы метнуться и у кого-нибудь стрельнуть. Обычно у своего призыва. В противном случае – грудь к осмотру. Тупить не стоило. Если «годок» из другого БЧ, и ты его пробросил – вечером он всё ровно найдет тебя в кубрике, и в место одного удара в грудь получишь серию ударов. Тебе это надо? В связи с этим я вынужден был постоянно носить с собой сигареты. Грудь то не железная.

Даже сейчас, я не могу ответить на вопрос: «В чём причина того, что в семидесятые и восьмидесятые годы прошлого столетия на флоте махровым цветом процветала «годковщина»?» Мне приходилось встречать в прессе мнение, что это влияние воровской идеологии, якобы на флот пришли нравы и традиции тюрьмы и лагерной зоны. Не согласен.

Во-первых, как они могли прийти, если на флот в годы моей службы 1984-1987 судимых не брали? Были единицы, которые после дисбата (дисциплинарного батальона) возвращались дослуживать, но они вели себя тише воды, ниже травы. Об одном из них, из дивизиона связи, который весной 1987 года вернулся дослуживать, я расскажу в самом конце главы.

Во-вторых, мой отец с 1961 по 1964 год, служил в береговых подразделениях Северного флота, а точнее в морском стройбате в Северодвинске. С его слов, у них в роте половина личного состава до призыва уже отсидела. Некоторые имели за плечами до 5-ти лет отсидки. Так вот, для отца было дикостью услышать, что через двадцать лет его сына кто-то заставлял за себя стирать одежду, или подшивать подворотники, а в случае неповиновения его избивали. Несмотря на специфический контингент личного состава (напоминаю, что половина личного состава бывшие зеки) у них в роте воровства не было. У них в роте было неписаное правило, за нарушение которого жестоко наказывали: «Хочешь воровать – иди в город, а у своего – не смей!»

У нас же в дивизионе в кубрике ничего ценного оставить было невозможно. Всё более-менее ценное (новые тельняшки, новая форма, деньги и личные вещи) хранилось на постах. При этом всё пряталось в приборы или другие шкеры поста (укромные места), так как доходило до того, что одно время я с Турсиным по очереди спали в посту. Мало того, что броняшка (специфическая морская дверь) поста с наружи закрывалась на навесной замок Славой Ламкиным, но ещё, прежде чем лечь спать в посту, я ручки броняшки изнутри стягивал флотским ремнем. Так сильно «бомбили» посты. Это о нравах, царивших в кубриках.

В-третьих, на жизненном пути мне приходилось неоднократно беседовать с теми, кто был в местах, не столь отдаленных и с теми, кто эти места охранял, но, как первые, так и вторые, единогласны, что на зоне и в тюрьме все живут по «понятиям». «Понятия» или по-другому неписанные правила поведения воров и осужденных лиц, в большинстве своем, логичны и понятны. Ни в коем случае, не подумайте, что я идеализирую воровскую идеологию. А что было во время моей службы? Полный беспредел.

Скажите мне, где написано или кто сказал, что молодой моряк должен за того, кто прослужил больше, стирать форму и постельное бельё, подшивать подворотничок «сопливца» (элемент формы одежды, надеваемый на шею под шинель или бушлат), заправлять по утрам шконку, тайком от дежурного по кораблю носить спящему «годку» завтрак, бегать по кораблю и стрелять для него сигарету, и многое другое? А в случае если «карась» тормозит – можно ему придать ускорение в виде пару затрещин. А если он тебе не понравился – можно просто ему несколько раз врезать для профилактики, чтобы знал свое место и борзо на тебя не смотрел.

Кто-то скажет, что всё это просто слова. Хорошо. Вот вам доказательства из моей службы.

Осенью 1984 года, при нахождении на базе от ничего неделания и уймы свободного времени наши «годки» приобщились к миру искусства, а точнее ночному просмотру телевидения. От их стремления к высокому страдали опять же мы, «караси». Распорядок дня категоричен: отбой он для всех отбой. После отбоя телевизор смотреть запрещалось. Ходил дежурный по кубрикам и проверял отбой. Но дежурный только один, а корабль называется большой противолодочный. Кубриков в нём много. Чтобы дежурный не побрал с поличным, кнопку «ВКЛ/ВЫКЛ» вывели за переборку на отдельный тумблер к шконке у трапа, ведущего в кубрик, возле дневального. В ночное время при просмотре телепередач на эту шконку укладывался кто-то из «карасей». На первый взгляд у него задача не трудная: не спать и как только ноги в офицерских брюках появятся на трапе – нажать на тумблер «ВКЛ/ВЫКЛ». Это только на первый взгляд задача не трудная, на самом деле – это было самое трудное.

Я – «карась». Уже который месяц сплю только 3-4 часа. И вот на эту шконку положили меня. За бортом полярная ночь, ужасный холод. А здесь верхняя точка в кубрике, самое теплое место. Блаженство как в раю. Результат закономерен: я заснул и проворонил дежурного по кораблю. Это был залёт. Проснулся, если это можно назвать пробуждением, я от того, что «подготки» подрубили шконку, и мое сонное тело с высоты 1,5 метров грохнулось на рундуки. А дальше всё как обычно. Серия ударов. В первом ряду как всегда, Ара и Виктор номер 2.

На помощь пришёл мой ангел-спаситель Володя Матушинец. Он разогнал эту толпу шакалов, так как они вошли в раж, а точнее взбесились, после моих слов, что при заступлении в ближайший караул – я их всех расстреляю. Во всём виноват мой мозг. Это со временем я научился его контролировать. А тогда это была мгновенная защитная реакция мозга на физическое издевательство над организмом.

Угроза с моей стороны была реальна, так как раз в месяц от экипажа корабля выставлялся сборный караул на гарнизонную гауптвахту. На корабле не было специального помещения для заряжания оружия. После получения автомата и патронов, которые выдавались в деревянных колодках, моряк, заступающий в караул, самостоятельно снаряжал магазины к автомату в кубрике и со снаряженным оружием находился в кубрике, пока не давали команду личному составу караула построиться на верхней палубе. Говорят, что террором нельзя ничего добиться. Ничего подобного. Каждый раз, когда перед заступлением в караул я уходил получать оружие, Володя Матушинец со значительной долей иронии объявлял на весь кубрик: «Ара и остальные «подгодки», обращаю внимание, что Пашко пошёл получать оружие». И пока караул не сходил на причал – в кубрике было спокойствие и благодать. Никто из этой морской шпаны в кубрик носа не показывал.

За оружие я браться не собирался. До точки кипения не дошёл, но и прощать не собирался. Всё впереди.

III

Самое страшное, что этой заразой «годковщиной» были пропитаны умы практически всех моряков. Ни тогда, ни сейчас я не могу ответить, откуда у некоторых индивидуумов было столько ненависти к молодым морякам, стремление, во чтобы то не стоило, подчинить своей воле других. Мы все учились в советских школах, где учили, что мы живем в великой стране, название которой, великий могучий Советский Союз, что все люди в нём проживающие – братья. Мы были комсомольцами. Родители также внушали нам с уважением относиться к пожилым людям, слабых не обижать, а наоборот защищать. К чести Военно-морского Флота, я ни разу не видел и не слышал, чтобы кого-то притесняли по национальному признаку. Дразнили по национальности – да было: хохол, бульбаш, лабус (литовец), молдован.

До службы я год работал на заводе. Был самым молодым в бригаде по производству и сборке картеров рулевого управления для МАЗов. В бригаде меня учили, опекали, относились как к младшему брату. Никогда обидного слова в свой адрес не слышал, хотя в бригаде было двое только что «откинувшихся» из зоны. А здесь, на корабле, было что-то страшное. Первое время мне казалось, что человеческая мораль вообще не существует, что человеком двигают только звериные инстинкты, подчиняй своей воле слабых, а если нужно – уничтожай строптивых. Только здесь было право старослужащего издеваться над молодым моряком.

Вот несколько примеров проявления «годковщины» из моей «карасёвской» жизни.

На корабле личный состав питался в столовой. За каждой командой был закреплён определенный стол. За нашим столом сидела команда «Вымпел», носовая и кормовая команда «Турель». Моряки этой команды были радиометристами и управляли автоматической стрельбой кормовой и носовой башен, где стояли спаренные пушки калибром 60 мм. Всего в команде было 12 человек. Питались в две смены. Накрывали на стол, естественно самые молодые, которые назывались бочковыми. За каждым столом были свои бачковые. В обязанности бачкового входило получения приготовленной пищи на камбузе и подача её на стол. А в конце нужно было все посуду помыть. Я неоднократно наблюдал в столовой сцену, когда молодой моряк получал ложкой или кружкой в лоб, потому что, по мнению «годка», она недостаточно чистая. Таким образом «годок» приучал молодого моряка к чистоплотности и соблюдению норм гигиены. Метод «эффективный», но однозначно …

Возле столовой была маленькая комната, где была установлена большая раковина из нержавеющей стали с горячей водой для помывки посуды. В последующем её закрыли и на боевой службе в Анголе хранили хлеб, который сами же пекли. Я и сейчас убежден, что горячая вода и хозяйственное мыло справятся с любой грязью и жиром, и вся эта «химия», продаваемая в магазинах – развод на деньги.

Как-то, будучи бачковым, я заглянул в нашу посудомойку с благородной целью помыть посуду. Возле раковины находился долговязый «полторашник», из дивизиона связи. По национальности он был литовцем, и всё его звали Лабусом. Он был в наряде по посудомойке или замывал посуду – я не знаю. Сказав дежурное: «Добро замыть посуду», что на нормальном языке означает «Прошу разрешения помыть посуду» и, не услышав в ответ возражений – я стал мыть посуду. Не знаю, какая моча ударила Лабусу в голову, как вдруг, он нанёс мне боковой удар кулаком в нижнюю челюсть. Удар был довольно чувствительный. При этом ни до, ни после, он ни слова не произнёс. Только стоял и улыбался. В моём понимании это был беспредел. Оснований бить меня у него не было. Хотя я белорус, но как у большинства русских у меня сильно стремление к справедливости. Не думая о последствиях, я тут же снизу-вверх врезал Лабусу по морде. Лицо у людей. А это был не человек. Столько ненависти к этой «годковщине» я вложил в этот удар, что он выдался на славу. Лабуса подбросило вверх, и он тут же снопом рухнул на палубу, при этом чувствительно ударился башкой о палубу. Пока я мыл посуду, Лабус сидел на палубе и тряс непрерывно головой. Видно в башке повыпрыгивали шарики и ролики со своих мест, а он пытался их загнать на место. Сам виноват. Нечего руки распускать. С моей стороны это был первый акт открытого бунта против «годковщины». Она так меня достала к тому времени, что казалось порой, что нет никаких физических и моральных сил смотреть и всё это терпеть. Я не думал о последствиях, а они не заставили себя ждать.

Около двух часов ночи меня разбудил дежурный по БЧ и сказал мне идти на БИП помочь кончить приборку. Ещё не полностью проснувшись, я пересёк комингс (порог) БИП, как тут же получил удар ногой в прогаре в солнечное сплетение. От неожиданности у меня перехватило дыхание, и я согнулся. Второй мощный удар по шее отправил меня в горизонтальное положение на палубу. Пять или шесть «полторашников» из дивизиона связи набросилась на меня и стала бить ногами. Били молча, но я знаю за что. Я, «карась», посмел поднять руку на «полторашника», выступил против «годковщины». К счастью или к несчастью, я получил удар ногой по голове и потерял сознание. Когда пришёл в себя – никого рядом с собой не увидел. Ужасно болели рёбра и ныло все тело. Немного подташнивало. Но больше всех страдала душа. Ей было больно от человеческой несправедливости. Тогда в моей голове созрел второй вопрос, на который я даже в зрелые годы не нашёл ответа: «Почему в этом мире так много несправедливости?»

Побитого, но не сломленного, в кубрике меня встретил Володя Матушинец. Его шконка находилась возле дневального. Он поинтересовался, кто меня так отделал. Узнав мою историю взаимоотношений с Лабусом, был также до глубины души возмущен беспределом, и попросил меня как земляк земляка, что если я опять влипну в подобную историю, то прежде чем ночью куда-либо идти на разборку, поставил бы его в известность. Как в воду глядел. История с Лабусом на этом не закончилась. Последнее слово, всё-таки, осталось за мной.

Буквально на следующей недели, судьба снова свела меня в этой посудомойке с Лабусом. Видно Бог услышал мои молитвы и дал шанс поквитаться. Я был морально готов к этой встрече, я её желал. Я сделал вывод, а Лабус – нет. Его проблемы. Мозг больше не желал получать удар в голову, поэтому первый и последний в наших взаимоотношениях удар Лабуса я блокировал и тут же со всей пролетарской ненавистью правой снизу-вверх врезал ему по морде. Боковой удар пробивать побоялся, боялся челюсть сломать. Мой удар для него был полнейшей неожиданностью. Лабуса подбросило вверх, и он ударился головой о переборку. После чего молча объехал по переборке на палубу. Нокаут полнейший. Грешен я маленько. В школьные годы до борьбы немного занимался боксом и как правильно пробивать боковой и прямой, или наносить удар снизу – был обучен. Оказывается, знания никогда лишними не бывают.

Через некоторое время, пока я мыл посуду, Лабус очухался и, как пьяный мужик, поплелся к себе в кубрик. Вид у него был как у побитой собаки. У меня даже ненависть к нему пропала, и я пожалел, но только на минутку, что маленько переборщил и так сильно врезал, хотя прекрасно знал, что повторной встречи с «полторашниками» мне не избежать.

На этот раз они не стали ждать глубокой ночи и сразу после отбоя вызвали меня на БИП.

– Ты только продержись секунд 30, земеля, – этими словами провожал на расправу меня Володя Матушинец, – дальше будет интересно.

И я не пожалел, что сходил на расправу.

На БИП я не стал покорно подставлять свое тело под удары. Я не Рэмбо, даже сейчас, я прекрасно знаю, что противостоять шестерым в уличной драке, или рукопашном бою, не имея соответствующей подготовки, и, не применяя подручные или специальные средства – шансов никаких; поэтому уклонившись от первого удара, я стал спиной к переборке и перешел к глухой обороне, блокируя или уклоняясь от ударов. «Полторашники» от моей наглости озверели. Только не долго музыка играла на их улице. Володя Матушинец, мой ангел-хранитель, не подвел, вовремя пришел на помощь, а то я долго не продержался бы, так как пару ударов успел уже пропустить.

– И что у нас тут происходит? – ехидно улыбаясь, на переднем плане, за спиной стаи «полторашников», нарисовался Володя Матушинец. За его спиной в предвкушении удовольствия, нетерпеливо потирал кулаки годок Ваня-молдован.

Ваня, выращенный под теплым солнцем, благосклонно отзывающейся к крестьянскому труду молдавской земле, был настоящим сыном Молдавии. При росте близком к 180 см, он имел широкие плечи и внушительные кулаки. Доброжелательный, и нисколько не агрессивный, в то же время Ваня был легко внушаемый и управляемый. Сам он «карасей» не трогал, когда стоял дежурным даже не давал в обиду, но стоило кому-нибудь крикнуть: «Ваня, «караси» борзеют!» – Он превращался в дикого зверя. Грудную клетку пробивал так, что после первого удара, казалось, что второго удара она не выдержит, а «Краба пробивал» так, что подниматься с палубы желания не было.

Видно прекрасное вино, а может его количество, сыграло злую шутку с его предками, а ему передалось по наследству. Силы к 21 годку на макаронах по-флотски Ваня набрался богатырской, а вот с умом – проблема. Как-то раз я стоял с ним дневальным. Ваня же, нацепив берет и повязку дежурного, наставив усы, гордый своей значимостью, важно расхаживал по кубрику. В кубрике никого не было. Все находились на постах и занимались проворачиванием технических средств. Скоро ходить павлином по кубрике Ване надоело и его внимание привлёк металлический ящик, висящий на переборке возле трапа, идущего от центрального коридора. На крыше красной краской было нанесено 380 V. Там находился небольшой трансформатор. Соответствующего напряжения кабель уходил куда-то в артиллерийскую башню. Ваня стал в позу боксера и принялся методично бить кулаком в центр ящика, каждый раз всё сильней и сильней нанося удары по ящику. Дверка ящика стала угрожающе прогибаться. В это время в кубрик забежал Володя Матушинец.

– Ваня, ты что творишь? – обратился к нему Володя.

– Не мешай, – огрызнулся Ваня, не прекращая заниматься дуростью.

И в тот момент, когда Ваня собрался бить очередной раз, Володя молниеносно протянул руку и открыл крышку ящика. Ваня уже если бы хотел, то остановиться не смог бы. Поздно. Рука влетела в ящик, а за ней по инерции Ваня. Результат не заставил себя долго ждать.

Сперва заискрило, и свет в лампочках освещения заплясал так, что мне показалось, ещё немного – и лампочки повыпрыгивают из плафонов. Затем последовал удар. Это бренное тело Вани отлетело метра на два и весом около 100 кг, а может и более, грохнулось на металлическую палубу. Берет с головы отлетел ещё дальше.

– Всё, – сказал мне мозг, – молдавану хана. Сто пудов, душа отлетела на небеса беседовать к праотцам.

Ваня тихонечко лежал на палубе и признаков жизни не подавал. Его короткие волосы на голове стояли дыбом. Но больше меня поразили его усы. Перед заступлением в наряд Ваня тщательно расчёсывал их расческой, трепетно и нежно укладывал один волос к другому и с гордостью рассматривал их в зеркале со всех сторон. Они представляли ужасную картину. Наверное, тайга после падения Тунгуского метеорита выглядела лучше. Всё волосы усов стояли хаотично дыбом, только под им известными углами. Этакий маленький ёжик в круговой обороне.

– Володя, что это было? – это первое, что Ваня произнёс, после полведра, вылитой на него воды, и трёх смачных оплеух по физиономии, которые понадобились, чтобы привести его в сознание. Ваня у нас богатырь, и меры применялись богатырские.

– Это электричество, Ваня, – по-философски ответил ему Володя, с трудом сдерживая себя, чтобы не рассмеяться.

До самого вечера Ваня в ступоре сидел на рундуках, бормоча что-то на молдавском, типа «Хара-Кришна. Хара…», тряся периодически головой. На все вопросы:«Что с ним?» – согласно легенды утвержденной Володей Матушинцем , я отвечал, что Ваня медитирует и просил не мешать.

– Смотри, как его торкнуло, – не унимался мой мозг, – а мозга у него всё-таки есть, – продолжало ехидно моё неугомонное серое вещество. – Только их у него мало. От удара электрического тока раскидало их по всей его богатырской голове. Вот сидит и трясет ей. Собирает мозга обратно в кучу.

Так вот, за Матущинцем стоял всё тот же Ваня, покоритель корабельного электричества, и как боевой конь рвался в бой с беспределом. Володя умел настраивать его на определенную волну. Ничего хорошего это не предвещало. Только не мне, а «полторашникам».

– Ты, – Володя ткнул в меня пальцем, – в кубрик!

Ага. Как бы не так. Я вышел только из БИП и тут же прижался к переборке. Ох, как сладка месть. Есть всё-таки немного справедливости на этом свете. А на БИПе шло разъяснение неписаных правил «годковщины». Речь Володи была коротка, так как через короткое время по характерным ударам тел по переборке, я понял, что Ваня перешёл к практической части. Полным ходом шла проверка на крепость грудных клеток, а затем «полторашники» приступили к «Ловле крабов на палубе».

В скором времени Лабуса перевели на другой корабль, а «полторашники» из дивизиона связи больше меня не трогали. Я и сам старался глаза им не мозолить.

IV

«Годковщина». Многие, с кем я общался по этому вопросу, к ней относятся положительно. Мотивируя тем, что благодаря ей они из маменькиных сынков превращались в настоящих мужчин. Никогда не разделял их точку зрения. Для меня «годковщина» – это была прежде всего постоянная борьба за право остаться человеком, потому что если опуститься, как потом смотреть будешь, прежде всего, себе в глаза. Сколько раз во время службы мне хотелось бросить в глаза некоторым ублюдкам: «Я человек, а не раб или слуга».

Трудно, прежде всего, было морально. Мозг отказывался воспринимать реальность. Первые полгода на корабле было очень сильное разочарование: как в самой службе, так и в людях.

В «годковщине» было что-то общее с религией. Религия гласит: «Потерпи немного – и на том свете будешь вознагражден за труды свои праведные». В «годковщине» подчиняться и терпеть унижение – нужно было только один год, плюс полгода в учебке, а дальше – «малина». Твой час. Полтора года «караси» в твоём распоряжении. Дуркуй, заставляй их делать за себя всё что хочешь и многое другое. Никто тебя не остановит и не осудит.

Но проблема была в том, что я не собирался следовать принципам «годковщины» ни будучи «карасём», ни тогда, когда вышел из этого состояния. Я повторяюсь, но я не был железным дровосеком. Кое-где я подстраивался под «годковщину», но в основных вопросах, касающихся моего человеческого достоинства – я был несгибаемым. За время службы я никогда никому не стирал форму, ни разу не подшивал воротничок, и никогда не застилал за кого-нибудь шконку. За что был бит неоднократно и нещадно. По крайней мере, первые полгода.

Даже на боевой службе в Средиземном море, каждую субботу после помывки в кубрике было построение «карасей», и «торжественная» передача годками последним формы одежды и постельного белья для стирки. Я, как всегда, за отказ от стирки самый первый получал несколько раз в грудную клетку и шёл в пост зализывать раны. Буквально месяца через два годки поняли, что в этом вопросе подвижек с моей стороны не будет – и меня оставили в покое, то есть, всё меньше и меньше находилось желающих, которые стремились меня заставить стирать. Эту фишку просёк Леха Турсин и сделал мне предложение – от которого я отказаться не смог.

На боевой службе в Средиземном море, а это начало 1985 года, каждую субботу после большой приборки, по инициативе Лехи, я приносил свои простыни в пост и отдавал Лехе. Леха таскал необходимое количество воды. После чего я закрывал его в посту на замок и шёл в кубрик в очередной раз проверять грудную клетку на прочность. А мой напарник Леха стирал свои и мои простыни. Кто-то скажет, что я поступал со своим сослуживцем не порядочно. Да, согласен, но только частично. Нельзя быть немножко беременным, но я никогда не говорил, что я кристально чистый. За некоторые свои поступки мне стыдно даже сейчас. С другой стороны, это была его инициатива. Это я в кубрике отмазывал его от «годков», рассказывая сказки о его местонахождении, и это мое, а не его тело страдало от побоев. С его стороны, это была только маленькая услуга, за причиненный мне моральный и физический вред, и кто кому оказывал большую услугу – это ещё вопрос.

V

«Время собирать камни»

Июнь 1985 года. Наш «Стройный» только что вернулся с боевой службы из Средиземного моря. Буквально через сутки меня отправили в отпуск. Отпуск я заслужил своим трудом и добросовестным отношением к службе ещё перед выходом на боевую службу. Отпуск – это десять суток, не считая дороги, нормальной человеческой жизни, где нет «полторашников», «подгодков» и «годков», где к тебе обращаются по имени, а не презрительно бросают: «Эй, карась!» Воздух гражданки и нормальная человеческая атмосфера взаимоотношений пьянили и кружили голову лучше любой водки; но даже водка не давала забыться и забыть, что ты – «карась», забытое Богом, доведённое побоями «годков» до безропотного и униженного состояния человеческое существо в морской форме. «Карась» – есть «карась». И этим всё сказано…

Даже тепло родительского дома не смогло отогреть мою загрубевшую и зачерствевшую душу. Прошёл всё лишь только год службы, но за этот год я уже потерял страх. Страх перед офицерами (об этом чуть ниже), «годками» и, самое главное, перед физической болью. Мои убеждения и взгляды на жизнь кристаллизовались и цементировалась.

Я плохой христианин. Христианство учит прощать своих врагов. Я не собирался прощать тех, кто меня унижал и пытался день за днем по каплям выдавить из моей души человека.

По возвращению из отпуска я узнал, что мои ангелы-хранители Слава Ламкин и Володя Матушинец уже ушли на дембель, а с ними целая толпа «годков». Остались только «Ара» и Виктор номер 2, с которыми у меня было острое желание поговорить без свидетелей, но я понимал, что время ещё не настало. Уже был горький опыт. История с Лабусом для меня закончилась благополучно только благодаря Володе Матушинцу – иначе мог иметь большие проблемы со здоровьем. Сейчас заступиться за меня было некому. Сказать, что остальные, новые «годки» (лето-осень 1985 года) в нашем дивизионе в основной своей массе были адекватными – у меня язык не поворачивается. Нужно было думать и очень хорошо думать, прежде чем в открытую сразиться с «годковщиной». Домой возвращаться по инвалидности не хотелось. Теперешние «годки», а это призыв «Ары», были пацанами невысокого роста, худощавыми и явно небогатырского телосложения. Экземпляры богатырского телосложения, типа Вани-молдована, дембельнулись. С каждым из них я бы, наверное, справился, но проблема была в том, что ерундой они начинали заниматься в кубрике или на БИПе, когда собирались в стаю, а стая может разорвать или затоптать.

Меня по-прежнему в вечернее время гоняли на приборку на чужие объекты и посты, но каждый раз все реже и реже, так как я стал командиром отделения, хотя это не играло никакой роли в иерархической лестнице «годковщины», но давало основание иногда отмазаться от работы на чужих объектах. Причина была совсем не в этом.

Во-первых, в начале осени 1985 года я перешел к методике индивидуального терроризма и психологического воздействия в отношении конкретных личностей. Когда мне кто-то из старослужащих наносил удар из-за моего отказа выполнять его очередную прихоть, то я, сжимал кулаки, всем своим видом показывая, что после следующего удара – отвечу ударом и когда-нибудь я его убью. В большинстве случаев это действовало. Я же «борзый карась», а не простой «карась».

Во-вторых, пришли молодые «караси» и легче было их озадачить, чем связываться со мной, «борзым карасем», которого не сломили до конца куда более крутые «годки» чем они. Тем более после истории с Виктором номер два.

С Виктором номер два я давно искал встречи без свидетелей, но он с Лютым были не разлей вода, только всегда вместе. Тусовались в основном на БИПе или в кубрике, а там всегда были посторонние, которые могли помешать нашей плодотворной и, самое главное, я надеялся продуктивной беседе. По моему разумению, настало время собирать камни. Как не странно, к Лютому у меня претензий не было. Лютый был основным идеологом «годковщины» в нашем дивизионе, но, как не парадоксально, он ни разу меня не ударил. Оснований сводить с ним персональные счеты я не находил. Как влюбленный юноша мечтает поскорей остаться с девушкой в интимной обстановке, так и я сгорал от нетерпения и молил судьбу свести меня поскорей с этим хохлом тет-а-тет. Этим прозвищем мы «караси» за глаза называли Виктора номер два. Судьба услышала мои мольбы.

И вот я на БИПе осуществляю приборку, а проще говоря, мою палубу. Кроме меня и хохла – ни души. Мозг не дает покоя и постоянно твердит:

– Будь мужиком! Что ты тянешь резину, брось заниматься ерундой, кидай ты эту ветошь, подойди и врежь хохлу по зубам. Ты же этого хочешь.

Я уже упоминал ранее, что у моего мозга есть особенность, вступать со мной в пререкания. Хотя Виктор номер два был ярко выраженным садистом, мог беспричинно нанести удар, а то и избить любого молодого моряка, но я не мог без повода начать драку. Он должен меня ударить первым, тогда у меня будет моральное право ответить. А мозг не унимается:

– Сопляк! Он может и не ударить. Ты, что простишь унижения? Забыл, как получал от него по зубам? Другого такого случая может и не быть. Проклятое чувство джентльменского поведения. Первым ударить я никак не мог. Это было выше меня.

У Виктора номер два была дурная привычка. Он любил воображать себя крутым каратистом под тёплым небом страны Восходящего Солнца. С этой целью он ставил молодого моряка по стойке «Смирно» и с криком раненой обезьяны, которой кто-то в одно место вставил кусок бамбука и забыл его оттуда достать, отрабатывал на нём удары руками и ногами. Я на это рассчитывал. Как назло, этот раз ко мне Виктор номер два никакой агрессии не проявлял. Проклятый комплекс. Нужно было, что предпринять. Я дал команду мозгу:

– Думай! Ищи выход.

– Есть! – радостно ответило серое вещество, словно у него уже был готовый план действий, и добавило: – Доверься мне.

Как раз, ко мне подошла будущая жертва. Виктор номер два ещё не знал, что в этот раз именно он будет жертвой коварного плана моего мозга. Значительно позже, осваивая азы оперативного искусства, от умудренных многолетним опытом преподавателей я узнал, что любую ситуацию необходимо не только контролировать, но и желательно управлять ею; а, чтобы объект разработки себя проявил – нужно вокруг него создать те условия, в которых он себя обязательно проявит. Мозг, этот генератор идей, видно об этом уже знал, или получил эту информации по своим каналам уже тогда. Мозг дал команду моему телу – и, в результате, тело, контролируемое и управляемое мозгом, делает вид, что случайно проливает воду из кандейки на флотские брюки Виктора номер два.

Реакция жертвы была предсказуемой. Хохол взревел праведным гневом уважаемой испанской матроны большого семейства, которая только что узнала, что её любимую дочь какой-то негодяй обманным путем лишил невинности, и при этом речь о замужестве её доченьки не идет. Негодяя в обоих случаях нужно было наказать.

Перехватив контроль над телом у мозга, с виноватым видом я принял вертикальное положение и стал напротив Виктора. Излив на меня ушат словесного поноса, в котором только слова «карась» и «тормоз» были самыми безобидными и нейтральными, хохол перешел к действию и въехал мне кулаком в грудь.

Вздох долгожданного облегчения вольной птицей вырвался из моей груди. Вот он, тот момент, которого я так долго ждал. О котором мечтал и с мыслью, о котором засыпал на протяжении всей моей «карасёвской» жизни. Дальше события развивались уже по моему сценарию.

Я тут же нанес прямой удар по зубам. Бил не сильно, старался не выбить зубы, а только разбить губы, чтобы он, недочеловек, почувствовал: какова она, собственная кровушка, на вкус. От невиданной наглости зрачки глаз Виктора стали размером с куриное яйцо на подворье моей бабушки, но я не дал ему прийти в себя, как тут же сделал шаг на встречу и с разворотом тела от пояса нанес невидимый для глаз Виктора бандитский удар в солнечное сплетение. С волками жить – по-волчьи выть. Да какие они волки? Шакалы. Волк благородное животное.

В этот удар я вложил всю силу и ненависть. Удар получился мощным и сокрушительным. Хохол беспомощным снопом рухнул на палубу и стал жадно, как рыба, только что вытянутая из воды на берег, хватать ртом воздух, одновременно корчась от разлившейся по всему телу острой боли.

Сцену под названием «Возращение долга», нужно было доводить до логического завершения. Когда у Виктора восстановилось дыхание, и он стал способен соображать, что происходит, схватив его левой рукой за горло, я прижал этого мерзавца к переборке. С трудом сдерживая себя, чтобы не превратить его лицо в кровавое месиво, я бросил ему в глаза, чеканя каждое слово:

– Ещё раз меня ударишь – убью! – и чтобы он понял серьезность моих намерений, кулаком правой рукой врезал в переборку рядом с его ухом.

Только в тамбуре БИПа я облегченно вздохнул. То, чего я так долго ждал, почти целый год, сбылось, но на душе спокойней не стало. Чувство опасности черной кошкой проползло в моё сердце и не собиралось его покидать.

В данной ситуации я рассчитывал, что Виктор номер два не посмеет рассказать своим годкам о том, что «карась» его избил. Не по-мужски это – жаловаться, что тебя кто-то обидел. Я тогда слабо ещё разбирался в людях. Как я впоследствии узнал, хохол оказался ещё и порядочной сволочью. Своему призыву он рассказал, что во время приборки я сзади подкрался к нему, чем-то его оглушил и беспомощного избил. А ведь ударил я его по-настоящему только один раз. Расплата за содеянное не стала долго себя ждать. Мне последовало указание после отбоя прибыть на БИП. Ох, не зря у меня кошки на душе скребли.

– Бить будут, – это снова активизировался мой мозг, – и очень сильно. Ты поднял руку на самое святое, на «годковщину». Такое на корабле не прощается. Нужно что-то предпринимать.

– Сам знаю, – огрызнулся я. Но ничего толкового в голову не приходило.

Ситуация была серьезной. Одно дело, когда «карась» послушен и его учат, чтобы не тормозил, т.е. придают ускорение. Один, два удара – и ты свободен. Совсем другой случай, когда открытый протест. Это гарантированное избиение. Это приведение к покорности зарвавшегося «карася» и нужно проучить его так, что б другие запомнили, чтобы отбить любую попытку к протесту у остальной массы «карасей».

Побоев я не боялся. Боялся, чтобы не покалечили. Как потом на гражданке объяснить матери, что сын не в бою за Родину пострадал, а был покалечен такими же защитниками Отечества? Если кто-то думает, что я перегибаю палку и сгущаю краски – этим читателям я задам один вопрос, на который сам и отвечу: «Вы знаете, о чем я молил Бога на первом году службы на корабле?» Всё о том же, чтобы не отбили какой-нибудь жизненно важный орган, чтобы не покалечили и по этой причине не комиссовали. Насколько всё было серьезно. Самый главный аргумент в споре с оппонентами я берегу на конец главы про «годковщину». Но, наверное, всё-таки в мозгах что-то отбили, раз я пишу про то, о чём мужчины предпочитают хранить молчание. Уж больно это бьёт по самолюбию.

Вариантов было не много. Первый, который лежал на поверхности – это идти к дежурному по кораблю и рассказать про «годковщину» (Событие проходило в будний день, и все офицеры по окончанию рабочего дня были на берегу). Его я отмёл сразу. Корабль собирался на боевую службу в Африку. Я боялся, что на время «разборки полетов» спишут на другой корабль, а то ещё хуже на берег, или наш «Стройный» вообще не пустят на боевую службу. За казенный счёт посмотреть Африку – это круто. Не хотел подставлять других пацанов, поэтому решил: чему быть – тому не миновать. Я направился на БИП. Плана действия у меня не было.

Кроме Лютого, Виктора номер два, на БИПе ещё тусовалось четверо-пятеро из их призыва. Бить сразу не стали – и это меня спасло. Мой мозг взял инициативу над телом в свои руки. Покорный воле мозга я стал спиной к переборке, чтобы никто за спины не зашёл, и достал из кармана брюк перочинный нож типа «бабочка». Я его привез из отпуска, чтобы сало резать. Пригодился, да ещё как. Дальше мозг понёс что-то несусветное, но, как оказалось, единственное правильное в данной ситуации.

Учёные мужи утверждают, что в диспуте нужно доказывающие аргументы приводить постепенно, по степени значимости. Самый главный довод нужно оставлять на самый конец. Мозг с самой высокой колокольни наплевал на мнение ученых, видно все-таки он по ночам общается по своим каналам связи с другими, и начал с самого главного:

– Первый, кто меня ударит – умрёт вместе со мной, – и лезвие ножа стальным убийственным блеском сверкнуло в моей руке. – Пока вы меня будете убивать, я буду его резать первым. Одного на тот свет я заберу точно, второго – не знаю. Как хватит сил и до кого смогу дотянуться, но кровушки прольётся много.

Я сам ужаснулся от сказанного. Если бы сейчас на БИПе рванула граната – эффект был бы меньшим. Все замерли. Чтобы они не успели расслабиться и прийти в себя, мозг не унимался и продолжил в том же духе:

– Вы можете мне устроить тёмную, но запомните: вам придется меня убить, так как я всех, здесь присутствующих, запомнил, – и если я останусь живым, – то в первую же ночь я всем вам, как баранам, перережу глотки.

Даже Виктор от этих слов замер, хотя до этого как боевой конь гусара рвался в бой. Одно дело проучить зарвавшегося «карася», который даже не подумает дать сдачи, а тут – нужно идти на «макруху». А на это никто не подписывался.

Самый опасный зверь – это загнанный в угол, он сражается до последнего, если нет спасительной лазейки. Это я понял, когда мозг нагонял страху на эту морскую шушеру, поэтому я перехватил инициативу у мозга и повёл речь осознанно в направлении разрядки ситуации:

– Пацаны, пока не пролилось море крови, – начал я миролюбиво, одновременно подчеркивая, что от слов своих не отказываюсь и буду биться до конца, – пару слов в свою защиту.

– Говори! – это первым пришёл в себя Лютый.

– Я не хотел бить Виктора, это получилось случайно.

– Что? Случайно? – взревел гневом праведника Виктор номер два. Гнев его был искренен и имел под собой железобетонную основу, которая была крепче даже земной коры Кольского полуострова, скованной к тому же ещё и вечной мерзлотой. Кто-кто, но я об этом прекрасно знал.

Я не дал ему выразить своё возмущение до конца и перешёл в атаку, страшно блефуя:

– Сегодня во время приборки я случайно пролил из кандейки воду на брюки Виктору. Виктор ударил меня кулаком в грудь. Палуба то была мокрая – я поскользнулся, падая, взмахнул рукой – случайно попал ему по губам.

По глазам Лютого я видел, что он не верит ни одному моему слову и обдумывает выход из ситуации. Я же, не сбавляя темпа, уверенно продолжал, предлагая выход из непростой ситуации:

– Пацаны, я виноват, но повторяю, что ударил Виктора случайно. Я ничего не имею против «годковщины», – и дальше я решил сыграть на их жадности. – Готов компенсировать моральный вред.

Это был выход из тупиковой ситуации, и Лютый за него ухватился как утопающий за соломинку. Прервав жестом законное возмущение Виктора, Лютый, как председатель Верховного Суда СССР, вынес свой вердикт:

– Десять пачек сигарет с фильтром Виктору за моральный вред, – чтобы показать, кто хозяин в кубрике, после недолгого раздумья Лютый продолжил: – Не дай Бог, ты кому-нибудь из «карасей» тявкнешь об инциденте с Виктором – пожалеешь, что родился.

Лютый специально употребил глагол «тявкнешь», чтобы подчеркнуть, что я ещё щенок дворовый, среди них, маститых псов. Я не стал торговаться и только буркнул под нос, что понял и спрятал нож в карман.

В кубрик спать я не пошёл. Пошёл в пост. Нужно было подумать. Задраил входную броняшку и тяжело опустился на рабочий стул. Радости я не чувствовал. Всеобщая апатия охватила каждую клеточку моего тела. Тело требовало отдыха, или, как говорит молодежь, релакса. Впоследствии я узнал, что это нормальная реакция организма после стрессовой ситуации, когда цель достигнута и нет нужды жить и работать, с постоянным максимальным напряжением всех физических и внутренних сил.

Я пытался найти ответ на ряд вопросов: «А если бы они не поддались на блеф? Смог бы я, взять того же Виктора номер два, ударить ножом? Что это произошло со мной? Отклонение психики, вызванное повышенным самолюбием и завышенной самооценкой? Почему я такой злопамятен, или я дошёл до точки кипения: когда терпеть – больше нет сил, когда унижение и несправедливость – смывается только кровью? А может, стоило с первого дня на корабле покорно смириться на целый год, чтобы потом разогнуться и во всю дурковать оставшиеся полтора года?» Не найдя ответов ни на один вопрос, сломленный усталостью, я уснул в кресле.

После этого эпизода меня оставили в покое, и вскоре я стал «полторашником».

VI

«Годок»

Осень 1986 года. Я – «годок». Корабль только, что вернулся с боевой службы из Анголы. Осенью 1984 года в РТД на «Стройный» вместе со мной пришло 6 «карасей», сейчас моего призыва – 9 человек. Перед уходом на боевую службу в Африку нас усилии. Со всей эскадры давали личный состав.

Странное всё-таки создание человек. Как-то после возвращения с боевой при нахождении в кубрике я стал свидетелем как Куцый, который больше всех отгребал по «карасёвщине», воспитывал молодого «карася». Пока он выступал как великий педагог Макаренко, т.е., только гундел и рук не распускал, я молчал. Но как только Куцый вошёл в раж и стал пробивать грудную клетку бедному моряку – я вмешался.

– Куцый, ты что творишь? – попытался я достучаться до его совести.

– Меня били, теперь моё время, – нагло заявил Куцый.

За два с половиной года службы я давно уже понял, что можно вести дискуссию только с теми людьми, кто адекватен, кто умеет слушать оппонента, другим нужно бить морду сразу, бесповоротно, не разговаривая. Поэтому я тут же зарядил Куцему по бороде – и он отлетел на рундуки. Но дальше произошло невообразимое, на что я даже сейчас не могу найти ответ. Весь мой призыв, даже мой боевой товарищ Леха Турсин, попрыгали со шконок и стали на защиту Куцего.

Один из моих сослуживцев кинул мне конкретную предъяву, что я нарушаю традиции флота и сами принципы «годговщины», что они могут устроить мне тёмную. Весь этот бред базировался на каком-то извращенном праве, лежащем в основе «годковщины», «…нас били, теперь наше время дурковать».

Да только кишка у них тонка, взять меня на понт. К этому времени, кроме того, что я окреп физически, я стал настоящим волком одиночкой, который не боится ни людей, ни боли. Страх перед физической болью и офицерами я потерял ещё на первом году службы. Что такое хорошо и что такое плохо я усвоил ещё в школе и в семье. За годы службы я только убедился в правоте этих принципов, мои взгляды и мировоззрение кристаллизировались и цементировались. Никто меня не убедит, что чёрное может быть белым.

Я не стал им объяснять, что человек должен оставаться человеком в любой ситуации, и перешел сразу в атаку, прибегнув к старому проверенному способу, к запугиванию:

– Пацаны, вы можете мне устроить темную, но вам придется меня убить. Иначе каждый из вас горько пожалеет, если я останусь живым. Я каждому воздам по заслугам. Мне терять нечего. За одну ночь рассчитаюсь с каждым.

«Годки» молчали, и это молчание было много значимым, и чтобы добить их окончательно продолжил:

– Пацаны, мне по «карасёвщине» доставалось не меньше вашего, однако, запомните одну вещь, того, кто будет руки распускать– ждёт удел Куцего, – который сидел на рундуках и болезненно потирал бороду, – я всё сказал.

Естественно, «годковщина» никуда не делась, но в кубрике при мне никто руки не распускал, а я стал изгоем. По этому поводу я никогда сильно не расстраивался, так как никогда стадным животным не был. Окончательный разрыв со своим призывом у меня произошёл за сто дней до приказа об увольнении. В советское время министр обороны СССР всегда 26 марта подписывал весенний приказ об увольнении отслуживших свой срок и призыве тех, кто не служил.

С этими 100 днями до приказа связаны две флотские традиции. Ровно за 100 дней до приказа возле дневального по кубрику в укромном месте вешался метр, который используют портные, и дневальные должны были каждый день отрезать по одному делению и четко знать, сколько дней осталось до приказа о демобилизации. Ни что не грело так душу, например, как чёткий доклад дневального, что до дембеля осталось 10 дней.

Вторая традиция у своих истоков была толковая. Она заключалась в том, что за 100 дней до приказа во время вечернего чая (моряков кормили четыре раза в сутки, а не три как в сухопутных войсках) старослужащие моряки, которые собирались увольняться, чтобы поддержать молодых, только что пришедших на корабль, отдавали им свою пайку сливочного масла. Поговаривали, что эта традиция идет со времен Его Величества Императорского флота. Вне всякого сомнения, хорошая традиция.

Так вот «годковщина» извратила эту традицию на нет. Слава Ламкин, мой командир отделения, рассказывал, что во время его «карасёвщины» 100 дней до приказа (зима 1983 года) были самыми трудными. Их «годки» совсем оборзели и заставляли их для них печь булочки, картошку, готовить пельмени и котлеты. Например, ранее упомянутый мной Ваня-молдаван по прихоти «годков» во время своей «карасёвщины» специализировался на приготовлении котлет. Как он это делал вне камбуза – я не представляю.

Мой призыв не извращался. С одной стороны, они, якобы, следовали традиции: в столовую не ходили; всей кодлой спускались в пост кормовой «Турели», а бочковые должны были туда спустить чай и хлеб с маслом. Вот так они блюли традицию. Вообще, по моим наблюдениям для армии характерно, перевернуть всё с ног на голову, и самое главное, – заставить тебя верить, что так и должно быть.

Один только я из нашей БЧ ходил на вечерний чай. Пил чай с хлебом, а масло оставлял молодым. За такие дела, а также за то, что я железной рукой пресекал их дурость в кубрике, – мой призыв объявил мне негласный байкот. Со мной предпочитали не общаться, но мне было по барабану. Я уже стал волком одиночкой и в поддержке с их стороны не нуждался. Даже Леха Турсин, мой боевой товарищ по «карасёвщине», при увольнении не пришел ко мне попрощаться и обменяться домашними адресами. За исключением своего призыва у меня были нормальные, ровные отношения со всеми призывами до самого дембеля, а своему призыву я не судья.

VII

«Годковщина». Почему я так много внимания ей уделяю? Потому что «годковщина» – это то с чем сталкивался молодой моряк с первых дней своего пребывания на корабле. Она на всю жизнь оставляет след в твоем сердце и голове. Такое не забывается. Как только ты попал на корабль, тебя словно мешком по голове «Бац!», – и ты в клоаке, под названием кубрик, где правит лозунг: «Годок» – царь, судья и воинский начальник; а ты – «карась», значит никто. Ты должен терпеть ровно год, пока не станешь «полторашником». Когда, словно сказочная птица – Феникс, ты возродишься из пепла. Но этот год нужно не сломаться и не потерять веру в человечество. Хорошо, когда тебя ждет этот год только работа, но, когда нужно пройти через нечеловеческое унижение – это совсем другое.

Завершая главу «Годковщина» я хочу остановиться на её причинах и повториться: «Годковщина» – это страшная вещь. Сразу заявляю официально, я не истина в первой инстанции. В этой главе будет изложено чисто мое субъективное мнение. Я имею на это право. Я через неё прошёл, я с ней жил и по мере своих сил боролся. Хотя боролся громко сказано. Я просто пытался, столкнувшись с ней, остаться человеком и по возможности помочь другим.

Причин «Годковщины» несколько, но прежде всего в центре её находится человек. И причина кроется в нём самом, а остальное всё побочное, не являющееся основной причиной порождения это явления. Почему человек себя так ведет в различных ситуациях – я не знаю. Это скорей вопрос к психиатрам или другим лицам, изучающим или отвечающим за души человеческие.

Многих парней привезли на флот, оторвав от мамкиной груди только в военкомате. Они не видели ни жизни, ни людей. А тут «Бац», только грубая физическая сила, и звериные морды – и никого нет, родных и близких, и ты один перед этой агрессивной, подавляющей малейшее сопротивление дикой, необузданной воинскими уставами и человеческой моралью физической силой. Вас «карасей» в кубрике шестеро, а этих властителей и распорядителей вашей службы больше тридцати рыл. Конечно, не все имеют звериную морду, но и те, у кого нормальное человеческое лицо, молчат, а с их молчаливого согласия пять-шесть нелюдей правят своим балом. И ты, вчерашний школьник, которому только вчера стукнуло 18 лет, стоя перед 21 летней детиной, который не только выше тебя ростом и массивнее фигурой, ты понимаешь – шансов никаких, и срабатывает инстинкт самосохранения.

Кроме того, у большинства не хватает простого желания отстаивать свое человеческое достоинство, а точнее молодые моряки были морально не готовы к противостоянию.

VIII

В 1984-1985 годах на нашем корабле с «годковщиной» боролись так, для видимости. Вся борьба заключалась в том, что замполит или медик в субботу при помывке личного состава осматривал его на наличие синяков. В случае наличия синяков – молодой моряк бодро докладывал, что упал вследствие своей нерасторопности и тормознутости, и несоблюдения мер безопасности при движении по верхней палубе. Это всех устраивало, и инцидент считался исчерпанным. В начале главы я уже красочно расписал, как нас вводили в должность «полторашники», а на меня дело шили за неуставные взаимоотношения в отношении Лехи Турсина.

Кроме того, «годки» об этом знали и в основном все мероприятия по воспитанию молодого пополнения с проверкой грудной клетки на прочность и другими мероприятия по издевательству над организмами новоявленных защитников Отечества проводились в субботу или воскресенье. А за неделю, сами понимаете, от любого синяка в большинстве случаев не останется и следа.

«Годковщина» махровым цветам процветала, когда корабль возвращался на базу и швартовался к причалу. Офицеры и мичмана тоже люди, у них ненормированный рабочий день только в море. А так в 17.00 или 18.00 – конец рабочего дня. Прощай любимый корабль до утра. На берегу все-таки намного интересней проводить время, чем изо дня в день рассматривать одни и те же физиономии военных моряков.

На боевой службе или на ходах (когда корабль выходит в море) «годовщина» притихала. В нашей БЧ-7 сам командир вместе с командиром дивизиона на смену проверяли проведение каждой приборки и пинками выгоняли «годков» на объекты. Командир дивизиона прекрасно знал, кто ночью стоял на вахте и имел право по утрам подольше поспать. Тот, кто борзел и считал, что подъём не для него – получал удар ногой по копчику, и побитой собакой вылетал из кубрика, недовольно скуля, и одновременно потирая ушибленное место, боясь опоздать на зарядку или приборку. Потому что за опоздание или отсутствие на данном мероприятии придется отвечать отдельно. Так и должно быть. Перед присягой все равны.

Когда же корабль возвращался в базу, а офицеры и мичманы в приподнятом настроении воодушевленно сбегали по трапу на причал –«годковщина», словно корабельная крыса потихоньку вылазила из дальней шкеры (укромного места), и внимательно осмотревшись, и не обнаруживши ничего угрожающего, шла править свой крысиный пир.

А ведь остановить это безобразие, творящееся в кубриках, было просто. Я не верю, что вы, Офицеры не знали, что реально твориться под верхней палубой боевых кораблей. Если не знали – грош Вам цена (особенно замполитам); а если знали – почему не покончили с этим позорящим флот явлением? Достаточно было, когда приходили молодые моряки оставлять ответственного мичмана или офицера, который всё время находился бы в кубрике с личным составом в вечернее время и ночью и пресекал бы малейшее поползновение, и, если бы надо было – даже ходил бы с любимым личным составом в гальюн.

Да! Вы боролись, вне всякого сомнения, только днём, а этого было недостаточно.

Я уверен, что среди читателей найдется много тех, кто категорически заявит, что глава про «Годковщину» – это клевета на советский флот.

Я повторюсь в третий раз: «Годковщина» – это страшная вещь». У многих моряков до сих пор от «годковщины» остался страшный рубец на сердце. То, что я описал, это лишь верхушка. У меня язык не поворачивается повторить то, что нам доводили замполиты в 1986-1987 годах в рамках борьбы с «годковщиной». Возможно, кто-то из историков заинтересуется изучением этого явления, и для них я дам подскажу, где искать материал: в архиве, в указаниях и ориентировках по линии замполитов, исходящих из штаба флота и направляемых в части, а также в материалах уголовных делам связанных с неуставными взаимоотношениями. Гарантирую, что там вы найдете богатый и неотредактированный материал, если не успели поставить гриф «Секретно».

В доказательство приведу мнение о «годковщине» одного из моряков, который пришёл на БПК «Стройный» в 1986 году: «Я попал на службу со студенческой скамьи, молокосос-романтик. Ох, как же быстро пообломалились мои романтические представления! Флот…Я ведь с БПК "Юмашев" пришел на "Стройный". А там такая годковщина была, мама дорогая!.. В двух словах не расскажешь. Но одно говорю точно: «Стройный» мне раем показался! Я балдел просто, душой оттаял. А то вообще такой депресняк был, жить не хотелось. Я тогда за чудо посчитал, что на Боевую ушел, подальше от этого ужаса на «Юмашеве». Специально не лезу с подробностями, вспоминать не хочется просто. Мне тогда наш мичман сказал: «Это вам братки повезло, что Лютый сходит. А так бы, мол жизнь медом бы не показалась! Ох уж эта годковщина…».

Вот ещё одно подтверждение: «Тяжёлую ты тему затронул, многие поломались, покалечились душою от годковщины. Но это жизнь, выживали как могли пацаны. Очень трудно было остаться "чистеньким" в той волчьей стае… Но не всё так плохо оказалось, в конце концов! Выдержали, я, по крайней мере, многому научился тогда, до подляны не опустился, как и многие пацаны. Ладно, разбередил ты душу… Извиняюсь за многословие .... Но разве хоть малую часть изложишь на бумаге?»

В защиту «годковщины» я могу сказать только, что благодаря ей, я стал волком одиночкой, который до последнего вздоха, пока сердце способно гонять кровь по его мускулистому и сильному телу, обречен в гордом одиночестве бродить по бескрайним лесам жизни, и на этом пути друзья-товарищи ему не нужны. Только протяжный вой по ночам, заслышав который, дворовые собаки в диком ужасе, поджав хвосты, прячутся в дальнем угле своей будки или всеми возможными способами пытаются просочиться в человеческое жильё под защиту человека, говорит, что он жив, но по-прежнему одинок. В этом моя сила и одновременно слабость. Восточная мудрость гласит: «Посеешь поступок – пожнешь характер, посеешь характер – пожнешь судьбу».

А мозга мне, наверное, всё-таки отбили, раз я пишу о том, о чём многие предпочитают молчать, так как это сильно бьет по самолюбию и напоминает, что крутыми мы стали потом, а сначала все мы были «карасями», а кто такой «карась» – знает каждый моряк военно-морского флота Советского Союза.

Всё. С «годковщиной» покончено. Всё, что я хотел сказать, я сказал. Дальше будет только позитив: то за что моряки любят флот, то, за что, несмотря на «годковщину», я никогда не пожалел, что служил 3 года.

«Оморячивание»

Жизнь на корабле военно-морского флота четко регламентирована корабельным уставом, распорядком дня, графиком несения вахт и нарядов. Как только молодой моряк попадает на корабль, его тут же втягивают в службу, делая его одной из множества шестеренок, которые в совокупности образуют сложный, но повседневно действующий механизм, название которому – экипаж корабля. Я всегда восхищался продуманностью и логичностью во всех областях организации службы и повседневной деятельности экипажа. Не успел я ещё как следует осмотреться на корабле, как уже твердо знал участок шкафута (верхняя палуба) за уборку которого я отвечал. Я знал, как «Отче наш», возле какого шпангоута должен стоять с кранцем (специальное сплетенное приспособление для смягчения ударов корабля о причал или борт другого судна) во время швартовки. В любое время суток я знал, куда должен был бежать по той или иной команде, передаваемой по громкой связи или дублируемой звонками.

Каждый день был расписан не то что по часам, а даже по минутам. Проворачивание технических средств, регламентные работы, обеспечение работ на технике представителями завода изготовителя материальной базы, тренировки на материальной базе, всё было подчинено одной цели – поддержании постоянной боевой готовности, и это не высокие слова. «Стройный» только что вернулся с боевой службы из Средиземного моря, как снова было объявлено о новом походе на боевую службу в Средиземное море.

А для моряка нет ничего лучше, чем выход в море. В море все при деле, постоянная вахтенная служба и внутренние наряды. Ты или на вахте, или спишь, плюс постоянные прерывающиеся только на короткое время аварийные или учебно-боевые тревоги, на которых отрабатывается до механизма порядок действия личного состава. Время летит стрелой. Вахта за вахтой, сутки за сутками. Моряка срочной службы на берегу никто не ждет, поэтому его дом родной – это море. Нигде так легко не дышится как в море, нигде не чувствуешь себя таким свободным как в море, особенно когда ты молодой моряк.

Я ступил на палубу «Стройного», когда он находился в сухом доке на судоремонтном заводе в поселке Росляково. Еще издали, приближаясь к доку, я заметил величественно и горделиво возвышающиеся над невзрачными заводскими постройками антенны и надстройки красавца боевого корабля. Это был «Стройный». Мне всегда казалось, что это грациозный сказочный дикий лебедь материализовался в нашем мире в быстрого и стремительного в своем порыве бороздить просторы мирового океана красавца «Стройного». Только направленные в небо стволы артиллерийских установок напоминали, что перед вами не изящная прогулочная яхта, а вооруженный по последнему слову техники мощный и опасный для противника боевой корабль.

Через несколько дней вынужденного стояния на заводе рабочие очистили всё то, что находится ниже ватерлинии красавца «Стройного», от прилипших в дальних морях многочисленных экзотических колоний моллюсков и ракушек и покрыли слоев грунтовки.

Наконец открылись створки шлюза, и морская вода неудержимым потоком хлынула док, ласкового прикасаясь к бортам «Стройного». От этого прикосновения «Стройный», словно сказочный лебедь встрепенулся, лениво просыпаясь, и тут же вольной птицей изящно выскользнул из дока.

На чистой воде «Стройный», скидывая последнюю дрёму, расправил крылья, и на зависть бочкообразным гражданским суднам, разномастной и разно тоннажной плавающей портовой шалупени, с видом английского чопорного лорда, который только и думает, как он смотрится со стороны, поплыл по волнам Кольского залива навстречу студёным волнам Баренцево моря.

Как любой молодой моряк я жаждал с нетерпением выхода в море, и этот миг настал. Я стоял на шкафуте и наслаждался, или как говорит молодёжь «кайфовал», или ещё круче был в состоянии «нирваны». Вот она романтика, ради которого я шёл на флот. Вот он, тот момент, когда морские брызги и ветер в лицо. Хотя пока шли по Кольскому заливу только ветер, события то происходили в ноябре, и было довольно морозно. Морские брызги чуть впереди, на выходе из Кольского залива. А пока я стоял на палубе и не обращал внимания на холод. Моя душа ликовала. Меня не покидало ощущение, что корабль не плывет, а птицей летит над водой. Ощущение легкости и невесомости проникли во все клетки моего организма. Казалось не только душа, но и мое бренное тело парит, между водой и небом.

Это ощущение я испытал второй раз значительно позже, только находясь на борту французского вертолёта «EUROCOPTER» высоко под облаками. Прекрасное чувство блаженства и неземного полета.

Всё те же мудрёные ученые говорят, что на первом месте по ощущению стоит удовольствие, получаемое человеком от секса, затем идет ощущение, получаемое от управления легковым автомобилем. С учеными спорить не буду. От себя скажу, что первое ощущение от выхода в море было значительно круче, чем только что упомянутые ощущения вместе взятые.

На самом выходе из Кольского залива показался сказочный и древний остров Кильдин. Его крутые берега поднимались из моря на высоту в добрую сотню метров. Защищающая от непрошеных гостей вход в Кольский залив, суровый и абсолютно безлесный Кильдин древней крепостью высился над холодными арктическими водами.

Миновав Кильдин, «Стройный» вырвался на просторы Баренцева моря, и я сразу почувствовал дыхание моря. Могучие темно-свинцовые волны с белыми барашками наверху, верными признаками надвигающего шторма и свидетельствующие для былого моремана, что за бортом уже 4 балла, неторопливо, но монотонно, одна за другой стали накатываться на корабль. «Стройный» прервал свой неземной полёт, но форсу не потерял, только слегка лениво покачиваясь, начал вальяжно разрезать острым форштейном набегающие на него волны. Получив в лицо солидную порцию брызг, я вернулся к реальности. Первый раз я попробовал на вкус какова она морская водичка. Солёная, однако. Я стоял на шкафуте и не знал, что очень скоро всеми вкусовыми рецепторами и всей системой пищеварения проведу дегустацию этой прекрасной морской воды Баренцево моря.

А пока я стоял и зачарованный смотрел на эту гигантскую массу воды, которая одновременно пугала свой скрытой, никем и ничем не обузданной дикой силой, и в то же время тянула к себе магнитом. Казалось ещё немного, и я сделаю роковой шаг навстречу бездне.

–Ты чего Пашко надумал? – громом резануло по ушам. – Хочешь, чтобы про тебя в Беларуси пели «…и никто не узнает, где могилка моряка»? – Это Леха Турсин вернул меня к действительности. – А ну бегом в пост, а то мичман грозился, что собственными руками выбросит тебя за борт.

Я вынужден был подчиниться грубой физической силе и прервать свое нескрываемое восхищение морем, тем более что отпросился я у мичмана полюбоваться морем только на пять минут.

Однако до поста я не дошёл. Поступила команда от «годков» всем карасям прибыть в кубрик для «оморячивания».

В большинстве воинских формирований с годами слаживаются определенные традиции и ритуалы. Многие из них корнями уходят в историю становления того или иного рода войск, и имеют положительное влияние на становление молодых солдат и моряков, но когда к этим традициям своими изуверскими руками прикасается «годковщина» или «дедовщина» – эти традиции принимают формы уродливого, унижающего человеческое достоинство, морального и физического издевательства над молодыми военнослужащими.

Я так и не нашел ответ на вопрос ни в произведениях маринистов ни в разговорах со старыми морскими волками, откуда в советское время на военно-морском флоте пошла традиция при первом выходе в море заставлять молодых моряков пить забортную воду. Возможно, корни традиции лежат в прошлом, в стремлении с первого выхода в море дать понять молодому моряку, что соленая забортная вода – это смерть, и он должен постоянно помнить, что если он окажется за бортом – то он обречен, особенно в шторм.

Кубрик в предвосхищении представления гудел как взбудораженный улей. Собрался весь «бомонд» дивизиона. Постановщиками представления выступали всё те же «полторашники» Лютый и Виктор номер два. Лютый уже присоединил пожарный рукав к крану подачи забортной воды, а Виктор номер два держал в руках защитный стеклянный колпак, снятый где-то на шкафуте со светильника. Этот колпак вмещал ровно 0,5 литра воды. Главными действующими лицами предстояло стать нам, «карасям».

Во время ожидания сбора всех «карасей» ко мне и Лехе Турсину подошел мой командир отделения Слава Ламкин и предупредил, что нужно пить воду из колпака, не отрываясь и одним махом. Почему одним махом – ему не дали договорить ожидающая зрелищ толпа «годков». Спасибо ему за подсказку.

Первым на дегустацию забортной воды вышел Леха. Для его безразмерного желудка 0,5 литра соленой воды было каплей в море. К великому разочарованию зрителей он даже не поморщился. Дальше настал мой черёд.

Большим усилием воли я заставил мозг заглушить всё вкусовые рецепторы и выпить без остановки забортную воду, не проронив и не оставив на дне ни одной капли. Мой желудок забортную воду принял и пока признаков недовольства не проявлял.

Настала очередь Куцего. Он обычаев «оморячивания» не знал, и никто его ни о чём не предупреждал. Сделав пару глотков, он остановился, чтобы сделать паузу и глотнуть воздуха. Кубрик взорвался с остервенением и восторгом. Вот тот момент, ради которого они собрались.

– Пей до конца опять, «карась»! – ревела и махала руками взбудораженная толпа недочеловек.

Лютый тут же быстренько наполнил колпак до краев. Куцый втянул голову в плечи, сжался и предпринял вторую попытку осилить колпак с водой. Несмотря на его героическую попытку, организм не хотел пускать солёную воду внутрь и остановился, когда до пустого дна оставалось совсем чуть-чуть.

И снова те же крики и то же злорадство:

– Пей до конца опять, «карась»!

Затюканный и сбитый с толку Куцый снова пытается одним разом выпить проклятый колпак, но организм категорически был не согласен травиться, и каждый раз ему снова наливали забортную воду до самых краёв этого проклятущего флакона. Только с пятого раза Куцему удалось, не останавливаясь, выпить полный колпак. По моим подсчетам он влил в себя более 2-х литров солёной воды.

Пытка бедного желудка Куцего солевой морской водой Баренцева моря пройти бесследно не могла. Не успел он сделать и двух шагов, как прямо в кубрике его стало страшно рвать, и это продолжалось с ним ещё в течение двух суток. Плюс подключилась диарея. Он не мог ничего не есть ни пить. Только когда цвет его лица с белого стал меняться на светло-зеленый, и его тело тоже стало потихоньку зеленеть – «полторашники» разрешили Куцему обратиться за медицинской помощью.

Остальные трое «карасей», имея перед глазами живой пример в виде дегустатора Куцего, сразу врубились что к чему, и к большому разочарованию большинства, требующих зрелищ, так же одним махом, не останавливаясь и не оставив ни капли, выпили положенную по традиции норму забортной воды.

После экзекуции под названием «оморячивание» мы все «караси» за исключением Лехи Турсина дружно отправились в кормовой гальюн. Так как вкусовые рецепторы обратно включились, и соленая вода не самая приятная на вкус.

Лично я минут пять в позе буквы «Зю» нависал над приспособлением для отправки естественных надобностей под названием «Чаша Генуя», и пока желудок не вернул соленую воду обратно за борт, размышлял о происхождении названия этого чуда. Что может объединять прекрасный итальянский город Генуя и этот вид унитаза?

Мы в большинстве своем дети урбанизации и живем в курятниках, которые гордо называем многоэтажными домами повышенной комфортности. Нас всех, счастливых владельцев «двушек» и «трёшек», а также владельцев личных хоромов, объединяет наличие специальной комнаты, где на почетном месте гордо красуется персональный белоснежный унитаз, которого мы, имеется в виду мужская половина, перебрав горячительных напитков, иногда дружески обнимаем и также дружески в минуты откровения называем мой «Белый брат».

Так вот, в солдатских казармах и на кораблях этого комфортного унитаза не было, а царствовал однотипный унитаз напольный под названием «Чаша Генуя». Точно такие унитазы в советское время скрывались от любопытных глаз за дверями с буквами «М» и «Ж» на железнодорожных и автовокзалах. В сущности, «Чаша Генуя» представляет собой гениальное изобретение человечества: дырку в полу или палубе, но называется гордо «Чаша Генуя». Всё те же мудрые ученые утверждают, что название пошло от города Генуя, где впервые стали массово использовать данного вида тип унитаза.

С тех пор я люблю море, но ненавижу солёную морскую воду, особенно после боевой службы в Средиземке, когда из-за личного разгильдяйства и несоблюдения мер безопасности при покраске борта выпал за борт и, пока меня вытащили, – прошёл повторно принудительный курс «оморячивания».

Прошли годы, но как только моя жена с приближением отпускного сезона начинает издалека закидывать удочки по поводу проведения отпуска у друзей арабов или у вечно улыбающихся и с нетерпением ждущих «чаевых» турок – мои вкусовые рецепторы тут же включатся широким спектром воспоминаний, а последнюю точку в этом вопросе всегда ставит мозг. Против его умозаключения, что нет ничего прекраснее, чем вода чистых озер синеокой Беларуси, которую можно сразу разливать и без всякой обработки отправлять за всё ту же проклятую валюту в теплые и очень теплые страны – у жены шансы нулевые.

Ура! Боевой поход.

Наступил 1985 год, и во второй половине января, а точнее 15 января, нам поступила долгожданная и запланированная, но секретная для всех остальных, команда на выход на боевую службу. Вот он, тот момент, ради которого живут моряки. Настоящий дальний поход, а не барахтанье в Баренцевом море. Заполярье провожало нас жгучими полярными морозами. За бортом было градусов под тридцать мороза, а впереди нас ждало теплое и приветливое Средиземное море.

Наконец, поступила команда: «Швартовым командам убрать трап!» Команда «Вымпел», где служил я, по боевому расписанию должна была помогать боцманам в установке и снятии трапа. Трап – это мостик, связывающий корабль с сушей и гражданской жизнью. По нему, родному, женатые офицеры и мичмана в конце рабочего дня спешили домой к любимым, и не очень любимым, женам и детям, а холостяки морской чайкой летели на берег в предвкушении тех наслаждений, которые не может дать военная служба. По нему, родному, рано утром сошедшие на берег поднимались на борт, оставляя на пирсе, всё то, что не имеет отношения к военно-морской службе.

Вместе с боцманами, благодаря мускульной силе рук, на одном дыхании, мы без особого труда втянули трап на борт. Механическое приспособление для этой цели конструкторами корабля не предусматривалось. Зачем? Столько физически крепких моряков на корабле. Нужно им ведь куда-то физическую силу применять.

Воспользовавшись моментом, пока боцмана крепили трап по штормовому, я с Лехой слинял на корму покурить. Обжигая легкие табачным дымом «Беломора» и студеным воздухом Заполярья, мы стояли и смотрели, как медленно и постепенно исчезают вдали очертания боевых надводных кораблей Северного Флота, сливаясь в единое целое с береговыми сопками Кольского залива. Несмотря на внешнюю суровость и невзрачность, природа Кольского полуострова с первого мимолетного взгляда поражала на повал своей ненарушенной человеком величественной первозданностью и девственной красотой. Если море к себе тянуло и манило, как многоопытная и прелестная соблазнительница, то скованные вечной мерзлотой и застывшие в ледяном молчании скалы и сопки, берущие начало где-то очень далеко в недрах матушки Земли, парализовали взгляд, и оторваться от созерцания окружающей тебя красоты – сил не было. Замерший Леха давно убежал в пост отогреваться, а я стоял на шкафуте и наслаждался полетом «Стройного» по Кольскому заливу и с умилением юной гимназистки любовался, проплывавшими мимо меня скалистыми берегами залива. Вернул меня к действительности всё тот же Мозг:

– Ты чего слюни по палубе попустил, словно преклоненная римская монашка, находящаяся в состоянии религиозного экстаза?

Я только хотел поставить это всё знающее вещество на место, напомнив ему, что только умение ценить прекрасное, а не грубый физический труд, от которого, как показывает опыт службы, обезьяна становится только замученным и уставшим существом, сделало человека человеком; как Мозг прервал меня:

– Ты, вроде, не глухой, а на корабле уже пять минут тому назад как закончили играть «Учебная тревога», а ты, тонкий ценитель прекрасного, всё стоишь и кайфуешь на верхней палубе. Ты слух давно проверял? Или ты забыл, что корабль то вышел в поход?

Впереди собственного визга я полетел в пост, пообещав на бегу когда-нибудь придушить это серой вещество. В одном оно было право – «Стройный» вышел в боевой поход.

Переход

Служба моряка срочной службы зависит от того: корабль в море, по-флотски «на ходах», или пришвартован у причала. Особенно для молодого моряка. Если в море, то понятие времени суток день и ночь – не существует. Есть только вахта или суточный наряд. «На ходах» служба несется по 4 часа, и смена проходит по четным часам: 20.00-00.00-04.00-08.00 и так далее. Вахта бывает 4 через 4 часа и если очень повезет – то через 8 часов. Это значит, что, допустим, ты стоял на вахте с 00.00 до 04.00, то после смены у тебя 4 часа на сон и в 08.00 тебе опять на вахту. Но не надо забывать, что из этих 4 часов на сон необходимо отнять время на ночной завтрак, так после смены в 04.00 завтрак для тех, кто стоял на смене, плюс в 07.50 ты должен стоять на вахтенном разводе. Плюс время на личную гигиену, так как не имеет значения время суток – на разводе ты должен быть идеально побрит и опрятен. В лучшем случае не больше трёх часов на сон. Но не надо забывать, что никто не отмерял ежедневную трёхразовую приборку, и «годковщину» также никто не отменял. Никого не волнует, что стоял ты на вахте или тебе скоро на вахту. Ты «карась», а это значит – вперед на приборку, драить коридор или какой-нибудь тамбур.

Команда «Вымпел», осуществляла управление огнём артиллерийского комплекса АК-630 «Вымпел». Отсюда название нашей команды и корабельный позывной команды «Вымпел». Артиллерийский комплекс АК-630 «Вымпел», по большому и утрированно, – это два крупных пулемета с вращающими стволами, которые так любит Арнольд Шварценеггер, на левом и правом борту корабля. Только калибр 30 мм, и скорострельность до 5 000 патронов в минуту. Артиллерийский комплекс АК-630 «Вымпел» считался самым эффективным оружием в борьбе с низколетящими целями. Комплекс имел радиолокационные антенны для самостоятельного обнаружения воздушных целей и, так называемые, «телевизоры», встроенные камеры визуального обнаружения плавающих мин и небольших плавательных средств. На многочисленных учениях за годы службы я с большим удовольствием и очень эффективно, используя «телевизор», расстреливал сваренные пустые бочки, имитирующие учебные мины, и однажды пустил на дно, списанного по старости трудягу буксира, выступающего в качестве учебной цели. Благодаря калибру и скорострельности комплекс просто разрезал его пополам.

Вахта на «Вымпеле» была не трудной. Главное не спать. «На ходах» на корабле постоянно работали только станции воздушного и надводного обнаружения. «Вымпел» постоянно не работал, комплекс включали только по необходимости, но вахту несли постоянно. В обязанности вахтенного входило слушать и выполнять команды, передаваемые по громкой связи, а также команды, передаваемые вахтенным офицером БИП (боевого информационного поста). В любую минуту могла поступить команда, включить станцию обнаружения и проверить определенный сектор на предмет обнаружения воздушной цели, а самое главное при объявлении «Учебной» или «Боевой тревоги» запустить станцию, чтобы к прибытию личного состава комплекс был готов выполнять любую задачу. Так как от момента включения и подачи электроэнергии до приведения комплекса в полную готовность необходимо было определенное время.

Здесь нужно немного пояснить насчёт «Боевой тревоги». За три года службы я только трижды слышал, как её играли на корабле. Один короткий, а за ним непрерывный длинный звонок. Его нельзя спутать ни с одним другим. Первый раз я его услышал на боевой в Средиземке, когда американские самолёты с авианосца собирались нас потопить, второй раз в ангольском порту Намиб (Мосамедиш), когда была обнаружена юаровская мини-подлодка, пытающая прорваться в порт, третий раз её сыграли, когда советская атомная подлодка терпела бедствие в норвежских водах, и наш корабль отправили на помощь.

В команде «Вымпел» на боевой службе (начало и первая половина 1985 года) было 4 человека: старшина команды – мичман, командир отделения – Слава Ламкин, я и Леха Турсин. Вахту в посту нёс Слава Ламкин и я. Вахту мы несли 4 через 4. Леха через сутки заступал рабочим по столовой, а в свободное время подменял меня, когда старшина видел, что я засыпаю на ходу. Иногда старшина сам нёс службу за меня. Спасали многочисленные и многочасовые по протяженности аварийные тревоги.

Перед выходом на боевую службу экипаж на треть был обновлен личным составом. Было много молодых матросов, а также переведенных с других кораблей эскадры. Командиру корабля нужно было превратить эти почти три сотни моряков, собранных чужой волей на одном корабле, в единую боевую машину; где каждый моряк – это отдельная шестеренка, но взаимосвязанная невидимой цепью с другой, и все эти шестеренки, синхронно вращающиеся, образуют единое целое, название которому – экипаж боевого корабля. На суше в войсках эти мероприятия называются «боевым слаживанием».

Тренировки по БЖ (борьба за живучесть) для кого-то были божьим наказанием, а для нашей команды – лафа. Во время «аварийных тревог» задействовались в основном аварийно-спасательные группы, состоящие из личного состава БЧ-5. Личный состав других подразделений к этим мероприятиям не привлекался, позволяя «маслам» (моряки срочной службы БЧ-5 ласково прозываемые остальным личным составом, кому не довелось служить в БЧ-5) оттачивать своё мастерство. Когда «Маслы» или «маслопупы» героически боролись за живучесть корабля, я и Лёха дружно посапывали в две дырки на заранее припасенных матрасах в дальнем углу поста. Спали мы сладко, нисколько не раскаиваясь, и, мечтая лишь, чтоб тревога продолжалась подольше. Поскольку мы старались не тупить и службу тянули, как положено – проблем у старшины команды с нами не было. Отсюда его благосклонное отношение к нашему сну во время «аварийных тревог». Командир отделения Слава Ламкин сам прошёл через «годковщину» и всячески нас опекал, давая возможность поспать, а тренировки по БЖ пригодились.

Бискайский залив и морская качка

Бискайский залив – залив, находящийся на западной границе Франции и Испании. Это одно из мест океана, имеющее отвратительную репутацию среди моряков. Моряки шутят, что в году 365 дней, а в Бискайском заливе все 365 дней шторм. Постоянная высота волн 3 и более метров. Баренцево море тоже не подарок, но шторма там не всё время. Так, покачивает иногда. Хотя со штормом в 9 баллов мне пришлось повстречаться именно в Баренцевом море. Что такое шторм в 9 баллов?

Для тех, кто никогда не был в штормовую погоду в море, выражусь наглядно. Представьте 5-ти этажный дом. Его высота 15 метров. Так вот, высота нашего «Стройного» от ватерлинии до клотика (высшая точка антены) 16 метров. А теперь представьте картину. Вы на ходовом мостике и видите, как на корабль надвигается волна высотой выше корабля, и вот когда корабль форштевнем (носом) зарывается в волну, она с яростью раненного дикого животного обрушивается на корабль. Не верьте тому, кто говорит, что не страшно. Первый раз всегда страшно. Увидев волну-убийцу, интуитивно закрываешь глаза. В голове одна мысль: «Всё, кранты! Корабль не выплывет». Однако проходит время, и ты начинаешь ощущать, что нос корабля начал движение вверх, и открываешь глаза. Волна позади, а корабль упрямо движется вперед и собирается поднырнуть под очередную точно такую же волну-убийцу.

Следующую волну ты уже встречаешь с открытыми глазами. Вот она всей своей необузданной силой обрушивается на корабль. От мощного удара содрогается весь корпус корабля. Пару секунд в стеклах ходового мостика кроме водяной завесы ничего не видно. Затем ты наблюдаешь, как волна в бессильной ярости, пытаясь найти хотя бы маленькую лазейку в корпусе, дающую возможность просочится во внутрь корабля и наполнить его холодной и отвратительно соленой водой, стекает с надстроек на палубу и возвращается опять в море, а уже очередная волна спешит отправить на дно этот упрямо движущийся вперед корабль.

Мне в жизни повезло, бушующее море я видел собственными глазами. По боевому расписанию я не должен быть на ходовом мостике, но во время описанного мною шторма командир БЧ зачем-то вызвал меня на ходовой мостик. После доклада я минут 15 сначала со страхом, а затем заворожено наблюдал на борьбу корабля и стихии, пока командир не прогнал меня с ходового мостика. Море было страшно ужасно и одновременно прекрасно в своем гневе. Белые, казалось пушистые и невесомые барашки на гребне волн, резким контрастом выделялись на фоне матово-черных, отливающих вороненой сталью и пугающих взгляд своей скрытой какой-то неземной природою морских волн.

Бискайский залив встречал нас во всей своей красе. Это была настоящая проверка моряков на прочность. Волны неторопливо, без сатанизма, но с упрямством достойным лучшего применения, одна за другой перекатывались через бак и корму корабля между кормовой башней артиллерийской установки «Турель» и вертолетной площадкой. При этом некоторые волны задерживались и беспрепятственно царствовали на всей верхней палубе, стремясь, как мелкие воришки на восточном базаре, стянуть с собой в море всё то, что плохо закреплено.

На верхней палубе на надстройках, под антеннами станции «Вымпел» были небольшие по размеру комнаты, где были установлены мощные генераторы, которые через шарообразные антенны в поисках воздушных целей отправляли сигнал на определенной частоте. На этих генераторах были два переключателя: «Обычный» и «Боевой». Тумблер переключателя «Боевой» был опечатан печатью командира БЧ. Считалось, что противник частоту работу генератора в режиме «Боевой» не знает, и в случае обострения ситуации, а по-простому во время боевых действий, вражеская служба РЭП (радиоэлектронных помех) помех поставить не успеет. Тем самым, даст возможность посбивать к чёртовой матери, все отправленные в наш адрес ракеты, и в конечном итоге отправить супостата на дно.

На ходах я частенько использовал барбеты в качестве наблюдательного пункта за неистовством разбушевавшейся стихии. Иногда выдавались свободные временные окошки между несением вахты или службы в нарядах. Старшина команды и Слава Ламкин снисходительно относились к моему времяпровождению в барбетах и не препятствовали моим романтическим свиданиям с морем. На очередную просьбу отлучиться в барбеты, они сочувственно кивали головой, как бы говоря, что с тебя, больного на голову, возьмешь, и – отпускали. А попасть в барбеты было не так-то просто.

Нужно было подбирать определенный угол крена корабля, чтобы открыть броняшку, выскочить на верхнюю палубу, убежать от наступающей на твои пятки очередной волны, и при противоположном крене корабля по вертикальному трапу пулей взлететь на настройки. Только в барбете можно было облегченно вздохнуть и, никого не боясь, идиотов, прогуливающихся во время шторма по верхней палубе, я ни разу не видел, даже закурить.

Как влюбленный юноша часами не сводит глаз с неземной красоты особы женского пола, объекта своего тайного почитания и преклонения, так и я, не замечая, бешенных порывов ветра и проникающего холода, часами через узкую щель приоткрытой двери барбета сидел и не мог оторвать глаз от моря. Море, оно как любимая женщина, прекрасно даже в минуты гнева.

А корабль в это время то заваливался на левый борт, то на правый. Законы физики действуют и на море. Иногда казалось, ещё немного – и корабль бортом коснется волны, а дальше кранты. Всем экипажем, даже не успеем спеть любимую песню «Врагу не сдается наш гордый Варяг…», отправимся на дно, на прием к морскому царю. К счастью, корабль устроен по принципу детской игрушки Ваньки-встаньки, которую нельзя положить на бок. Чем больше вы её пригибаете к земле, чем с большей скоростью она выпрямляется обратно.

Акробатические этюды корабля с заваливанием то на левый борт, то на правый называются бортовой качкой. Есть ещё килевая качка. Это как качели. Сначала нос корабля зарывается в волну, а корма неестественно задирается вверх. Затем они меняются местами, и нос, вспарывая форштевнем поверхность океана и разрывая баком и полубаком (передняя часть корабля) волны на тысячи брызг, гордо уходит вверх, а корма срывается с волны и летит вниз. Беда редко приходит одна. Так и при качке. В момент, когда нос взлетает вверх, море как бандит наносит удар с боку, пытаясь, завалить непокорный корабль на левый или бравый борт. Это её величество бортовая качка напоминает о своем существовании, чтобы служба морякам не казалась раем.

Качка. Под неё хорошо засыпать, когда лежишь в шконке и не подвержен морской болезни. А если вестибулярный аппарат дает сбой, и твой желудок с постоянной регулярностью выворачивает наизнанку, а голова как шальная начинает кружиться по одной ей понятной траектория, и ничего в жизни не хочется: только прилечь на палубу и забыться. Но не тут-то было. А кто будет осуществлять приборку и нести вату? Это твои проблемы. И вот, на корячках молодой моряк ползет на пост. Прямолинейно идти он не в силах. Блюёт, но упрямо ползет вперед, потому что приборка или вахта превыше всего, а всё остальное – морские брызги.

Но не всё так печально. На флоте три категории моряков: в первую категорию входят те, кому по барабану морская качка, во вторую – те, кто со временем привыкает к качке и автоматически переходит в первую категорию. Самые несчастные моряки, в смысле сострадания, те, кто попадает в третью категория, которые никогда не могут адоптироваться к качке. Классический представитель данной категории – легендарный английский адмирал Нельсон. Победитель французско-испанского флота при малейшей качке падал на капитанскую кровать и не вставал с неё, пока она проклятая, выматывающая всё нутро, не заканчивалась. При этом Нельсон всю жизнь отдал флоту, пока в морском сражении пущенная снайпером пуля не заставила его навсегда покинуть капитанский мостик.

 От качки медикаментозных средств во время моей службы не существовало. Считалось, что сухари облегчают страдания. Не знаю. По-своему опыты, и наблюдению за сослуживцами, могу только сказать, что те, кто страдал от морской болезни, к пище не притрагивались, а первая категория, к которой принадлежал и я, с большим аппетитом, не уступая в скорости корабельным крысам, с удовольствием грызли сухари. Так как от качки просыпался дикий аппетит. Выдавали морякам срочной службы не те ванильные сухари, которые продаются в магазинах, а флотские сухари. Флотский сухарь – это обычный порезанный на равные доли хлеб-кирпичик, но высушенный в заводских условиях и упакованный вместе другими в большой трехслойный бумажный мешок-пакет.

Сам собой напрашивается вопрос: «Как при качке осуществляется приготовление и прием пищи?» Сам задал вопрос, сам и на него отвечу. Наши корабельные коки были на высоте и при любой качке умудрялись приготовить кашу и чай. За свою службу я могу вспомнить только два или три случая, когда на обед вместо первого, второго и компота из сухофруктов выдавали мясные или рыбные консервы и закатанный в трехлитровые стеклянные банки яблочный сок.

Так же с приемом пищи – всё просто. На стол перед собой ложишь мокрое полотенце, а на него тарелку с кашей. И всё. При любом наклоне корабля полотенце и тарелка с кашей, словно приклеенные клеем «Супер Момент» остаются на месте. С супом чуть посложнее. Жидкость устремляется в сторону наклона. Приходилось немного балансировать с миской. В этой жизни всё гениальное, по своей сути, обычно просто.

Всё в этой жизни имеет начала и конец. Так и Бискайский залив. Наконец «Стройный» его пересек и приблизился к Гибралтарскому проливу. Впереди ждало Средиземное море, а меня очередное разочарование в любви Родины к морякам срочной службы.

Первое знакомство с врагом

После двух недель перехода первый раз дали команду построиться на вертолетной площадке, но про форму одежды ни слова не было сказано. 15 января 1985 года Североморск провожал нас ни самым крепким морозом, было всего каких-то минус 24 градуса. Это для теплолюбивой Беларуси минус 24 градуса – трагедия государственного масштаба. Для Заполярья, где минус 40 градусов обычное явление – так, средняя зимняя температура, без всяких аномалий. Голос дежурного поставил всех в известность, что за бортом плюс 16, и это было чем-то новым, к чему нужно было приспосабливаться. Не верилось, что в январе может быть тепло.

Я уже побывал на верхней палубе при проходе Гибралтара и из многообразия морской формы остановился на бушлате и бескозырке. Хотя для себя в подкорку головного мозга отложил, что плюс 16 – это очень тепло, без вреда для здоровья можно красоваться на улице в одном пиджаке или свитере, забыв о различных теплых куртках и пальто.

Остальная масса моряков после двухнедельного заточения во внутренних помещениях корабля выползла на свет Божий, в чём попало: кто в бушлатах, кто во флотских чёрных шинелях. Точно также с головными уборами. Бескозырки чередовались с зимними шапками. Никакого однообразия. Это безобразие. На флоте, как и в армии, действует один из принципов, цементирующих сами армейские устои: может быть безобразно, но – однообразно. Иначе никак – за ним стоит бардак, а это самое страшное. Где бардак, там армия заканчивается. В лучшем случае – это сброд вооруженных людей.

Это сразу схватил зоркий глаз старпома. Хотя он сам поднялся на вертолетную площадку в утепленной куртке и в фуражке. Только присутствие на построении не подвластной ему вражеской силы (о ней чуть ниже) удерживало старпома от разноса дежурного, который не забыл указать форму одежды, а не смог правильно сориентировался в климатических изменениях окружающей среды.

После стандартного доклада командиров БЧ о наличии личного состава, слово держал сам командир, капитан второго ранга Зюбрицкий А.С. Командир корабля в отличие от замполитов и их последователей идеологов не любил заниматься словоблудием. Он был краток. Скупо сказал слова благодарности личному составу за добросовестное отношение к службе при переходе из Баренцева моря, после чего попросил не расслабляться, напомнив, что мы на боевой службе, и что «Стройный» переходит в оперативное подчинение командованию 5-ой Средиземноморской эскадры.

Старпом в это время, сгорал от нетерпения и рвался в бой как боевой конь гусара, заслышав первые звуки трубы, яростно выдуваемые полковым трубочистом. Только беда. На горизонте нарисовалась вражеская сила в виде вертолета. Когда командир дал слово старпому, а тот набрал полные легкие, чтобы довести любимому составу, что не всё так радостно, и что до надлежащего порядка, прописанного корабельным уставом, так же ещё далеко как до коммунизма, над нашими головами завис вражеский вертолет.

Вражеский вертолет сначала дважды облетел наш корабль, затем завис по левому борту на незначительной высоте над нашими головами. На его борту ближе к хвостовой части имелось надпись на английском «Royal Navy». В переводе на русский это обозначает: Королевские военно-морские силы Великобритании приветствуют Вас. Раньше гордые сыны Альбиона из пушек стреляли, напоминая, что они в Гибралтаре главные, а теперь вертолеты высылают. Прогресс на лицо, и ничего тут не попишешь.

В подтверждение моих умозаключений по правому борту вертолета в сторону отъехала дверь. В дверном проеме уселся, пристегнувшись ремнем безопасности, потенциальный противник – военнослужащий враждебной Советскому Союзу империалистической армии, армии Англии. Мы твердо знали, и самое главное, безоговорочно верили, что основной враг, который спит и видит, как разрушить СССР – это постоянно бряцающие оружием, угнетающие все остальные государства, Соединенные Штаты Америки и их прихлебалы, среди которых, первую скрипку играет Англия.

Этот представитель вражеских сил, одетый в яркий желтый жилет и лётный шлем, вёл себя вызывающее. Он достал кинокамеру и стал нас снимать. Половину его лица заслоняла кинокамера, а на остальной части лица блуждала пренебрежительная улыбка. Люди обычно так улыбаются, потому что у них хорошее настроение или чтобы показать собеседнику своё благосклонное отношение. Этот же, вражина, улыбался, чтобы показать своё нескрываемое пренебрежение.

Воспитанные в лучших традициях советского патриотизма, мы, военные моряки, самого лучшего государства на всём свете (в тот момент я в это искренне верил, прозрение наступит значительно позже), государства рабочих и крестьян, наблюдая наглое поведение врага, стояли на вертолетной площадке охваченные ненавистью. Эта ненависть рвалась наружу и хотела материализоваться на вытянутой правой руке в геометрической фигуре из трёх пальцев, так понятной каждому русскому. Кроме того, в порыве патриотизма, мне хотелось снять с ноги прогар и запустить его прямо в рожу этого проклятого кинооператора.

Старпом, настоящий знаток души военного моряка, первым почувствовал невидимые импульсы ненависти, рвущиеся из душ моряков, и

чтобы вернуть контроль над нашими умами, рявкнул так, что, наверное, было слышно в конце Средиземного моря:

– Ни дай Бог! Кто покажет фигу английским пилотам. Не хватало, чтобы завтра во всех английских газетах на первой странице красовались ваши физиономии, а внизу было подписано: «Советские моряки показывают «Fuck you» мирным английским пилотам».

В сложившейся ситуации старпом и командир пришли к выводу, что враг не дремлет, что он ещё нас наверняка подслушивает, в связи с чем, после непродолжительных дебатов было принято соломоново решение распустить личный состав по боевым постам, а старпому предоставить возможность излить душу по корабельной связи.

Не успели мы спуститься в кубрики и раздеться, как по ушам резанула «Учебная тревога». В темпе все той же боевой лошади гусара моряки дружно рванулись занимать места согласно боевому расписания, и это не высокие слова. На флоте командование всегда уделяло большое внимание развитию скоростных качеств моряков при передвижении по кораблю. Я уже упоминал, как нас в учебке гоняли бегом по лестничным маршам, вырабатывая уловный рефлекс в узких местах на корабле передвигаться только бегом. Кроме того, с первого дня нахождения на корабле в голову, молодого моряка вбивалось, и отрабатывалось до рефлекса, что, заслышав звук любой тревоги – моряк должен галопом лететь на боевой пост. И не имеет значения молодой ты моряк или «годок». Была еще одна морская «фишка». Она касалась объявления тревоги в ночное время.

Уважаемые читатели, когда вы смотрите телевизор, и вам показывают, что на корабле в ночное время после объявления тревоги моряки бегут одетые в форму – это чистая ложь. Испокон веков, еще при царе-батюшке, а также при Советах, да, наверное, и на теперешнем российском Военно-морском Флоте при объявлении тревоги в ночное время моряки бегут нагишом. Не в прямом конечно смысле. Кое-что было на моряке, нужно как-то срамоту, а кому-то и гордость, прикрывать. При царе бегали в преисподним белье, т.е. кальсонах. В эпоху развитого социализма – только в трусах. Хотя мужские трусы в аттестат вещевого довольствия моряка не входили. В кальсонах ночью бегали только моряки первого года службы до получения первого денежного довольствия. На флоте считалось позором носить кальсоны. Традиция. А традиции необходимо чтить и всячески культивировать в головах молодого пополнения. Кальсоны шли на ветошь. Хотя морякам выдавали утепленные, с начесом, кальсоны. Вне всякого сомнения, теплая и полезная вещь на Севере. Однако, большинство моряков их игнорировало – предпочитало поддевать под форменные брюки, присланные из дома спортивные штаны.

Время – деньги. Это на гражданке. На боевом корабле время – это, прежде всего, «живучесть» корабля как боевой единицы Военно-морского Флота. Способность в прямом смысле слова «живучесть» держаться на плаву до последнего, при том быть готовым незамедлительно реагировать на любую угрозу и выполнить свою боевую задачу. На корабле при объявлении тревоги счет идёт ни на минуты, а на секунды. Секунды, выигранные у опасности, иногда бывают решающими. От них зависит жизнь не только корабля, но и всего экипажа и каждого в отдельности моряка. Эту прописную истину понимает каждый моряк. Вот поэтому при объявлении тревоги в ночное время моряк спрыгивает со шконки (специфическая прикрепленная к переборке и подволоку кровать), умудряясь одновременно двумя ногами с первого раза попасть в прогары, хватает под мышку, сложенную перед отбоем специальным образом форму, включив пятую передачу, в одних трусах летит по коридорам в пост. Кого стесняться? Кругом одни защитники Отечества, и все правильной ориентации. Оденется он только в посту.

Верные присяге мы спешили занимать места согласно боевому расписания, а наш красавец «Стройный» спешил на встречу с настоящим врагом: американским авианосцем «Дуайт Эйзенхауэр», бортовой номер 69.

Вот он! Настоящий враг.

I

На календаре был конец января 1985 года. То было время «застоя». Так назовут время моей юности все те же учёные. На одной шестой суши земного шара от Балтийского моря до великого Тихого океана ещё располагался такой же великий и могучий, хотя и находящийся за железным занавесом, Советский Союз. Даже в настоящее время, зная про кровавые 37-39 годы, «Архипелаг Гулаг» и многое другое, темное и страшное, несмотря на мой нескрываемый скептицизм, перемешенный с солидной долей иронии, я люблю СССР времен «застоя». Человек не волен выбирать родителей и место для рождения. СССР был не только моим домом, но и домом для моего поколения. Как человек может не любить родителей и дом, в котором вырос и прошел путь взросления? Чем дальше машина времени увозит нас от СССР, чем больше мы сталкиваемся с несправедливостью и бардаком в нашей жизни – чем больше ностальгия. Несмотря на всё отрицательные стороны, очень много хорошего было в СССР. В те, уже далекие времена, простые люди были намного человечнее, не охвачены пороком стяжательства. Про моё поколение, про тех, кто родился до середины 1970-х годов, очень точно в одном из интервью высказался известный российский режиссёр Владимир Хотиненко: «…Мы формировались в четкой системе жизненных координат. А постперестроечное поколение – ни в какой!».

Еще не возглавил ЦК КПСС, находящийся под каблуком у своей жены, американского агента влияния, партийный функционер М.Горбачёв. По СССР, прикрываюсь лозунгами «демократизация» и «перестройка», ещё не начала свое движение, метко подмеченная народом историческая «Тройка»: Райка, Горбачёв и «перестройка», которая, по моему мнению, в конце концов, и привела к гибели империи под названием «СССР».

Для объективности нужно сослаться на мнение ученых, которые настаивают, что «Тройка» в гибели империи не причастна, что это закономерный исторический процесс. Таким образом, себе же противореча, они отрицают роль личности в истории, ссылаясь на законы развития общества, что одно вытекает из другого, и как бы человеку с его мыслями и его внутренним миром в этих законах места нет, что простой человек просто игрушка в руках истории.

Наберусь наглости, и возражу учёным: «Господа и товарищи, учёные! В далеком 1985 и 1986 году мы, простые моряки, находясь на боевой службе, считали, что имеем прямое отношение к истории, к противостоянию с врагами первого в мире государства рабочих и крестьян. Отсюда вытекал высокий уровень сознательности и ответственности у моряков при несении вахты и внутренних нарядов. Никому не надо было напоминать о воинском долге. Тем более потенциальный враг был порой в пределах видимости или скрывался в нескольких десятках кабельтовых под килем корабля.

На срочной службе я не задавался вопросом: «Что БПК «Стройный» делал вдали от родных берегов в Средиземном море?» Полагал, что так надо было ради безопасности нашей Родины. Только значительно позже я нашёл ответ на этот вопрос.

Виной всему Холодная война. США после окончания второй мировой войны возомнили себя мировым полицейским, и точно, как сейчас, постоянно имели в Средиземном море значительные военно-морские силы. Так называемый 6-ой оперативный флот ВМС США. Советский Союз, отойдя от катастрофических последствий второй мировой войны, накачав морские мускулы в виде новых многоцелевых кораблей, решил также иметь на постоянной основе в Средиземном море свой флот. В результате того противостояния во внутреннем море человечества в 1967 году появилась 5-ая Средиземноморская эскадра ВМФ СССР. Оперативное объединение кораблей ВМФ, предназначавшееся для решения задач на Средиземном театре военных действий в период холодной войны.

А говоря нормальным человеческим языком, в случае начала войны 5-ая Средиземноморская эскадра должна была бы отправить 6-ой оперативный флот ВМС США, как Герасим «Му-му», прямо на дно. Хочешь мира – готовься к войне.

В состав 6-ого оперативного флота США входил один авианосец и порядка шести крейсеров и эсминцев. Авианосец – это мобильная авиабаза, способная оперативно переместиться в любую точку океана или моря. Руководство ВМФ СССР считало, что наибольшую угрозу представляет именно этот плавучий аэродром, и отправлять на дно, прежде всего, нужно именно этого супостата.

 С февраля 1981 по сентябрь 1985 года командующим 5-ой Средиземноморской эскадры был контр-адмирал Селивонов В.Е.. Контр-адмирал наш корабль не посещал, но нас, моряков срочной службы, постоянно им пугали. В подтверждение моих умозаключений, я сошлюсь на его воспоминания. По словам контр-адмирала Селивонова В.Е., средства противоздушной обороны американского авианосца типа «Нимиц» способы сбить одновременно 24 ракеты, хотя в этих способностях противоздушной обороны контр-адмирал всегда сомневался, но для гарантии, с запасом, на авианосец всегда были направлены 30 советских ракет. Возможно, чтобы не раскрыть военную тайну контр-адмирал не договаривает, и в глубине лазурных вод Средиземного моря, как волк за стадом овец, невидимая для американских кораблей охраны кралась за авианосцем наша, советская подлодка, а может даже две. Я собственными глазами видел, что минимум два американских эсминца всегда опекали авианосец от возможных советских ракет.

В 1992 году БПК «Стройный» был продан в Индию, как грустно шутят моряки, «на иголки», т.е. на металлолом. Я не раскрою тайну, говоря, что «Стройный» был в состоянии отслеживать и при необходимости спустить с небес на воду 16 воздушных целей. Возможности противоздушной обороны американского эсминца – мне не известны.

Для того чтобы у американцев не было времени перехватить ракету с близкого расстояния, рядом с авианосцем всегда находился один из боевых советских кораблей. В начале 1985 года этим кораблем предстояло стать «Стройному».

Узнав, чем в ближайшее время предстоит заниматься «Стройному», командир корабля капитан второго ранга Зюбрицкий А.С. построил личный состав на вертолетной площадке. Мне всегда импонировало в командире такое качество как искренность в общении с подчиненными. Он никогда не лукавил. Говорил кратко, по существу, но только правду, без всяких замполитских штучек, типа «Родина в опасности».

«Мужики! – не по-уставному начал командир. – Нам предстоит осуществлять слежение за американским авианосцем. Вы должны знать, что в случае войны, мы не имеем права геройски пойти на дно, пока хотя бы одна наша ракета не приземлится на взлётной площадке этого морского монстра. Я в вас верю».

Сказал, как отрезал. Просто и понятно. Это тот классический случай, когда у матросов не было вопросов, потому что всё понятно.

А это действительно был и есть железный морской монстр.

II

Авианосец «Дуайт Эйзенхауэр», бортовой номер 69. Один из десятка атомных авианосцев проекта «Нимиц». Имеет два атомных реактора. Длина 333м. Это – больше чем длина трёх футбольных полей. Высота 72 м. Представьте дом в 27 этажей. Когда мы подошли к «Дуайт Эйзенхауэру» то клотиком (высшая точка на мачте корабля) едва доставали до его палубы, т.е. расстояние от ватерлинии до палубы 16 метров, что выше пятиэтажного дома. Скорость 30 узлов или 56 километров в час. Авиакрыло от 50 до 80 самолетов различных модификаций, где основную массу составляли истребители-бомбардировщики. Плюс до 20 вертолетов.

Обслуживало этого монстра американского кораблестроения 3200 моряков. С ними дополнительно на борту находилось 2480 личного состава авиакрыла. Итого: без малого шесть тысяч человек. Одно слово – впечатляет, но не страшно. Я всегда знал, что мы сильней. По крайней мере, духом. Мы служили за идею, верили, что защищаем Родину, а они – за деньги.

По-видимому, наш командир дословно понял приказ стать тенью авианосца. Нагнав это морское чудовище на необозримых просторах Средиземного моря, «Стройный» лихо, маневрируя, прошёл между двумя американскими эсминцами сопровождения, и остановился по левому борту от авианосца всего в пару кабельтовых. Невооруженным глазом можно было рассмотреть лица американских моряков, находящихся на взлетной полосе авианосца. Мне даже показалась, что ещё немного и наш командир в лучших пиратских традициях даст команду достать абордажные кошки и идти на абордаж, так близко мы находились от этого плавучего аэродрома. И плевать, что этих проклятых «янков» значительно больше. Говорят, что наглость – второе счастье.

«Янки» такой наглости не ожидали. Сначала нас нагнал один из эсминцев. Изучив нас досконально от ватерлини до самых ходовых огней, эсминец вальяжно отвалил, как бы говоря: «Ничего серьезного они не представляют». А вот это, батенька, Вы зря! Залп в упор из пяти торпедных стволов, ракетных и артиллерийских установок показался бы авианосцу вторым Пёрл-Харбором. С такого расстояния и слепой не промазал бы, если бы что.

Это прекрасно понимал капитан авианосца. Целую неделю думал, как нас проучить и придумал всё-таки, а у нас пока началась настоящая работа.

III

Слежение. Во-первых, слежение заключалось в том, что мы как приклеенные тенью следовали за авианосцем. Всё время держались на одинаковом расстоянии от потенциального врага. С вышеуказанной благородной целью, так как американцы не только чтобы погреться под теплыми лучами солнца покинули родные дома и приплыли в Средиземное море.

Казалось, нас они не замечали, и у них каждый день шла кропотливая работа по тренировке их летчиков и всего экипажа этой плавающей громадины. Целый день, за исключением обеда и следующего за ним адмиральского часа (о нём я остановлюсь отдельно), у них шли полёты. Деньги налогоплательщиков они не жалели, на авиационном топливе не экономили. Летчики целыми днями носились на своих «Фантомах», как угорелые.

По телевизору часто показывают, как американские самолеты один за другим лихо осуществляют посадку на авианосец. Байки. Не верьте. Собственными глазами видел, что с первого раза только один из трёх удачно приземлялся на палубе. Некоторые по два, а то и три захода делали, прежде чем их «Фантом» мирно успокоится на верхней палубе. Всё дело в том, что посадка палубной авиации специфическая. Авианосец хоть и длинный, но взлетная полоса для боевых самолетов коротковата. Взлетают они с помощью катапульты, которая придает самолету значительное ускорение. С взлетом у летчиков проблем не было, а вот с посадкой совсем другое.

Самолеты вещь скоростная и нужно как-то гасить скорость при посадке. На земле с этим – проблем никаких. Коснувшись земли шасси, самолет катится, пока законы физики его не остановят. А в море, где она посадочная полоса? Спасли положение всё те же законы физики.

При посадке на палубу летчик заранее выбрасывает трос, который одним концом закреплен к корпусу самолета, а на конце другого прикреплен крюк-гак. При посадке крюк зацепляется захватом за один из нескольких тросов, натянутых поперек посадочной полосы и, таким специфическим тормозом гасится скорость самолета. Никакой электроники и кибернетики, одна механика.

В теории всё просто, а на практике – нет. Я неоднократно наблюдал, как самолёт плавно заходит на посадку, под ним уже болтается трос с крюком», и вдруг, самолет свечей уходит в небо. Это значит: промазал, крюк не зацепился за продольный тормозящий трос, и, чтобы не свалится в море – летчик врубает «форсаж» и уходит на второй круг.

IV

Во-вторых, слежение заключалось в том, что при взлете самолетов радиометристы станции воздушного обнаружения передавали курсы полетов самолетов на эскадренный корабль, где держал свой вымпел командир эскадры. Там отслеживали дальше их маршруты движения в безоблачном Средиземноморском море.

Кроме того, для радиометристов, обслуживающих боевые артиллерийские и зенитно-ракетные установки началась настоящая работа по реальным воздушным целям. Благодаря американским летчикам, мы тоже время не теряли и повышали свой уровень профессиональной подготовки. В учебке я изучал станцию «Вымпел», но одна беда – её в учебном отряде так и ни разу не включили. Теория без практики мертва. Перед выходом на боевую службу у нас было пару выходов в море, где работали по воздушной цели. Обычно это был одиночный самолет, про которого все знали, в каком секторе воздушного пространства он находится и с учетом того, что он летел всегда прямо и не менял высоту – обнаружить его и захватить на сопровождение боевой станцией труда большого не составляло. Мой командир отделения Слава Ламкин учил меня, как работать на станции, но этого было недостаточно. Моё становление как оператора-радиометриста состоялось в Средиземке.

Другое дело с самолетами авианосца. Они взлетали десятками. В воздух поднималось до 20 самолетов сразу, а то и больше. С детским азартом летчики отрабатывали фигуры высшего пилотажа и, находясь на разных высотных эшелонах, отрабатывали тактику воздушных боёв. На экран станции «Вымпел» было страшно смотреть. Он был весь в засветках. Каждая засветка была воздушной целью. Курсив станции, следуя за круговым вращением антенн стации, раз заразам высвечивал очередную воздушную цель.

Обнаружить воздушную цель небольшая проблема. Станция сама её обнаруживала и высвечивала на экране. Другое дело её захватить для сопровождения. Это зависело от мастерства оператора-радиометриста. После обнаружения станцией воздушной цели оператор должен был вручную захватить цель. Для этого оператор должен был светящуюся на экране точку, обозначающую воздушную цель, обставить двумя небольшими полосками-захватами (типа знака «Равно» на клавиатуре любого компьютера только в вертикальном положении), так чтобы святящая точка оказалось точно посередине, и быстренько нажать кнопку «Захват». После чего умная станция сама ведет цель, а оператору только нужно только дождаться, когда воздушная цель войдет в зону поражения. Умная станция сама подскажет, и когда нажать на ножную педаль «Огонь». В таких случаях умная стация «Вымпел» никогда не промажет. Она же машина, и руки от волнения у неё не трясутся.

В теории вроде всё гладко и понятно, а на практике начинаются проблемы. На станции должны работать три человека. Два оператора, каждый из которых управляет отдельной полоской-захват и старшина или командир отделения, задача которого вовремя нажать на гашетку-педаль «Огонь» и отвечать на команды из БИП (боевого информационного поста). Жизнь показала, что двоим оператором работать не удобно. Нет синхронности. Кто-то обязательно подтормаживает. Один оператор захват к цели подведет быстрее, второй опаздывает, а цель то перемещается. Начинай захват заново. Плюс вечная нехватка людей.

Личный состав команды «Вымпел» постоянно нес наряд по камбузу. Корабельный устав требует, чтобы по объявлению тревоги экипаж занимал места согласно боевого расписания. Это правило. Но тревога тревогой, а есть то хочется всегда. Тревога может длиться 3-4 часа, а то и полдня. Когда готовить пищу? Кто-то скажет, что для этой цели на корабле есть кок. Да он есть, но он один не в состоянии приготовить обед на 260 человек. В помощь коку на камбуз выделяется два рабочих по столовой, которые моют котлы, чистят овощи и картофель и, самое главное, наводят идеальный, постоянно поддерживающийся порядок, который по стерильности не уступает операционным хирургических отделений в больницах.

С учетом жизненных реалий мой командир отделения Слава Ламкин учил меня и Леху Турсина работать на станции по одному, двумя руками одновременно, вращая две ручки «захвата». Лучших условий для тренировки и придумывать не надо. Каждый день, после утренней чашки кофе, у американцев на авианосце начинались полеты. На своих «Фантомах» они носились как черти, что даже забывали про свой знаменитый ленч, а у нас начинались тренировки по работе с воздушными целями.

Оператор боевой станции уничтожения воздушных целей не вправе работать по понравившейся ему цели. Он работает в системе противоздушной обороны корабля и подчиняется БИП (боевой информационный пост). Экран станции синхронизирован с приборами БИП. Они определяют каждому оператору воздушную цель. Её могут сбросить по каналу передачи «ЦУ» (целеуказание). Дополнительная подсветка будет её высвечивать на экране. По неизвестным причинам, но с довольно частной периодичностью, «ЦУ» не проходило. Её просто отключали. Это называлось «Тренировка операторов в словиях приближенных к боевым условиям». Куда ещё боевое. Враг на расстоянии вытянутой руки и кружит в небе чёрным вороньём. Тогда «ЦУ» передавали по громкой связи. Например, мне передали команду: ««Вымпел» ваша цель на 11 часов». Это значит, что я должен экран станции радара представить часовым циферблатом и в секторе «11 часов» обнаружить предназначенную мне цель и вручную захватить её на сопровождение. И так до бесконечности. Мне больше нравилось работать в режиме одинокого охотника.

Когда командование было довольно работой радиометристов станций, оно давало команду: «Приступить к тренировке по воздушным целям самостоятельно». Я обожал эту команду. Ты сам охотник. Радар высвечивает тебе на экране воздушные цели. Выбирай любую. Крутя ручки захватов, ты как хищник подкрадываешься к мирно летящему самолету. Мирно летящий – это я перегнул. В небе кружили боевые истребители-бомбардировщики, готовые стервятниками с небес обрушиться на жертву.

И вот самолет точно по центру полосок-захватов, и ты включаешь кнопку «Захват». Умная станция миганием лампочки-индикатора сообщает: «Цель сопровождаю, данные для стрельбы вырабатываются, при нахождении цели в радиусе поражения – можно открыть огонь». Со словами «…Попался гад», ты довольный жизнью и собой потираешь руки. А руки так и чешутся спустить десяток «янки» с небес на воду, чтобы не выпендривались и припомнить им Вьетнам. Слава Ламкин, видя мой нездоровый охотничий азарт (теперь это называется ярким проявлением патриотизма), лично контролировал переключатель гашетки «Огонь». Перед дембелем он мне как-то сказал: «Пашко! Когда я буду на гражданке и услышу, что началась Третья мировая война, я точно буду знать, что развязал её ты, сбив пару американских самолетов. Умерь свой «ура патриотизм» и ненависть к мировому империализму в лице американских летающих «гадов»».

«Гад» – летчик, сидящий в кабине американского «Фантома» идти на заклание жертвенным бараном никогда не собирался. Как только в его кабине зажигалась лампочка, обозначающая, что самолет сопровождается боевая станция, вспоминал всё, чему его учили в военной академии. На экране станции хорошо было видно, что до летчика дошло, что он сопровождается. В этот момент святящая точка, изображающая самолет, могла поступать по-разному: она могла резко устремиться вверх или наоборот резко падать к уровню моря, или со сверхзвуковой скоростью лететь по диагонали, или, черт знает по какой траектории, уходя из радиуса поражения и обнаружения, а то могла совсем внезапно пропасть с экрана.

Компьютер станции не всегда справлялся за выкрутасами летчика и иногда терял цель. Со словами, «…врешь, «гад», от меня не уйдешь», оператор снова включался в игру. Последнее зависело от мастерства радиометриста, его расторопности, интуиции предугадать действия летчика, и заранее, пока цель повторно не обнаружит радар, в место предполагаемого нахождения цели подвести полоски-захват. Это удавалась не всегда.

Американские летчики тоже времени не теряли и на нас тренировались, оттачивая свое мастерство. Сотрудничество было взаимовыгодным.

Хвастаться не красиво, но за время боевой службы я стал похож на пограничную собаку, которую никакие уловки нарушителя не могут сбить со следа. Я «насобачился» работать на станции до такой степени, что через полгода после возращения со Средиземного моря во время контрольных стрельб подтвердил звание «Лучший боевой пост «Вымпел»» на эскадре (его ещё до меня завоевал Слава Ламкин), и спас репутацию лучшего корабля эскадры от неминуемого позора. В подтверждение своих слов, я вынужден отступить от хронологии повествования и остановиться на этом эпизоде, так как он является красноречивым подтверждением, прежде всего, технических возможностей артиллерийского комплекса «Вымпел», а потом моих способностей как оператора-радиометриста.

V

Осень 1985 года. «Стройный» вышел в море на контрольные артиллерийские стрельбы. Командование 7-ой Атлантической эскадры ВМФ проверяет профессиональную подготовку радиометристов и артиллеристов артиллерийского комплекса «Турель». Корабельная система управления огнем АК-726 «Турель» состоит из носовой и кормовой артиллерийской башни, где на общем лафете установлены два 76мм спаренные орудия, и двух РЛС (радиолокационных станций), позволяющих вести огонь автоматически из постов радиометристам.

По замыслу учения должен был прилететь самолёт, который сбросит большой парашют. Задача для радиометристов станции «Турель» проста как две копейки: обнаружить парашют в воздухе и порвать его артиллерийским огнем на британский флаг. Просто и понятно. Это на словах. На деле оказалось для «Турелистов» невыполнимой задачей.

Корабль прибыл в район стрельб. Стали дожидаться самолет. Его сначала обнаружила РЛС дальнего обнаружения. Затем слышу по громкой связи бодрый доклад постов кормовой и носовой «Турели»: «Цель вижу, сопровождаю». Все идёт по плану. Ничего не предвещает беды для «Турелистов». Они работают по плану первым номером им и карты в руки.

Я работаю в обычном тренировочном режиме, то есть, особо не напрягаюсь. К этому времени я командир отделения, а Слава Ламкин на дембеле и уже пару месяцев как наслаждается у себя на малой Родине астраханскими арбузами. Леха Турсин где-то в наряде в районе камбуза. Старый старшина команды то ли уволился на дембель, то ли списался на берег (история темная и я ему не судья), так что на станции как обычно работаю я один. В кресле старшины команды сидит командир отделения комендоров «Вымпел», мой одногодок моряк срочной службы родом из Карелии, которого в главе «Годковщина» я принял за шпиона. По боевому расписанию комендоры должны находиться возле своих колонок ручного управления огнем, но за бортом собачий холод, и командир отделения греется у меня в посту, а его подчиненные наверху. Мои руки заняты ручками «Захватов», и командир комендоров исполняет роль моего старшины. Когда идет по громкой связи вызов с БИП, он включает тумблер связи, сам не отвечает, а протягивает к моему рту микрофон, чтобы я смог отвечать на команды и не отвлекался от крана радара.

По громкой связи слышу команду:

– Самолет сбросил парашют. «Турель» носовая – БИПу. «Турель» кормовая. Ответьте БИПу! Цель наблюдаете? – а в ответ тишина. Носовая и кормовая «Турель», как белорусский партизан на допросе у немцев, молчат. Никто не хочет первым признаться и попасть под командирский гнев.

– «Турель» носовая, «Турель» кормовая! Вам сброшено целеуказание.

РЛС «Турель» была завязана на станцию дальнего воздушного обнаружения «Ангара», которая могла сбрасывать на экран РЛС «Турель» уже обнаруженную цель. По всемирно известному закону «Подлости», целеуказание на посты «Турель» не прошло. Тучи над личным составом «Турели» стали сгущаться. В небе и эфире запахло грозой. Сухое потрескивание в эфире свидетельствовала, что на БИПе уже накопилась отрицательная энергия, которая так и рвется наружу. Молния начали проблескивать на грозовом небе.

– «Турель! Дьюнов! Если не ответишь – я лично спущусь к тебе в пост и пристрелю тебя на месте, – это командир БЧ-7, капитан 3-го ранга Пикалов Максим Борисович прогремел сухими предупреждающими раскатами по громкой связи.

Мичман Дьюнов, Сан Саныч, был старшиной носовой и кормовой команды «Турель», добрейший души человек, зная суровый нрав командира БЧ-7, не стал рисковать и дожидаться приведения в исполнение приговора.

Это был «залёт». Причём конкретный. Перед стрельбами представители завода изготовителя РЛС «Турель» прибывали на корабль. Целую неделю они доводили до ума работу двух станций. Мичман Дьюнов, имея рост под 180 см, и вес, приближающий к этой цифре, только в килограммах и застрявший меду стрелками 140-150 кг, в силу природной лени, и морского «пофигизма» всё это время продрых в кубрике для мичманов. По окончанию работ он добросовестно подписал инженерам настройщикам акт о проделанной работе, работу станций не проверил, но командиру БЧ-7 молодецки доложил, что обе станции работают как часы, что призовой кубок по стрельбе у него без пяти минут как в кармане. Был за ним грешок: любил Дьюнов показать свой высокий уровень КПД (коэффициент полезной деятельности) и обосновать необходимость своего существования на корабле в чине мичмана.

– БИП, кормовой «Турели», – заплетающим языком, понимая, что жить ему осталось совсем немного, максимум до прихода в базу, начал Дьюнов, – ЦУ не прошло. – Пауза, и дальше голосом полным раскаяния и надежды, что повинную голову не секут, промямлил: – Цель, не наблюдаю.

– БИП, носовой «Турели», – следом бойко разорвал минуту повисшего молчания в эфире командир отделения носовой «Турели» Вовочка, радуясь в душе, что всё «подарки» достанутся мичману Дьюнову, а до него, может, и очередь не дойдет. – Цель не наблюдаю, – и от греха подальше и дальнейших расспросов тут же отключился.

Впоследствии, внутренним расследованием причин позора команды «Турель» виновник был установлен. Им оказался командир отделения носовой «Турели». Мы всё его ласково прозывали Вовочка. Так же добрейший души человек, но на своей волне. Ему сам чёрт был не указ. После боевой на строевом смотре он умудрился проверяющему контр-адмиралу дать на жизнь три рубля, за что был прямиком отправлен на гарнизонную губу. Об том в отдельной главе.

Оказалось, что после окончания работы инженеров – наладчиков, со словами «…ни хрена они не понимают» Вовочка полез усовершенствовать систему прохождения целеуказания, а также полез в самое святое любой станции: настройку работы «мозгов» станции. Он был командиров отделения, а самое главное «годком», и остановить его никто был не в состоянии. Ладно, усовершенствовал бы он только носовую станцию, так он с самими благими намерениями не поленился и сходил в кормовую «Турель», где также внёс существенное усовершенствование в работу станции. Данный факт был подтвержден по возвращению в базу срочно вызванными инженерами завода-изготовителя, обслуживающими станцию. В ходе разборок свою вину он признал частично. Признал свою вину Вовочка лишь в том, что, приведу его же слова, «…маленько не докрутил».

– Кто наблюдает парашют? – раздался из динамика голос командира. Вопрос этот относился ко всем радиометристам.

Расчёт «Вымпела» официально в учениях участия не принимал, поэтому я позволил себе расслабиться. За краном я не следил, и мысли мои были далеко отсюда с той, с которой познакомился в отпуске, и дальнейшие знакомство с которой радовало воображение многообещающими перспективами. Только при условии, что она меня дождется, так как служить мне еще почти два года. Потому смотрел я на экран радара, как баран на новые ворота. Баран в байке видел хоть ворота, а я ничего вообще не видел.

Хотя мое сознание было ох, как далеко, а вот слух нет. Он пограничной собакой отслеживал ситуацию и команды, передаваемые по громкой связи. Услышав вопрос–указание, я тут же прильнул к экрану радара, и, работая на уровне инстинктов, выработанных постоянными тренировками на боевой службе в Средиземном море, подогнал полоски-захват в квадрат вероятного нахождения цели. Не успела цель засветиться маленькой точкой на экране вслед за очередным круговым поворотом курсива радара, как я успел её захватить полосками-захват и включить «Захват». Единственное, что я заметил: цель поразительно быстро перемещалась к уровню горизонтали, но одним глазом я успел заметить, что она в зоне поражения. Такое у меня уже в практике было. Американские летчики часто использовали данный прием, чтобы избежать сопровождения боевой станцией. Они камнем падали вниз, затем резко на малой высоте, сливаясь с уровнем моря, на большой скорости пытались уйти из зоны поражения и сбросить с себя невидимые цепи сопровождения самолета боевой станцией.

– БИП, «Вымпелу»! Цель вижу и сопровождаю. Она в зоне поражения! – доложил я.

– «Вымпел»! Огонь! – узнал я голос командира БЧ-7.

Нет проблем. Нажав ногой гашетку, а дал короткую очередь. Цель с экрана пропала. Это значит, что попал. Я только хотел доложить, что цель поражена, как раздался из динамика грозный окрик-вопрос:

– Пашко! – дальше слово на букву «б» и немой вопрос: – Ты куда стрелял? Дробь!

Команда «Дробь» обозначала прекратить стрельбу. С матом чуть посложней.

Происхождение «мата» одна из загадок русской ненормативной лексики. Всё те же, всё знающие ученые, утверждают, что мат принесли на русскую землю проклятые гунны, возглавляемые «Бичом Божьим», Атиллой. При великом переселении народов. Гунны как народ исчезли с исторической арены, но мат успел перейти к татарам. Татары в свою очередь перепортили не только всех русских девиц, но и привили русскому человеку свои матерные слова.

Для объективности нужно сказать, что те же ученые данную гипотезу в настоящее время отвергают, как не состоятельную, и утверждают, что мат имеет корни во всех языках индоевропейских народов. Тогда почему он прилип только к русскому? Значит, почва благодатная была, раз закрепился.

Оставим это на совести всё знающих ученых, а в армии мат прижился крепко и свою разговорную нишу в общении военнослужащих покидать в ближайшее время не собирается. По воспоминаниям однополчан даже великий писатель Лев Николаевич Толстой, нося на плечах погоны офицера русской армии, любил прибегнуть к крепкому словцу, и делал это настолько мастерски, что равных ему в этом в полку не было.

При всём величии и могуществе русского языка, жизнь показывает, что только матом, причем только одним матерным словом порой можно наиболее эмоционально выразить свое недовольство чей-либо глупостью и одновременно показать серьезность всего положения вещей. Так и в моем случае.

Слово, произнесенной командиром БЧ на букву «б», означало, что Пашко не падшая женщина, а Пашко натворил что-то такое, выходящее из ряда человеческого понимания, что не может произойти никогда ни при каких условиях.

– Всё, Пашко! Поздравляю! Отныне твой дом – тюрьма! – это как всегда вышел со мной на связь мой Мозг.

– С чего ты взял? – огрызнулся я.

– Сам подумай. Командир БЧ ругается матом. Значит, что-то произошло.

– Не может быть. Всегда из сектора огня всех выводят, – неуверенно проговорил я, хотя страшные догадки стали во мне потихоньку зарождаться, а Мозг только подливал бензин в пламя моих страхов.

– Сто пудов, – безапелляционно продолжил мозг, – или ты сбил самолет или отправил на дно невинный мирный буксир из группы обеспечения стрельб.

– Не каркай! – огрызнулся я, хотя недоброе предчувствие черной кошкой стало подкрадываться к самому сердцу.

– «Вымпел», командиру! – разорвало эфир.

– «Вымпел» на связи, – не теряя надежды на лучшее, и пока ещё уверенно ответил я, а проклятый Мозг решил меня добить окончательно.

– Сейчас, ты услышишь что-то интересное… Однозначно, если не посадят – то до самой пенсии будешь платить за буксир, который по твоей вине уже минут как пять лежит на дне.

– Ты когда-нибудь заткнешься? – злобно наехал я на Мозг и покорный судьбе стал ожидать вердикт командира.

– «Вымпел!», объявляю благодарность! – произнес по связи командир.

– А ни фига себе! Он только что кого-то угрохал, а ему благодарность. Смотри, чтоб под эту благодарность ты лет на 10-15 в лесоруба где-нибудь на Калыме не переквалифицировался. Ты где предпочитаешь лес валить в районе Воркуты или Калымы? – продолжал нудной бабой гундосить Мозг.

– Чтоб тебя заклинило! – взорвался я, сгорая от нетерпения узнать, что же я натворил. Наконец, до него дошло, что он не прав, и обиженный Мозг на этот раз заткнулся надолго.

– Пашко! – по фамилии вышел на связь командир. – Только что с эскадренного корабля, контролирующего стрельбы доложили, что Вы над самой водой в щепки разнес падающий ящик, в который был уложен парашют. Молодец! Это мастерство высшего класса: попасть в небольшой ящик из-под снарядов.

Ах, вот, где собака зарыта. Оказывается, с самолета сбросили ящик, в который заранее был уложен парашют. На высоте ящик раскрылся, и парашют повис в воздухе, а ящик, согласно закону притяжения, устремился вниз, только не к земле, а к воде. Я же умудрился рассмотреть на экране рада этот едва видимый для РЛС падающий ящик, взять его на сопровождение и в последнюю минуту поразить. Командир БЧ-7 ящик не видел, так как ни одна РЛС его не видела, а он видел только, что я стреляю почти по самой воде в молоко и отсюда его эмоциональная реплика.

Не скрою, мне было приятно слышать лестный отзыв командира о моих успехах, как оператора-радиометриста, но стрельбы на этом не закончились и в эфире опять пронеслось: «Кто наблюдает парашют?»

В ответ тишина. Ни носовая, ни кормовая «Турель» категорически не хотели общаться с БИП по вышеуказанной причине. Комендоры, находящиеся в артиллерийских башнях, также молчали. Им простительно. За бортом была темень. Они реально через свои призменные прицелы ничего не видели, да, как и оказалось, парашют висел на значительном расстоянии от корабля.

Я прильнул к экрану радара и без особого труда нашёл парашют и взял его на сопровождение. Это было сделать не трудно. Парашют находился в том же секторе, только приборы показывали, что его равномерно сносит в сторону противоположную от корабля. Видно попал в воздушный поток.

– БИП, «Вымпелу», – стал я вызывать боевой-информационный пост.

– БИП на связи.

– Цель вижу и сопровождаю, но она вне зоны поражения.

Я должен немного пояснить, всё знающий «Google» по поводу тактико-технических характеристик АК (артиллерийский комплекс) 630 «Вымпел» сообщает, так же на сайте завода изготовителя можете почерпать сведения, что дальность обнаружения воздушной цели РЛС комплекса до 45 км. После обнаружения цели оператор накидывает на неё невидимые «захваты», и умная станция начинает вырабатывать данные для стрельбы и сопровождает её до зоны поражения. Оператору остается только дождаться, когда цель будет в зоне поражения и нажать гашетку «Огонь». Дальность поражения воздушной цели до 4000 метров, надводной – до 5000 метров. В моем случае парашют находился на расстоянии в 4500 метров. Можно конечно открыть огонь раньше, но снаряды просто не долетят до цели.

– «Вымпел»! Огонь! – после минутного молчания последовала команда.

Так как я молчал и намеривался повторно сообщить, что цель вне досягаемости, по связи прошла повторно.

– «Вымпел»! Повторяю, Огонь! Доложить, как понял!

– БИП, «Вымпел». Команду понял. Открываю огонь, – после чего я дважды нажал на гашетку «Огонь».

Две короткие очереди, по сорок 30-мм снарядов каждые, одна за другой устремились навстречу парашюту. Снаряды до парашюта не долетели Разрывы снарядов «Вымпел» наконец-то высветили в темном небе парашют. Его заметили комендоры «Вымпела». Он по-прежнему висел в небе.

В эфире тишина. Докладывать, что цель поражена – не имело смысла. Команда прекратить стрельбу не поступала. И в этот момент, когда я раздумывал, что делать, меня по второй линии стал вызывать один из комендоров «Вымпела»:

– «Вымпел», «Колонке»! Пашко, Толян, будь человеком! Дай стрельнуть. Переключи управление огнём на ручное управление.

Артиллерийский комплекс АК 630 «Вымпел» состоял из РЛС обнаружения и сопровождении, телевизора и приборов управления огнём четырёх 30-мм шестиствольных автоматических установок, которые по две были установлены на каждом борту. Конструктором было предусмотрено также резервное, ручное управление огнем. Возле барбетов орудий были установлены две визирные колонки. Визирные колонки вращались в круговую, имели две ручки, прицел для стрельбы и приспособление для открытия огня. Если радиометристы обслуживали РЛС и приборы управления и относились к корабельной интеллигенции, БЧ-7, то комендоры обслуживали артиллерийские установки и относились к БЧ-2. Всех моряков комендоров БЧ-2 за специфический шеврон на парадной форме голландки прозывали «Рогатыми». Комендоры «Вымпела» считали себя обиженными. Они всю свою службу чистили стволы, смазывали и следили за работой механизмов, снаряжали ленты подачи снарядов в установку, а стрелять им позволяли с визирных колонок крайне редко, практически никогда. Дело в том, что при осуществлении стрельб всё цели, будь то низколетящие воздушные цели, или сваренные пустые бочки, изображающие плавающие мины, или плавательные средства, являющиеся мишенями, поражались радиометристами «Вымпела», управляющими комплексом из поста. Комендорам просто не оставалось по чём стрелять. У них руки чесались, так хотелось пострелять, а тут прямо случай подвернулся.

В эфире тишина. Командир отделения комендоров слезно смотрит на меня, как ребенок готовый расплакаться, из-за того, что ему не дали любимую игрушку. Ах, была не была! Без команды я переключаю управление огнём на визирную колонку правого борта. Радостно возбужденный командир отделения комендоров птицей улетает в барбеты. Почти одновременно открывают огонь две спаренные установки. Грохот орудий долетает в пост.

Привлеченный грохотом орудий в посту появляется мой подчиненный Леха Турсин. Я сажу его за экран радара и устремляюсь в барбеты. Хочется посмотреть на стрельбу. А посмотреть есть на что.

За визирной колонкой в танкистском шлеме стоит один комендоров, крепко сжав ручки наведения прицела. Одна за другой, разрывая темноту, красными вспышками уходят короткие очереди снарядов из шестиствольных установок, сливаясь в одну красную линию. Каждый десятый снаряд трассирующий. Сначала снаряды разрываются яркими вспышками, недолетая до парашюта. Во всполохе вспышек на черном небе ярко прорисовывается парашют. Но вот корабль, управляемый твердой рукой, дал ход и устремился навстречу парашюту, сокращая расстояния, и красные нити тянутся всё ближе и ближе к парашюту. И вот этот миг настал. Снаряды стали разрываться в центре парашюта. Пару секунд – парашюта нет. Разорван взрывной силой снарядов в клочья.

Комендоры оторвались по полной. В пылу азарта расстреляли основную и запасную ленту боепитания, а это 3 000 снарядов. Артиллерийская вечеринка удалась. Всё барбеты правого борта завалены гильзами от снарядов.

По результатам стрельб комендоры получили оценку «Отлично», а я подтвердил завоеванное до меня звание «Лучшего поста «Вымпел»» на эскадре. Всё-таки правы были древние обеленные сединой греческие старцы, утверждая, что количество переходил когда-то в качество. Мои каждодневные многочасовые тренировки в Средиземном море при осуществлении слежения за авианосцем «Дуайт Эйзенхауэр» тому подтверждение. Но вернемся обратно в Средиземное море.

VI

Февраль 1985 года. Средиземное море. БПК «Стройный» всего лишь в пару кабельтовых от левого борта авианосца «Дуайт Эйзенхауэр» тенью следует за ним, не увеличивая и не сокращая расстояние. Командир авианосца, выжимая максимальное количество узлов из ядерных реакторов, сначала пытался на максимальной скорости оторваться от назойливого соседа, но не тут-то было. Хотя внутри нашего «Стройного» стояли газотурбинные установки, наш командир гончей борзой уцепился за дичь и свободно, без нашего присмотра, прогуливаться по Средиземному морю авианосцу не позволил. Тогда командир авианосца решил продемонстрировать силу.

Был обеденный перерыв, плавно переходящий в адмиральский час, когда большинство моряков, плотно пообедав, отправлялось бай-бай в любимую шконку (кровать). Обед на ходах не в 13.00, а 12.00. До построения в 15.00 – два с лишним часа. Спи матрос. Служба всё равно идет, приближая с каждым днём всё ближе дембель.

Я молодой моряк, а говоря попросту «карась». Моя очередь быть бочковым. Бочковой получает на камбузе пищу на одну или две команды и раскладывает или наливает по тарелкам. Сначала в первую очередь обедают «годки», «подгодки» и «полторашники». После них едят «караси». «Годковщину» ещё никто не отменял. В конце бочковой должен помыть всю посуду.

Обед прошёл без эксцессов. Посуда помыта. Осталось только сходить на корму и покормить рыбок. Несмотря на то, что никто из моряков отсутствием аппетита не страдает, всегда остаются остатки супа, каши и хлеба. Всё это сливается в бочок и идет за борт. За борт можно выливать только с кормы.

Уважаемые «гринписовцы» и другие защитники природы заранее категорически заявляю, советский моряк никогда окружающую акваторию не засорял, он только подкармливал бедных рыбок. Вы знаете, отчего тунец и сардины такие жирные? Они откормлены на макаронах по-флотски и матросских кашах. Если питались бы одним планктоном – не больше балтийской кильки были бы. Средиземноморские рыбки не хуже американцев выучили наш распорядок и с нетерпением ждали, когда им перепадет с матросского стола, постоянно крутясь стайками в корме «Стройного».

Я с кормы правого шкафута покормил рыбок и заметил, как с авианосца взлетел одиночный истребитель-бомбардировщик. Это было необычно. Они тоже не дураки были поспать в адмиральский час. В адмиральский час у них так же всё затихало. Самолет взлетел, развернулся и на малой высоте зашёл в корму авианосца. Первой мыслью было, что летчик двоечник и не умеет садиться с первого раза – вот неуча в обеденный перерыв и заставляют отрабатывать посадку на палубу. Как я ошибался.

Американский истребитель-бомбардировщик не собирался садиться. На малой высоте он пролетел между авианосцем и «Стройным». Расстояние между кораблями было всего пару кабельтовых, то есть не больше 100 метров. Я стоял на корме под вертолётной площадкой и, раскрыв рот от удивления, рассматривал самолет. Уж больно изящен и красив он был. Казалось, ястреб-стервятник, сохранив формы и очертания, перевоплотился в металл и прилетел с американского континента. Этот самолет одновременно притягивал к себе внимание плавностью и изяществом формы, которыми нельзя было не восхищаться, и парализовал сознание исходящей от него хищнической звериной угрозой.

Когда самолёт поравнялся с нашим кораблем, мне показалось, что американский летчик помахал мне рукой. Но это было не дружеское приветствие, а циничный привет от убийцы, так как в это же время из бомболюка посыпались бомбы. Теперь я знаю, что такое «ковровое бомбометание». Я стоял словно кролик, парализованный взглядом удава убийцы. Мозг кричал мне:

– Полундра! Сейчас накроет.

Дальше… взрыва не было слышно. Сначала мощнейший жесткий удар по корпусу корабля ниже ватерлинии потряс корабль, и стена воды одним махом накрыла корабль. Хорошо, что на правом шкафуте в корме был пост дежурного по кораблю, и хорошо, что хорошо всё кончается.

С той минуты наш командир не стал искушать судьбу и стал держаться от авианосца на значительном расстоянии, и рассмотреть авианосец в деталях можно было только с помощью мощной оптики.

Ещё целый месяц мы были тенью авианосца, пока командование не отправило с дружеским визитом «Стройный» в югославский город-порт Сплит.

Сплит

I

После месяца непрерывного слежения за авианосцем всему экипажу «Стройного» командование преподнесло подарок в виде дружеского захода в югославский город Сплит. Это сейчас Сплит город-порт независимого государства Хорватия. В далеком 1985 году Хорватия входила в состав социалистической республики Югославия, которая только в 1991-1992 году начнет потихонечку распадаться на шесть независимых и одно частично признанное государство, а к 2006 году полностью исчезнет с политической карты мира. Это будет всё в будущем, а пока нас ждал отдых в дружеском порту.

На подходе к порту нас встречал катер с югославским лоцманом. Одетый во всё белое лоцман поднялся на борт «Стройного». Под его чётким присмотром мы лихо пришвартовались левым бортом к причалу.

Я, как большинство моряков, часами стоял на вертолетной площадке и рассматривал необыкновенный чудо-город Сплит.

По живописной набережной под развесисто-лопушистыми пальмами днем и вечером безмятежно прогуливались, и наблюдали за сказочным закатом местные жители. Они словно жили в каком-то другом измерении, непонятном нам, советским людям, где нет повседневной толкотни и бессмысленной в большинстве случаев ненужной беготни. Они жили и наслаждались каждой минутой своей жизни.

Утром так же не спеша и деловито на небольших рыбацких катерах уходили в море немногочисленные местные моряки, а вечером всё те же рыбаки, соблюдая достоинство, и гордые от своей значимости в этой жизни, также не спеша и деловито выгружали улов, поджидающим их скупщикам рыбы.

Поражала взгляд архитектура города. Дома невысокие, всего 2-4 этажа, но все, даже самые захудалые и невзрачные дома (как оказалось самые древние) и даже дома на самой окраине города, где по логике должны были жить не самая зажиточная часть населения, были покрыты оранжево-красной черепицей. Однако красный цвет не был цветом крови, а имел совсем другой, жизнеутверждающий оттенок. И этот радующий глаза цвет разливался по крышам зданий до самых гор, подступающим к северной окраине города. Нависая над городом, горы величественно отражались в спокойных водах залива, охраняя тихий курортный город от жизненных напастей и буйных ветров человеческой истории.

В голове всплывали знания, полученные на уроках истории и почерпанные из книг. Сплит – это же город, находящийся на древней земле известной под названием Далмация, а Далмация – это страна иллирийцев, древнего, самого первого известного исторического народа Балканского полуострова. Ещё в V до н.э. древнегреческий историк Геродод упоминал этот древний народ. С ними воевали древние греки, и когда-то очень давно, еще до Рождества Христова, жадные до чужих территорий римляне положили глаз на этот, благодатный к людям край, и включили его в состав своей империи. Естественно, как вся история Рима, включение в состав империи не было мирным, и несогласным местным жителям пришлось познакомиться с римским мечом в ходе, так называемых, Иллирийских войн. Правда, это было так давно, что римляне стали считать Далмацию не провинцией, а исконно римской территорией.

Кроме того, Сплит – это же Родина одного из римских императоров по имени Диоклетин. Диоклетин вошёл в историю не только как реформатор римского государства, но он прославился тем, что, находясь в здравом уме, со словами «…а пропади оно всё пропадом» добровольно отрекся от абсолютной, никем и ничем неограниченной власти, и «ушёл выращивать капусту». После отречения от власти императорский пенсионер вернулся в Сплит, где ранее построил дворец, типа фазенду для летнего отдыха, и занялся сельским хозяйством, в чём очень преуспел. Когда римские сенаторы пришли просить Диоклетина вернуться к исполнению обязанностей императора, он отказался, аргументируя свой отказ тем, что если бы они видели, какую замечательную капусту он выращивает – то больше не стали бы к нему приставать. По одной из исторических версий, римские сенаторы шибко обиделись и затаили обиду на первого известного римского предшественника Мичурина. Восемь лет ещё они позволили самовольно ушедшему на пенсию императору наслаждаться жизнью и заниматься селекцией капусты, и, в конце концов – его отравили. Не императорское дело капусту выращивать!

Стоя на вертолетной площадке и наблюдая за городом, я был благодарен судьбе, что нахожусь на земле исторической Далмации, но хотелось большего: побродить по его узким и тихим улочкам, прикоснуться кончиками пальцев к застывшей в камне истории.

И случилось чудо. Командование флота сделало нам второй, истинно царский подарок: всем морякам выдали югославские лиры и стали спускать на экскурсию в город.

II

В советское время военных моряков за границей спускали с кораблей на берег пятерками: офицер, мичман и трое моряков срочной службы. Только одна беда: на всё про всё – 4 часа. Естественно, на берегу моряки спешили зафиксировать на фото свою физиономию на фоне местной достопримечательности, чтоб было чем на гражданке похвастаться, и, если выдавали денежки – немного приборахлиться. Рожденным, после ухода с исторической арены Советского Союза тяжело понять, что промышленность первого государства рабочих и крестьян довольно успешно штамповала ракеты и танки, а ежедневными бытовыми потребностями рядовых граждан не грузилась, и не жаловала своих граждан изобилием ширпотреба. Советские граждане были жадны к обычным для западного обывателя необходимым и доступным в повседневной жизни вещам, и, находясь за границей, пытались компенсировать хотя бы для себя эту нехватку ширпотреба.

Лично я приобрёл полиэтиленовый чудо-пакет, жевательную резинку, набор фломастеров и открытку с видом на набережную Сплита. На Родине у нас этого в магазине было не купить. Это сейчас никого не удивишь красочными полиэтиленовыми пакетами, бичом мировой экологии, грозящим погубить само человечество. Во времена брежневского застоя отечественная промышленность предлагала для похода в магазин только плетёную авоську, что-то наподобие куска рыбацкой сети с ручками, увековеченную Юрием Никулиным в фильме «Бриллиантовая рука», с которой он на такси ездил в булочную, а затем в которую пытался положить пистолет.

А это был цветной, ляписный, со спортивными западными машинами и полуобнаженными, в пределах допустимости советской морали, заманчиво улыбающимися девицами пакет. Втюхивавшее мне данный пакет местное лицо, больше похожее на лицо цыганской национальности, на ломанном английском языке утверждало, что чудо-пакет выдерживает до 20 кг нагрузки.

Вообще, общение с местным населением было проблематично. Хотя те же самые ученые утверждают, что хорватский язык относится к славянским языкам индоевропейской группы, хорваты категорически отказывались понимать русский язык. Делали отрешенный вид типа «…моя твоя не понимать», а вот заломить цену на базаре и поторговаться – это, пожалуйста.

Судьба ко мне иногда бывает благосклонна. Я попал в группу, где старшим был, хорошо меня знающий (об обстоятельствах знакомства следующей главе) корабельный медик. Капитан медицинской службы, он же начмед корабля, довольно сносно говорил на английском и интересовался историей. Когда я вспомнил про «капусту Диоклетина» – мы тут же нашли общий язык, и прогулка по городу была направлена на поиски развалин «фазенды» Диоклетина.

Еще ранее, рассматривая город с вертолетной площадки, я обратил внимание, что в восточной стороне города к самой воде подступает крепостная стена и видна пятиярусная колокольня, а рядом с ней какое-то здание специфической кубической формы, очень похожее на первые дохристианские мавзолеи. История была и есть – мое хобби на всю жизнь. О своих наблюдениях я поделился с начмедом, как только мы спустились по трапу на причал. Подавив недовольство мичмана и двух других матросов, рвущихся в центр города, попить пивка и поглазеть на местных женщин, так на всё остальное денег не хватило бы, капитан медицинской службы повёл группу к манящей к себе стене.

Немного поплутав по городу, пройдя по узенькой мощёной камнем улочке под мощной и высокой крепостной стеной, мы довольно быстро оказались в центре мощёной небольшими прямоугольными каменными плитами внутренней площади. Площадь имела правильную форму и была окружена с трёх сторон колоннадой со столбами из красного гранита и мрамора. Примыкающие здания были построены из светло-белого камня, который так и светился под лучами весеннего теплого солнца. Меня не покидало ощущение, что это внутренний дворик какого-то дворца. Мы замерли от увиденной величественной красоты и монументальности. Неужели, это дворец Диоклетина? Или это восстановленный в наше время для привлечения туристов муляж?

Табличка на английском языке, установленная на площади, свидетельствовала, что мы находимся на центральной площади дворца Диоклетина. Увидев наши с медиком восторженные глаза, к нам подошла, скучающая от отсутствия туристов, с большими добрыми глазами пожилая женщина – местный гид. Она довольно бегло говорила на английском языке и согласилась ответить на наши вопросы и сделать бесплатно небольшую экскурсию. Переводчиком выступал наш капитан.

От неё я узнал, что дворец Диоклетина, больше похожий на цитадель, неплохо сохранился до наших дней, что здесь всё подлинное, что кубическое здание, которое я видел с корабля, – католический храм, но католическим храмом он был не всегда. Гид поведала, что Диоклетин был не только здравомыслящим и прогрессивным правителем, но и ярым гонителем христиан. Католический храм на самом деле являлся усыпальницей Диоклетина. В конце жизненного пути в нём похоронили великого римского пенсионера-императора. Однако, когда христианская религия стала в Риме государственной религией, христианское население Сплита в наказание за гонения христиан – выкинуло прах императора на обочину истории, а его мавзолей превратили в католический храм и построили рядом колокольню; и отныне – никто не знает, где могила Диоклетина. Влюбленная в свой город, с большим воодушевлением гид рассказывала и водила нас по католическому храму и храму Юпитера, дошедшим до наших дней. Жаль не удалось попасть на колокольню, находящуюся рядом с католическим храмом и с высоты птичьего полета полюбоваться местными пейзажами. В подвалы дворца, к моему сожалению, мы также не попали. Они были закрыты.

После познавательной небольшой экскурсии, пока мои корабельные товарищи бродили среди лотков многочисленных продавцов сувениров, я не спеша ходил среди мраморных колон и стен величественных древних зданий, нетронутых временем и рукой человека. Бережно и трепетно прикасался к ним руками, пытался услышать биоритм и почувствовать дыхание древней цивилизации. Сознание переносило меня в то далекое время, когда на этой площади со ступенек колоннады, облаченный в праздничную тогу, выступал перед жителями сам Диоклетин. Подумать только, этому творению рук человеческих рук, памятнику истории, почти 1700 лет! Моему восхищению не было границ. Я восхищался не только древностью, красотой и изяществом монументального исторического комплекса строений, а также был в восторге от самого момента моей жизни. Я говорил судьбе: «Спасибо, что дала возможность это увидеть и прикоснуться, пусть не на немного, руками к истории, и при чём, за казенный счёт».

Даже мой постоянно скептически настроенный мозг не выдержал и в конце экскурса в историю восторженно изрек: «Ни фига себе, «фазендочку» Диоклетин построил!» Я с ним первый раз не спорил и не пререкался. Это было класс!!!

Морская работа

Время летит быстро. Десять суток пролетело как одно мгновение. Под дружеское, прощальное помахивание рук местных жителей «Стройный» отдал швартовые и грациозной птицей, проснувшейся от сна, заскользил по кристально прозрачным голубоватым водам залива, устремляясь на морской простор Средиземного моря.

Отдых закончился. Нас ждала обычная рутинная морская работа, та из чего складывается повседневная морская служба особенно в боевом походе вдали от родных берегов.

В 1985 году, находясь в Средиземном море, «Стройный» кроме слежения за авианосцем выполнял различные задачи. Однажды мы целых 37 часов держали контакт с американской подводной лодкой. Начиная от командира, кончая самым последним трюмным матросом, больше суток на корабле никто не сомкнул глаз. Все находились на боевых постах и действовали как единый механизм, название которому боевой экипаж БПК «Стройный».

Сугубо мирному гражданскому человеку я поясню, что значит аббревиатура «БПК», стоящая перед названием нашего корабля, и что значит 37 часов держать контакт с лодкой. Три буквы «БПК» сведущему человеку говорят, что корабль «Стройный» представляет класс советских больших противолодочных кораблей многоцелевого предназначения. Определение «многоцелевого предназначения» не должно Вас отвлекать. Оно обозначает дополнительные возможности корабля, не забывая при этом, что основное предназначение корабля «Стройный», ради которого он замышлялся, строился на заводе в Николаеве и был напичкан техникой и вооружением – обнаружение и уничтожение подводных лодок.

На корабле было чем обнаруживать эти хищнически скрывающие в морских глубинах вражеские подлодки, и естественно имелось вооружение, которое позволяло сделать так, чтоб подлодка никогда больше не всплыла на перископную глубину или никогда больше не пришвартовалась у родного причала. Так вот, в течение 37 часов, в случае необходимости, в любую минуту этих 37 часов мы могли устроить американским подводникам ознакомительную и познавательную, пешую прогулку по дну Средиземного моря.

Надо отдать должное нашим гидроакустикам. Сначала они оперативно её обнаружили в предполагаемом квадрате моря и тут же, как американский ковбой набрасывает лассо на мустанга, намертво опутали эту подлодку своими невидимые нитями гидроакустического комплекса.

Американский капитан подлодки, осознав, что он находится на прицеле у ракетно-бомбового вооружения советского надводного корабля, и возможно никогда больше не увидит безоблачное небо над базой подводных лодок Кингс-Бей штата Джорджия, сначала, выжимая максимальную мощность со своего атомного реактора, попытался на полной скорости оторваться. Не тут-то было. Многочасовая гонка на скорость, с резким изменением направления движения ни к чему не привела. На «Стройном» не было ядерного реактора, но газотурбинные установки, сердце корабля, не подкачали. «Стройный» в скорости не уступал подлодке, а гидроакустическая группа, как стая гончих псов, почуяв зверя, надежно обложила подлодку и не спешила разрывать с ней контакт.

Капитан субмарины приложил всё усилия, чтобы его лодка снова стала невидимой и не слушать ненавистный звук, набатом отзывающийся в ушах акустиков подлодки, работы гидроакустического комплекса противолодочного корабля. Если бы кто-то с высоты птичьего полета осуществлял наблюдение за нашим кораблем – он однозначно вынес бы вердикт, что капитан БПК «Стройный» в это время был безумен или рулевые перепились, так как логически объяснить те зигзаги, которые «Стройный» выписывал на спокойной глади Средиземного моря вслед за подлодкой – невозможно.

Подлодка также пыталась неоднократно резко лечь на дно, замереть, слиться в одно целое с дном морским, но не тут-то было. «Стройный» не зря был большим противолодочным кораблем. Кроме гидроакустического комплекса, находящегося под килем, на вооружении нашего корабля имелась дополнительная буксируемая, напичканная электроникой антенна, скрытая от любопытных глаз в специальном помещении в корме корабля. Эта буксируемая антенна была последним достижением мысли советских ученых и инженеров в области гидролокации, и, как шутили акустики, стоила она больше всего корабля со всем его вооружением. Гидроакустики на неё молились и берегли как зеницу ока. За круглую форму моряки ласково прозвали её «Бульбой». «Бульба» на специальном тросе опускалась ниже ста метров от поверхности водной глади, и спрятаться от её сенсоров, датчиков и прочей электроники было невозможно некому и нечему. В Советском Союзе умели делать не только ракеты и танки, но и современную электронику.

Благодаря «Бульбе», во время боевой службы в Анголе в 1986 году, наши гидроакустики в порту Намиб своевременно обнаружили юаровскую боевую миниподлодку, которая собиралась довести до логического конца работу юаровских подводных диверсантов, «неудачно» подорвавших два советских сухогруза с оружием. Но это совсем другая история и о ней в отдельной главе.

«Охота» на подлодку была одноразовой работой. В основном мы продолжили заниматься слежением за нашим старым знакомым, авианосцем «Эйзенхауэр».

А пока боевая служба подходила незаметно к своему концу, и в начале июня 1985 года «Стройный» уже пришвартовался у родного причала на базе Северного Флота в городе Североморске.

В завершении главы хочу уточнить, что в доступных обычному обывателю интернет ресурсах указывается, что в 1985 году «Стройный» с дружеским визитом заходил в сирийский порт «Тартус». Это ошибочная информация. В марте 1985 года «Стройный» заходил в югославский порт «Сплит». В Сирии «Стройный» был предположительно в конце 1983 – начале 1984 годов. Точную дату я указать не могу, так как я на корабль пришёл во второй половине 1984 года. Со слов, моего командира отделения Славы Ламкина, «Стройный» во время этой боевой службы около полугода находился на рейде Бейрута. Шло очередное обострение в израильско-сирийских взаимоотношениях, так называемая, израильско-сирийская война 1982-1984 годов. Израильтяне, верные своему принципу «больше воюй, чем разговаривай», безжалостно и безнаказанно бомбили сирийские военные объекты. Надежной системы ПВО у сирийцев не было, и они обратились за помощью к СССР. СССР своего стратегического союзника на Ближнем Востоке в беде не бросил, и поставил в Сирию новейшие зенитно-ракетные комплексы совместно с боевыми расчетами. Очень скоро израильские летчики поняли, а всё знающая разведка МОССАД подтвердила, что за пультами ракетных установок сидят не арабы, а советские парни. От ночных бомбежек командование Израиля не отказалось, и стало использовать ранее захваченные у сирийцев, господствующие над местностью Голанские высоты. Израильские летчики-стервятниками выскакивали из Голанских гор, бомбили и снова безнаказанно скрывались за горным массивом. Сирийская система ПВО ничего поделать не могла. Радиолокационные станции не могли заранее обнаружить воздушные цели, мешали Голанские горы.

Чтобы лишить израильтян возможности скрытно подбираться к территории Сирии – на рейд Бейрута был послан наш «Стройный». Радиолокационные станции нашего корабля позволяли заранее обнаруживать летящие в направлении Сирии военные самолеты и передавать о них информацию сирийской стороне. Как бывший радиометрист артиллерийской установки скажу однозначно, когда время идет на минуты или даже на секунды, большое значение имеет обстоятельство: искать цель в слепую или в определенном секторе. Со слов командира корабля капитана второго рангу Зюбрицкого А.С., «Стройный» настолько мешал израильтянам, что последние вынашивали план его подорвать, и только осмотрительные янки не позволили им это сделать.

Находясь на боевой службе, экипаж родного мне корабля БПК «Стройный» выполнял различные боевые задачи, о которых мне даже не ведомо. Простите, но я был всего лишь простым моряком срочной службы.

Я, также как тысячи таких же пацанов, честно служил Родине на Флоте, и чтобы не говорили скептики про эту страницу истории нашего государства, я твердо знаю, что мы свято верили, что вдали от родных берегов мы стоим на защите родного государства, которое называется Союз Советских Социалистических Республик.

Новости

I

По возвращению с боевой службы на следующий же день я убыл в отпуск. Отпуск – это хорошо, но он очень короток. Без происшествий, за маленьким исключением того, что в Ленинграде при пересадке на самолет я по незнанию немножко тормознул и чуть успел на посадку, я вернулся на корабль из отпуска. А так как чуть-чуть у нас не считается – на Северный Флот я вернулся без происшествий.

Ставший за полгода мне родным корабль встречал меня морем новостей, хотя отсутствовал я на борту всего 16 суток (10 суток сам отпуск, 3-ое суток на дорогу в одну сторону, 3-ое суток – в обратную сторону). Как сама наша жизнь состоит из черных и белых полос, так и эти новости были разного характера: грустные и из разряда забавных. Эти новости как из рога изобилия полились на меня, едва мои ноги, обутые в хромовые парадные ботинки, зависли над трапом.

Ещё я не успел отметиться у дежурного по кораблю, как вахтенный у трапа моряк поделился со мной новостью, которая уже вторую неделю кочевала с корабля на корабль по эскадре, обрастая всё новыми подробностями, о том, как моряк со «Стройного» спонсировал деньгами на жизнь настоящего контр-адмирала. Героем всех этих баек, имеющих историческую основу, был всё тот же командир отделения радиометристов носовой «Турели», которого мы ласково называли Вовочка. В главе про боевую службу в Средиземном море я уже упоминал, что Вовочке сам чёрт был не указ. Он постоянно зависал на своей волне, которая находилась где-то между Луной и Марсом, а человечество ещё не изобрело ракету, способную его с неё сбить. Вовочка был ярко выраженным пацифистом в морской форме. Одновременно он был самым доброжелательный и оптимистически настроенный моряком на всем, наверное, Северном Флоте. Одна беда – для него не существовало авторитетов. До самого дембеля Вовочка каждый раз, согласно корабельному расписания выходил на приборку, с остервенением драил «машкой» (специальная швабра) участок шкафута, закрепленного за его отделением, показывая образец добросовестного отношения к службе, и то, что плевал он с большой колокольни на «годковщину». В то время, когда его подчиненные, Гоша и Кеша, исторические личности моего призыва и о них в главе «Амёбная дизентерия», пользуясь его добротой без зазрения совести дрыхли в посту. По сему, у него были разногласия со своим призывом, а так как он был человеком с оптимистическим взглядом на жизнь, и его жизненная энергия требовала выхода – в лице молодых моряков он находил самых внимательных слушателей. Морские байки травить он умел, но он ни разу ни то, что придрался, а даже плохого слова не сказал самому последнему «карасю» на корабле. За это его все любили.

Офицеры его недолюбливали, так как понимали, что они ему не указ, у него свой взгляд на морскую службу. Открытого неповиновения Вовочка не проявлял, но выполнял команды той категории, которая прописана в Уставах под названием «начальники», так как считал необходимым он, а не так как этого требует Уставы.

Вовочка был родом из Николаева. До призыва на Флот успел закончить мореходку (гражданское среднее специализированное морское училище) и получить специальность корабельного электрика. С материальной частью радиолокационной станции «Турель» Вовик был на «ты» – поэтому был командиром отделения.

Виной славы Вовочки стало родное командование Северного Флота, которое на первой же неделе, после возвращения с боевой службы нашего корабля, решило устроить личному составу строевой смотр. Для того, чтобы придать этому историческому моменту в истории БПК «Стройный» значимость – проводить строевой смотр прибыл настоящий контр-адмирал (генерал-майор в сухопутной армии). В годы моей службы моряков с боевых кораблей строевыми смотрами не доставали. Хватало учебных отрядов. Единственно, что два раза в год экипаж подвергался комплексной проверке «К-1». «К-1» – это серьезно. Должностные лица с эскадры начинали проверку с построения личного состава на плацу и проверки внешнего вида. Затем следовала проверка бирковки военной формы одежды, знание личным составом строевого и корабельного устава и многое другое. Затем проверялись кубрики личного состава и служебные помещения и только в конце проверки, корабль выходил в море и осуществлял боевые стрельбы по различным целям. На мой взгляд, во время этой проверки было очень много дурости. Я ещё понимаю, когда в зимнее время проверяющий ходил с деревянной линейкой и измерял расстояние от земли до края шинели, не посмел ли какой-либо наглец обрезать шинель, или расстояние от плеча до пришитых на рукавах голландки шевронов. На флоте, как и в армии, всё должно быть хоть безобразно, но однообразно. Но когда особо ярый проверяющий ходил по рядам и спичкой тыкал под погоны на бушлатах или шинелях, проверяя длину стежка нитки, и тут же лезвием срезал погоны, если головка спички пролезала под погон – я не понимал это тогда и не понимаю сейчас. Мне приходилось сталкиваться с особо «поехавшими» на службе высокими чинами в офицерской морской форме, которые при проверке кубрика с серьезным видом требовали, чтобы в ящике для уборочного инвентаря на видном месте лежала тряпка с пришитой из белоснежной материи биркой размером три на четыре сантиметра с надписью: «Ветошь палубная». Сами представляете, что станет с этой биркой после первой приборки. Так что линолеум на палубе кубрика мы мыли совсем другой ветошью, а любимая всеми проверяющими ветошь, с заветной биркой, завернутая в целлофан, бережно хранилось в совсем другом месте. Хранили специально для таких особо торжественных случаев посещения кубрика вышестоящими должностными лицами, страстно рвущимися накопать как можно больше недостатков и тем самым показать в глазах вышестоящего начальства свою значимость и принципиальность.

Это был неплановый строевой смотр, но проводил его настоящий контр-адмирал, только, на мой взгляд, немножко неправильный. Вообще это не дело – самому контр-адмиралу осуществлять строевой смотр. Воинское звание «контр-адмирал», также как звание «генерал» – это не звание, это особый социальный статус, говорящий для других жадно стремящихся к этому званию, что вы, счастливый его обладатель, стали небожителем, со всеми бесплатно прилагающими к этому званию льготами и другими различными земными благами, которые простым смертным и не снились.

С другой стороны, звание «контр-адмирал» или «генерал» подразумевает, что его обладатель является государственным руководителем высшего звена. Выше него только Политбюро ЦК компартии СССР. А по сему, в его обязанности входит мудрое руководство подчиненным личным составом, одетым в военную форму, по укреплению боеготовности вооруженных сил к отражению вторжения не только земных внешних врагов, но и к отражению различного рода атак межконтинентальных и межгалактических иноземных существ.

Говоря доступным языком, контр-адмирал или генерал, прежде всего, являются государственный мужем, со всеми вытекающими отсюда обязанностями. А если генерал лично считает количество портянок в каптерке у старшины роты, или контр-адмирал занимается проверкой цвета носков у моряков – это однозначно свидетельствует, что контр-адмирал или генерал себя не уважают. Их место на трибуне: принимать парад. Для этой цели имеется значительное число подчиненных капитанов третьего ранга, в крайнем случае, можно отправить капитана первого ранга, чтобы боялись. Во-вторых, это красноречиво говорит, что генерал или контр-адмирал, не знает чем заняться на своей должности, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Как я говорил выше, в нашем случае был неправильный контр-адмирал. Он лично проводил строевой смотр, вальяжно проходя между шеренгами вытянувшихся по стройке «Смирно» моряков. К тому же контр-адмирал был в добром расположении духа. Вовочка сразу привлек его внимание своей харизмой. Мне всегда казалось, что в культовом детском мультфильме «Приключение капитана Врунгеля» выпуска 1981 года старшего помощника Лома копировали именно с Вовочки. Рост – один к одному: немного не хватало до заветных метр девяносто. (При росте метр девяносто моряку была положена двойная порция питания.) Лицо вытянутое, с характерной ямочкой на бороде и раздвоением кончика носа. Уши – а-ля Чебурашка, которыми Вовочка к общей радости моряков иногда мог шевелить, словно слон, лениво отгоняющий надоедливых мух. Визитной карточкой Вовочки была неподражаемая и с первой минуты общения располагающая к себе улыбка. Так как он, улыбаться никто не мог. Вовочка улыбался всеми мускулами лица, растягивая кончики уголков рта почти до самых ушей.

Мимо Вовочки адмирал никак пройти не мог. К несчастью для обоих, дали команду «Правую ногу на носок ставь!». По этой команде нужно было не только вытянуть правую ногу вперед и поставить её на носок, но и потянуть на себя правую штанину фирменных парадных морских брюк, чтобы проверяющий мог убедиться, что носки у вас уставные, черного или темно-синего цвета. С носками у Вовочки был полный порядок, а вот со шнурками на парадных хромовых ботинках – нет. Правый ботинок вместо обычного шнурка был зашнурован куском гибкого электрического провода в изоляции красного цвета. И этот красный провод контрастно вырисовывался на фоне черного ботинка, и не смог избежать взгляда адмирала.

– А ну, сынок, покажи шнуровку левого ботинка, – не по-военному отдал команду адмирал.

Вовочка предъявил всему честному морскому народу на обозрение свой левый ботинок. Удивлению адмирала и стоящих рядом моряков не было придела. Левый ботинок был зашнурован тоже проводом, только белого цвета. А так как адмирал продолжал находиться ничем и никем не омраченном расположении духа, и, не зная, кто такой Вовочка, по-отцовски продолжал:

– И где твои шнурки, сынок?

Вместо уставного «Не могу знать?» или много значащегося молчания Вовочка по-философски изрек:

– Или крысы сожрали, или кто-то спёр.

Он был недалек от истины. О времени проведении строевого смотра знали заранее. Вовочка был «годком» и собирался забить болт на это дело. Он спал в посту до самого смотра. Только команда командира БЧ капитана третьего ранга Пикалова М.Б., переданная по громко связи, что он лично расстреляет того, кто не выйдет на строевой смотр, заставила Вовочку проснуться. Но было поздно. Его подчиненные, вологодские парни Гоша и Кеша, прекрасно зная, что в планы Вовочки не входит посещение строевого смотра, и в виду того, что их собственные шнурки погрызли крысы, не ставя в известность последнего – на время позаимствовали шнурки из парадных ботинок Вовочки.

– Да, – многозначительно произнес адмирал. После порылся в карманах фирменных брюк, что-то достал и со словами: – На, сынок, купишь себе шнурки! – вручил Вовочке две монеты достоинством 20 копеек.

Реакция Вовочки была мгновенной. Сначала он снял бескозырку с головы, достал из-под подкладки аккуратно сложенные три рубля, предназначенные для посещения чепка (магазина на причале), и вместе с монетами всучил их в руку, ничего не понимающему контр-адмиралу.

– Я не понял, что это? – удивленно произнёс контр-адмирал.

– Деньги, – так же невозмутимо ответил Вовочка, продолжая улыбаться до самых ушей.

– Зачем? – продолжая гнуть свою линию, тупо спросил контр-адмирал.

– На жизнь.

– Не понял, что ты этим хочешь сказать?

– Я через пару месяцев увольняюсь, и деньги мне нужны, а Вам, товарищ контр-адмирал, служить ещё как корабельной рынде, поэтому – деньги вам нужнее.

После этих слов настроение контр-адмирала кардинально поменялось, а Вовочка незамедлительно проследовал на гарнизонную губу. Так как товарищ контр-адмирал обладал хорошей памятью, но был слабым (Не мстят только сильные личности), лично дал команду начальнику гарнизонной гауптвахты держать наглеца до предела возможности. Таким образом, из-за своей харизмы и разногласий с начальником гарнизонной гауптвахты по поводу интерпретации отдельных статей Строевого Устава Вовочка просидел на губе около месяца.

Губа не сломила Вовочку. Вернулся он таким же улыбчивым и закаленным пацифистом. Не знал Вовочка только, что после строевого смотра стал личным врагом старпома, а это было серьезно, так как дембель Вовочки был в опасности. Сошел на берег Вовочка гражданским не через пару месяцев, как он полагал, а через полгода. В рамках профилактики, чтоб другим было неповадно, а также в качестве наглядного примера, ярые нарушителями воинской дисциплины осеннего призыва увольнялись на гражданку 31 декабря, а весеннего призыва соответственно 31 июня.

Ровно в 23.30 31 декабря дембеля осеннего призыва, обычно на корабле всегда находилось 2-3 «отличника боевой и политической подготовки», строились у трапа. Дежурный вручал им военные билеты и свои поздравления с наступающим Новым Годом. После чего дембеля, отдав последний раз воинскую честь флагу корабля, счастливые сбегали на причал, и плевать им было, что Новый год будут встречать в дороге. Главное – Дембель.

Вовочке тоже было наплевать на данное обстоятельство. 31 декабря 1985 года в 23.30, не смотря на мороз, из теплых кубриков на верхнюю палубу провожать Вовочку выбежал весь личный состав корабля. Каждый стремился пожать на прощанье руку и обнять любимца корабля, дембеля Вовочку.

II

Другие новости были более обыденные и прозаичные, имели отношение непосредственно ко мне. Во-первых, мой командир отделения Слава Ламкин дембельнулся, а с ним дембельнулся так же второй мой ангел-хранитель, земляк из Волковыска, Володя Матушинец. Только благодаря им первые полгода на корабле я не сломался и выстоял, живя в беспределе, имя которому «годковщина». Это значило только одно: теперь я могу рассчитывать только на себя.

Вторая новость то же была не радостной. Исчез из списков экипажа корабля мой мичман, старшина команды «Вымпел». Взял и резко уволился. Матросская молва говорила, что были веские причины. Бог ему судья. Хотя я ни разу не видел его с тестером в руках, или ползающего на коленях по палубе поста над многолистовой электрической принципиальной схемой того или иного прибора в поисках установления причины поломки, но как отец-командир, он был отличным. Был строгим, что касалась службы, но никогда не был самодуром. Так как мы с Лехой Турсиным не «тормозили» и морскую службу тянули как положено, закрепленный для приборки участок на шкафуте всегда радовал сиянием медяшек (небольшая закрепленная на верхней палубе медная табличка с номером шпангоута) и в посту всегда был идеальный порядок – мичман закрывал глаза на наш эпизодический кратковременный сон в посту во время многочисленных и продолжительных аварийных тревог. Первое время после его увольнения мне лично его не хватало.

Третья новость тоже имела отношение ко мне. По возвращению из отпуска я не нашел в кубрике моего боевого товарища Лёху Турсина. Оказалось, что Лёха убыл в учебку старшинского состава, учиться на командира отделения. Однако, на следующий день командир БЧ-7 капитан третьего ранга Пикалов Максим Борисович, прямым текстом поставил меня в известность, чтобы я губы не раскатывал и не расслаблялся, что командиром отделения предстоит быть мне. Я робко пытался возразить, что Турсин учится на командира отделения. Капитан третьего ранга не был склонен аргументировать своё командирское решение, лишь кратко отрезал по-военному: «Из вас двоих, я вижу, что пока самый адекватный Вы, матрос Пашко, а дальше посмотрим». У Максима Борисовича были веские основания так говорить, так как мы с Лешей уже успели попасть в поле его зрения и до самого дембеля оттуда не выпадали. Все два с половиной года куролесил мой товарищ Леха, но почему-то по иронии судьбы с ним вторым номером выступал всегда, без вины виноватый, матрос Пашко. Насколько я был не виновен, судите сами.

Лёха Турсин

I

Прежде чем начать повествование о наших с Лёхой похождениях на морской службе я напомню, что представлял собой моряк Северного Флота Лёха Турсин. Леху призвали на службу в 23 года. С его слов, он был уже женат и в браке имел сына, но, на мой взгляд, заливал как курский соловей. За время службы он ни разу не похвастался фото сына или красавицы жены. Ростом и силушкой обладал он богатырской. Его дурость была соразмерна его росту и богатырской силушке. Природа не может всё вложить в одно человеческое тело соразмерно, поэтому количество его серого вещества в головушке не соответствовало его росту и силушке. Хотя всё те же, всё знающие учёные, утверждают, что умственные способности не зависят от объема серого вещества в голове.

С Лёшей военная судьба меня свела ещё в учебном центре. Тогда я ещё не знал, что эта проказница решила нас повязать толстым швартовым концом до самого дембеля. Именно Лёша в учебке, хлебанув вина, с тесаком в руках носился за поросятами на свинарнике, а меня из-за него ночью кололи старшины, так и не найдя ответ на вопрос: «Почему из рабочей группы на свинарнике только я трезв?»

Первый раз, по-настоящему, Лёша меня подставил в рамках борьбы с «годковщиной», когда причину появления глубокой синевы на своей заднице свалил на меня. Командир БЧ после замполита то же вёл со мной беседу на тему, наличия синеватых разводов на заднице у одного и их отсутствия у другого. Я был достойным внуком белорусских партизан и твердо держался на «допросе». Кроме того, Максим Борисович был настоящим командиром и неплохо разбирался в людях, но чем чаще я и Леха представали перед его грозными глазами, тем короче становились наши беседы, тем длительнее капитан третьего ранга всматривался то в меня, то в Лёху, пытаясь понять, что же происходит в наших головах. Логическому объяснению многие наши похождения не поддавались.

Второй раз близко с нами командир БЧ познакомился, а точнее попались мы ему с поличным, во время операции под кодовым названием «селедка». Залёт был конкретный.

Как-то в конце 1984 года при подготовке к выходу на боевую службу продовольственная служба к трапу корабля доставила две бочки селёдки. Это только в морских афоризмах утверждается, что на флоте всё круглое кантуется. Ничего подобного. Всё поднимается на корабль на матросских руках, и не имеет значение это круглое или квадратное. Исключение составляют только корабельные ракеты и торпеды, а многое другое, начиная от тюков с ветошью и всевозможных ящиков и коробок с продуктами питания и другим корабельным барахлом, сюда же входят мясные туши убиенного крупного рогатого скота, кончая снарядами к пушкам, заносится на корабль на матросских руках.

В этот раз тоже не стали нарушать добрую морскую традицию. Тут же на причале представитель продовольственной службы лихо вскрыл бочки, словно это были не деревянные бочки, а обычные консервные банки. Нам с Лёхой предстояло перетаскать всю селёдку на корабль. Для этой цели в качестве носилок нам вручили внушительного размера лагун (металлическая емкость типа кастрюли, только значительно больших размеров, с крышкой и ручками для подъема и переноса), который тут же был нагружен селёдкой. Маршрут перемещения селедки пролегал по родному левому шкафуту, который мы с Лёхой драили до самого дембеля три раза в сутки. А селедка так и притягивала к себе наши взгляды. Ещё бы…

Это была не какая-нибудь балтийская или атлантическая, а настоящая, нагулявшая вволю рыбного жира на безразмерных морских просторах Северного моря северная селедка. Каждая рыбина весом 500-800 грамм. Таких размеров сельди я никогда до этого и после в своей жизни не видел. Селёдка предназначалась на стол офицеров и мичманов. Поэтому, когда Лёха предложил пару селёдок приватизировать для укрепления наших ещё не окрепших организмов витамином D – я недолго колебался, хотя, будем называть вещи своим именем, воровать не красиво. Это не обсуждается. Писатель-сатирик Михаил Жванецкий как-то изрёк: «Чистая совесть – у человека с короткой памятью». Я на память не жалуюсь.

Пока я думал, как это сделать тактически грамотно, Лёха, который предпочитал действовать, а потом получать по заслугам, преступил к процессу хищения принадлежащей Северному Флоту сельди. Мы только что поравнялись с нашими барбетами на надстройках и поставили лагун на палубу, чтобы передохнуть, как Лёха быстро нагнулся над лагуном, и молниеносным броском руки одна за другой отправил две самые крупные сельди в барбеты.

Не успели мы взять лагун в руки, как с барбетов донеслось не сулящее ничего хорошего грозное: «Кто?»

Из барбетов выскочил воинственно настроенный командир БЧ-7 капитан третьего Пикалов М.Б.. а за его широкой спиной семенил наш мичман, старшина команды «Вымпел». Я только потом от нашего мичмана узнал, что во время совершения нами противоправного деяния командир БЧ-7 с участием старшины команды решил проверить барбеты. Они только поднялись на надстройки и подошли к барбетам, как Максим Борисович получил мощнейший удар почти килограммовой селедкой в плечи. От второй летящей селедки он успел увернуться, и она досталась мичману. Кто говорил, что селедка не летает? Ворошиловский стрелок, блин! С другой стороны, даже если Турсин промазал бы – нас бы это не спасло. Это закон подлости во всей своей красе. Попались с поличным.

В мгновение ока офицеры спустились на палубу. Командир БЧ повторил свой вопрос:

– Кто?

– Матрос Пашко, – это свалил всё на меня мой боевой товарищ Лёха Турсин, и для наглядности, чтобы не было ни у кого сомнения, указал пальцем на меня.

– А ни фига себе девки пляшут! – это произнёс мой пораженный предательством мозг.

И мне оставалось только втянуть голову в плечи, так как надо мной навис всем телом капитан третьего ранга, и, кроме того, в этот момент он словно дубинкой размахивал селёдкой в руке – была высока вероятность, что эта селёдка, в конце концов, приземлится на моей голове.

Затем проследовал албанский вопрос:

– Зачем?

– Кушать сильно хочется, – выдал себя с потрохами Лёха, и его физиономия приобрела выражение лица ребенка, которого минимум три дня не кормили ни родители, ни в детском садике. Казалось, ещё немного – и он расплачется от несправедливости.

– Детский сад с барабаном, причём дошкольная группа, – это была реакция командира БЧ на виновато-просящую физиономию Лёхи. Подумав немного и улыбнувшись своим мыслям, капитан третьего ранга вручил Лёхе селёдку, которую он крутил в руках как дубинку, и задал каверзный вопрос: –Тебе хватит? – плохо он знал моряка Северного Флота ЛёхуТурсина.

– Никак нет! Нас двое.

– Молоток! Уважаю! – произнёс мой восхищенный мозг. Правда, это услышал только я.

Командир БЧ от такой наглости аж подпрыгнул на месте, но отступать было поздно. Максим Борисович забрал вторую селёдку у мичмана и также торжественно с подвохом спросил:

– А теперь как?

–Достаточно, – произнёс, нисколько не смущаясь, Лёха.

На этом инцидент был исчерпан. Только Лёхе двух селедок было недостаточно. На втором круге нашей прогулки по шкафуту с лагуном селёдки Лёха точно также могучим броском отправил в барбеты ещё три селёдки, несмотря на мои недостаточно убедительные призывы прекратить это безобразие и такие же попытки достучаться до совести Лехи. Ближайшее будущее показало, что Лёха знал, что делал, ибо после окончания погрузки селёдки на корабль, в барбеты не поленился и повторно поднялся наш мичман. Прикрываясь заботой о нашем здоровье, со словами «ещё обожрётесь» – он самым наглым образом, с его слов, «для нужд мировой пролетарской революции» конфисковал две самые крупные селёдки. Натуральный беспредел.

Только зря он так плохо о нас думал. Лёха никогда не был жадным, поэтому вечером мы, прихватив хлеба и своих таких же, как мы четверых «карасей» из нашего дивизиона, устроили настоящее пиршество. Селедка оказалось, что надо. Настоящая североатлантическая. Я ел вместе со всеми эту лоснящуюся рыбным жиром селедку, и, как не странно, меня нисколько не терзали муки совести. Только где-то там, далеко, под коркой головного мозга возникла мысль, что, если бы Максим Борисович узнал, чем закончился его психологический эксперимент – он точно поубивал бы нас.

Забегая вперед, скажу, что мои страхи были напрасны. Никогда Максим Борисович не поднял руку на молодого моряка. Никогда Максим Борисович не наказывал виновного, не взвесив, как говорят юристы, отягчающие и смягчающие обстоятельства, особенного, когда проступок совершал молодой моряк. Он был мудрым и справедливым командиром. За это мы его уважали, а вот представители «годковщины» за глаза прозывали «Бык». Если в кубрике раздавалось: «Бык идет» – самые отмороженные «годки», как крысы разбегались по норам или становились образцово дисциплинированными моряками Военно-морского Флота. Ибо калённым железом выжигал Максим Борисович малейшее проявление «годковщины». На боевой службе как в Средиземке так и в Африке он, если был не на вахте, лично приходил по подъему и контролировал его проведение. Кроме того, он требовал, чтобы на всех мероприятиях присутствовали мичмана БЧ, старшины команд. Лично подрубал шконку или будил «годка» ударом ноги под зад, если последний считал, что по сроку службы может плевать с большой колокольни на корабельный распорядок. На самые грязные работы, типа чистка цистерн, капитан третьего ранга Пикалов М.Б. отправлял только старослужащих моряков.

Были наглецы, которые пытались возразить, что по сроку службы не положено, но после посещения каюты командира БЧ, возвращались шёлковыми. Никто, из визитеров каюту командира БЧ, никогда не обмолвился, как проходило перевоспитание нарушителя воинской дисциплины, но результат был на лицо.

Кто-то из внимательных читателей скажет, позвольте, а как понимать главу «Годковщина»? Повторюсь, на боевой службе и выходах в море «годковщина» притихала, а по возвращению в базу возрождалась во всей своей античеловеческой красе. По одной лишь причине: по окончанию рабочего дня командир нашей боевой части капитан третьего ранга Пикалов М.Б. точно так же, как и другие офицеры и мичмана корабля, спешил на берег к семье.

Максим Борисович не только кнутом держал в повиновении вверенное ему подразделение, не забывал он и про пряник. Кто дружил с головой и корабельным уставом, тянул службу, как положено – имел возможность воспользоваться всем разнообразным спектром поощрений. Нужно в увольнение – нет проблем, а также ряд других, мелких, но приятных поощрений: благодарственное письмо родителям, фото у развёрнутого флага корабля. Естественно, отпуск. Например, автор за 2,5 года службы на корабле дважды был в отпуске, а мой товарищ Лёха Турсин – ни разу. В чём он сам был виноват. При минимальном моём участии.

II

Через два месяца на корабль вернулся Лёха. На его погонах красовались по две узкие ленточки желтого цвета. Смотрите! Завидуйте! Настоящий старшина 2-ой статьи Турсин Лёха. И естественно, как всякий порядочный мужчина Лёха предложил мне обмыть его «лычки» на погонах. Несмотря на кличку «алкаш» я категорически отказался, но это его не остановило. Кто же знал, что мочить он их будет специфически, в одиночку, а я нашел ответ на вопрос: «Куда деется мой одеколон?»

Как-то после Лёхиного возвращения после ужина я спустился в пост. Едва я открыл броняшку, как мои органы осязания уловили устойчивый запах одеколона. За рабочим столом восседал мой боевой товарищ Лёха и с нескрываемым удовольствием трескал батон. Перед ним на столе стояла одна пустая и вторая на половину пустая бутылочка из-под одеколона.

– Ах, вот куда всё время пропадал мой одеколон», – озарило меня.

– Толян! Будешь? – дружески предложил мой боевой товарищ.

И пока мой мозг переваривал увиденное, Лёха вылил оставшийся одеколон в кружку, одним махом отправил эту смертоносную жидкость себе в бездонную утробу и продолжил поглощать батон. Только батон это был не обычный, а «Мурманский».

Общеизвестно, что обычный белый батон долго не сохраняет свою свежеть, но в советское время на мурманском хлебозаводе нашли способ как на длительное время сохранить его вкусовые качества. Батон после выпечки стали пропитывать спиртом и упаковывать в целлофан. Перед употреблением необходимо было такой батон поместить в электропечь на 10-15 минут – и румяный, только что с печи батон к вашим услугам. Без помещения такого батона в электропечь есть его было невозможно. На вкус он был горьким и противным. Наш корабельный медик говорил, что мурманские батоны пропитывались не обычным этиловым спиртом, а добавляли какую-то химическую гадость, чтобы поклонники Бахуса не поели их сырыми.

И вот, на моих глазах мой боевой товарищ ЛёхаТурсин закончил второй батон и взялся за третий. Я только успел произнести: «Лёха! Что ты творишь?» Накаркал, блин!

Организм Лёхи хоть и был богатырский, но и он не смог безболезненного переварить славную продукцию химической и пищевой промышленности Советского Союза. Лёху сначала вырвало, и тут же его мощное тело съехало с кресла на палубу. Лицо моего бедного товарища стало покрываться какими-то нездоровыми белыми пятнами, и он из последних сил прохрипел: «Пашко, помоги!».

С криком «Турсин помирает! Скорей, помогите!» – я влетел в корабельное помещение лазарета. К счастью, дежурил сам начмед, капитан медицинской службы. Схватив медицинскую сумку, он бегом последовал за мной в пост. Во время бешенной скачки по кораблю я попался на глаза дежурному по кораблю. Дежурным был мой командир БЧ – капитан третьего ранга Пикалов М.Б. Так что в пост мы спускались уже втроем.

Лёха, скрутившись, лежал на палубе и жалобно скулил: «Помираю, помогите!».

– Что с тобой? – склонившись над Лёхой спросил начмед.

– Живот, – только и пролепетал в ответ Лёха, и дальше, как заезженная заклинившая пластинка стал жалобно причитать: – Помираю, помогите!

– Пашко! А ну ка, дыхните! – прогремел капитан третьего ранга. Максим Борисович если приступал к разбору – то всегда переходил на уставное «Вы», что было предвестником больших проблем для кое-кого.

Я дыхнул сначала на командира БЧ, и для надежности, повторно, на начмеда.

– Доложите, что случилось с Турсиным, – продолжил гневно капитан третьего ранга.

Сначала ложное чувство товарищества не давало мне возможности открыть рот, но после командирского наезда:

– Вы, что язык проглотили? Или уши заложило?

А тут ещё начмед взялся за меня:

– Пашко, я должен знать, чем Турсин отравился. Дорога каждая минута.

Я вынужден был заговорить тем более, что обстановка, а точнее бардак, наведенный Лёхой в посту, красноречиво говорил, что произошло.

– Матрос Турсин выпил две бутылки одеколона и сожрал (язык не повернулся сказать «съел») два с половиной проспиртованных батона, – единственное, о чём я дипломатично не обмолвился, так по какому поводу Лёха устроил гулянку.

– Сколько? – переспросил начмед.

Повторять мне не пришлось. Две пустые бутылки из-под одеколона сиротливо стоящие на рабочем столе и на половину съеденный батон, а также три целлофановые упаковки были наглядным подтверждением моих слов.

– Пашко! Почему Вы допустили, что матрос Турсин отравился? – продолжил воспитательную беседу со мной командир БЧ, когда Лёху на носилках унесли в лазарет.

– Я что, ему в кружку свой одеколон наливал или проспиртованный батон насильно в рот пихал? – хотелось мне бросить в глаза капитану третьего ранга. – Это всё авторская идея и практическая реализации матроса Турсина, – но я промолчал.

– По вашей вине матрос Турсин совершил это вопиющее нарушение воинской дисциплины.

– Ни фига себе! Я ещё и виноват, что этот добрый молодец нажрался одеколона. Возможно, мне стоило сбегать на берег для него за водочкой? – так и хотелось мне бросить в лицо командиру.

– Это из-за вашего молчаливого попустительства и беспринципности как командира отделения произошло моральное падение вашего подчиненного, – продолжал бубнить командир.

Я тогда ещё не знал, что это высший пилотаж, перевернуть всё с ног на голову, и заставить тебя в это поверить, что так и должно быть. Пикалов Максим Борисович не знал, что я крепко запомню его слова о роли и месте командира отделения по поддержанию воинской дисциплины и отвечу ему его словами на наш очередной залёт. Правда, это будет перед самым дембелем, а пока решил немного отмазаться в глазах грозного командира.

– Я это не мог осуществить чисто физически, так как на моих глазах разыгрывалась только финальная стадия морального падения Турсина, когда он приступил к метанию «фарша» и свалился на палубу.

– Почему не доложили, что Турсин склонен к распитию спиртных напитков? – гнул свою линию капитан третьего ранга.

– Почему? Почему? Да по кочану, – как и хотелось бросить в лицо командиру, но я молчал.

– Допустите ещё что-нибудь подобное, – и капитан третьего ранга так и не закончил, что нас ждёт, но напоследок погрозил пальцем перед моим носом.

Уточняющих вопросов я не стал задавать, так как даже мой всё знающий Мозг молчал, ибо он то же не знал, что в будущем выкинет Лёха, и как на это буду реагировать я.

А с Лёхой ничего не случилось. В него только залили около ведра жидкости в качестве промывочного средства желудка и для надежности дважды поставили клизму. После чего он блаженно заснул, а утром следующего дня Турсин с позором был выгнан с лазарета. Ибо, проснувшись после этого промывания желудка, Лёха почувствовал дикий голод и одним махом съел завтрак, предназначенный ещё для троих больных, к несчастью для последних, находящихся вместе с Турсиным в лазарете. Когда об этом узнал начмед, он со словами «иди матросик с Богом, служи!» выставил Лёху за комингс (порог). Начмед ещё не знал, но что-то ему подсказывало, что это не последний визит лазарета Лёхой.

Визита к начальнику БЧ Турсину избежать не удалось. Какую кодировку или установку произвёл Максим Борисович Турсину, – я не знаю, но результат был на лицо: Лёха перестал есть натощак фирменные проспиртованные батоны мурманского хлебозавода, и одеколон перестал таинственным образом пропадать из матросских рундуков. Умел Максим Борисович подобрать ключик к каждому матросу.

Наша служба своим чередом до очередного залета. А он себя не заставил ждать. Это был чисто мой залёт, но пострадал Лёха, и по моей вине. Каюсь. Грешен.

III

Срок нашей службы неуловимо приближался к золотой середине. В команде «Вымпел» мы были с Лёхой вдвоём. Это нас нисколько не расстраивало. Лёха через сутки заступал рабочим по камбузу, чему он был не сказано рад. Я нёс службу в основном вахтенным у трапа и топтал раз в две недели караул на гарнизонной гауптвахте, когда корабль стоял у причала. А так как повседневная морская служба, регламентированная корабельным уставом, где расписана каждая минута суток.

Буквально через полтора месяца после последнего посещения лазарета Лёхой, у нас было обычное проворачивание материальной части. Был обычный, похожий на другие рабочий день. Ничего плохого судьба ни мне, ни Лёхе не предвещала.

Проворачивание подразумевает проверку работоспособности материальной части. Обычная рутинная работа. Как вдруг пропала развертка экрана станции. Система «Вымпел» состояла из ряда приборов, каждый из которых отвечал и обеспечивал ту или иную способность станции. Был среди этих приборов один чудо-прибор. Это был мозг станции, информирующий о неисправностях системы. Экран этого прибора был поделен на небольшие ячейки, каждая из которых соответствовала определенному блоку и плате того

или иного прибора. В случае неисправности загоралась определенная ячейка. Беда для личного состава была в том, что в случае неисправности загоралось сразу несколько ячеек. Нужно было владеть определенными знаниями, чтобы разобраться с этими неисправностями. Главное нужно было найти первоисточник причины, так как одна неисправность обычно вызывала целый ряд других.

Я попытался разобраться и найти первоисточник. Лёха Турсин находился рядом и вспомнил, к несчастью для меня, что он тоже радиометрист.

– Толян! Напряжение не поступает на экран, – с лицом высококвалифицированного электронщика заявил Лёха.

– Лёха, напряжение на экран не поступает. На экран станции поступает электрический ток, определённой силы и напряжения.

– Я тебе и говорю, что ток не того напряжения поступает, – гнул свою линию Лёха.

– Лёха, датчик неисправности ячейки экрана питания не горит, значит – ток напряжением 15 вольт поступает, в противном случае – он горел бы. Датчик загорается при неисправности.

– Датчик не исправен, – не сдавался Лёха.

– Лёша, я его только что проверил тестером (мультиметр).

Мои слова нисколько не убедили Лёшу. Лёша с видом электрика, который повидал много чего в этой жизни и с электричеством был на «ты», подошёл к прибору и двумя пальцами прикоснулся к контактам датчика.

– Толян, выкинь тестер за борт! Смотри, я пальцами касаюсь клеммы – ничего. Даже не щиплет!

– Лёха, там только 15 вольт. Это напряжение пальцами не почувствуешь.

– Толян! А как ещё можно проверить есть там 15 вольт или нет?

– Языком лизни! – произнёс я, чтобы Лёха отцепился, и сильно об этом пожалел через пару минут. Ибо Лёха имел язык по ширине и длине под стать росту. У него что-то было только не то с мозгами, или он с ними не дружил – это известно только ему самому. И ещё я не знал, что накануне Лёха ел сгущенку, и чтобы добро не пропало – добросовестно вылизал её со всех сторон, несмотря на неровные, рванные и острые края. Вследствие чего имел множественные микроскопические порезы языка.

До меня ещё не дошло, какую глупость я сморозил, как услышал глухой удар от падения богатырского тела на палубу.

– Не может быть? – только и выдавил я из себя.

– Ещё как может быть, – в тон мне ответил мой мозг. – Чего стоишь? Лети в санчасть! Человек без сознания лежит. Ты, что не видишь? Человек к праотцам намылился присоединиться.

С криком «Турсина током убило!» я ворвался в санчасть. Начмед мешкать не стал. Дорога в пост «Вымпел» ему была знакома. Для проведения курса реанимации Лёху на носилках унесли в лазарет. Через полчаса мне поступила команда прибыть в каюту к командиру БЧ-7 капитану третьего ранга Пикалову М.Б.

Вызов к начальству ничего хорошего не сулит, ибо благодарности и другие поощрения зачитываются приказом командира по части. И отсюда вытекает, что к начальству вызывают, чтобы подкорректировать поведение подчиненного или нарезать задач. А так как за мной был конкретный косяк – шёл я туда не за пряниками.

– Пашко! Доложите, что произошло! – отдал распоряжение мне командир БЧ-7.

– Турсина током вдарило, – бодро доложил я, зная, что Лёха уже пришёл в себя и жить будет.

– При каких обстоятельствах его током ударило? – задал вопрос с подвохом капитан третьего ранга, и от тона с каким он был задан, у меня начали скрести кошки на душе.

– Я это не видел.

– Хорошо. Уточняю вопрос. Почему у Турсина язык распух, в рот не помещается и висит на бороде, как у того коня, что собрался копыта отбросить от скотской жизни? – продолжал играть со мной в кошки-мышки командир БЧ.

– Не могу знать, – ответил я, и самому стало стыдно. Это был первый раз, когда я солгал.

– Пашко, ответьте на вопрос: «Как Вы думаете, что первое Турсин произнёс, когда очухался после близкого знакомства с электрическим током?

– Не могу знать, – искренне ответил я, но что-то мне подсказывало, что Лёха отомстил мне натуральной подставой.

–Хорошо, я Вам подскажу. Первое что он произнёс после реанимационного курса: «Что это было?». Потом, видно у него в голове кое-что прояснилось, вспомнил родного командира отделения и произнёс историческую фразу: «Пашко, я тебя когда-нибудь убью!» Вопрос: «Почему он так сказал?».

– Не могу знать.

– Хорошо. Я Вам опять подскажу. Почему Вы, будучи командиром отделения, отдали преступное распоряжение Турсину: проверить напряжение электрического тока языком?

– Никак нет. Ложь. Такое распоряжение я не давал, – и я вынужден был рассказать всё как на духу, как происходили события.

– Да, – многозначительно произнёс командир БЧ, выслушав мой монолог и добавил: – Два дебила на флоте – это сила.

После чего Максим Борисович долго рассматривал меня, пытаясь рентгеном заглянуть мне в головную коробку и найти ответ на вопрос: «А, что же у него там происходит?» Я стоял и молчал. Наконец мой непосредственный командир изрёк:

– Пашко!

– Я!

– Помоги мне найти ответ на вопрос. Кто из Вас наибольший дебил: тот любитель полизать языком приборы под напряжением, или Вы, дающий такие умные советы?

Вообще-то, «дебильность»-это чисто медицинский термин, обозначающий легкую степень недоразвития умственных способностей. По- научному звучит вроде не так и обидно. Подумаешь, какая-то легкая степень недоразвития умственных способностей? А вот народ по этому поводу говорит совсем другое: дебил – психически недоразвитый человек, а если просто – дурак. Хотя на слово «дурак» обижается только дурак, но согласитесь, слышать в свой адрес «дурак» – малоприятно. Бьёт маленько всё-таки по самолюбию.

Поэтому я стоял, и мне не было стыдно, ибо я нисколько не считал себя виноватым, но весь мой внешний вид красноречиво говорил обратное.

– Ладно, Пашко! Вы свободны, – а потом, многозначительно улыбаясь, добавил: – До очередного залёта.

Капитан третьего ранга был не только старым морским волком, но и настоящим отцом-командиром и в людях разбирался. Он нисколько не сомневался, что это не последняя наша встреча. Я многозначительно молчал, ибо не знал, что выкинет мой друг Лёха, и как я буду реагировать на это. Ждать пришлось пару месяцев.

IV

На календаре начало 1987 года. В декабре предыдущего года после восьмимесячного скитания возле берегов Африки «Стройный» пришвартовался у родную пирса на базе надводных кораблей Северного Флота в г.Североморске. На корабле мой призыв, а это около восьмидесяти человек, торжественно отметили значимую дату – сто дней до приказа Министра обороны СССР об увольнении в запас. Я в этом мероприятии участия не принимал, находился во втором за три года службы отпуске. По старой доброй традиции в кубрике возле дневального появился метр, используемый портными. Теперь в обязанности дневальных входит: каждые сутки отрезать по одному сантиметру, что соответствует одному дню, и чётко знать, сколько дней осталось моему призыву до желанного приказа, с момента объявления которого, мы переходим в разряд «гражданских».

А служба идет своим чередом. «Стройный» по-прежнему по несколько недель на ходах в Баренцевом море. То принимаем участие в учениях, то обеспечиваем участие в них других кораблей. Всё, как всегда. Только моего товарища Лёху словно подменили.

Как только мы стали с ним «годками», Лёха перевоплотился. Перевоплощение Лёхи началось сразу после возвращения из Анголы. Лёха перешёл на сторону настоящих «годков». Первым делом он перебрался спать внутрь кубрика, выгнав со шконки какого-то «полторашника». Дело в том, что в кубрике спали никто, где хотел, а строго по командам и на закрепленных местах. В кубрик радиотехнического дивизиона вели два трапа. Один из центрального коридора, по которому можно было пройти из кормы в нос корабля, не выходя на верхнюю палубу, и второй, начинающийся в тамбуре, где находилась помещение дежурного по кораблю, вход в кубрик БЧ-5 и кормовой гальюн. За командой «Вымпел» были закреплены две шконки возле переборки (вертикальная стенка внутри корпуса корабля) у трапа, идущего от центрального коридора, и два места на рундуках под шконками.

В переборке имелся арочный проём, через который можно было попасть в сам кубрик дивизиона. Кубрик представлял собой продолговатое замкнутое пространство, где в свободное время находился личный состав дивизиона. Вот туда, за переборку, и Лёха перебрался.

Во-первых, внутри кубрика был установлен телевизор. Ещё древние римляне говорили, что народ нуждается прежде всего в хлебе и зрелищах. На флоте как раз и зрелищ не хватало. Поэтому при нахождении в базе «годки» после отбоя устраивали несанкционированный просмотр телепередач.

Во-вторых, лежа на шконке и, включив вытяжную вентиляцию, «годки» могли позволить себе покурить, что было категорически запрещено, и наказывалось строжайшим образом, но всё же имело место.

А основная причина заключалась в том, что основная масса «годков», единомышленников Лёхи, была там, за переборкой, возле телевизора. Только очень скоро эта телевизионная тусовка начала жалеть о новом соседе. Был за Лёхой грешок: любил он похрапеть, и храпел он знатно. Никто с ним в этом тягаться не мог. Еще, будучи молодым моряком, т.е. «карасём», лежа на рундуках, Лёха пытался похрапеть, но, получив пару раз по рёбрам от дежурных, – прекратил хулиганить и затаился. Его час наступил, когда он стал «годком». С это момента Лёха перестал себя сдерживать. Его мало интересовало содержание телевизионных передач. Храпеть он начинал ещё до момента соприкосновения головы с подушкой. А храпел он так, что от его богатырского храпа тряслась не только переборка, возле которой он спал, а в резонанс с ней тряслись переборки во всём кубрике; и в этот момент ни одна крыса не рисковала пробежать по кабель-трассам через кубрик, не свалившись на палубу.

Естественно, мой призыв с художественным храпом Лёхи пытался бороться. Борьба эта была долгой и порой принимала извращенную форму, но безрезультативной. Сразу уточню, что я в ней участия не принимал и был всего лишь сторонним наблюдателем. Сначала боролись с храпом с помощью носков. Искали в кубрике самые «ароматные» носки и клали их на лицо, в надежде, что этот благоухающий запах, близкий по ароматической составляющей к запаху из коровника, исходящий из носков разбудит храпуна. Куда там.

Дальше следовала зверская экзекуция под названием «Велосипед». Я был удивлен, что мой призыв применил её к Лехё, так как обычно «Велосипед» делали молодым морякам, чтобы приколоться. Сонному моряку вставляли меду пальцами на ногах скрученные бумажки и поджигали их. Когда огонь добирался до кожи, ничего не понимающая и сонная жертва начинала дергать поочередно ногами, а постановщики этой издевательской сцены ржали как кони от удовольствия. Это и называлось «крутить педали велосипеда». Лёха тоже крутил «Велосипед», только потом пообещал всех ржущих поубивать. Подействовало. Больше «Велосипед» ему не делали, но борьба с храпом не прекратилась.

На последнем этапе борьбы с храпом Лёху решили проучить. Первый раз, когда он сладко спал и безмятежно храпел, пришили его одеяло к матрасу. Результат нулевой. Лёха проснулся и даже не заметил, что одеяло было пришито. Силушки у него было немеряно.

Второй раз Леха во сне привязали пожарными рукавами к шконке. Лёха не только безмятежно храпел вволю, но и так же спал, не обращая внимания на происходящее. Сонного его можно было вынести из кубрика и выкинуть за борт. Он всё равно не почувствовал бы. Один раз ради прикола его сняли со шконки и положили спать на палубу в проходе кубрика, заботливо положив под голову подушку и накрыв одеялом. Только по ехидно улыбающимся физиономиям товарищей по подъему он понял, что не по своей воле он провел ночь вместо теплой шконки на холодной палубе.

В этот раз он конкретно обиделся на свой призыв, и было за что. Так по закону подлости объявили тревогу. Всё повыскакивали из шконок и побежали на боевые посты, а Лёха продолжал сладко спать. На звуковой сигнал тревоги и истеричный крик дежурного по дивизиону «Учебная тревога» он перестал реагировать. Когда он спал надо мной, я будил его ударом ноги в шконку, в районе пятой точки. Это был единственный способ эффективный способ его разбудить, так как дневальный или дежурный пытающийся исполнить свои функциональные обязанности и разбудить нерадивого моряка, рисковал получить увесистую оплеуху.

Согласно закону подлости, дежурным стоял наш командир радиотехнического дивизиона старший лейтенант Иванов В.М. Естественно, когда объявили тревогу, он первым делом пошел проверить, как поднялся по тревоге его любимый состав дивизиона. Командир дивизиона был красавец мужчина под два метра роста и силушкой его родители не обидели. Проснулся Лёха от давно забытого им чувствительного пинка снизу. Лёха рад был спрыгнуть со шконки, но пожарные рукава его надежно удерживали в шконке.

Я в это время находился в посту, метал гром и молния в адрес Лёхи, пологая, что он засел где-нибудь в гальюне или решил перед спуском в пост проверить камбуз на предмет съестного. Дело в том, что согласно корабельному уставу после прибытия на боевые посты, старший команды или командир отделения должен доложить по громкой связи командиру БЧ, что личный состав занял места согласно боевому расписанию. Наш старшина команды, товарищ мичман, находился в отпуске на Украине, и я как командир отделения должен был докладывать. Обманывать командира БЧ – смерти подобно. Докладывать, что отсутствует старшина второй статьи Турсин – вложить Лёху по полной. Вот и выбирай: на одной чаши весов воинский долг, а на другой – чувство товарищества и нигде и ни кем непрописанный кодекс пацанов, что стучать нельзя. Я тянул время до последнего. Молодой моряк – Серега Чернявский, пришедший в команду «Вымпел» перед самой боевой, спал на установленном месте рядом со мной, и после объявления тревоги, улетел в пост раньше меня и также не знал, где наш боевой товарищ. Из затруднительного положения меня вывела команда прибыть в кубрик.

– Пашко! Почему старшина второй статьи Турсин после объявления тревоги до сих пор находится в шконке? – задал с виду обоснованный вопрос командир дивизиона.

На этот вопрос мне хотелось ответить по-албански:

–Потому что, он надежно пришкетован к шконке, – но помня народную мудрость «Молчи дурак – может за умного сойдешь», – молчал.

– Хорошо, – и я заметил, как легкая улыбка пробежала по губам комдива и тут же исчезла, и он снова стал серьезным командиром. – Тогда ответьте, почему Турсин спит не на своем месте? Кто из нас командир отделения Вы или я? Что молчите, как в рот воды набрали?

– Что я мог ответить на вопросы? Что Лёха оборзел, что ему всё по бую, что ничто и никто ему не авторитет? Конечно, нет.

– Пашко, развяжите его! – отдал распоряжение старший лейтенант. – А, что касается Вас, Турсин, ещё раз увижу, что спите не на своем месте – на вертолетной площадке спать будете.

Это комдив мог и не говорить, так как Лёха сильно обиделся на свой призыв. Служба показала, что только трое суток радовался «полторашник», ранее выгнанный со шконки Лёхой, что вернулся спать на свое прежнее место. Перед возращением блудного сына Военно-морского Флота в лоно «годковщины» Лёха затеял со мной разговор по душам.

– Пашко, за что ты меня в кубрике пожарными рукавами пришкертовал к шконке? – начал довольно миролюбиво Лёха.

– С чего ты взял, что это я? – по-еврейски вопросом на вопрос ответил я.

– Все неприятности у меня из-за тебя, – безапелляционно констатировал мой боевой друг.

– Лихо девки пляшут! Ну ка, с этого места поподробнее, – не веря своим ушам, ответил я. – Аргументируй свои умозаключения!

– Ну, – переминаясь, начал доказывать мою вину Лёха, – меня током чуть из-за тебя не убило.

– Если ты имеешь в виду случай, когда ты измерял напряжение языком – согласен. Однозначно, мой косяк. Ляпнул языком, не думая о последствиях. Извини. Дальше продолжай.

– Ты меня сдал, когда я наспиртованных батонов наелся.

– Стоп, – прервал я перечисление моих грехов в Лёхиной интерпретации, – Лёха, а что я должен был делать, когда ты по внешним признакам собрался на небеса беседовать с Ильёй пророком?

– Ничего, я бы справился, – уверенный в своей правоте на этот раз меня прервал Лёха.

– Лёха! Какого хера, ты, тогда судорожно дергаясь, хрипел: «Помираю, помогите!».

– Не было такого!

– Ладно, золотая рыбка, два ноль в твою пользу. Продолжай!

– Но, только теперь моя очередь. Начнём с далекой старины, с учебки. Лёша как ты думаешь, кто в учебном отряде был тем нераскрытым Штирлицем, кто постоянно осуществлял дегустацию одеколонов Советского Союза из тумбочек моряков?

– Не я, – категорически заявил Лёха, хотя глаза говорили совсем другое.

– Хорошо, не пойман – не вор! Лёша, скажи, почему, когда твоя задница блистала матовой синевой, за эту синеву замполит хотел меня годика на три отправить на дополнительное полное государственное обеспечение в Магадан? Молчишь? Жалко для истории копию не снял с твоего чистосердечного заявления, о том, как я тебя раком ставил и клином лупил по мягкому месту. – Данное историческое событие Лёха оспаривать не стал и многозначительно молчал. – И так, далее перечислять твои грехи передо мной?

– Не надо. Так это не твоя работа?

– Ну, наконец-то до тебя дошло Лёша, что у тебя проблемы возникают после того как ты что-то совершишь героическое.

– Так за что меня в кубрике наказали?

– Спроси у народа в кубрике.

– Спрашивал. Молчат.

– Естественно, будут молчать. Ты же сначала сказал, что поубиваешь всех, а потом стал спрашивать, кто это сделал, и только в конце за что?

– И что мне делать?

– Лёха, ты мультфильм про кота Леопольда смотрел?

– Да.

– Так вот, зайдешь в кубрик и сразу: «Ребята! Давайте жить дружно!»

Подействовало. После произнесения Лёхой этой фразы в кубрике прошел саммит всех представителей «годков» с участием Лехи в качестве почётного гостя. По итогам саммита присутствующие пришли к компромиссному решению: Лёха торжественно пообещал больше не отвешивать оплеухи лицу, который будет просить его перевернуться на бок с целью понизить тональность храпа, и Лёха будет стараться засыпать в кубрике последним. Взамен кубрик пообещал ему мирное существование.

Только после этого принятого обеими сторонами соглашения у Лёхи и меня возникли проблемы по службе.

V

Это произошло перед дембелем. «Стройный» заступил дежурным кораблем ПВО базы. Такое с нашим кораблем случалось не часто, но случалось. Хуже наказания для офицеров и мичманов не было. Корабль заступал на этот вид боевого дежурства на целую неделю, и целую неделю ни одна нога из личного состава не имела право ступить на причал. Корабль стоит у причала, и в это время на корабле несется не только дежурная служба, но и ходовая вахта.

Команда «Вымпел» тоже несет ходовую вахту. Вахта длиться по четыре часа. Самая трудная вахта с 00:00 до 04.00, которую, как метко подметил Валентин Пикуль, на Флоте звали «собачей». Вахту в посту несем втроем. Это значит на вахту 4 через 8. Четыре часа отстоял вахту и следующий раз через восемь часов, и не имеет значения день или ночь. Это нормально. Трудно, когда не хватает личного состава, и службу нужно нести 4 через 4, и так по нескольку суток.

В посту «Вымпел» вахту нести было не трудно. Главное не спать и слушать команды, передаваемые по громкой связи. При несении вахты в повседневном режиме станции в рабочий режим не включались и находились на прогреве, т.е. готовые по команде в любую минуту включиться в боевую работу. Каждые четыре часа развод на вахту. На разводе вахтенный офицер для радиометристов дает под запись, температуру за бортом, влажность, направление и скорость ветра, это всё нужно внести в «мозга» станции, чтобы умная машина правильно рассчитала траекторию стрельбы при необходимости. Естественно за время вахты эти параметры меняются и не раз, и передаются по громкой связи. Вахтенный «Вымпелист» должен это записать, внести изменения в станцию и после этого доложить вахтенному офицеру. Первый раз, что указания принял, второй – изменения внесены.

Во время несения вахты, могла поступить команда, включить станцию и проверить определенный воздушный или надводный сектор, так как станция могла работать как по воздушным, так и водным целям. Хотя с этим великолепно справлялись станции воздушного и навигационного обнаружения. Вахтенный офицер также мог просто сбросить ЦУ (целеуказание) на экран станции с целью проверки прохождения самого ЦУ или с целью проверки работоспособности станции.

В остальное время можно было заниматься чем угодно, только не спать. Например, при возвращении из второго отпуска, я привез с собой целую сумку учебников и не только в свободное время, но и на вахте целенаправленно готовился к поступлению в институт. Несение вахты проверял вахтенный офицер или дежурный по кораблю.

Со стороны командования по несению вахты к вахтенным «Вымпелистам» замечаний за время моей службы не было. За исключением начала 1987 года, когда вахтенным на «Вымпел» заступал Турсин. Лёха стал позволять себе на вахте поспать, что никогда с ним ранее не было. Этот сон на вахте перешёл в систему. Не было не одной ночной вахты, где бы Лёха с комфортом развалившись в кресле не спал, а так как спал Лёха крепко – команд, передаваемых с БИП (боевой-информационный пост) не слышал. Сначала он попался со сном вахтенному офицеру, затем дежурные по кораблю стали жаловаться на Лёху командиру боевой части.

Максим Борисович каждое построение выводил Лёху перед строем и драл его нещадно, как Сидорову козу. Потом вместе с командиром дивизиона брались за меня. Старшины команды то не было. Находился в отпуске. Претензии ко мне заключались в одном – роль и место товарища Пашко, как командира отделения, в воспитании подчиненного товарища Турсина.

Мне хотелось бросить им в глаза: «Товарищи офицеры! Я при чём? Если воспитание Турсина закончилось давным-давно, когда его оторвали от мамкиной груди. Теперь Турсин «годок». Он теперь творит, что желает. Ему никто не указ. На протекание различных процессов в его голове никто повлиять не может. В его случае даже трепанация черепа не поможет. А в том, что не только Турсин, но и другие моряки подвержены идеям «годковщины», базирующейся на выдуманном праве вседозволенности, в значительной доле виноваты Вы, товарищи офицеры».

Беседа по душам с Лёхой результата не принесла. Куда там. Товарищ Пашко был отправлен значительно дальше, чем ходил на боевой службе в Африке. По-моему, глубокому убеждению, военнослужащий должен служить по совести, потому что по-другому он не может, так его воспитали родители и учили в школе, или из-за страха наказания. Про первое я промолчу, а «годка» Турсина напугать чем-то перед дембелем было невозможно.

Я бы и дальше терпел необоснованные, ежедневные наезды командования на меня из-за сна Лёхи, но сон Лёхи имел побочные последствия, которые касались и меня. Первый раз после сна Лёхи на вахте я обнаружил пропажу тестера. На следующие сутки пропал прикрученный к переборке вентилятор. Это значило одно, что кто-то во время ночной вахты Лёхи повадился посещать наш пост с целью личного обогащения, а говоря юридическим языком, с целью совершения кражи. Если лиса повадилась ходить в курятник – она туда будет ходить, пока не передушит всех кур. Нужно было что-то предпринимать, так как сон у Лёхи был крепок.

Не хочу клеветать на Флот, но в годы моей службы воровство имело место. Поэтому всё ценное, что есть у моряка, мы хранили не в рундуке в кубрике, а в посту. У меня был дембель на носу. В посту я хранил парадную форму, денежные средства, фотоаппарат, дембельский дипломат и альбом с фото за три года службы, заранее приготовленные подарки для родных. Плюс наш молодой моряк Серега Чернявский свое новое обмундирование также хранил в посту. Всё наше матросское богатство не висело, и не лежало на видном месте, оно было спрятано, но, приложив незначительное усилие – его можно было обнаружить.

Перспектива голым и босым, себе и людям противным, уйти на дембель, я имею в виду по гражданке, а не в парадной форме, со всеми заслуженными знаками воинского отличия, была не такой уж утопичной. Нужно было что-то делать и срочно, что-то такое, что смогло бы навсегда отбить желание у Лёхи поспать на вахте. Решение пришло самим собой. Всё гениальное в этой жизни – элементарно просто.

На четвёртые сутки дежурства Лёха заступал на вахту с 04:00 до 08:00. Я в эти сутки ночью не заступал, мне на вахту нужно было в 08:00. Для вахты, стоявшей с 00:00 до 04:00, сразу после смены был предусмотрен ночной завтрак, и, подкрепившись, можно было с чистой совестью спать до 10 часов утра. При условии отсутствия тревоги. Лёха после развода вахтенной смены первым делом зашёл в столовую, хотя ночной завтрак ему был не положен. Рубанул со сменившейся вахтенной сменой сладкой каши, запил кашку солидной порцией сладкого чая с белым хлебом и маслом, нисколько не мучаясь угрызением совести, что лишил кого-то из молодых матросов положенного ночного завтрака. Только основательно подкрепившись, прибыл в пост на вахту. Не мудрствуя лукаво, дождавшись проверки несения вахты дежурным по кораблю, Лёха не стал издеваться над организмом, который на законных основаниях требовал добрать положенную норму сна, сидя в рабочем кресле, начал похрапывать. Оно логично и понятно, потому что Лёха лёг спать около часа ночи, не мог же он нарушить традицию «годков», связанную с «обязательным» просмотром ночной телевизионной программы, а тут ещё в четыре утра на вахту.

Я поднялся в 05:00 и приступил к реализации плана. По пути в пост заскочил в пост «Кормовой Турели», где нёс вахту Лёня Пашкевич, мой одногодка и земляк. Мы были призваны с ним на службу из одного города. Накануне я посвятил его в свой план. У меня рука не поднималась совершить то, что задумал. Понимаю, что поступил подло, но тот момент, я полагал, что другого выхода у меня нет. Лёха согласился мне помочь.

Тихонечко мы приоткрыли «броняшку» (дверь) в пост. Высоко тональный храп свидетельствовал, что тело его издающее, находится во власти приятных сновидений. К этому моменту Лёха значительно повысил свою квалификацию: он храпел не только из положения «лежа», но из положения «сидя». Лёха и бровью не повёл, когда мы вошли в пост. Развалившись в кресле, он находился в состоянии глубокого сна. Ему на всё было наплевать. Откинутая назад голова, сама подставляла широкий лоб под реализацию нашего коварного плана.

По договоренности Пашкевич должен был нарисовать на лбу Лёхи большое солнышко, с расходящимися во все стороны лучами. Планы они хороши, когда они на бумаге, а в жизни довольно часто найдется кто-то, кто внесёт свои порой довольно значительные изменения в ваши планы. Когда Пашкевич достал из кармана ручку и ехидно улыбнулся, я понял солнышком не обойдемся. Сначала Пашкевич на лбу Лёхи написал «Турсин» и замер в размышлениях. Повторно выскочившая на его губах улыбка ничего хорошего для лба Турсина не предвещала, тем более Пашкевич после написанного слова поставил знак «тире», свидетельствующий, что продолжение следует, и оно не заставило себя ждать. Дальше Пашкевич дописал: «ну, ты и …» и матерное слово из трёх букв после которого поставил три восклицательных знака. И только тогда солнушко.

Непрерывающееся ни на минуту залихватское похрапывание Лёхи одновременно убаюкивало наше нервное напряжение и в то же время красноречиво резюмировало, что операция под кодовым названием «Принуждению к добросовестному несению вахты» –прошла успешно. Полюбовавшись на свою работу, мы неспешно покинули пост.

Дальнейшие события развивались без моего участия. Разбудил Леху желудочный сок, который за три года службы привык к приему пищи строго по расписанию и требовал очередную порцию пищи для переработки. Ничего не подозревая, Леха одним из первых спустился в столовую и приступил к поглощению завтрака, не замечая ехидные улыбки моряков не только за нашим столиком, но и столиками, напротив. Скоро вся столовая стала тихонько посмеиваться и тыкать пальцами на Лёху. Лёха ещё не знал, что это не его день.

Привлеченный необычным оживлением к столу подошёл дежурный по кораблю.

– Турсин! Ты опять спал на вахте? – задал вопрос дежурный офицер, но интонация, с которой был задан вопрос, больше была похоже на констатацию факта.

– Я на вахте не сплю, – злобно огрызнулся Лёха.

– Ладно! Ты только не уходи, я скоро вернусь, – сказал дежурный офицер и покинул столовую.

Лёхи не пришлось долго ждать. Не успел он доесть хлеб с маслом, как дежурный офицер уже стоял перед столом.

– Говоришь, ты на вахте не спал? – играя в кошки-мышки, начал дежурный.

– Нет, не спал.

–Тогда объясни, откуда это у тебя на лбу? – и сунул под нос Лёхе небольшое зеркало.

– Суки! – только и произнёс Лёха, взглянув в зеркало. Не доев хлеб с маслом, под дружный хохот морского братства он рванул со столовой.

Лёха пытался провести свое расследование и узнать, кто набрался наглости и посягнул на непорочную чистоту его лба, но тщетно. Дневальный молодой матрос, за которого я однажды заступился перед распоясавшимся «годками», на всё вопросы однозначно талдычил, что я всю ночь спал и поднялся только по подъему. Прямых доказательств, что это сделал я, у него не было.

Результата я достиг. Больше Лёха никогда на вахте не спал, но обиду на меня затаил. И когда я в кубрике заявил своему призыву, что беспредела с их стороны не допущу – Лёха демонстративно со всеми своими вещами перебрался в пост «Кормовой турели», где до самого дембеля тусовался мой призыв. Увольняясь в запас, он даже не зашёл со мной проститься

Как прекрасен миг победы!

Мудрые ученые утверждают, что поведение любого человека мотивировано, что наши поступки являются лишь внешним проявлением тех мыслительных процессов, которые протекают в наших головах. Нужно лишь найти мотив поведения – и всё становиться на свои места, и становиться ясно, почему человек поступил именно так, а не по-другому.

Наберусь наглости, и возражу, что не всегда это так. Мой жизненный опыт и длительное нахождение в дружном матросском коллективе позволяют мне ставить под сомнение данный постулат.

Боевой корабль – это воплощение в реальность военно-промышленным комплексом страны последних достижений научных и технических идей. Повседневная эксплуатация боевого корабля предъявляет определенные требования к умственных способностям, обслуживающего персонала. В тоже время, поступки некоторых индивидуумов в военной матросской форме, с кем меня свела судьба, да и мои в том числе, ставили меня в ступор, а мой мозг начинал потихоньку закипать от невозможности логично объяснить: как такое вообще возможно? Взять хотя бы обхождение моряков с корабельным электричеством.

На корабле три основных вида электричества: 127В, 220В и 380В. Любое электричество опасно для жизни, хотя угрозу для жизни представляет не само напряжение, а сила тока, с которой лупит электричество нерадивого человека, пренебрегающего мерами безопасности и рискнувшего на практике проверить «…а правда ли это, или опять обманывают?» Во время моей службы на корабле ходила поговорка: «…127 вольт – мелочи жизни, 220 вольт советского военного моряка не берет, а вот 380 вольт – это как повезет!»

Как-то раз, я полез в не обесточенный распределительный ящик и пальцами правой руки схватился за голую клемму, в то время, когда второй рукой уперся в металлическую переборку. Счастье, что я стоял на резиновом коврике, и что рядом находился мичман, который увидев, что у меня неестественно перекосило лицо, а глаза расширились до безобразия и начали потихоньку ползти на лоб – вырубил рубильник подачи тока в пост. Оказывается, ученые не врут, человеческое тело тоже может проводником электричества! Незабываемое чувство, когда электрический ток начинает течь по волокнам твоих мышц, а мышцы начинает сводить судорога.

Сразу возникает тот же вопрос к моим умственным способностям: «О чём думал, когда полез в не обесточенный ящик?». Ответ один: «Ни о чем». Меня просто отвлекли, и я случайно дотронулся до клеммы. Мы молоды были и бесшабашны. Я убежден, что мой боевой товарищ Лёха, также ни о чём не думал, когда языком проверял наличие напряжения. Вообще, во время моей службы, это была обычная практика на корабле проверять предохранители под напряжением, не отключая подачу тока. Это не красит автора, но дает частичный ответ на вопрос: Почему мы так поступали? Этим я объясняю и случай, посторонним наблюдателем которого я был.

Весна 1985 года. БПК «Стройный» совместно с крейсером «Вице-адмирал Дрозд» и парочкой больших противолодочных кораблей 5-ой Средиземноморской эскадры стоит на якоре на одной из точек Средиземного моря. Кораблем сторожевого охранения выступает крейсер. Остальным кораблям выпало несколько дней драгоценного относительного покоя и отдыха. Ходовая вахта практически не несется. Личный состав занят техническим обслуживанием материальной части.

В один из этих дней во время «адмиральского часа», когда личный состав только что пообедал и взгромоздился на свои шконки, чтобы покемарить час другой перед послеобеденным построением, как сыграли «Сбор», и по громкой связи передали построение всего личного состава на вертолетной площадке. Это необычно и означало, что что-то стряслось. Во время «адмиральского часа» могли сыграть только «Учебную тревогу» или «Аварийную». «Сбор» – никогда. Офицеры и мичмана тоже уважали «адмиральский час».

Когда мы поднялись на вертолетную площадку, по ней уже раненным тигром из конца в конец со сжатыми кулаками метался старпом. Капитан третьего ранга был одет только в кремовую морскую рубашку. Галстук и офицерская фуражка отсутствовала. Это было необычно, так как старпом был морским офицером до мозга костей и никогда не позволял другим и себе нарушать форму одежды. Волосы на его голове были мокрыми и взъерошенными. Старпома так и распирало излить на наши головы свой праведный гнев.

Не дожидаясь доклада командиров подразделений о наличии личного состава, старпом набросился на лейтенанта, командира отделения корабельных электриков:

– Кто из электриков работал в душе возле моей каюты?

– Матрос Пупкин, – доложил лейтенант.

– Где он?

– Он сегодня бочковой. Ещё не помыл до конца посуду.

– В строй его! Срочно! – рявкнул гневно старпом.

Пока всё ждали будущую жертву, старпома видно немного отпустило, и он решил прояснить цель внезапного построения.

– Товарищи, матросы! – по-уставному начал старпом. – Пару минут тому назад я пошёл в душ. Зашёл. Разделся. Постоял под водой. Затем начал мылиться, – подбирая слова, чтобы не заругаться, краткими предложениями, словно рубая мечом, продолжал старпом, – Вдруг, как на зло мыло падает. Нагибаюсь, чтобы его поднять…– последовала короткая пауза, весь экипаж замер в ожидании концовки, а старпома прорвало: – И тут меня, как вдарило чем-то по жопе. Я чуть головой переборку в свою каюту не проломил. Когда очухался, смотрю – а там, из переборки, на месте розетки, два оголенных провода торчат. Хорошо, что 127 В, а не 220В. Хорошо, что не по яйцам вдарило, а то, наверное, – помер бы.

Про 220В уже никто не слышал, так как волна схема одновременно накрыла весь экипаж. Уж больно красочно и в деталях рассказывал старпом, как его током ударило по пикантному месту. Даже наш суровый командир, держась руками за живот, покатывался от смеха. А старпом продолжал:

– Где этот электрик!

Наконец на вертолетную площадку поднялся бедный электрик. Старпом как кот с мышкой начал с ним играть:

– Сынок, доложи, что ты делал перед обедом в моём душе?

У старпома возле каюты был отдельный душ.

– Розетку на 127В менял, – не зная, какой косяк за ним числится, спокойно начал провинившийся матрос?

– Поменял?

– Не успел. Только корпус розетки снял, а новый не поставил.

– Почему?

– Я сегодня бочковой. Обед нужно было накрывать.

– Ты розетку обесточил?

– Зачем? – недоуменно матрос посмотрел на старпома и потом добавил: – Товарищ капитан 3-го ранга, там всего 127 В…

– А может ты концы провода изолировал? – продолжал играть старпом с электриком.

– Нет.

– Почему?

– Изолента закончилась.

– А что ты сделал, чтобы случайный коратыш (короткое замыкание) не случился?

– Товарищ капитан 3-го ранга, – стал оправдываться бедный матросик, – я же провода растянул по шире, чтобы они не соприкасались.

– Правильно, как раз на ширину моих ягодиц, чтобы вдарило по всей жопе сразу.

И снова волна смеха накрыла весь экипаж, а старпом оставил в покое бедного моряка и, несмотря на раскаты смеха, переключился на его командира.

– Товарищ, лейтенант! – по-уставному начал свой наезд старпом. – Вы в курсе, что из-за вас я минимум одну неделю вахту нести не смогу?

Лейтенант, хотя служил на корабле первый год, но твердо знал, что, когда старпом начинал разнос, от греха подальше, ему нельзя было противоречить, и хранил философское молчание. Только на его физиономии было написано: «Я здесь причем?» А старпом уже закусил удила, и его понесло во всю ивановскую:

– Вижу по вашей физиономии, что до вас не дошло. Хорошо. Я вам объясню. Почему не смогу нести вахту, – старпом сделал паузу, пытаясь держать себя в рамках приличия, и не ругаться матом, что давалось ему с трудом, – потому что у меня, из-за вашего слабого контроля за подчиненными, теперь две позы: вертикальная или лежа, жопой вверх. Я вижу, что не доходит. Хорошо, поясню. Потому у меня из-за того, что вы, товарищ лейтенант, не выполняете свои функциональные обязанности, – ожег на всю жопу, – взорвался, как мина замедленного действия, старпом, руками демонстрируя размер ожога. – Поверите на слово или снять штаны и продемонстрировать?

Очередная волна неудержимого смеха накрыла до самого клотика корабль, а старпом не унимался:

– Товарищ, лейтенант! Еще раз, что-нибудь повторное случиться – я одену химгандон (специальный прорезиненный комплект химической защиты), заведу вас в душ, лично вас намылю, а затем голой жопой усажу на оголенные провода. Только это будет не 127 В, а 220В.

В этот момент вмешался командир корабля:

– Владимир Евгеньевич, закругляйтесь, а то с соседних кораблей уже семафорят, что у нас случилось?

–Есть, – ответил старпом и подвёл итог, обращаясь всё к тому же лейтенанту: –Товарищ, лейтенант! Приказываю провести ещё один инструктаж с личным составом по мерам безопасности при работе с электричеством, – и потом, сделав небольшую паузу, миролюбиво добавил: –И проконтролируйте, чтобы у ваших электриков никогда не заканчивалась изоляционная лента.

– Есть! – облегченно ответил лейтенант, радуясь, что тучи гнева старпома пролетели рядом, лишь слегка его коснувшись.

А моряки ещё долго галдели в кубриках, обсуждая происшедший инцидент со старпомом, уж больно красочные и сюрреалистические рисовались в голове картины.

Хорошо, когда всё кончается хорошо, но так было не всегда, и следующий случай служит тому подтверждением.

Боевая служба в Южной Атлантике

I

Ближе к осени 1985 года до личного состава экипажа было доведена информация, что в ближайшем будущем, конкретная дата не называлась во избежание разглашения государственной военной тайны, БПК "Стройный" убудет на боевую службу в Анголу.

"Побывать в Африке за государственный счет, вне всякого сомнения, – это круто," – так думал не только я, но и большинство моряков. Эта новость была хорошим стимулом для добросовестного исполнения воинского долга, так как в рамках подготовки к выходу на боевую службу основная масса разгильдяев и злостных нарушителей воинской дисциплины была безжалостно списана на берег и другие корабли.

Всю осень 1985 года мы постоянно выходили в море и выполняли, артиллерийские, ракетные и торпедные стрельбы. Доказывали родному командованию Северного Флота, что в состоянии дать по зубам любому супостату из НАТО. И только в начале февраля 1986 года стало понятно, что выход на боевую службу не за горами.

К трапу корабля стали в авральном порядке прибывать грузовики с имуществом, необходимым для длительного плавания: начиная с огромных тюков с ветошью для БЧ-5 (технику и вспомогательные агрегаты нужно постоянно протирать от солярки и мазута), кончая снарядами и ракетами для артиллерийских установок. Все это, за исключением ракет, которые загружались краном, заносилось на корабль на руках моряков.

Кроме того, моряков в принудительном порядке стали вакцинировать от разных заразных заболеваний, которые сразу же набрасываются на европейцев, осмелившихся оставить свой корабль и ступить на берег такой прекрасной и одновременно опасной для белого человека Африки. Забегая вперед, вынужден сообщить, что это не спасло офицерский состав, от бушующей в Анголе заразы под названием "Амёбная дизентерия".

И вот, 23 марта 1986 года, буднично, без помпезности и напутственных слов со стороны провожающих в лице вышестоящего командования, БПК "Стройный" отдал швартовые и заскользил по Кольскому заливу навстречу океанским просторам.

II

По распоряжению капитана третьего ранга Пикалова М.Б. я перешел в распоряжение командира десантного взвода. Подготовкой десантного взвода занимался будущий орденоносец, старший лейтенант Иванов Максим, командир «румын», а также офицеры «рогатых». Так уж повелось на Флоте, что моряки каждой боевой части имели свое специфические прозвища, которые, несмотря на изменения политических формаций сохранились. Многие прозвища поддавались логическому объяснению:

– «Рули» – личный состав штурманской боевой части (БЧ-1). Несут службу у штурвала. Значит – «рулят» кораблем.

– «Рогатые» – личный состав ракетно-артиллерийской боевой части (БЧ-2). Прозвище закрепилось за их спаренные смотрящие в небо артиллерийские стволы.

– «Маслопупы», «маслы» – самый многочисленный личный состав электромеханической боевой части (БЧ-5). По мнению моряков других боевых частей корабля, машинным маслом пропитались не то что до пупа, но и до самых ушей.

– «Интеллигенция», они же «пассажиры» особенно в глазах «маслопупов» – личный состав боевой части управления (БЧ-7). На БПК «Стройный» БЧ-7 состояла из РТД – радиотехнического дивизиона и дивизиона связи.

С «румынами» – проблема. Логически объяснить, что связывает народ Румынии и личный составом минно-торпедной боевой части (БЧ-3) несведущему человеку невозможно. По одной из версий, в этом виновато революционное прошлое моряков. В героическом 1905 году из-за куска червивого мяса возмущенные матросы броненосца «Князь Потемкин-Таврический» перебили своих офицеров и угнали корабль в Румынию. И, якобы, на собрании бунтовщиков первыми, кто предложил податься к румынам, иначе всех их вздернули бы на реях, были матросы минно-торпедной боевой части (БЧ-3). С тех пор всех минеров-торпедистов, в том числе и офицером, на флоте зовут «румынами».

Десантный взвод – это не штатная единица экипажа корабля. Его комплектовали из личного состава всех боевых частей экипажа. Громко звучащее название подразделения «десантный взвод» подразумевало, что личный состав должен быть готов, в случае необходимости, к ведению боевых действий. А что бы моряки могли воевать – их нужно этому научить. Однако прежде чем приступить к обучению военному делу настоящим образом, нужно было пройти испытание на психологическую устойчивость и готовность к применению оружия. Ибо в десантный взвод командиры боевых частей корабля отдавали тех, кого не жалко. Претенденту нужно было без предварительных тренировок бросить за борт настоящую боевую гранату РГ- 42.

РГ- 42– наступательная ручная осколочная граната дистанционного действия образца 1942 года. Хоть она образца 1942 года, но рвёт она конкретно. Радиус разлета осколков 25 метров. Вес с запалом – 0,42 кг. Дальность броска зависит от физических качеств бойца и составляет в среднем 35-40 метров. При условии, что ты не поленишься, и ничто или никто не помешает тебе, вложишь всю силу в бросок. Иначе, как говорят белорусы, «хавайся в бульбу».

Перед прохождением этого своеобразного теста старший лейтенант Иванов М. построил личный состав кандидатов в десантный взвод на юте (кормовая часть верхней палубы) левого борта и наглядно продемонстрировал, как нужно бросать гранату. Казалось, что тут сложного: вкрутил запал, прижал пальцами спусковую скобу (предохранительный рычаг), разжал левой рукой «усики» чеки, выдернул чеку, повернулся на 180 градусов, замахнулся и бросил подальше. В связи с тем, что корабль двигался с определенной скоростью, в окоп как это делают солдаты на суше, нырять не нужно. Не то, что осколки, брызги морской воды от разрыва гранаты не касались кормы корабля. Всё просто и элементарно. Это на словах. А на практике, я думаю, у старшего лейтенанта Иванова М. после боевого гранатометания появились первые седые волосы.

Цирк уехал, а клоуны остались. Это про нас. Только эти «клоуны» имели дело с боевыми гранатами. Почему-то многих охватил нервный мандраж. Всё те же ученые, на мнение которых я люблю опираться, утверждают, что нервный мандраж – это всегда страх. И с ними не поспоришь. Некоторых этот мандраж, охватывал от одного вида гранаты. Были «кадры», у которых руки тряслись так, что не могли не то, что «усики» чеки разогнуть, а запал вкрутить в гранату. При этом у них, то запал падал на палубу, то сама гранта. Хорошо, что по раздельности они не взрываются. Больше всех удивил Вася Туряница, радиометрист из команды «Турель», станции управления огнем носовой 76 мм башенной установки АК-726. Он невозмутимо вкрутил запал, флегматично, словно это делал уже ни один раз, выдернул чеку и вместо того чтобы замахнуться и бросить гранату, он разжал руку. На какую-то секунду Вася сфокусировал свой взгляд на мирно лежащую у него на ладони гранату, всем своим видом показывая, что не верит в то, что она несёт смерть, а затем уронил её себе под ноги. Все рядом находящиеся без команды инстинктивно попадали на палубу, закрывая руками голову, а наиболее продвинутые на перегонки даже начали ползти в сторону кормовой артиллерийской башни в надежде укрыться за ней от неминуемого взрыва. Только старший лейтенант Иванов М. не растерялся.

Вася ему сразу не понравился. Когда он демонстрировал гранату и рассказывал о технике броска, он сразу обратил на него внимание. В то время, когда вся морская братия буквально смотрела ему то в рот, то на гранату, Вася, по-детски улыбаясь своим мыслям, был где-то далеко-далеко. И как только Вася Туряница уставился на гранату, как баран из его стада на новые ворота, и как только граната, подчиняясь закону притяжения, упала на палубу, он отпихнул Васю в сторону и молниеносно отшвырнул гранату ногой за борт. К счастью, граната взорвалась в воде, обдав Васю и старшего лейтенанта только непривычно теплой морской водой.

Получив легонько пинка под зад, Вася с позором был отправлен с верхней палубы в кубрик. Кто-то из рьяно ползших, но так и недоползших до кормовой башни, бросил ему в спину: «Тормоз!». Только Вася Туряница никогда «тормозом» не был. Он был настолько на нас не похож, что я отступлю от хронологии повествования и посвящу ему пару строк.

III

Вася Туряница был родом из Закарпатья, входящего в состав Украинской ССР. Как только он попал на корабль сообщество украинцев, шутливо-фамильярно прозываемое в народе «хохлами», пыталось притянуть Васю в свои ряды, но он сразу поставил всех в известность, что он не украинец, а русин. «Не наш человек», – заявили хохлы и от Васи отстали. Для большинства моряков слово «русин» было незнакомо, но оно в корне имело «рус». Значит русский. Тем более Вася категорически игнорировал украинский язык и общался только на русском. При знакомстве с личным составом радиотехнического дивизиона кто-то из «годков», услышав, что Вася с западной Украины, ради прикола у него спросил: «А, ты случайно не бандеровец?» В ответ Вася искренне поинтересовался: «А, кто это такой?». И он не кривил душой.

Я был с Васей одного призыва, весна 1984 года. На корабль пришли одновременно и тяготы «годковщины» нас немного сблизили, хотя Вася не слишком был разговорчив. Любую информацию у него нужно было тисками вытаскивать. На мои приставания к нему с вопросами о его Родине, он кратко отвечал: «Уйдем на ДМБ (дембель), приезжай в гости. Сам увидишь, как у нас красиво!»

Со слов Васи, родился и вырос он в небольшой самобытной деревне, спрятанной в одной из многочисленных лощин Восточных Карпат, где не было даже советской власти. В школу ему пришлось ходить в соседнюю деревню, расположенную значительно ниже по склону гор. В связи с этим Вася был не частным гостем в этой школе. Да и учеба Васю не привлекала. Васе больше нравился вольный ветер, привольно гуляющий по высокогорным лугам и подступающим к ним густым лесам на склонах седых Карпат, где он так любил пасти овец. Восемь классов он закончил, только потому что на этом настоял его отец. А дальше он жил так как испокон веков жили его предки: помогал родителям в огороде, пас скот. Пока из-за проклятущей любви не загремел он на Флот.

Жизнь дала трещину, когда Васе стукнуло двадцать годиков, и отец поставил его в известность что ему пора жениться, тем более что с родителями невесты все уже было обговорено. Раз надо – так надо, у них не принято перечить родителям. Соблюдая народные традиции, в ближайшие выходные, Васю пышно повезли в сваты. Невеста была из соседней деревни. «Гарна дивчина, но с норовом» – охарактеризовал мне её Вася. Это единственный случай, когда Вася употребил всем известные и понятные украинские слова.

В процессе сватовства невеста хотя и выразила свое согласие на замужество, но при всех безапелляционно заявила, что Вася должен иметь совесть, и, хотя бы немного за ней поухаживать: например, свозить её в город в кино. «Кино, так кино, – за Васю ответил отец, и потом добавил, – за чем откладывать в долгий ящик, завтра же едете в город.» Если бы они знали, что с Васей произойдет дальше, – молодица вряд ли бы стала показывать коготки, и отец не один раз подумал бы хорошенько прежде чем отправить их в город. Времена были суровые.

На календаре был май 1984 года. Хотя лидер могучего Советского Союза грозный чекист Андропов Ю.В. уже покоился в Некрополе у Кремлевской стены, дело его продолжало жить. Кому посчастливилось жить во времена Андропова, тот помнит не только дешевую воду в пол-литровых бутылках с зеленой этикетной, прозываемую в народе «андроповкой», но и компанию по борьбе с трудовой дисциплиной. Когда в общественном месте к вам запросто могли подойти цивильно одетые люди и вежливо, но настойчиво поинтересоваться: «Почему в рабочее время вы не принимаете активное трудовое участие в укреплении развитого социализма нашего государства?»

На следующий день, а это был понедельник, Вася с кандидаткой в жены, в прямом и переносном смысле, спустился с гор в цивилизацию, в город. Всё шло как нельзя лучше, но во время сеанса в зале вдруг зажегся свет. Всё входы-выходы блокировали сотрудники милиции и люди в штатском. Потребовали предъявить документы для проверки. Какие документы? У Васи их отроду не было.

Так Вася загремел в КПЗ (камера предварительного заключения) в народе именуемая «обезъянник». В «обезъяннике» Вася узнал много интересного: оказывается, есть в Карпатах советская власть, и кроме того, он находится во всесоюзном розыске как лицо злостно уклоняющиеся в течении двух лет от призыва на действительную военную службу. В связи с последним обстоятельством Вася из рук в руки был передан военным в комендатуру. В комендатуре Васе никто не поверил, что у него даже в мыслях не было уклониться от выполнения конституционного долга по защите Отечества. Военные долго церемонится не стали, и под конвоем отправили прямо на Флот. «Суки, даже домой ни на минуту не отпустили, ни то что дали возможность проститься с невестой, – обиженно на советскую власть жаловался мне Вася, – Целых три года ни невесту, ни родителей не увижу». Заблуждался Вася. Судьба над ним сжалилась.

По началу тяжело давалась Васе морская наука, но благодаря усидчивости и трудолюбию, он со временем научился довольно сносно работать на станции и был на хорошем счету у командования. До конца самой службы Вася не был подвержен этой дурости под названием «годковщина». Он никогда не сачковал и не перекладывал свою работу и выполнение функциональных обязанностей на чужие плечи. Служил как прописано в Уставе: военнослужащий обязан стойко и мужественно переносить все тяготы и лишения воинской службы. Таких как Вася любят как на Флоте, так и в Армии. По возвращению с боевой службы в Африке Вася одним из первых был отправлен домой в отпуск. На то была особая причина, и о ней ниже. Из-за этого отпуска, точнее из-за всё той же проклятой любви, Вася чуть не загремел на нары, и, если бы судьба не свела меня с Васей в аэропорту города Мурманск, – окончательное возвращение домой в родные Карпаты могло бы затянуться ещё на пару годиков.

Так уж получилось, что после возвращения с боевой службу при раздаче орденов и медалей мне, как и многим другим участникам десантного взвода достались десять суток отпуска, несмотря на числящиеся за мной десять суток ареста.

Перед сходом с корабля командир дивизиона старший лейтенант Иванов В.Н. при проведении стандартного инструктажа по линии поведения в отпуске, заключающегося в нескольких прописных истинах: водки много не пить, в форме пьяным не шататься, к лицам женского пола без их согласия не приставать, с патрулями не драться; акцентировал мое внимание на своевременное возвращение из отпуска. В качестве примера привел нашего героя – Васю Туряницу. Оказывается, уже истекают третьи сутки, как Вася должен вернуться с отпуска. Ещё пару часов и – небо для Васи будет только в клеточку, а друзья в полосочку. Согласно действующего на то время законодательства, невозвращение из отпуска, без уважительной причины, свыше трех суток – уголовно-наказуемое деяние. «Жаль парня, – сказал комдив с ноткой отцовской заботы – хороший моряк. Из-за дурости загремит на нары.»

И каково было мое удивление, когда в аэропорту города Мурманска я увидел, как ни в чём не бывало, мирно шлифующего фирменными брюками скамейки в зале ожидания, скучающего Васю, старательно прикрывающего бескозыркой от чужих взглядов левую сторону лица. Я уже упоминал, что на Флоте в отпуск отпускали до вечернего построения, примерно за два часа до начала следующих суток. До аэропорта, во избежание встречи с патрулями, я добрался на такси, но всё равно, на часах было чуть больше, чем 23:00.

– Вася! Ты что творишь? Ты почему не возвращаешься на корабль? – вместо обычного приветствия набросился я. – Если до нуля часов ты не прибудешь на корабль – твой дом тюрьма.

– А как я могу с этим, – и Вася опустил бескозырку, – вернуться на корабль. Это же позор на всю жизнь. Под левым глазом во всю красу, зловеще переливаясь под ярким освещением потолочных лам фиолетовым цветом, красовался приличных размеров синяк.

– Не тормози! – начиная терять терпение командным голосом злобно бросил я, хотя мне до чертиков хотелось задать вопрос, относительно гематомы. – Бегом за мной!

Привычный беспрекословно подчиняться Вася не стал разводить полемику, и мы пулей устремились со второго этажа зала ожидания к стоянке такси.

– Деньги есть? – на ходу спросил я.

– Да.

«Командир! Двойная оплата по счетчику, если до 24:00 этот моряк пересечёт КПП базы надводных кораблей в Североморске» – сказал я таксисту, запихивая Васю на заднее сиденье. «Сделаем», – ответил таксист, и такси, обдав меня запахом сгоревшего бензина, рвануло с места. Таксист сдержал слово. Ровно в 23:57 Вася пересёк КПП. Получив пару нарядов на службу вне очереди, за несвоевременное прибытие из отпуска, Вася избежал знакомства с пенитенциарной системой. В тюрьму его вряд ли бы отправили, но в дисбат (дисциплинарный батальон) точно загремел бы. О том, как Вася куролесил в отпуске, он сам мне поведал после моего возвращения из отпуска.

На крыльях любви, а точнее на крыльях одного из самолетов Аэрофлота, Вася прибыл в родное Закарпатье. И сразу к ней, своей ненаглядной, о которой грезил все эти долгие два с половиной года. Ждет или нет?

А может всё было значительно прозаичнее. Домой то было значительно дальше. На третьи сутки будущая тёща не выдержала и пешком поднялась в горы к родителям Васи. Заберите мол сына домой, а то третьи сутки не выходит из комнаты дочери. Совсем замучает дочь до свадьбы. Кровать уже разломали. Не устояло сердце дочери перед красавцем моряком-североморцем. Одна лихо заломленная на затылке бескозырка чего стоит.

К большому недовольству Васи отец запряг лошадь в телегу и обломал Васе всю малину. Перед возвращением из отпуска Вася зашел попрощаться к невесте. Хлебом и солью встретили дорого зятя. Теща накрыла стол. Тесть достал кувшинчик домашнего виноградного вина. Выпили. Вася не мог отказать. Люди от чистого сердца угощали. Только вино оказалось крепким, и Вася теперь знает в кого норовом пошла его невеста. Тесть тоже оказался ещё тот фрукт, с характером. Во время застолья вино развязало языки, и Вася имел наглость не согласиться с точкой зрения тестя по поводу текущего политического момента. Оказывается, тесть у него старой закалки, и на дух не переносит плюрализм мнений, и чтобы показать кто в доме хозяин, со всей дури въехал Васи в глаз. А силенок у него ещё не меряно. Бить тестя Вася не стал. Родителей, пусть даже это не родные, пока, нужно уважать.

Не мог с фонарем под глазом Вася прибыть на корабль. Это было для него позором. Вот и сидел в аэропорту, и ждал, пока он проклятущий не сойдет. А в конце беседы Вася пригласил меня на свадьбу и пообещал подобрать мне самую красивую русинку в Закарпатье.

IV

Отсеяв непригодных, командование приступило к обучению личного состава десантного взвода настоящим образом. Прежде всего учили не бояться своего оружия. После изучения устройства и отработки навыков умения разбирать, собирать, снаряжать автомат и пулемет Калашникова, приступили к стрельбе. В корме на вертолетной площадке убрали леерные ограждения, положили матрацы и – стрельбище готово. Боцмана, они всей командой вошли в десантный взвод, из пустых металлических бочек и арматуры сварили плавающие мишени. Сначала учили стрелять одиночными, короткими и длинными очередями. Мне больше нравилось расстреливать бочки из пулемета. Патронов не жалели. Армейский принцип: три патрона учебных, три зачётных – к нам не относился. Стреляли до дури в голове. Патроны прямо цинками приносили на вертолётную площадку.

Убедившись, что мы уверенно владеем стрелковым оружием, по крайней мере при стрельбе руки не у кого не тряслись, а пули летели в нужном направлении, а не туда куда им хочется, вернулись к РГ- 42. Только теперь учили бросать гранату не так как хочется, а как нужно: с места стоя, из положения лежа, на ходу. Затем приступили к обучению стрельбы из ручного противотанкового гранатомёта РПГ-7. Сначала стреляли в белый свет, точнее в открытый океан, потом нужно было поразить плавающую пустую бочку. Мне по бочке стрелять из гранатомёта не довелось, так как мои товарищи, и я в том числе, за время обучения расстреляли и отправили на дно океана не только все пустые бочки, но и все емкости и ненужные предметы, способные без чужой помощи не тонуть. А фишкой обучения был гранатомёт РПГ-18, а если быть точным, РПГ-18 – это не гранатомёт, а реактивная противотанковая граната, прозванная солдатами «Мухой». Их на корабле было мало, поэтому для общего развития тренировались на макете.

В перерывах между стрельбой бойцы десантного взвода прошли небольшой курс медицинский подготовки. Военные медики обучали оказанию первой медицинской помощи при ранении. После вводного теоретического курса с демонстрацией большого количества различных плакатов на тему ранений, заставляли тренироваться друг на друге осуществлять перевязку различного вида воображаемых ранений. Обезболивающие уколы мы не кололи, но края воображаемых ран на различных участках тела друг у друга мазюкали йодом и зеленкой по- настоящему. Жгуты кровоостанавливающие и повязку накладывали тоже по- настоящему, а не на пальцах.

Обучение десантного взвода закончилось, как только подошли к территориальным водам Анголы.

Ангола

I

На кануне 1 мая 1986 года БПК "Стройный" появился на внешнем рейде столицы Анголы города порта Луанды. По громкой связи поступила команда швартовым построиться на корме.

Все моряки радиотехнического дивизиона наряду с боцманской командой входили в швартовую команду. Она занималось швартовкой корабля. Командир корабля всегда лично руководил швартовкой с ходового мостика. Он обладал громовым голосом и в помощи рупора не нуждался. А внизу, на палубе, канатами и лебедками с помощью которых корабль подходил к причалу или пирсу колдовали боцман и его команда. Остальные послушно помогали им заводить и накладывать «восьмерками» швартовые концы на кнехты, парные металлические тумбы, отлитые вместе с основанием, прочно прикрепленным к палубе. После швартовки швартовая команда вручную ставила трап. Я уже упоминал, что при проектировании корабля конструкторы не заморачивались и придерживались принципа: «Моряки народ здоровый, и справятся вручную». Только этим я могу объяснить отсутствие на корабле какого-либо механизма для подъема и спуска трапа. А он был тяжелый. Нужно было моряков двадцать, чтобы его поднять, перенести и установить. Когда основная масса швартовой команды разбиралась со швартовыми, члены команды «Вымпел» и «Турель», разобрав кранцы (упругие предметы, предназначенные для предохранения корабля от удара о причальную стенку или борт другого судна), располагались по всему шкафуту.

Пока корабль неторопливо следовал по заливу к месту стоянки я стоял на шкафуте и восторгом любовался континентом, имя которому Африка. После монументально замершего Заполярья, где прозрачно чистый белый снег на сопках береговой линии резко контрастировал с серыми, выступающими из воды, гранитными берегами, Африка встречала бешенным взрывом ярких красок. Красные холмы, покрытые буйством зеленой пронизанной солнечным светом растительности, резали глаза своей необычностью. Сознание не хотела принимать увиденное за реальность. Только представьте себе: земля красного цвета. Именно ярко красного цвета, и этот красный цвет повсюду.

Наконец-то «Стройный» кормой пришвартовался к причалу на песчаной косе, защищающей залив и саму столицу Анголы город-порт Луанду от пиратских набегов морских волн Атлантического океана. Больше месяца длился наш переход из Североморска в Анголу. Никто не знал, что не долог будет отдых наших газотурбинных установок, что очень скоро они снова заработают на всю мощь, унося на всех порах наш «Стройный» всё дальше на юг.

II

6 июня 1986 года в 00:00 я заступил на вахту ППДО. Моряки, мирно отдыхали в кубриках на своих шконках. Непривычно было двигаться по верхней палубе и не чувствовать под ногами легкой вибрации, передаваемой мощными газотурбинными установками корпусу корабля. Я нёс службу, а мысли текли сами собой, анализируя и систематизируя знания полученные на уроках географии, почерпанные из книг и из лекции по политической ситуации на юге Африки, которую по нашему прибытию проводил один из сотрудников посольства.

Ангола государство в южной Африке омываемое на западе волнами Атлантического океана. От южной границы Анголы рукой подать до мыса Доброй Надежды. Благодаря своему положении в эпоху велик географических открытий очень быстро попало в поле зрения предприимчивых португальцев. Вот парадокс, португальцы все как один рьяные католики, проповедующие любовь к ближнему, превратили Анголу в крупнейший центр работорговли. По мнению историков, за 300 лет активной работорговли португальцами было вывезено от 2,5 до 3-х, а некоторые настаивают на цифре в 5, миллионов негров, в большей массе на плантации Бразилии.

После провозглашения независимости от Португалии в 1975 году в стране вспыхнула война между сторонниками Народного движения за освобождения Анголы (МПЛА) и членами Национального союза за полную независимость Анголы (УНИТА). Партия МПЛА, представляющая союз левых, крепко стояла на платформе марксизма-ленинизма и, придя к власти в конституции страны прописала, что только МПЛА принадлежит руководящая роль в жизни страны. Организация УНИТА, члены которого стояли на позициях антикоммунизма, и до этого вместе боролись с португальскими колонизаторами, сильно обиделась и начала вооруженную борьбу. В вооруженной борьбе УНИТУ подержал Национальный фронт освобождения Анголы (ФНЛА), имеющий поддержку у Заира (ныне Демократическая Республика Конго), войска которого пользуясь слабостью молодого государства вторглись в Анголу с севера. МПЛА чтобы удержаться у власти за поддержкой обратилось Советскому Союзу и Кубе, другим социалистическим странам и государством Африки.

Первыми откликнулась Куба, приславшая свои войска на африканский континент. Кубинцы ребята конкретные, наваляли ФНЛА по полной и заодно выгнали заировцев обратно домой. Остались одна УНИТА, которая вынуждена была отступить на юг и восток. А на юге и востоке алмазные копии. Нелегальная торговля алмазами давала возможность УНИТА продолжать вооруженную борьбу. Тем более законно избранному правительству Анголы на юге пришлось столкнуться с интересами дядюшки Сэма. Американские компании на юге довольно активно качали нефть, и перспектива национализации нефтяных промыслов им не очень нравилась. Таким образом, у УНИТА появился мощный покровитель. В помощь УНИТА подвязалась также Южно-Африканская Республика (ЮАР) которая не хотела распространения коммунистического влияния на африканский континент.

К тому же белая власть ЮАР уже давно захватила и контролировала всю территорию Намибии, и, имея общую границу с Анголой, коммандос ЮАР безнаказанно чувствовали себя на всей территории Анголы. Подтверждением этого служило гражданское судно ГДР, подорванное коммандос в 1984 году, и теперь лежащее на мелководье практически в центре залива Луанды, а также дальнейшие события.

Правительство, объявившее себя верным учеником марксизма-ленинизма, без поддержки от СССР не осталось. Кроме обеспечения техникой, оружием и боеприпасами в Анголу были направлены военные советники и переводчики, которые были повсеместно во всех подразделениях вооруженных сил. Кроме того, в окрестностях Луанды был создан Пункт материально-технического обеспечения (ПМТО), кодовое название объект «Маяк». Это была самая настоящая военная база, принимающая военно-транспортные самолеты из Союза. С моря Анголу прикрывала 30 оперативная бригада советских военных кораблей, состоящая из надводных кораблей и прячущихся поблизости в глубинах нескольких подводных лодок.

Прошло больше десяти лет после провозглашения независимости, а мира в стране не было.

Ближе к рассвету 6 июня экипаж корабля внезапно был разбужен звуковыми сигналами «Корабль к бою и походу приготовить». Это тоже, что «Учебная тревога». Нужно бежать в пост, а я только сменился и лег спать. А тут тревога. Она касается всех. Никого не волнует, что ты всю ночь нёс вахту. Как сладок этот первый час сна после четырёхчасовой ночной вахты, и как противно внезапное пробуждение.

В срочном порядке снялись со швартовых и покинули Луанду. Никто не понимал, что происходит. Спешка с которой отшвартовывались, свидетельствовала, что что-то случилось. Только когда вышли из залива, и «Стройный» на предельной скорости устремился на юг, по громкой связи к экипажу обратился командир: «Товарищи моряки! На юге Анголы подорваны два советских сухогруза. Им нужна помощь. Мы идем туда».

Командир знал и верил в свой экипаж. Он не стал напоминать, о добросовестном отношении к исполнению своих обязанностей. Это было не нужно, так как не нужны в этот момент были политработники со своими политбеседами. Где-то там на юге в беду попали наши, советские, люди. Какие могут быть ещё разговоры? Мы своих в беде не бросаем.

Впервые БПК «Стройный» летел на юг на предельно возможной скорости, 32 узла в час. Это было не обычно. Командир всегда жалел корабль и при переходах не заставлял мотористов выжимать из турбин больше 24 узлов.

Спасательная операция в Намибе

I

7 июня 1986 года БПК "Стройный" в экстренном порядке прибыл на рейд города-порта Намибе (при португальцах г.Мосамедиш) на юге Анголы. Картина была удручающая. У причальной стенки находились два подорванных советских сухогруза «Капитан Чирков» и «Капитан Вислобоков». Один из сухогрузов, задрав нос, кормой сидел на грунте, у второго судна точно также корма почти вся была в воде, а кроме того он правым бортом завалился на причал. Угол наклона был значительным. Рядом на дне лежало подорванное кубинское судно «Гавана». У бедного судна только часть левого борта торчала из воды, остальной корпус был в воде. Один из двух корабельных водолазов с нашего корабля, моряк срочной службы, немедленно погрузился в воду и обнаружил на «Капитан Вислобоков» ниже ватерлинии кроме трёх дыр размером 1х2м ещё магнитную мину в носу. Командованием было принято решение моряков срочной службы больше под воду не пускать. Мина была настоящая, а опыта у моряков, кроме погружений в учебном отряде – ноль. Их заменить и продолжить обследование кораблей вызвался старший лейтенант Иванов Максим Валентинович, командир БЧ-3. Он имел опыт подводных погружений с аквалангом. Занимался этим для себя. С ним в прохладную воду (ниже я объясню почему в этой части Африки вода была прохладной) отправился командир трюмной группы БЧ-5 старший лейтенант Алдошин Андрей Борисович. Это входило в его должностные обязанности.

При обследовании судна «Капитан Чирков» старший лейтенант Иванов М.В. обнаружил ближе к носу кроме трёх дыр вторую прикрепленную к борту мину. Итого, две не взорванные мины. А как вы сами догадываетесь, в трюмах кораблей груз. Груз непростой.

Я не буду в деталях рассказывать о спасательной операции. Об этом событии имеется много информации в свободном доступе в интернете, российские документалисты даже сняли фильм с участием одного из диверсантов спецслужб ЮАР. Я остановлюсь только на участии в ней моряков БПК «Стройный». Для этого мне придется вернуться к политической ситуации сложившейся летом 1986 года в Анголе.

К лету 1986 года ангольское правительство значительно укрепило вооруженные силы и при поддержке кубинских солдат и военно-технической помощи Советского Союза, начав активные боевые действия, намеривалась выгнать ЮАР с южных и юго-восточных районов страны, и навсегда покончить с УНИТА. В рамках уже идущих боевых действий 5 июня 1986 года в порт Намибе и прибыли советские сухогрузы «Капитан Чирков», капитан «Вислобоков» и кубинское судно «Гавана». В трюмах советских судов находилось 20 000 тонн оружия и боеприпасов, предназначенных для вооруженных сил Анголы и СВАПО (движение сопротивления, ведущее вооруженную борьбу на территории Намибии против ЮАР). В трюмах кубинского судна, как оказалось, кроме боеприпасов находись продукту питания: консервы голландского производства и в мешках сухое молоко.

Теперь понимаете, как руководство вооруженных сил ЮАР, уже на собственной шкуре прочувствовавшее мощь советского оружия и, вдоволь нанюхавшись советского пороха, было заинтересовано чтобы это «добро» не дошло до адресата.

Надо отдать должное спецслужбам ЮАР, их профессионализму. Наши суда под разгрузку стали 5 июня ближе к 18 часам, а не прошло и 12 часов как морские диверсанты их подорвали. На каждом судне было установлено ниже ватерлинии по четыре мины весом по 12 килограмм. Две мины не взорвались, со слов одного из диверсантов спецслужб ЮАР, принимающего участие в операции, так как не была сделана поправка на ангольскую зиму. Мало того, они одновременно подорвали городскую линию электропередачи и нанесли значительный вред портовой инфраструктуре. Мне как бывшему военному это говорит о многом.

Первым делом нужно было спасать груз. Машинно-котельные отделения на сухогрузах были затоплены, электричества на судах не было. Вот и тягали моряки со «Стройного» эти огромные ящики с оружием вручную. На военном корабле свободных моряков нет. Корабль хоть стоял на внешнем рейде, контролируя вход-выход из залива, вахты несли по ходовому. Станции подводного, надводного, воздушного обнаружения и наблюдения работали круглосуточно. В артиллерийских башнях в полной боевой готовности находились боевые расчеты. В трюмных отсеках корабля также несли вахту моряки БЧ-5, готовые в любую минуту запустить газотурбинные установки на всю мощность. До самого конца спасательной операции на верхней палубе неслась вахта ППДО. Пока из сухогрузов выгружали ящики с оружием на корабле перешли на вахту четыре через четыре: четыре часа несешь вахту, четыре отдыхаешь, а потом на вахту. Потому, что половина экипажа занимается разгрузкой до обеда, вторая половина – после обеда. Те, кто после обеда был на разгрузке, ещё ночью в 04:00 заступал на вахту. Вы попробуйте спать по четыре часа в сутки. Сколько протянете? Сутки, двое, трое? А мы в таком режиме несли службу столько – сколько нужно, и никто не роптал, потому что мы служили Родине на Флоте.

Через пару суток в помощь нашим водолазам самолетом прибыли боевые водолазы Черноморского флота. Они взяли на себя решение проблемы с не взорванными минами. Вскоре подошли ПМ-64, плавучая мастерская, военное специализированное судно и спасательное судно «Ягуар».

Одну мину попытались снять с борта направленным взрывом малой мощности. Предварительно с внутренней стороны переборки на каждом судне была залита «бетонная подушка» 2х3 метра и толщиной 1 метр. Не зря. 12 килограмм взрывчатки в мине рванули так, что столб воды поднялся выше корабельных матч сухогрузов, а волна, вызванная взрывом, достигла противоположного берега. Судно не пострадало и 3 июля 1986 года, заварив пробоины в борту, откачав забортную воду и восстановив работоспособность машин, «Капитан Вислобоков» своим ходом и направился в сторону Луанды. В последствии судно было продано в Испанию на «иголки» (металлолом).

Вторую мину удалось снять без «фейерверка». Капроновым фалом с привязанным к нему карабином зацепили мину., второй конец троса привязали к катеру и дернули. К счастью мина не сдетонировала и удачно отошла от судна. Старший лейтенант Мельников Виталий Витальевич, командир электронавигационной группы БПК «Стройный», катером вытянул мину на мелководье противоположного берега, где военные спецы её обезвредили.

12 июля 1986 года после завершения ремонтных работ «Капитан Чирков» на буксире «пошлёпал» в Луанду и в конце августа своим ходом прибыл в Одессу.

Кто-то не поленился и посчитал: спасательная операция длилась 36 суток. И все 36 суток в ней активное участие принимали моряки БПК «Стройный»: помогали разгружать, откачивать забортную воду из затопленных отсеков, заливать бетон и реанимировать побывавшую в воде материальную часть. А самое главное, мы обеспечивали безопасность наших судов как с воздуха, так и со стороны океана. Было очевидно, что нам противостоит серьезный противник, и он не успокоиться пока не доведет дело до конца. Привезенное оружие и боеприпасы могли сыграть решающую роль в затянувшейся войне, существовала реальная угроза для юаровцев получить пинка под зад и убраться с оккупированной южной части территории Анголы назад в Намибию. И он действовал.

II

14 июня 1986 года 12 часов дня, время приема пищи личным составом; я вместе с другими моряками наворачиваю в первую смену обед. Так как столовая на нашем корабле была не сильно большая по размеру, а столы были стандартными, и за ними вмещалось только шесть человек, то питались мы в две смены. Организмы у всех молодые, желудки бездонные, на отсутствие аппетита никто не жаловался. И вот когда мы разделались с первым и взялись за второе по ушам звонком резанула необычная звуковая команда: один непрерывный звонок. Все замерли. Команды на корабле передавались звонком, а затем дублировались голосом по громкой связи. Каждый моряк должен знать и знает команды, передаваемые звонком или ревуном. Это как таблица умножения для математика. Замерли мы потому, что эту команду знали, но многие никогда не слушали, как она звучит. За три года службы я слышал её всего два раза. Первый раз на боевой службе в Средиземном море, когда была большая вероятность, что ещё немного и самолёты с авианосца «Эйзенхауэр» отправят нас на дно. И вот она звучала второй раз. Мы просто не верили своим ушам. Кто крикнул: «Мужики! Боевая тревога!» Из помещения столовой улетели все, даже «бочковые» (моряк, получающий на камбузе в бочках пищу, затем раскладывающий её по мискам и тарелках).

Да. На корабле была объявлена боевая тревога. Гидроакустической станцией на подходе в акватории порта была обнаружена мини-подлодка. Район обнаружения тут же был обработан двумя залпами РБУ-6000 (реактивно-бомбомётная установка). Было выпущено 24 бомбы. В последствии, со слов одного из диверсантов ЮАР, им крупно повезло. Мини-подлодке каким-то чудом удалось лечь на грунт и слиться с морским дном. Это спасло её от разрывов наших мин и от обнаружения сонаров. А ещё ей повезло, что наш корабль винтами повредил буксируемую гидроакустическую станцию, прозванную моряками нашего корабля «Бульба». В этом вина не моряков, а командования. Слишком быстро дали команду на ход кораблю, не убедившись, что «Бульба» не в воде. У нас шутили, что одна «Бульба» стоит больше чем весь корабль. Если бы не это обстоятельство, «Бульба» нашла бы мини-подлодку и на дне, как бы она не пряталась и не маскировалась.

Все осознавали, что противник не угомониться и от него можно ждать всего чего угодно: не исключена была атака и на сам корабль со стороны порта. Вахте ППДО был дан приказ расстреливать любой плавающий предмет, вблизи корабля. Акватория залива не могла похвастаться абсолютной чистотой морской глади. Плавающего мусора хватало. Одно время, после того как кубинцы прорезали борт подорванного кубинского судна «Гавана» и достали оружие, из его трюма всплывало энное количество мешков с сушим молоком, обладающие хорошей плавучестью. То, что во время прилива не выбрасывалось на берег, и не шло на потребности местного населения, во время отлива также упорно стремилось вырваться на просторы мирового океана; а по центру внешнего рейда стоял нежелающий куда–либо отходить военный корабль. Вот и стреляли. Если предмет упорно не желал тонуть, от корабля отходил рабочий катер с вооруженными моряки, и только после его осмотра – ему позволяли без уплаты таможенной пошлины продолжить свой путь.

В порту был объявлен комендантский час. Любой выход в море в ночное время был категорически запрещен. А вот утром, немногочисленные местные рыбаки на своих самодельных лодках неторопливо направлялись из залива на рифы.

Меня поражал их стиль плавания. Сначала я думал, что они подражают венецианским гондольерам. А когда присмотрелся – нет. Венецианский гондольер прежде всего гребец. С помощью длинного весла, закрепленному в специальной уключине в борту гондолы, он неторопливо гребет, предоставляя возможность туристам созерцать неповторимую красавицу Венецию. Местные рыбаки в технике гребли с минимальной затратой физической силы переплюнули всех. Зачем напрягая всё мышцы тела, рвя жилы, грести одновременно двумя вёслами? Когда можно одно весло установить в корме вроде киля и, держась одной рукой за конец весла, подражая движению хвоста рыбы, можно делать всего лишь неторопливое, небольшой амплитуды возвратные движения: в право-лево-право. Хоть медленно, но лодка же плывет вперед. А куда спешить? Жарко, солнечный день большой – успеем. Не пуганная рыба на рифах косяками ходит. Что ни говори, лень – двигатель прогресса. Чтобы вы видели, с каким гордым видом и осознанием собственного достоинства, они управляли своими лодчонками.

Многие рыбаки, терзаемые любопытством, пытались на своих утлых суденышках подойти поближе. Но не тут-то было. Где гарантия, что в лодке нет пару десятков килограмм взрывчатки, и лодкой управляет не дружелюбный местный рыбак, а диверсант-камикадзе. Вот и стреляли. Не на поражение конечно. Сначала ты ему машешь рукой обозначая: «Мужик! Объезжай!» Если не понимает и неумолимо продолжает на лодке приближаться к кораблю – однозначно нужно стрелять. Со значительным запасом в расстоянии: перед лодкой или сбоку. Самое интересное: жест рукой не все понимали, а вот звук выстрелов автомата и небольшие фонтанчики от пуль, пронизывающих воду – понимали всё и частота движения рукой местного гондольера значительно увеличивалась, а с ней и скорость удаляющейся от корабля лодки. Любознательность иногда наказывается.

Для успешной борьбы с подводными диверсантами вахтенных ППДО взамен гранат РГ-42 выдали гранаты СРГ-66. СРГ-66 – морская сигнальная ручная граната, разработанная в середине шестидесятых годов прошлого столетия советскими оружейниками (отсюда и цифра «66» в маркировке), для подачи с берега или борта судна гидроакустического сигнала подводным лодкам, находящимся в подводном положении, а также для борьбы с боевыми пловцами противника.

С виду граната похожа на карманный фонарик. Так же безопасна как фонарик: можно безбоязненно гвозди забивать. Взрывается от давления на глубине 7-13 метров. Сбоку имеется переключатель с буквенным обозначением «П» и «Б». Чтобы взорвалась нужно переключатель перевести в положение «Б» – боевое, и бросить в воду. Для этой цели имеется специальный ключик, типа такого, какой используется в железнодорожных пассажирских поездах для открытия дверей. Повторюсь, если бросите на мелководье – эффект такой же, что от камня, брошенного в воду.

Вы только вчитайтесь в предназначение гранаты: «для подачи гидроакустического сигнала подводным лодкам, находящимся в подводном положении». Это какой мощности должен быть заряд, чтобы после взрыва акустическая волна смогла пройти не только морскую толщу воды, а ещё пронизать минимум полметра специальной резины, покрывающую корпус подлодки.

Принцип поражения морской гранаты отличается от обычной осколочной ручной гранаты. Если во втором случае поражение противника осуществляется множеством осколков, образующихся в результате взрыва, то с морской гранатой – за счет акустической волны, образующейся при взрыве. От акустической волны подводный пловец получает прежде всего мощнейший удар по ушам, и шансы у него нулевые.

Мне приходилось дважды бросать СРГ-66. Один раз в Намибе, а второй раз в Луанде. Гидроакустический удар по корпусы корабля был настолько мощный, что корабль аж содрогался, а многие моряки, чьи шконки, крепились к корпусу корабля, с криком: «Что это было?» – по вылетали из них.

На вахте ППДО если хотел бы уснуть, то не заснул бы. У моряков, несущих этот вид вахты был старший смены вахты ППДО, обычно кто-то из мичманов. Всё четыре часа вахты он сумкой гранат двигался по верхней палубе с кормы на полубак по правому шкафуту, обратно по левому и с интервалом 15-20 минут отравлял за борт очередную РГ-42. Для профилактики, чтобы ни одному супостату не пришло в голову подплыть и установить на борт мину.

Благодаря мерам принятым командованием морской спецназ больше не пытался атаковать порт со стороны моря. Но один эшелон с боеприпасами юаровские коммандос всё-таки подорвали, когда состав покинул порт и вышел из зоны обеспечения кубинцев. Порт Намиб был не только крупным портом, но и важным стратегическим пунктом: имел железнодорожное сообщение с южными и юго-восточными районами Анголы, поэтому кубинский механизированный полк прикрывал город-порт со стороны суши. Хотя это была суша, но суша специфическая и название ей пустыня Намибия.

А пока шла спасательная операция, выяснились интересные факты о нашем нахождении. Кто бы мог подумать, что судьба забросила нас на Берег Скелетов.

Берег Скелетов

I

При нахождении в порту Намибе. Я практически четыре через четыре часа нёс службу вахтенным ППДО. Тяжело приходилось, но кому было легко? Я понимал, что не на отдых нас к чёрту на кулички занесла военная судьба. Тяжело было спать по четыре часа в сутки, и так сутки за сутками, а ещё эти температурные качели со значительным перепадом температур.

Для меня тяжелее всего было нести службу с 08:00 до 12:00. К 8 часам утра солнце уже было высоко над горизонтом и палило безбожно. Температура подымалась выше плюс 30 градусов по Цельсию. И спрятаться от убийственных солнечных лучей негде. Необходимо было постоянно перемещаться по шкуфуту и внимательно вглядываться в морскую гладь. Перед прибытием в Анголу нас всех передели в тропическую морскую форму. Это шорты, куртка с короткими рукавами, фирменная кепи типа пилотка только с козырьком и черные с дырочками кожаные сандалии. Сандалии легкие, удобные, но беда была в том, что верхняя палуба при нахождении в Африке не нагревалась, а именно накалялась так, что тонкая кожаная подошва не спасала. Стоять или нести в них службу на верхней палубе было невозможно, но как всегда в любой ситуации имеется выход. В ход пошли диэлектрические коврики из них моряки вырезали стельки и подшивали их снизу сандалий. Так сказать, модернизировали советские военно-морские тропические сандалии в соответствии с местными условиями.

От жары меня спасало то, что иллюминатор камбуза выходил на левый шкафут, а на камбузе дежурил через сутки мой второй номер Лёха Турсин или кто-то из моего призыва, они после кипячения и раздачи воды по кубрикам, оставляли мне трёхлитровую банку охлажденной кипяченной воды. Эти три литра воды я выпивал за четыре часа вахты, и ни разу не ходил в гальюн. Вся влага из организма выходила через пот. А потеть ты всё равно будешь, потому ты перемещаешься по палубе под палящим африканским солнцем, и на тебе висит автомат, подсумок с тремя полными рожками патронов, сумка с тремя гранатами.

Первое время я попытался не пить во время вахты. Результат был плачевен. Как-то раз, неся службу вахтенным ППДО в указанное время у меня резко стало в глазах темнеть, а ноги предательски стали подкашиваться. Я вынужден был опереться на леера, и чем бы это кончилось – не знаю. На мою удачу в это время по шкафуту проходил майор медицинской службы, он не был штатным медиком нашего корабля. Товарищ майор медицинской службы был хирургом в военно-морского госпитале в Мурманске, его и ещё четверо медиков приписали к нашему кораблю на время боевой службы в Африке.

Очухался я тамбуре, выходящем на верхнюю палубу, куда меня втянул и вернул обратно к жизни товарищ майор медицинской службы. Где-то внутри корабля беспрерывно работали холод-машины, и прохладный воздух по воздуховодам проникал во все уголки корабля, создавая элизию, что экипаж находится не предбаннике преисподней, а блаженствует в раю. От него я узнал, что у меня был обычный солнечный удар. Это был первый раз в жизни, когда я не смог достоять вахту до конца. Меня заменили. Пару часов я проспал под присмотром медиков в прохладном лазарете, а затем снова заступил на вахту. Совет военного врача, не ограничивать себя в питье воды в жаркую погоду, особенно под палящими лучами солнца, я запомнил на всю жизнь. Плюс по возращению домой организм завёл привычку при температуре выше плюс 25 градусов, без команды начинает безбожно потеть, освобождая мое тело от воды и различных солей, вне зависимости, занимаюсь ли я физическими нагрузками, или ровняю спину на диване.

Если днём вахтенные изнывали от жары, то ночью в Намибе от холода. Если я вам скажу, что при заступлении в 00:00 часов я снимал тропическую форму и надевал обычную морскую робу, плюс поддевал под низ спортивный костюм – вы, не поверите. Африка, июнь месяц, спортивный костюм – бред! Вы будете правы от части. Но на рейде порта Намибе ночью вахтенные действительно, что называется утеплялись. Парадоксально, но к часам двум ночи температура падала и застревала на промежутке от нуля до десяти градусов. Воздух остывал. Образовывался конденсат, который оседал на форме. Вся форма становилась мокрой словно после стирки, и когда за бортом всего пару градусов тепла – остальные два часа вахты ты героически трясёшься, пытаясь согреться.

Служба вахтенного ППДО требует концентрации внимания, но никто не может запретить думать. Вот я нёс службу и размышлял, но никак не мог найти ответ на свой же вопрос: «Почему в Намибе такие температурные качели?» В школьные годы я всё лето проводил в деревне, и знал, что огурцы растут на грядке, а не на полке в магазине. Я знал, что для нормально роста огурцов и других овощей на грядке нужно, чтобы летом ночью температура не падала ниже плюс десять. Это минимум. А здесь днём нередко за тридцать градусов, а ночью ближе к нулю. Да и вода у побережья в океане в этом районе для Африки прохладная. Начпрод после вынуждено купания в водах залива свалился с ног с простудой. Оно понятно: с одной стороны, «…жадность фраера подвела», – это не мои слова, а слова одного из офицеров, по поводу болезни Начпрода, а с другой стороны, простуда у него от переохлаждения. Да я сам заметил, когда во время приборки отжимал «машку», что вода так себе, градусов около шестнадцати, не больше. А «машка» для непосвященных – это специальная швабра для драйки палубы, состоящая из множества коротких верёвок из пеньки. Разобраться во всех этих хитросплетениях природы мне помог всё тот же майор медицинской службы.

II

В одни из многочисленных суток нашего нахождения в Намбе, я должен был заступать на вахту в 00:00. На корабле был объявлен отбой, но я решил не ложиться спать, а пойти в пост немного почитать, а потом сразу на развод и вахту. Не хотелось разбивать сон. Тем более, что после вахты мне выпадало на следующую вахту заступать только через восемь часов, а это сулило минимум шесть часов непрерывного сна. Перед этим я решил забежать на бак покурить. Корабль стоял на рейде, и курить разрешалось только в носу корабля, за волнорезом. Идти по центральному коридору, идущему через весь корабль от кормы, где находился кубрик БЧ-7, до носа, и отвечать на тупые вопросы офицеров: «Чего не спишь?» – не хотелось. Тем более пришлось бы проходить возле каюты старпома, а в этой части корабля моряки старались не появляться вообще, ибо старпом мог запросто праздно шатающему моряку, по его мнению, тут же найти работу. И никакая отмазка, что ты выполняешь чуть не указание или приказ самого командующего ВМФ не проходила.

Двигаясь по левому шкафуту, в районе полубака я повстречал товарища майора медицинской службы. Его каюта находилась по левому борту корабля возле тамбура, выходящего на верхнюю палубу. Частенько, когда солнце пряталось за горизонтом, и убийственная жара отступала, уступая место долгожданной прохладе, а ночь начинала окутывать своим темно-чёрным непроглядным покрывалом африканское побережье, этот уже в возрасте, по мнению молодых лейтенантов только что начавших военную карьеру, майор медицинской службы выходил на левый шкафут подышать морским воздухом.

Небольшая чеховская бородка разительно выделяла его среди морских офицеров, и свидетельствовала, что товарищ майор медицинской службы прежде всего врач, а потом уже майор. Он смотрел на людей как на пациентов, нуждающихся в его помощи, а затем уже обращал внимание на их социальное положение или воинское звание. До панибратства он не опускался, но как любой хороший врач, умел расположить к себе не только потенциального пациента, но и собеседника. В общении с ним не чувствовалась та каменная стена, которая часто присутствует при общении офицера и солдата, и сводит общение к однозначным: «Так точно! Ни как нет! Не могу знать». Кроме того, что у него за плечами был большой практический медицинский опыт, он обладал энциклопедическими знаниями в разных сферах естествознания.

Моряки народ крепкий и проблем у экипажа со здоровьем, тем боле требующих хирургического вмешательства не было. Большую часть времени он проводил на берегу, консультируя и проводя операции в местной городской больнице и кубинском военном лазарете, как я упоминал, на окраине города дислоцировался кубинский механизированный полк. Советскую военно-полевую хирургию всегда признавали и уважали во всем мире, тем более среди ангольских и кубинских врачей он встретил много тех, кто учился в Советском Союзе.

– А, Пашко, – на мое дежурное «Здравия желаю» ответил майор медицинской службы и тут же засыпал меня вопросами: – Ну как? Голова не болит? В глазах не темнеет, когда днём вахту несешь?

– Спасибо! Всё нормально.

– А чего не спишь?

– Мне на вахту скоро, – ответил я и на правах «старого знакомого», и позволил себе задать вопрос, выходящий за рамки взаимоотношений, регламентируемых уставом: – У Вас, наверное, день был тяжелый?

– И откуда такие выводы? Товарищ, Пашко! – отреагировал на мой вопрос военный врач, но интонация озвученного вопроса свидетельствовала, что он намерен продолжить наш внезапно завязывавшийся разговор.

– Дневные заботы, товарищ майор, оставили на вашем лице свой отпечаток, – с налётом поэтичности ответил я и, опершись на леера, стал совместно с майором всматриваться в мерцающие в дали огни ночного города-порта.

– Ты прав. День был сегодня ещё тот, – отреагировал военный хирург, и после короткой паузы, словно раздумывая, говорить или нет, обернувшись в пол-оборота ко мне добавил: – Сегодня пригласили меня в городскую больницу: посмотреть несколько больных. А пришлось экстренно оперировать. В больницу доставили истекающую кровью женщину. Случай интересный. У меня впервые такое в практике. Местная женщина полоскала в заливе бельё. В воду зашла по колено. А тут акула. Лично я, никак не могу понять: как такое может быть? Воды по колено, а смотри каких размеров укус, – и товарищ майор в подтверждение своих слов протянул мне небольшое фото, сделанное популярным в то время фотоаппаратом мгновенной печати Полароид. – Смотри! Акула откусила всю внутреннюю часть мышц бедра правой ноги. Бедренная кость абсолютно голая. Это каких размеров пасть и сама акула?

– Однозначно, не маленькая.

– А я о чём? Это как рискуют наши парни, что каждый день погружаются подводу, – констатировал очевидный факт майор медицинской службы.

– Они берут с собой специальный подводный пистолет, – с видом знатока произнес я.

– Да видел я этот пистолет для подводной стрельбы, – с нескрываемым недоверием к оружию произнёс военный хирург. – Ты думаешь эта пукалка остановит акулу?

– Не знаю.

– Рискуют! Ох, как рискуют!

Я полностью был согласен с товарищем майором. Из чувства скромности я не стал упоминать, что в прошлом году на боевой службе в Средиземном море, когда вытянули на палубу полутораметровую акулу, понадобилось полрожка в неё разрядить чтобы она угомонилась.

Внезапно возникшая пауза как-то сама собой затянулась. Приставать с вопросами с моей стороны было не тактично, и у меня уже проскочила мысль, оставить товарища майора в ночной тишине одного, как вдруг, по инициативе моего собеседника беседа словно костёр, в который подложили охапку смолистых сухих дров, разгорелась ярким пламенем.

– Пашко! А ты знаешь, в какой интересной точке мира мы находимся? – начал познавательную беседу военный хирург.

– Ангола. Порт Намибе. Я смотрел политическую карту мира на ней рядом с Намибе в скобах дается второе наименование Мосамедиш.

– Всё верно. Мосамедиш это португальское название города. А что можешь сказать про местность необычного?

– У меня больше вопросов, – начал я из далека, – на которые у меня нет ответов. Как-то не укладывается у меня в голове, то что читал про Африку и то, что вижу.

– А, что конкретно не так? – поинтересовался мой собеседник.

– Прежде всего почва. В Луанде она красная, а здесь желтая. Я был на причале, где стоят наши сухогрузы. Сама причальная стенка не широкая, и за ней вертикальная стена земной коры материка, покрытая песком. Песок везде и это не береговой, пляжный песок. Я прикасался руками к этому срезу земной коры, трогал на ощупь песок. Он другой. Когда подходили к порту со стороны океана, в бинокль четко просматривались холмы из песка на противоположном берегу залива. Я не был в пустыне, но меня не покидает ощущение, что это пустыня. К тому же растительности как таковой нигде не видно. Если мы на берегу пустыни, то понятно почему днем жара. А почему тогда ночью всего пару градусов тепла? И почему вода в заливе холодная? Ведь лето же.

– А ты наблюдателен, – похвалил меня военный врач. – Порт Намибе действительно лежит в прибрежной впадине. Это единственное место на многие километры где можно безопасно пристать к берегу. Сейчас ты поймешь почему. Ты про Берег Скелетов что-нибудь слышал?

– Да. В книгах про путешественников и пиратов читал.

– А почему так называется?

–Гиблое, пустынное место. Много кораблей разбивается у этого побережья. Почему не знаю, но где-то читал, что, если кто и добирался до берега – был обречен. На многие километры нет воды и поселений.

– Верно. А где находится этот Берег Скелетов?

– По-моему, где-то в районе ЮАР.

– Здесь ты немного не прав. Берег Скелетов – это береговая часть пустыни под названием Намиб. Слышал про такую?

–На уроках географии что-то учил, но не помню. Знаю только государство Намибия, которое граничит с Анголой.

– Ясно. Тогда слушай, – после чего сделав глубокий вдох, начал свой неторопливы рассказ майор медицинской службы: – Зрение действительно тебя не обмануло. Ты видел пески пустыни Намиб. Пустыня Намиб самая древняя пустыня на Земле. Она образовалась, когда ещё динозавры свободно разгуливали на никого не обращая внимания. И нисколько за прошедшее время не изменилась. Пустыня берет свое начало в нескольких десятков километров севернее от места, где мы находимся, окружает город-порт с одноименным названием и простирается на юг вдоль Атлантического океана. Проходит всё побережье государства Намибия, и заканчивается уже на территории ЮАР. Протяженность пустыни почти 2 000 километров.

– Сколько? – невольно вырвался у меня удивленный вопрос.

– Да. Я не оговорился около 2 000 километров. Для наглядности представь себе карту нашей Родины. Москва знаешь где на карте?

– Обижаете, товарищ майор

– А теперь найди на карте Мурманск, – продолжал курс по географии мой собеседник. – Так вот, протяженность пустыни Намиб приблизительно равна расстоянию от Москвы до Мурманска. Пустыня от кромки океана простирается в глубь континента от 50 до 160 километров. И на всём этом пути только песок и убийственно палящее солнце.

– А ни фига себе! – от представленных в голове образов и масштабов, у меня остались только междометия. Речь заняло.

– А знаешь, что означает название «Намиб»?

– Нет.

– На языке местного племени нама, как ты догадался, квартирующего в одноименной стране, но в местах более пригодных для жизни, за пределами пустыни, название «Намиб» означает «место, где ничего нет», и второй вариант – «Земля, которую Бог создал в гневе». Набожные португальцы, вступив в пустыню, назвали её «вратами ада». Согласись, названия говорящие.

– Да, уж! – подражая киногерою Кисе Воробьянинову, всё что смогли произнести мой уста, а мозг продолжал загружать и переварить всё поступающую информацию.

– Пустыня Намиб одна из самых сухих и неблагоприятных пустынь для жизни. На сотни километров нет источников воды и поселений. Если кто-то и попадал на берег – умирал на берегу от жажды. Густые туманы, большие валуны у побережья, постоянные шторма и холодное Бенгельское течение создают опасные условия для передвижения кораблей. Отсюда и название «Берег скелетов». Ещё природа постаралась. Отсюда нельзя вернуться в океан.

– Не понял. Почему?

– Всё дело в прибое. Прибой настолько сильный, что на лодке подойти к берегу можно, а назад на веслах вернуться на корабль невозможно.

– Получатся мы на побережье пустыни Намиб?

–Так точно. Самая, что ни есть настоящая пустыня. Она полностью охватывает город. На окраине стоит кубинский полк. Я у них был, так у них вся техника стоит в выкопанных в песках канонирах с деревянными в три наката крышами, а сверху песок. Кругом ни деревца, ни кустика. Только песок, песок и ещё раз песок. Понимаешь почему в три наката крыши?

– Да. Защита от бомбежки.

– Кубинцы рассказывали, что юаровцы пытались их бомбить, но ничего не получилось.

– Хорошо, мне теперь понятно почему днем такая жара, а почему тогда вода такая холодная и по ночам такой резкий перепад температуры?

– Всё просто и подается логическому объяснению, – с профессорскими нотками в голосе начал мне объяснять товарищ майор. – Во-первых, сейчас здесь по нашим меркам местных зима. Лето у них начнётся в октябре, но не это главное. Если ты был внимателен, я уже упоминал холодное океаническое Бенгельское течение, проходящее вдоль юго-западного побережья африканского материка. Оно появляется южнее мыса Доброй Надежды и теряется в недрах океана севернее порта Намибе, где-то в районе ангольского города Бенгела, в честь которого оно названо. Это антарктическое холодное поверхностное течение. Оно заходит в порт Намибе, и этим объясняется, что здесь такая не пригодная, по африканским меркам, для купания вода. Зато поверхностное холодное течение способствует подъему на поверхность богатых биогенных элементов глубинных вод, что притягивает сюда магнитом целые косяки рыб.

– Да, уж! – в который раз я только и смог произнести. – Всё имеет логическое объяснение, если знаешь законы природы.

– Ну, а резкий перепад температуры объясняется тем, что на побережье охлажденный океаном воздух сталкивается с ветрами, несущими свой раскаленный сорокаградусный воздух из пустыни Намиб в сторону океана. К ничему хорошему это не приводит. Отсюда густые туманы и резкий перепад температуры. Резкий перепад температуры только на побережье. Пустыня никого в свои владения не пускает.

Время летит быстро и мне нужно было идти на развод дежурной смены ППДО. Всю вахту мой мозг переваривал и анализировал услышанную информацию, а в голове постоянно пульсировала мысль. «Это надо же как повезло! Боже! Я был на Берегу Скелетов. Ходил и трогал руками песок самой древней земной пустыни Намиб. Её дыхание я чувствую и сейчас каждой клеточкой кожи своего организма. Кому сказать – не поверит, но я там был.»

А тут еще мозг вышел со мной на связь: «Пашко! Я говорил, что не пожалеешь, что три года служить будешь? А ты слюни пускал, «три года – это так долго». Дальше то же много чего интересного.»

Я хотел уточнить, что конкретно, но этот гад прервал сеанс связи.

УНИТА

I

По возращению в Луанду команде корабля была предоставлена возможность немного расслабиться. Ходовые вахты неслись не на всех боевых постах, а если и неслись, то не в таком напряженном режиме как до этого.

Я снова заступил на вахту ППДО. Если кто-то и мог позволить себе расслабиться, то вахта ППДО – нет. Первые сутки старший смены вахты ППДО как челнок ходил по палубе и с интервалом в 5 минут бросал очередную гранату. На следующие сутки внесли поправку и старший смены стал бросать гранаты с интервалом 25-30 минут, и так всё время нахождения в Луанде. Командир БЧ-2, капитан 3-го ранга Васильев О.Л. как-то проговорился, что за время нашего нахождения в Анголе в воду улетело более 10 000 тысяч гранат РГ-42. Много это или мало – решать вам дорогой читатель.

Скажу одно: гранаты летели за борт не зря. В первых числах августа в дневное время вахтенный ППДО, несущий службу на корме, обнаружил пузырьки воздуха, поднимающиеся на поверхность по правому борту корабля. Не раздумывая ни минуты, вахтенный бросил за борт СРГ-66. Всплыло тело в гидрокостюме с кислородными болонами за плечами. Наши водолазы тут же экстренно ушли под воду. Обследовали днище нашего корабля и ПМ -64, и к счастью, ничего не нашли. Тело аквалангиста выловили и увезли с собой наши советники с базы.

Аквалангистом был мужчина европейской внешности. Оружия при нем не было, но я не думаю, что это кто-то из местных решил понырять возле стоянки боевого корабля, который с завидным постоянством швырялся вокруг себя гранатами.

В 1986 года в Анголе шла одновременно не только гражданская война, но и война с ЮАР на юго-востоке страны. Подорванное, и лежащее на мелководье, словно выброшенный на берег кит, гражданское судно из ГДР, постоянно напоминало, что не всё спокойно в этой африканской стране. Если врага не видно – это не значит, что он не присутствует рядом с вами. А наглости и дерзости спецслужбам ЮАР было не занимать.

Я хочу упомянуть случай происшедший с моряком одного из рыболовных судов в заливе Луанды. Об этом случае официально доводили вахте ППДО, чтобы не теряли бдительность, и много лет спустя мне в деталях о нём поведал один из офицеров «Стройного», а тот подробности слышал от самого комбрига 30 оперативной бригады капитана первого ранга Ушакова В.Ф.

Советский рыболовный флот не боялся дальних морских рейсов и, наверное, нет в океане мест, где бы наши трудяги не закинули хотя бы разок свои объемистые сети. У побережья Анголы советские рыболовные суда чувствовали себя как дома. Тем более некоторые суда ловили рыбу по договору с для самой Анголы. Как и в Западной Сахаре днем они трудились в Атлантике, а на ночь заходили в залив Луанды. Порой набиралось до 30 судов. Суда становились на якорь, а экипажи мирно отдыхали.

В одну из прекрасных ночей августа на одном незаметном, и мало выделяющемся среди ряда таких же тружеников рыболовных судов, молодой парень, радист по специальности, вышел на верхнюю палубу покурить. Не успел он прикурить, как некто невидимый нанес ему удар сзади по голове и со связанными руками он оказался в воде. В воде его подхватили под руки два пловца в масках и гидрокостюмах. Очухался и начал он соображать только на берегу. К его счастью, фортуна в этот раз была не на стороне диверсантов. Что-то пошло у них не так.

Ночи в Луанде неровня туманным непроглядным ночам Намибе. Темно-бархатные ночи Луанды наполнены светом, отражающихся в спокойных водах залива далёких, но таких ярких звезд и созвездий. Не удивительно, что их выход на берег попал в поле зрения кубинского мобильного патруля. Диверсанты залегли. Наш моряк, пользуясь отсутствием кляпа во рту, возможно, кляп в рот ему не всунули, чтобы не захлебнулся, когда тянули в воде к берегу, закричал как резаный, чередуя русский разговорный и матерный. Диверсанты в бой вступать не стали и ушли водой, Моряка кубинцы доставили в посольство. Так как было не понятно, с какой целью юаровский коммандос похитили нашего моряка – от греха по дальше его ближайшим военно-транспортным самолётом отправили в Москву. За чем-то он им нужен был. Тем более он был радистом. Об этом, наверное, мы не узнаем никогда. Спецслужбы умеют хранить свои тайны.

С целью недопущения повторения подобного факта и борьбы с подводными диверсантами, командованием было принято решение на осуществление дополнительных мер. В частности, проведение дополнительного гранатометания. Теперь каждую ночь, от нас или морпехов, которые прибыли в Луанду на Большом десантном корабле «Комсомолец Карелии», отходил катер с вооруженными моряками и несколькими ящиками гранат. Мы прозвали его «Ночной патруль». Пару раз в составе «Ночного патруля» пришлось побывать и мне. В задачу «Ночного патруля» входило патрулирование залива и охрана судов, находящихся на рейде.

Катер осуществляющий патрулирование подходил к рыбацкому судну. За борт летела граната. Если надо вторая. Пока не покажется вахтенный и голосом не сообщит «У нас всё спокойно». Затем катер следовал к другому судну. И всё повторялось. Ухо востро нужно было держать в районе плавучего сухого дока. Он находился у восточного побережья залива. До берега рукой подать. И можно было попасть под обстрел. Видеть, что к тебе тянется трассирующая очередь – приятного мало. Тут всё зависело от реакции стоящего у штурвала катера офицера.

Вообще-то, в Луанде по ночам в то время объявлялся комендантский час. Лично у меня сложилось мнение, что комендантский час был только на бумаге. Всю ночь темноту африканского ночного неба над Луандой в разные стороны рассекали разноцветные трассеры. Кто с кем и по ком стрелял? Было тайной за семью печатями, но патронов явно не жалели. Война. И это чувствовалось, и УНИТА – это были не пустые слова. Местные это слово из пяти букв ох, как знали.

II

Я уже упоминал, что «Стройный» стоял кормой к причалу на песчаной косе, где размещалась военная база ангольского флота. Восточный берег косы примерно на половину длины был забетонирован под широкий и удобный причал. В базе имелись казармы, складские помещения, довольно большой строевой плац, волейбольная площадка, небольшой стадион. По левому борту от «Стройного» пришвартовалась плавучая мастерская (ПМ-64). Расстояние между нашим кораблем было значительным и позволяло пришвартовываться появлявшимся из океанских вод подводным дизельным лодкам или нашим сухогрузам. В крайнем случае ПМ-64 просили ненадолго отойти, и уступить место сухогрузу для разгрузки.

Как-то раз я заступил вахтенным у трапа. В основном при нахождении в Луанде службу я нёс вахтенным ППДО. График несения службы был не таким напряденным, как Намибе. Мог на службу заступить и через 12, 16 часов. В основном через 8 часов. Однако это не значило, что 12 или 16 часов ты будешь отдыхать. Как бы не так. В эти двенадцать часов, ты можешь и в «Ночной патруль» сходить на катере на 2-3 часа ночью, то вахтенным у трапа раза два между основной вахтой заступить, то в вооруженную охрану товарищей попасть, которые в адмиральский час соизволили на пляж сходить покупаться. О походах на пляжах я чуть ниже. Так как материальная часть у меня вышла из строя, служба моя состояла вахта, сон, опять вахта. В перерывах между ними четыре раза в сутки приборка на верхней палубе и работы по покраске закрепленного участка шкафута.

В это время по левому борту шли разгрузочные работы наше сухогруза. Местные ангольские военнослужащие загружали в наши УРАЛ большие деревянные зеленого цвета ящики с оружием. При смене предшествующий мне вахтенный передал мне указание: «Толян! Тут мужик в «гражданке» подходил. Представился каким-то советником. Просил считать сколько машин ангольские вояки загрузят. Я насчитал пять». Считать так считать. Какие проблемы, это же не ящики тягать.

За время моей вахты от причала отошли четыре груженных под завязку машины. Моя вахта уже заканчивалась, когда к сухогрузу подъехал, наш советский УАЗ. Из него вышли два наших советника и с ними ангольский военный в униформе. Судя по тому, как возле него забегали ангольские военные – чин у него был не маленький. Наших, советских советников и специалистов, мы вычисляли очень просто: все советские специалисты и советники в Луанде были одеты в одинаковый фасон рубашки с короткими рукавами и одинакового цвета штаны. Если в Луанде встретишь двоих мужчин, одинакового одетых, так и знай – наши родные, советские.

Побыв немного у сухогруза, к моему удивлению троица направилась к нашему кораблю. По трапу подниматься не стали. Один из советников, офицер возрастом около сорока лет, задал мне вопрос:

– Вахтенный! Вы машины с грузом считали!

– Так точно! – ответил я по-уставному, нисколько не сомневаясь, что перед мной старший офицер.

– Сколько насчитали?

– Девять.

– Вы ничего не путаете? – переспросил меня офицер.

– Никак нет!

– Когда вы заступили на вахту? – продолжал меня пытать офицер

– В 12:00.

– Сколько машин отошло от сухогруза за время вашей вахты?

– Четыре.

– Вы ничего не путаете? – один и тот же вопрос повторно задал мне офицер.

– Я что похож на идиота, или до пяти считать не умею? – хотелось задать мне вопрос, но вместо этого, как попка-дурак, не понимая, к чему эти дурацкие вопросы, повторил уставной ответ: – Никак нет!

– Вызовите стоящего перед вами вахтенного! – голосом, не терпящим возражений, отдал мне команду офицер.

– Есть!

Через дежурного по кораблю предыдущий вахтенный был вызван к трапу.

– Сколько машин отошло от причала за время вашей вахты? – один и тот же вопрос который раз задал офицер.

– Пять, – нисколько не раздумывая, ответил мой сослуживец.

Весь наш разговор у трапа корабля второй офицер, оказавшийся переводчиком, переводил ангольскому военному. Тот всё время стоял с умным видом и качал как лошадь головою сверху вниз. Это его качание обозначала: «Да! Понимаю».

– Теперь вы убедились, что одна машина с грузом на склад не дошла? – задал вопрос, больше похожий на констатацию факта, начинающий терять терпение советский офицер.

Вопрос тут же был переведен на португальский ангольскому должностному лицу. Тот, выслушав до конца перевод вопроса, тяжело вздохнув, обреченно произнёс только одну фразу, не требующую перевода:

– УНИТА.

Офицеры не стали больше задавать нам вопросы и, не попрощавшись, направились в сторону машины.

– Это, что получается? – начал подводить я вслух итоги разговора, – УНИТА сперла целую машину оружия?

– С чего ты взял, что это дело рук УНИТА? – не согласился со мной дежурный по кораблю. Он прибыл к трапу одновременно со вторым вахтенным и присутствовал при концовке разговора. – Вполне вероятно сами ангольские военные по дороге разгрузили машину в тихом месте, и потом толканут оружие на чёрном рынке. – резонно подвёл итог дежурный офицер.

Всё может быть под этим небом. Если в этом случае причастность УНИТА под большим вопросом, то во втором – у меня вопрос: «Кто? Если не УНИТА?»

III

Где-то примерно на середине песчаной косы, защищающей город и порт от гнева Атлантического океана, бетонный забор, ограждающий военную базу, и территория самой базы заканчивались. В этом месте имелось самое настоящее КПП. Базу строили португальцы для себя и основательно. Через это КПП мы каждый раз выходили на пляж, и с этим КПП связан второй случай, но о нём позже. Пока остановимся на культурно-массовом мероприятии под названием поход на пляж.

На календаре стоял август. В Луанде июль и август считаются самыми холодными месяцами года. По местным меркам июль-август-сентябрь – зима. Нам бы такую зиму. Температура воздуха днем в среднем 26 градусов. Ночью она падала, но не значительно. Службу нести в ночное время было одно удовольствие. Не надо было утепляться как в Намибе. В морской тропической форме телу было легко и комфортно. А какие в Луанде ночи! Небосвод над городом в это пору года абсолютно чистый, наполненный ярким светом далёких звёзд и созвездий. Самое яркое и красивое из которых созвездие Южного Креста. Взглянув на него один раз, понимаешь откуда у него такое название. Для верующих людей – этот как знак Божий. Испокон веков созвездие Южного Креста для мореходов являлось указателем южного полюса нашего Мира: на него всегда показывает длинная перекладина Креста.

Температура воды в океане около 20 градусов. Для нас североморцев настоящее парное молоко. Почему бы не воспользоваться уникальной возможностью и не пополоскать ноги в водах Южной Атлантики? Командир корабля долго не колебался и принял соломоново решение: во время «адмиральского часа» матросам, не задействованным на службе, разрешалось сходить с корабля, и культурно провести время на пляже. Ключевое слово «культурно», потому что соблазн уронить «облико морале» советского моряка был велик.

В Африке распорядок дня, несмотря на то что стояли у причала, был по ходовому, т.е., обед был в 12 часов. Сразу после обеда до 15 часов «адмиральский час». Ты мог завалиться на шконку и поспать, а мог н пойти на пляж. Пойти не значило, что ты собрался и пошёл. Мы же на флоте. За сутки нужно было записаться у дежурного по боевой части. Тот подавал списки желающих дальше по команде. Назначался старший группы кто-то из офицеров и в ему помощь кто-то из мичманов. Назначалась вооруженная охрана минимум четыре матроса. Один пулеметчик и три автоматчика. Охрана лишней не была.

Через полчаса после объявления обеда группа с вооруженной охраной строем выдвигалась через КПП. Идти до пляжа было не больше пяти минут. Нужно было только перейти асфальтную дорогу, проходящую через всю косу вдоль западного берега. Пляж на косе сказка: мелкий морской песок вдоль всего берега с неторопливо накатывающими на него небольшими океанскими волнами.

По прибытию на пляж строй моряков разворачивался лицом к океану. И только после того как все разделись и аккуратно сложили и положили перед собой ровными рядами свою тропическую морскую форму – разрешалось купаться. Мы же на флоте. Должно всё быть хоть и безобразно, но однообразно. В это время пулеметчик на правом фланге занимал позицию, держа на мушке территорию с дорогой, идущей по косе от города к нам. Один из автоматчиков занимал позицию на противоположном фланге. Двое других оставались на месте охранять сложенную на песке форму, ибо ноги ей приклеить могли запросто.

На пляже тусовалось много местной детворы. Поразительно, местные взрослые нас понимали ни в зуб ногой, а вот малышня – дольно сносно могла общаться на русском языке. Сказывалось присутствие советских моряков в Анголе. Малышня всегда была готова сфотографировать за компанию.

Как-то раз, немного поплавав, я блаженно растянулся на мягком как перина и теплом как русская печка моей бабушки песке, в то время как мои боевые товарищи, по поросячьи повизгивая, барахтались в накатывающих на берег волнах. Сказывалась усталость. С четырёх утра до восьми я стоял на вахте. Однако приятная дремота, в которую стало погружаться расслабленное после плавания тело, была самым наглым образом прогнана прочь легкими толчками в плечо.

–Амиго! Амиго! Хочешь? – «амиго» было произнесено по-португальски, но слово «хочешь» звучало на чисто русском языке. Я открыл глаза и увидел перед собой чёрного мальчугана лет десяти-двенадцати.

– Чего? – окончательно прогоняя дрёму, произнёс я.

– Будешь? – и этот мальчуган руками изобразил жест обозначающий половой акт.

–Ты чего несёшь? – переведя тело из горизонтального положения в сидячее, последовал мой вопрос.

– Не тормози! Ты секса хочешь? – показывая полное владение русским разговорным языком задал вопрос этот маленький приставала.

– Чего? – не веря своим ушам, который раз слетел с моих губ один и тот же вопрос.

–Две буханки вашего хлеба, – и мальчуган, повернувшись в пол-оборота, указал рукой на стоящую поблизости кокетливо улыбающуюся девочку подростка, – и можешь заняться с ней любовью. – После чего с гордостью добавил: – это моя сестра.

Мозг не хотел верить услышанному. Брат торгует сестрой. Как такое может быть? Теперь я стал задавать вопросы этому ангольскому ребёнку:

– У тебя родители есть?

– Только мама, – грустно ответил маленький «сутенёр».

– Братья и сёстры есть?

– Два брата.

– Работают?

– Нет, – ответил мой визави и потом добавил: – Одного забрали служить в правительственную армию, второй в УНИТА.

– Как в УНИТА? – ничего не понимающий произнёс я. Ответ ещё больше поверг меня в шоковое состояние.

– Там больше платят. Я подросту и тоже в УНИТА пойду.

А ни фига себе как девки пляшут! Я сидел на песке и переваривал услышанную информацию. Бедная страна, а она действительно была бедная. Сколько раз, стоя вахтенным у трапа, я наблюдал, как местные детишки в поисках куска хлеба и каши поджидали наших моряков у мусорных баков. После завтра, ужина или обеда всегда оставалась каша или кусочки хлеба. Остатки пищи сбрасывались в бочки и выносились на причал в мусорные баки одновременно с трёх советских военных кораблей. Первыми на пищевые отходы набрасывались дети. Стоило нашим матросам отойти, как тут же появлялись взрослые и прогоняли детей, и сами начинали рыться в мусорных баках. Голод толкал их на это, и нельзя за это их осуждать.

В тот раз день был полон сюрпризов. Маленький «сутенёр» – это было только начало.

Не успел я до конца поговорить про жизнь с моим новым амиго, как рядом с неожидающими подвоха, советскими военными моряками, мирно и безмятежно отдыхающими на пляже, остановился японский микроавтобус. Из него вышли восемь прекрасных представительниц человечества. Половина европейской внешности (а говорили, что все португальцы сбежали), вторая половина мулатки. Всё-таки португальцы поработали немного над изменением местного генофонда.

Местные соблазнительницы, скинув прозрачные блузки и шорты, остались в одних мини-бикини, и, словно на подиуме, под восторженные взгляды моряков, продефилировали к прибрежной кромке. А когда они стали играть в пляжный волейбол, демонстрируя во всей красе юные, изящные тела и свои ничем не прикрытые прелести – у многих моих товарищей слюни так и потекли по бороде. Смотреть как они соблазнительно раз за разом машут руками, приглашая нас к ним присоединиться, и на колышущиеся в такт их движения, едва прикрытые узенькими кусочками материи сексуальные груди – было смерти подобно. Инстинкты, заложенные в нас матушкой природой, ох, как сильны…

Вновь нарисовался мой амиго. Пока я сидел и размышлял о превратностях судьбы, он успел побеседовать о чём-то с водителем микроавтобуса, на котором прибыли местные искусительницы, и теперь выступал от лица сутенера:

– Девочки интересуются, почему вы к ним не присоединяетесь? – на правах старого знакомого начал подрастающий сутенер и потом немного помявшись добавил: – Они готовы подарить вам свою любовь, только за деньги.

– Что? – эти слова принадлежали офицеру, который возглавлял группу культурно отдыхающих моряков.

– Это лучшие девочки. Они только за деньги, но для советских моряков готовы уступить. Я готов поговорить с их старшим, – как ничего не бывало продолжал гнуть свою линию местный мальчуган.

– Пацан, – прервал местного паренька офицер, – иди учи уроки!

– Я в школу не хожу, – огрызнулся мальчуган.

К сожалению, всё хорошее также, как и плохое, имеет свойство заканчиваться. Адмиральский час близился к завершению и мы, построившись, строем выдвинулись к КПП. При подходе к КПП бросилось в глаза, что возле него собралось подозрительно много ангольских военных. Они все стояли кругом, с наклоненными головами вниз. Из-за большого количества военных не было видно, что так тщательно они рассматривают.

Когда мы с ними поравнялись, то невольно остановились: на земле лежал ангольский военнослужащий. Он был мёртв. Ровно по середине лба красовалось ровной формы красное пятнышко. Это было входное отверстие от пули, оборвавшей его жизнь.

Один из ангольцев сбивчиво объяснил, что солдат стоял за КПП и, обернувшись лицом к дороге, курил. Второй военнослужащий, нёсший совместно с ним службу на КПП, увидел, что его напарник внезапно упал. В это время мимо проезжала машина. Стреляли видно из неё, но выстрела никто не слышал. Подводя итог своим объяснениям, наш собеседник многозначительно произнёс: «УНИТА».

В стране шла гражданская война, а гражданская война характеризуется втягиванием в неё большого количества населения. А кто и за что воюет? Только облакам, наверное, известно…

Ангола – прекрасная африканская страна с чудесным тропическим климатом и такими же проблемами, соразмерными масштабу страны.

ДМБ в опасности

Незаметно моя служба подошла к концу. 26 марта 1987 года реализовались в действительность слова дембельской песенки: «…Спи карась. Спокойной ночи. Пусть приснится тебе дом родной, пива море, водки таз и Соколова Указ». В этот день в прессе был опубликован Указ Министра обороны Советского Союза Маршала Соколова С.Л. об увольнении в запас и призыве на срочную военную службу нового пополнения. Наконец мой призыв дождался этого дня. С этого дня я уже считаюсь гражданским. Ещё немного, какой-то месяц, и я последний раз, отдав воинскую честь кораблю, сбегу счастливый по трапу на причал, на встречу такой близкой и одновременно далекой гражданке.

Нет ничего хуже, чем ждать. Время тянется медленнее черепахи. Корабль стоит у причала. Ходовую вахту нести не надо. Изредка заступаю вахтенным у трапа. Хоть какое-то разнообразие. Наконец, на корабль прибыло на смену моему призыву новое пополнение: 78 молодых моряков. Из них 68 моряков, все как один представители Средней и Центральной Азии. Я еще не знал, что это обстоятельство сыграет ключевую роль в мой флотской судьбе. А вот командир корабля догадывался, поэтому, когда он вышел посмотреть на прибывшее пополнение его первые слова были: «Твою мать! Что я буду с этими раскосыми детьми солнца делать?» Капитан второго ранга Зюбрицкий А.С., в отличие от старпома, крайне редко прибегал к русскому разговорному не литературному языку.

Мне повезло. В команду «Вымпел», мне на замену, прислали одного из десяти представителей славянского союза многонационального народа СССР. Вообще то, замена мне, как командиру отделения уже была. Перед выходом на боевую службу в Анголу в команду «Вымпел» пришёл Чёрнявский Сергей. В отличие от меня и Лёхи Турсина он имел серьезное фундаментальное техническое образование и с техникой был на «ты». Опыта работы на станции у него было меньше чем у меня, но навыкам работы на станции он мало чем уступал мне, а что касается технической стороны эксплуатации станции, то в этом вопросе Чернявский на две головы был выше меня. Он должен был стать командиром отделения «вымпелистов» после моего ухода.

Новобранец оказался сообразительным пареньком, и я занялся его обучением. Всё что знал и умел, я попытался вложить в его голову. Обучение происходило без «годковщины». С первого дня я взял его под свою опеку. Зная меня, представители «годковщины» и не пытались его трогать, и ни о какой-то работе по ночам, через что прошёл я, и речи не могло быть.

Служба у парня начиналась строго по уставу. Ещё тогда я взял на вооружение принцип: «Доверяй – но проверяй», поэтому составил график изучения необходимого, и постоянно контролировал процесс усвоения им знаний, и учил работать на станции. Я был заинтересован в его подготовке, так как командир радиотехнического дивизиона, однозначно заявил, что как только молодой моряк сдаст на допуск к самостоятельному несению службы – я могу собираться на ДМБ. Свое слово командир дивизиона, старший лейтенант Иванов В. М. держал всегда.

Через месяц обучения мой протеже отправился к командиру дивизиона сдавать на допуск. Результат – не сдал. Это был удар по моему профессиональному мастерству и самолюбию. Перед отправкой на сдачу я лично ещё раз проверил, как он всё усвоил. Новобранец знал, всё необходимое для допуска.

Я не мог это отпустить на самотёк и прибыл в каюту командира дивизиона для выяснения причин провала моего ученика. После получения разрешения обратиться я задал вопрос:

– Разрешите узнать почему не сдал на допуск мой ученик?

– Он не знает, что такое «БКЖМ», – как ни в чем бывало, констатировал старший лейтенант Иванов В.М.

К своему позору, что такое «БКЖМ» я не знал, поэтому вынужден был позорно ретироваться из каюты.

Нужно было срочно восстанавливать этот пробел в знаниях. Вопрос: «Как?» Ноги сами привели меня в каюту мичманов. На нашем корабле все мичмана жили в одном большом кубрике. Среди мичманов было несколько старых, просоленных водами всех океанов, как вобла на Одесском привозе, морских волков. Хотя они любили, ехидно покуривая на полубаке, вешать лапшу на уши молодым морякам, рассказами о походах с самим Нахимов, но дело морское они знали. К моему большому удивлению, ответа от них я так и не получил. Я даже не знал к какой области относится это проклятое «БКЖМ»: к устройству корабля, к системе пожаротушения, или это часть системы вооружения. Осталось одно – уточнить, что скрывается за этими четырьмя буквами у командиров боевых частей корабля. Два дня я как Ванька-дурачок приставал к офицерам с тупым вопросом: «Что такое БКЖМ?» Результат – тот же. Все пожимали плечами. Единственный командир БЧ-5 сказал мне, что это какой-то подвох, так как он знает всё про наш славный «Стройный» от киля до клотика и на флоте не первый день.

Набравшись наглости, на третий день после провала моего ученика я прибыл к командиру дивизиона старшему лейтенанту Иванову В.М. и доложил, что мною проведен поголовный опрос всех мичманов и командиров боевых частей, – никто не знает, что такое «БКЖМ». Старший лейтенант улыбнулся и весело сказал: «Всё просто, Пашко. БКЖМ – это большой кусок жареного мяса.» Я остолбенел от такого поворота, а старший лейтенант, увидев мой идиотский взгляд, дружелюбно добавил: «Ты проверку прошел. Ты неплохо подготовил молодого моряка, скажи пусть зайдет ко мне. Я подпишу его допуск к несению самостоятельной службы». Слов у меня не было, конечно без юмора никуда, но не да такой же степени…

Я стал на один шаг ближе к ДМБ. Наступило 1-ого мая. На берег сошел так называемый «нулевой сход». Лучшие из лучших: два моряка из БЧ-5. Один из них был награжден медалью «Нахимова» за боевую службу в Анголе. В советское время многие мероприятия были приурочены к значимым датам. Впереди 9 мая – День Победы. Это значит, что отправят на дембель большую группу. У меня были веские основания полагать, что я попаду в число счастливцев, так как 4 мая 1987 года было ровно три года как я на службе. Но кто же знал, что именно в этот день судьба сыграет со мной роковую шутку и дембель зависнет на неопределенное время.

Именно в этот день на послеобеденном построении командир корабля довёл до всех, что наш корабль в ближайшее время примет участие в крупномасштабных учениях Северного Флота под названием «Северная свадьба 1987», которые состоятся во второй половине июля 1987 года. В связи с тем, что учения имеют высший статус государственной важности (кто бы сомневался) – увольнение в запас военных моряков экипажей кораблей, которые будут принимать участие в учениях приостанавливается. Увольнение данной категории моряков будет осуществлено в начале августа.

От этого известия мне хотелось по-волчьи выть, ругаться дико матом и крушить всё на свете, причем одновременно. С одной стороны, я понимал, что учения серьезные, со стрельбами и выполнениями различных других боевых задач, что молодые моряки в основной массе нерусские и не втянуты в службу, необученные, поэтому командование подстраховывается, что опять Родина в опасности, что опять нужно её спасть.

С другой стороны, обо мне кто-нибудь подумал? Кто-нибудь подумал, что я не успею попасть на экзамены в институт, что я даже документы в приемную комиссию подать не успею? Это значит ещё один год коту под хвост. А как хотелось учиться! Мои одноклассники уже заканчивали учиться в высших учебных заведениях, а я ещё не начинал, и перспективы туманны и покрыты мраком. Никакого луча света в конце коридора. Почему всё самое лучшее в этой жизни достается мне? На душе было так паскудно и муторно, что ни словами сказать ни пером описать.

И небеса услышали причитания и стенания моряков БПК «Стройный», и вмешались планы командования Северного Флота. Не скрою, что моя скрипка в этом оркестре возмущенных была лидирующей.

Я уже упоминал, что весной 1987 года на БПК «Стройный» на смену нашему призыву пришло 78 молодых моряков, из которых 68 все на одно лицо – нерусские. Я не хочу ни в коем случае упрекнуть какую-нибудь народность Советского Союза в отсталости или неполноценности, но вынужден констатировать, что многие прибывшие моряки плохо говорили на русском языке и требовалось значительно больше времени на ввод их в должность и приведению к нормальному бою.

Здесь я вынужден вернуться к «годковщине». Я никогда не оправдывал и не собираюсь оправдывать это уродливое, антигуманное и античеловеческое поведение некоторых людей. Но в плане ввода в должность, где требовалась усвоить элементарные знания, через оплеуху процесс обучения проходил значительно быстрее. О процессе обучения я подробно рассказал в главе «Годковщина» и останавливаться не буду. В этом плане «годковщина» играла положительную роль. Весной 1987 года на «Стройном» да и на всём Флоте основательно взялись за это уродливое явление. В результате это сказалось на подготовке молодого пополнения.

В мае 1987 года БПК «Стройный» горел. Горела газотурбинная установка кормовой машины и горела по-взрослому. Пожар тушили всей эскадрой. Причина пожара – человеческий фактор. На вахте стоял молодой моряк. Не досмотрел, потому что заснул. Результат – пожар. Об учениях и не могло быть речи. Красавца «Стройного» на буксире должны были тянуть на завод в Мурманск. Наконец, вспомнили о нас, дембелях.

Мой призыв к этому времени «припух» окончательно. Мы служили уже четвёртый год. В наряды нас не ставили. На построения мы не ходили. Целыми сутками спали в постах или курили на баке, с завистью наблюдая, как с других кораблей уходят счастливые моряки на гражданку. Нет ничего хуже, чем ждать.

И вот исторический момент. По громкой связи передали небывалую команду: «Дембелям 1987 года построится на вертолетной площадке!» Чтобы не затупили и построились, дежурный по кораблю добавил: «Построением руководит командир корабля.» Не помогло. Командира корабля – капитана второго ранга Зюбрицкого А.С. любили и уважали, но всё равно собрались на вертолётке только через 40 минут. Не так-то просто было со всех шкер повытягивать дембелей.

Командир как всегда был краток: «Мужики! В свете последних событий в учениях мы принимать участия не будем. Делайте дембельский аккорд – и увольняйтесь.» Дембельский аккорд – это разовый объем каких-то работ, от выполнения которого зависит увольнение в запас военнослужащего. На кораблях Военно-морского Флота эти работы были связаны с покрасочными работами.

С легкой руки командира на корабле началось что-то невообразимое. И это невообразимое проходило по ночам. Благо ночи стояли белые, а дембеля работали как черти. За ночь коридоры, кубрики, посты многочисленные тамбуры и другие закоулки перекрашивались, и утром радовали глаз свежей новизной. В столовой на вечно зеленой переборке вдруг зацвели такие милые глазу русские березки, призывно зовущие к себе тонкими ветвями с только что распустившимися клейкими листочками.

Шестеро моих товарищей за четыре ночи перекрасили весь корабль. В повседневном режиме этот процесс у всего экипажа занимал целую неделю. Так велико было желание последний раз сбежать по трапу корабля. Наступила и моя очередь. Я только не поспал три часа ночью – и на утро моя радостная физиономия как в зеркале отражалась на сверкающих под лучами корабельного освещения свежеокрашенных переборках поста, и такой заветный обходной лист у меня в руках. Ещё два часа приятной беготни за командирами подразделений с целью получения автографа, свидетельствующего, что матрос Пашко никому ничего должен и всё: завтра я в последний раз сбегу по трапу корабля. К этому моменту времени в радиотехническом дивизионе и дивизионе связи моряки моего призыва уже все уволились. Превратности судьбы: я был не самым лучшим моряком, но и не самым последним разгильдяем, а увольнялся самым последним. Самое «лучшее» в этой жизни почему-то достается мне Можно перевести дух и расслабиться. Но не тут-то было. Оказывается, Минздрав прав, когда постоянно бубнит, что курить вредно.

Не подозревая, что судьба приготовила мне очередной «подарок», я стоял в кормовом гальюне и, растягивая удовольствие, наслаждаясь каждой затяжкой, неторопливо покуривал, радостно представляя возвращение домой. Очередной «подарок» судьбы материзовался в лице неизвестного мне капитана первого ранга (арм.полковник), который словно чёрт выскочил из табакерки прямо в кормовой гальюн нашего корабля.

– Товарищ матрос! – резануло мне по ушам, и тон, с которым эта фраза была произнесена, заставил меня вернуться в реальность и вспомнить, что пока я ещё боевая единица Военно-Морского Флота, самого большого государства на свете под названием Союз Советских Социалистических Республик. – Почему курите в кормовом гальюне? Я к вам обращаюсь, товарищ матрос! – Не унимался неугомонный капраз (капитан первого ранга).

Я был вынужден потушить сигарету и элегантным щелчком отправил окурок в дальний угол гальюна. Окурок изящно приземлился прямо в центр корзины для мусора. Класс!!! И только после этого принял строевую стойку. А капитан первого ранга разбушевался во всю: с него так и пёр словесный понос, сопровождающийся обильным разбрызгиванием слюней ярости.

– Я флагманский специалист, – не унимался капраз, –. отправлен командованием Северного Флота для наведения уставного порядка на вашем корабле.

– Я рад за вас, – хотелось ответить, но, естественно, я молчал. Так мысли вслух. – Ну и за чем, ты мне это доводишь? Рисуешься, что крутой перец? Флагманский специалист только по чём? – хотелось спросить. – На рукаве шеврон «масловский» – БЧ-5, а ревёшь про дисциплину. Твоё место там, в трюмах, среди грохота машин и газотурбинных установок. Кому я попался? Это надо же так залететь перед самым ДМБ. В который раз дембель в опасности. Флот, я тебя люблю! Но чтоб ты знал, как я хочу домой!

– Каленным железом я буду выжигать бардак и малейшие поползновения нарушения воинской дисциплины. Это надо же! Из-за разгильдяйства, какой-то нарушитель воинской дисциплины, как Вы, товарищ матрос, чуть корабль не спалил, – гнул свою линию капраз.

– Ах, вот, где собака зарыта! Как всегда, причину случившегося никто знать не желает, а ищут стрелочника, и меня капраз решил сделать козлом отпущения. Только я, товарищ капитан первого ранга, никогда злостным нарушителем воинской дисциплины не был. Конечно я не святой, числится за мной кое-что, так по мелочам, но с первого и до сегодняшнего дня тянул я флотскую лямку повседневности как положено. Чего ты ко мне прицепился? Я уже три года и двадцать три дня как добросовестно исполняю свой конституционный долг, – хотелось мне ответить, но наученный горьким опытом я молчал. Побесится и стихнет.

Да, с моей стороны это был залёт. Курить в кормовом и носовом гальюне разрешалось только на ходах, когда корабль в море. Остальное время за волнорезом на баке. По «иерархической лестнице залётов» – это было не самое строгое нарушение. Офицеры и мичманы пресекали данное правонарушение, но жестко за это не наказывали. В гальюне кругом железные переборки и вода. Гореть нечему. Последний раз, когда меня с курением в гальюне прихватил старпом –я покрасил звёзды на погонах корабля. И всё.

Строго наказывалось и пресекалось на корню курение на боевых постах и кубриках. За три года службы я себе это ни разу не позволил. Не потому что боялся наказания, а потому что у меня есть жизненные принципы, через которые я никогда не переступлю, и я – военный моряк. Со всеми вытекающими.

А капраз разбушевался во всю. Моё молчание подливало масло в огонь его «праведной ненависти». С него так и пёрло: «Товарищ матрос! Ваша фамилия? Представьтесь, как требует устав! Почему одеты не по форме?»

Вот чёрт! Это надо же, самого тупого солдафона судьба подкинула мне на дорогу перед дембелем. Не зря Минздрав предупреждает: курение вредно для здоровья. Почему солдафон? Потому что значок «За дальний поход» на морском кителе у нашего капраз отсутствует. Это надо же, перед мною офицер из разряда «береговая крыса», тот, кто никогда в море не был. И он припёрся наводить порядок на настоящий, не побоюсь этого слова, боевой корабль Северного Флота. У которого, за кормой не одна боевая служба в горячих точках.

В этом месте я отступлю от хроники повествования и поясню, что для настоящего моряка значит значок «За дальний поход». Судьба сложилась так. Что через некоторое время мне на плечи легли погоны офицера-пограничника Республики Беларусь. В течении почти тридцати лет у меня на погонах менялось количество звёзд и их размеры, но на повседневном кителе, на правой стороне груди, всегда висел на видном месте значок «За дальний поход». И я был не один офицер-пограничник Беларуси у кого на груди красовался этот значок. Ни один проверяющий на строевом смотре никогда не посмел дать команду его снять. Даже самый строгий и «по пояс деревянный» проверяющий знал: значок «За дальний поход» – это знак воинского отличия, и кому попало его не дают, его нужно заслужить.

– Матрос Пашко.

– Матрос Пашко, – ехидно улыбаясь, записал мою фамилию борец с разгильдяйством на флоте в увесистый блокнот, больше похожий на бухгалтерский гросбух, который тут же спрятал в кожаный портфель. Видно много в нём компромата, раз бережет его как зеницу ока. – Я вас спрашиваю, почему одеты не по форме?

Действительно, я хотя и стоял по стойке «Смирно», но был одет не в повседневную матросскую робу, а в спортивный костюм. На то были веские причины. Дело в том, что по давней морской традиции, когда дембель спускается в кубрик и сообщает, что у него на руках обходной лист – его товарищи набрасываются на него как стая голодных волков, и рвут на нём морскую форму в клочья. Тем самым как бы, совершая магический обряд, возвращения военного моряка в лоно гражданского общества. Кроме того, второй комплект морской робы я давно отдал молодому моряку на подмену, а спортивный костюм, который красуется на мне, завтра тоже достанется одному из молодых салаг. Я не стал всё это объяснять и только доложил:

–У меня завтра ДМБ.

– Ну и что?

– А то, – хотелось добавить, перефразируя одного из классиков, – что ты далёк от флота, как несчастные народники от народа, раз не знаешь традиций.

– Не уволитесь пока не соберете две с половиной тысячи окурков, – вынес мне свой приговор капраз.

– Чёрт! Это сколько пачек сигарет нужно купить? – пробежали мысли в моей голове, – Если даже каждую сигарету разрезать на три части и подкурить? – подсчитать в уме быстро не получалось. Я даже в мыслях не допускал, что буду по несколько раз на день ходить за волнорез, и как нищий негр, где-нибудь на Бродвее в Штатах, «бомбить» мусорную корзину. Я же военный моряк!

– Не слышу ответа! Вам понятен приказ?

– Так точно.

– Свободны! Можете начинать собирать «бычки» (окурки)», – и змеиная улыбка расползлась по лицу капраза.

Вот это влип! Я понимаю, что судьба ко мне не слишком благосклонна, но не да такой же степени? С этим нужно что-то делать? Ноги сами принесли меня в каюту командира дивизиона. Да и устав требует, что, получив взыскание, военнослужащий обязан доложить об этом своему непосредственному командиру подразделения.

«Да, Пашко! Умеешь ты находить приключения на свою задницу», – выслушав мой доклад, произнёс старший лейтенант Иванов В.М. Мой косяк однозначно. Спорить нечего. В этот раз комдив прав на сто процентов, хотя в жизни я приключений не ищу, они меня сами находят, а если точней, всю жизнь я попадаю в сложные ситуации с чей-то подачи. Поэтому стоял и молчал. «Ладно, – продолжал командир дивизиона, – завтра я заступаю дежурным по кораблю. Как только объявят вечернее построение, прибудешь к помещению дежурного по кораблю. Форма одежды парадная. И попытайся завтра ни куда, а главное, никому не залезть».

На календаре 27 мая 1987 года. Памятный день в моей жизни. С нуля часов следующих суток меня уже не будет в списке личного состава экипажа БПК «Стройный». Это сейчас корабельный устав требует, чтобы проводы уволенных в запас проходили в торжественной обстановке. В советское время всё было обыденно. По громкой связи объявили вечернее построение на вертолетной площадке. Я прибыл к помещению дежурного по кораблю. Командир дивизиона старший лейтенант Иванов В.М. строго осмотрев мой внешний вид, поблагодарил меня за службу, по-мужски крепко пожал руку, вручил военный билет и пожелал счастливого пути. С сослуживцами я уже попрощался. Осталось только сбежать по трапу на пирс. Элементарно. Только на первый взгляд, и только не в моем случае.

В корабельном уставе СССР было прописано, что все военнослужащие при входе (сходе) на корабль (с корабля) обязаны отдавать воинскую честь флагу Военно-морского флота. В соответствии с установленным порядком при вступлении на верхнюю площадку трапа (сходни), военнослужащий поворачивает голову в сторону флага, который поднимается на кормовом флагштоке, и прикладывает руку к головному убору. Я так и сделал.

Кроме того, как только я сбежал по трапу, и мои ноги ступили на пирс, я выполнил, то что не требует исполнения корабельный устав, но требовало моё сердце. Я развернулся на сто восемьдесят градусов, застыл по стойке «Смирно», повернул голову в сторону флага и отдал воинскую честь. Приложив руку к головному убору, я исполнил ритуал, смысл которого заключался в том, что я продемонстрировал с каким большим уважением отношусь к флагу Военно-Морского Флота СССР, военному кораблю под названием БПК «Стройный», его экипажу, что я горд тем, что был его частицей.

И в этот момент, когда я застыл по стойке «Смирно», прощаясь с кораблем, находясь в состоянии близкому к религиозному экстазу, по ушам резануло: «Вахтенный у трапа! Немедленно задержите этого клоуна!» Кто бы сомневался. На краю вертолётной площадки с перекошенным от злости лицом красовался мой «хороший» знакомый, почти ставший мне «другом», всё тот же неугомонный капраз.

«О, небеса! Есть ли у этого человека с погонами капитана первого ранга что-нибудь святое? Меня, военного моряка Северного Флота, свято уважающего традиции флота, сравнили с клоуном, отставшим от цирка. Чего ты ко мне пристал?» – так и рвалось из сердца наружу. И реакция последовала. Только не речевая, а виде вербального жеста. Правая рука тут же вытянулась в сторону субъекта с погонами капитана первого ранга, а пальцы руки сложились в грубый жест, обозначающий одновременно насмешку, презрение и желание унизить оппонента, хорошо знакомый каждому советскому человеку жест из трёх пальцев под названием «кукиш».

Подобно любимой моряками песенной морской чайке, стремящейся в родную даль, в родную сердцу Белоруссию, держа в одной руке дембельский дипломат, а в другой бескозырку, я не стал дожидаться реакции моего визави и рванул по пирсу на встречу гражданке.

Я бежал и не знал: что отныне в моем сердце поселилась тоска по морю, по романтике дальних морских походов, что мое сердце навеки связано невидимыми и неразрывными нитями с душой боевого корабля под названием Большой Противолодочный Корабль «Стройный», что, будучи на морском побережье, неважно какого моря, я до боли в глазах буду всматриваться в морскую даль в надежде разглядеть силуэт горделивого, но такого родного мне корабля. Я ещё не знал, что БПК «Стройный» будет мне сниться всю мою жизнь, и всю свою жизнь я буду говорить судьбе: «Спасибо!» – за то, что юность моя прошла не в армейских сапогах, а морской робе и ботинках, на палубе одного из самых лучших кораблей Северного Флота. Флот как первая любовь, пусть даже неудачная, он в сердце навсегда.