Kitobni o'qish: «Непогрешимая Россия»

© Иванов А.М., 2024

© Книжный мир, 2024

© ИП Лобанова О.В., 2024

Непогрешимая Россия Анатолия Михайловича Иванова

Анатолий Михайлович Иванов – мыслитель масштабный.

Темы его исследований имеют, как правило, мировые, если не сказать, глобальные параметры.

Но… Какую бы тему не избирал учёный предметом своего интереса, везде непременно присутствуют российский ракурс, российский взгляд, российские параллели. Словом, Россия всегда обязательно и непременно присутствует! Причём Россия не с трусливыми оговорками «вместе с тем», не с либеральным картавым акцентом, а Россия – великая и, разумеется, непогрешимая.

Как и положено быть матери-Родине с точки зрения настоящих искренне любящих и страдающих за неё сыновей.

Тем не менее, собирая к изданию очередной сборник трудов А. М. Иванова, очень хотелось получить для этой книги что-то очень конкретное, на «злобу дня», с ясными ответами на не менее ясные вечные наши вопросы: «кто виноват?» и «что делать?». Однако, все мои тщательно аргументированные просьбы к учёному «что-то дать для сборника в формате про Россию здесь и сейчас» остались тщетны. При очередной встрече на квартире А. М. Иванова на все мои разной степени деликатности «заходы» мой собеседник реагировал приблизительно одинаково; пожимал плечами, покачивал головой, начинал задумчиво вглядываться в окно, за которым ничего, кроме стандартного пейзажа московского ограниченного многоэтажками двора, не было. Потом переводил взгляд на украшающую уже много лет подоконник того же окна китайскую розу (легендарный гибискус, что согласно восточной традиции имеет столько смыслов и символов) и просто… надолго замолкал. Уже хотелось досадовать на несговорчивость и непонятливость хозяина, но…

Потом я, кажется, понял…

Теперь, я не сомневаюсь.

Теперь, я уже совершенно уверен: Анатолий Михайлович Иванов чётко и ясно представляет всё, что будет и с Россией, и с людьми, в первую очередь с русскими людьми, что являются её гражданами. И в самом ближайшем, а, возможно, и в достаточно далёком, будущем.

И не потому, что переработал очень много умных и глубоких книг (многие из них, он, владеющий почти всеми европейскими языками, читал в оригинале).

И не потому, что умеет анализировать исторические факты и делать выводы по всем правилам науки.

А потому, что наделён Богом, в которого он, как ему кажется, не верит, то ли особым даром, то ли великим инстинктом высокого Предвидения будущего своей Родины.

Он знает это Будущее в деталях и подробностях, но ни за что не раскроет его нам, простым смертным.

Не потому, что боится ошибиться с прогнозом.

Тем самым Анатолий Михайлович Иванов просто… бережёт и спасает нас.

Ибо, если будущее Родины мрачно и трагично, он спасает нас, избавляя от преждевременной скорби и парализующего уныния. По сути, продлевает наши, пусть в этом случае, увы, тусклые и безрадостные дни.

Если же это будущее светло и счастливо, он опять спасает нас от преждевременной праздности и лености, от которых мы и без того страдаем долгие годы, если не сказать, века. Чтобы заранее не расслаблялись, не спешили вешать на «мирный гвоздик» то ли серп и молот, то ли заветный автомат Калашникова.

Чтобы сами приняли участие в великих битвах и трудах за это светлое счастье, дабы потом могли честно наслаждаться результатами этого участия.

Впрочем, лично я, знающий Анатолия Михайловича Иванова с начала 90-х годов аж прошлого века, со времён легендарного первого, тогда ещё по-настоящему действенного и боевого, состава редколлегии редакции газеты «Русский Вестник», абсолютно уверен: будущее России он видит исключительно светлым и великим. Независимо от того, в каких границах она будет существовать. Независимо от того, каким будет её государственное устройство, независимо от того, кто будет стоять на тот момент у руля власти в ней.

И это будущее будет… Естественно героическим! Обязательно победным! Непременно имперским! Что трижды естественно для истинно русского человека, каким Анатолий Михайлович Иванов и является.

Эта книга всему этому ещё одним подтверждением и является!!!

Борис Земцов

член Союза Писателей РФ заместитель главного редактора газеты «Русский Вестник»

 
Запад прогнивший, очаг безобразия,
Сгинь, и к чертям с матерями катись!
Есть только Русь меж Европой и Азией,
Только она ещё может спастись!
Нашим порядкам и сами не рады мы,
Нас и самих наше завтра страшит,
Только Европа с её гей-парадами
Пусть под Америкой тихо лежит!
Проклято будь «мировое сообщество»!
Чёрный тобою командует Дом
Он вытворяет всё, что захочется
И превращает планету в Содом.
Слово придумано «глобализация»
Но этой цели врагам не достичь!
Есть на Земле ещё Русская Нация,
Только она ещё может спастись!
 

(Если петь, то на мотив «Призрачно всё в этом мире бушуюшем…»)

А. М. Иванов, апрель 2014 года

Русский маяк

В 1999 году я написал статью «Италия как краеугольный камень Истории». В ноябре того же года она была напечатана в первом номере газеты «Иль Пополо д’Италиа». Газету с таким названием основал в 1914 году Бенито Муссолини, 85 лет спустя её издание решил возобновить Джузеппе Марторано. На первой странице первого номера новой газеты красовался портрет Муссолини и воспроизводилось его предсмертное письмо, а на последней была помещена означенная моя статья. Вот в каком соседстве я оказался!

Но статья эта была написана в развитие изложенной Ницше в «Генеалогии морали» концепции борьбы Рима с Иудеей, двух начал, которые Ницше соответственно называл «аристократическим» и «демократическим». Победу еврейского начала Ницше видел в торжестве христианства, реваншем римского начало стала эпоха Возрождения; новыми победами еврейского начала стали Реформация и Великая Французская революция – Ницше говорил, что всякая революция является выражением того же еврейско-христианского начала на языке насилия и убийств, а подмял её под себя Наполеон, новое воплощение Римского начала.

Я не сомневаюсь, что проживи Ницше ещё двадцать лет с небольшим, он и русскую революцию, «Великую русскую революцию», как стал писать в последние годы своей жизни С. Н. Семанов («Русское возрождение», М., Самотека, 2009, с. 3), зачислил бы в еврейскую категорию, как это до сих пор проделывают многие старорежимные русские патриоты, а Муссолини и фашизм приветствовал бы как новый контрудар римского начала.

Я обратил внимание на то обстоятельство, что эти контрудары каждый раз исходят из той страны, где как раз находится Рим. Италия была главным центром европейского Возрождения, Наполеон был корсиканцем, а корсиканцы, как говорил Гарибальди, «такие же французы, как я – татарин». Ну а Муссолини вернул на римский путь всю Италию и подумывал о распространении её опыта и на другие страны. В Италии была создана организация под названием Комитеты действия за универсальность Рима (КАУР), целью которой было создание международного объединения партий проитальянской ориентации. По ее инициативе в декабре 1934 года в Монтрё (Швейцария) был проведён Международный фашистский съезд, на котором были представлены организации из Франции, Австрии, Бельгии, Голландии, Ирландии, Норвегии, Швеции, Румынии и Греции. Немцы, разумеется, отсутствовали, потому что отношения между двумя «фашистскими» государствами находились в это время на грани войны.

В этом смысле я и писал об Италии как о «краеугольном камне Истории». Но впоследствии мне стало ясно, что Ницше совершенно неправильно понимал суть «римского» и «еврейского» начал, на эту тему у меня есть специальная работа, «Старая и новая аристократия», но сейчас речь не об этом.

После публикации упомянутой статьи никаких откликов с итальянской стороны не было. Во время визита Сильвано Лоренцони в Москву у меня был с ним лишь краткий разговор, в ходе которого он дал ей «в общем, положительную» оценку, но за этим «в общем» я почувствовал некую недоговоренность, а какую именно, выяснить не успел. А, переписываясь с Габриэле Адинольфи, я тщетно пытался выяснить у него, знает ли он эту статью, и если да, то что он о ней думает. Так что и в Италии я остался vox clamantis in deserto¹.

Точно такая же история повторилась и в Германии. Тесно сотрудничая с нашим немецким другом Вольфгангом Штраусом, журнал «Атеней» напечатал на немецком языке спецвыпуск «Deutschland und Russland» (2005 г.). В нём была помещена моя статья «Немцы – богоизбранный народ». И опять в ответ – тишина. Похоже, немцы слишком сильно обожглись в середине прошлого века, они не хотят больше быть избранным народом. Вспоминается еврейский анекдот. Молится старый еврей: «Господи, Ты нас создал…» И добавляет: «Господи, Адонаи, не можешь ли ты, наконец, избрать кого-нибудь другого?»

Христиане считают, что еврейский народ потерял богоизбранность после явления Христа, хотя это и противоречит словам апостола Павла из Послания к Римлянам: «Весь Израиль спасется» (11: 2б). Иисус, как и положено еврею, потащил всех своих за собой. И о богоизбранности немецкого народа я говорил лишь потому, что в нём родился главной ниспровергатель христианства Ницше, хотя сам Ницше немцев не любил, говорил о них всякие пакости, открещивался от них и верил в семейную легенду, будто род Ницше происходит от польских графов Ницких. Так что богоизбранным народом можно объявить и поляков: при сильном желании можно доказать что угодно.

Ницше не был личностью, равновеликой Христу, хотя он и подписывался, впав в безумие, «Распятый». Пока он был в своём уме, он не претендовал на роль создателя новой религии и даже свою абсолютно метафизическую концепцию «вечного возвращения» он поначалу пытался обосновать чисто научно, как за 10 лет до него Л. О. Бланки в работе «L’Eternite par les astres»², которую тот писал в тюрьме, куда его в очередной раз бросили после поражения Парижской Коммуны, хотя потом Ницше стал утверждать, что его учение о «вечном возвращении» изменит мировую историю, и те, кто в него не поверит, погибнут³.

Но о вечном возвращении чего шла у него речь? О возвращении «des Gleichen», а слово «gleich» в немецком языке двусмысленно, оно может означать или «то же самое», или «нечто подобное». И Ницше сам колебался, не зная, какому из этих двух смыслов отдать предпочтение⁴. Между тем, само это «вечное возвращение» отнюдь не всеобъемлющий мировой закон, нет таких, а лишь один из возможных вариантов.

Но вернемся к «римскому началу». Данте в своём трактате «Пир» объявил, что существует истинно благородный «божественный» народ. Для Библии избранным народом были евреи, Данте объявил избранным народом древних римлян, и если не Тиберий, то, во всяком случае, Август по своей роли в истории человечества чуть ли не приравнивался им к Христу.

«Такого рода параллели между Кесарем и Галилеянином были в начале XIV века теологической дерзостью». В «Пире» образцом добродетели, необходимой для совершенной земной жизни, объявлялись ещё не знавшие учения Христа граждане республиканского Рима. В трактате «Монархия» Данте писал, что ряд народов состязался за господство над миром, но только Рим «стяжал пальму первенства в этом состязании», «римский народ занял первое место… по божественному решению». И в том же «Пире»: «Мир никогда не был и не будет столь совершенно предрасположен к добру, как тогда, когда им управлял голос одного человека, государя и повелителя римского народа». Это сказано об эпохе Августа, в которую и родился Христос⁵.

От Рима никуда и не денешься, потому что у нас слишком часто любят повторять всуе, что Москва это Третий Рим. Меня это всегда смешит, вспоминаются слова булгаковского Воланда о том, что не бывает осетрины второй свежести. Теория монаха Филофея о Третьем Риме «осталась, в конечном счёте, всего лишь теоретической конструкцией, не получила широкого и долговременная применения в практике Московского правительства» ⁶.

Русские цари были умней, они ориентировались на первый и единственный Рим и взяли на вооружение придуманную другим монахом Спиридоном-Саввой, липовую родословную, возводящую их род к двоюродному брату Августа Прусу, потомком которого якобы был Рюрик. Появилась эта «родословная» уже при Василии III⁷.

Прообразом для выдуманного «Пруса» был, очевидно, Друз Старший, младший брат Тиберия, который довел римские легионы до Эльбы.

«Степенная книга царского родословия» (1563) обосновывала историческую преемственность московских великих князей от Августа через того же «Пруса»⁸. Миф об Августе использовался для обоснования прав России на Ливонские земли. И послам, направляемым в Испанию и Францию в 1667–1668 годах, вменялось в обязанность довести до сведения Филиппа IV и Людовика XIV, что на Московском престоле сидели «прародители наши от рода Августа Кесаря» ⁹.

Используя знаменитый образ «окна, прорубленного в Европу» Петром I, русский поэт В. Сидоров в лучшие свои времена, когда он ещё не помешался на потомственном масоне Рерихе, писал, что из этого окна хлынул на Европу такой яркий свет, что она до сих пор ходит, ослеплённая им. Тогда при Петре I, ничего подобного не произошло, яркий свет из этого окна засиял на весь мир через 200 лет, в 1917 году.

Русские цари лишь примазывались к Августу, а вот Лион Фейхтвангер, посетив Москву в 1937 году, напрямую сравнивал Ленина с Цезарем, а Сталина – с Августом.

Третий Рим остался химерой, появилось некое новое воплощение Первого Рима. Однажды, в брежневские времена, беседуя с С. Н. Семановым, я сказал ему, что у меня создается такое впечатление, что Советский Союз в ускоренном темпе проходит те же этапы, что и Римская Империя. Эпоху Сталина можно сравнить с эпохой династии Юлиев-Клавдиев со всеми ужасами времен Калигулы и Нерона, потом на смену ей пришла Династия Флавиев, мужик Веспасиан – это наш Хрущев, а сейчас, сказал я Семанову, мы переживаем застой эпохи династии Антонинов. После них, по идее, должны прийти Северы. «Но Северы – это ж хорошо», – почему-то сказал Семанов. Я удивился. Септимий Север известен своим изречением: «Обогащайте солдат, а о других не заботьтесь». У нас Андропов делал ставку исключительно на КГБ и пытался навести порядок в стране с помощью сугубо административных мер, вроде пресловутых облав в магазинах, кино и банях. И мне, и самому Семанову пришлось немало претерпеть при этом в советском Севере. А потом, следуя той же схеме, Римская Империя погрузилась в эпоху дикой анархии и развала, а Советский Союз – в «лихие девяностые».

А что мы переживаем теперь? Новый период стабильности, как Рим при Диоклетиане, с ещё более деспотичной и самодовлеющей, чем в прежние времена, формой правления, возвратом в прошлое и жесточайшими преследованиям, при Диоклетиане – христиан, а сегодня… У правления Диоклетиана была ещё одна знаменательная особенность: он правил не один, а в тандеме с Максимилианом. И при этом тандеме началось разделение Империи на Восточную и Западную. Не угрожает ли такая же судьба и России?

Известный социолог М. Дмитриев, опираясь на данные опросов, опубликовал такую «информацию к размышлению» на эту тему: за отсутствием реальных планов решения накопившихся в стране проблем «возникают нереалистичные, непоследовательные решения, такие как региональный сепаратизм. На Дальнем Востоке, в Екатеринбурге, Магадане, Якутии, Владивостоке у нас были случаи, когда на фокус-группах большинство респондентов голосовало за отсоединение от России. Это бессмысленное решение, которое объективно ничего не решает, но в отсутствие других очевидных идей многие готовы даже на самые радикальные эксперименты» («Новая газета», 2019, № 87).

Объективному ученому не следовало бы бросаться такими эмоциональными эпитетами, как «бессмысленные», – это напоминает вопль Ю. Карякина после победы партии Жириновского на выборах в первую Думу: «Россия, ты что, сдурела?!» Да было отчего сдуреть после того как, захватив в свои руки СМИ¹⁰, ей несколько лет выворачивали мозги такие «объясняющие господа» как Карякин. То же самое происходит и сегодня, и последствия могут быть такими же.

Если мусульманский татаро-башкирский ятаган отрежет европейскую часть России от Сибири, разделение России надвое из весьма вероятного станет неизбежным. Если эта схема не сломается, на следующем этапе те, кого сегодня преследуют, придут к власти. Как крестьяне при Константине.

Но преследуют сегодня кого ни попадя, а сам факт гонимости ещё не гарантирует перспективность. И древнеримская история перестанет давать нам подсказки, если мы из чисто-политической сферы перейдём в религиозно-идеологическую, а там действуют гораздо более сложные закономерности, школьной арифметики тут будет мало, потребуется высшая математика.

И если мы посмотрим, как развивались идеология и религия в Римской империи и в советский период русской истории, мы увидим совершенно противоположные картины. Христианство начинало свой путь как безвестная еврейская секта и, пережив период гонений, стало государственной религией. Русский маяк новый истины засиял на весь мир в 1917 году, но со временем стал меркнуть, а через 70 лет совсем погас. Почему? Ответить на этот вопрос, разумеется, не сможет меньшевик Г. Зюганов, не имеющий никакого права называть себя коммунистом, любимый кремлевской бабушкой серенький козлик из послушного стада. Но я сильно сомневаюсь, сможет ли это сделать и высокомудрый высокий С. Кургинян, пытающийся противопоставить «черному» оккультизму нехороших фашистов некий «красной оккультизм».

По Ницше, все революции это проявления одного и того же еврейско-христианского начала. В моей работе «Ницше и Эвола», помещенной в сборнике «Рассветы и сумерки арийских богов» (М., «Белые альвы», 2007), я описал давно уже прослеженную мною эволюцию этого начала, которая напоминает скручивающуюся спираль, форму, типичную для мироздания, судя по обилию спиральных галактик, а, согласно Гегелю, история тоже развивается по спирали. Двухтысячелетняя история христианства и его производных делится на периоды полураспада в ускоряющемся темпе: через тысячу лет происходит раскол между Православием и Католицизмом, ещё через 500 лет – Реформация, потом, через 250 лет, на основе протестантизма развилось масонство, через 125 лет оно нашло соперника в лице марксизма, через 60 лет появляется ленинизм, через 30 лет советские коммунисты поссорились с китайскими. На начало 80-х годов я прогнозировал новый раскол, и он произошел, в роли очередных раскольников выступили «еврокоммунисты». Оставалось только ждать, что эта пружина вот-вот окончательно сожмется и лопнет. Это и произошло в 1991 году.

В цепочке полураспадов самым слабым звеном оказалась Россия, точно так же, как в 1917 году она оказалась самым слабым звеном в системе капитализма. Материалистические земные процессы совпали с метафизическими в одной точке, – вот вам, Сергей Ервандович, и «эзотерика». Предоставляю Вам окрасить её по Вашему вкусу, но, боюсь, палитра у вас бедновата, недостаточна для описания всего многоцветия мира.

В Риме христианство одержало победу над государством лишь после долгой борьбы, точнее, не победило, а было взято государством на вооружение, и лишь после распада государства церковь стала его подменять. Советское государство с самого начала было идеологическим, причём идея неслась впереди государства, расчищая ему путь, само государство было ещё молодо, слабо, боролось с многочисленными, гораздо более сильными врагами и победило их именно благодаря этой идее. Но потом, когда государство укрепилось, система стала самодовлеющей, а идеология стала лишь её придатком, превратилась в набор догм, монотонное повторение которых вызывало у людей оскомину. В конечном счёте, государство решило, что не нуждается больше в идеологии, которой оно было обязано жизнью, может обойтись без неё и отбросить её, что и было сделано.

Маяк погас. Почему? Вспомните поэму Юрия Кузнецова «Змеи на маяке»: он погас, потому что змеи повадились греться на его стекле. Это поэма была написана на сюжет легенды, придуманной другим человеком для объяснения того, почему евреи любят заниматься творчеством Достоевского. Но в случае с «Русским маяком» это объяснение, позволяющее свести всё к «еврейскому заговору», не годится, дело гораздо сложнее.

Официальная догматика была односторонней и потому ограниченной. Такую же ограниченность проявляет сегодня и С. Кургинян, запугивая публику жупелом «чёрного оккультизма». Узкий религиозный и политический горизонт сужает и возможность понимания.

Еврейско-христианское начало победил Рим. Но побеждённый Рим продолжал и продолжает наносить ответные удары, о чем уже говорилось ранее. Октябрьская революция, новое воплощение «еврейского» начала, победило в стране – носительнице римского начала, и последующая борьба этих двух начал определяла нашу историю.

Я называю эти начала так, как называл их Ницше, и вкладываю в них пока что тот же смысл, который он в них вкладывал, хотя, повторяю, с моей точки зрения, его определения были неверными, но об этом потом. Заранее скажу лишь, что ницшеанское «римское» начало заведомо обречено на поражение в борьбе с этим началом, которое оно принимает за противоположное, не понимая его сути.

Марксизм в XIX веке, как некогда и христианство, тоже начался с маленькой секты, возглавляемой евреем. Предполагается, что в 1917 году он победил в России. А вы уверены, что именно он? Л. Троцкий писал в 1924 году в своей печально знаменитой статье «Уроки Октября» о «схоластической пародии на марксизм, которая весьма широко распространена была в русских социал-демократических кругах, начиная ещё с группы “Освобождение труда”, и которая наиболее законченное своё выражение нашла у меньшевиков». Она сводилась к формуле Маркса: «Передовые страны показывают отсталым образ их будущего». Согласно меньшевистской схеме, Россия могла претендовать лишь на повторение истории передовых народов. «В России, как отсталой стране, мыслима только демократическая революция. Социалистический переворот должен начаться на Западе. Мы сможем стать на путь социализма лишь вслед за Англией, Францией и Германией». И на Апрельской конференции 1917 года Ленин услышал такие же возражения от собственных сотрудников: «Толчок к социальной революции должен быть дан с Запада… У нас нет сил, объективных условий для этого»¹¹.

Троцкий мог сколько угодно говорить о «лже-марксизме», «пародии на марксизм», но это был самый доподлинный марксизм с его приматом экономики как «базиса». Еврей Маркс и его немецкий дружок Энгельс действительно считали, что социалистическая революция сначала произойдет сразу в нескольких западноевропейских странах или в одной из них, а на Россию они смотрели свысока и соревновались друг с другом по части русофобии, социалистическая революция в России могла им присниться лишь в страшном сне, но их бороды потом 70 лет развевались над Россией.

То, что Россия будет первой на этом пути, предвидел ещё Герцен: «Европа показала удивительную неспособность к социальному перевороту… Мы думаем, что Россия не так неспособна к нему»¹². Свою «неспособность к социальному перевороту» Европа ещё раз доказала в 1923 году, когда угасли последние революционные вспышки в Германии, а у новых вождей России пропала надежда на мировую революцию. Сталин взял курс на построение социализма в одной стране, а Троцкий, ярый интернационалист, каким и положено быть еврею, обозвал его за это теоретиком «национал-социализма»¹³. Так что, если верить Троцкому, национал-социализм победил у нас на пять лет раньше, чем в Германии.

Эволюция началась в первые же годы после революции, что с удовлетворением констатировал В. В. Шульгин в своей книге «1920 год»: «Под оболочкой Советской власти совершаются стихийные процессы огромной важности, ничего общего с ней не имеющие». «Они восстановили русскую армию». «Их армия била поляков, как поляков. И именно за то, что они отхватили чисто русские области».

«Знамя Единой России практически подняли большевики». «Фактически Интернационал оказался орудием расширения территории для власти, сидящей в Москве, до границ, где начинается действительное сопротивление других государственных организмов… Это и будут естественные границы будущей Российской державы». «Нельзя не видеть, что русский язык во славу Интернационала опять занял шестую часть суши. Сила событий сильнее самой сильной воли. Ленин предполагает, а субъективные условия, созданные Богом, как территория и душевный уклад народа “располагают”». «А третье, что они взяли, – это принцип единоличной власти».

Шульгин только зря думал, что «социализм смоется, но границы останутся». В 1991 году социализм смылся, а «созданная Богом» территория скукожилась до границы XVII века после прихода к власти правителей, изображающих из себя продолжателей традиционной линии Российской монархии, для чего они окружили себя православной атрибутикой, но на деле продолжают традиции разрушителей России, в то время как поносимые ныне «безбожники-большевики» подготавливали, по словам того же Шульгина, «пришествие самодержца всероссийского». И подготовили. Шульгин не знал, кто это будет, догадывался лишь, что не Ленин и не Троцкий. Это будет «большевик по энергии и националист по убеждениям».

Шульгин делал такие выводы, хорошо зная российские реалии, социолог-теоретик В. Парето открывал будущее «на кончике пера». Он называл нынешнюю форму правления на Западе «демократической плутократией» и искал аналогии в том же Древнем Риме. «Древний Рим был земледельческой республикой, начавшей превращаться в плутократию после разрушения Карфагена и завоевания Греции… Римская демагогическая плутократия господствовала до эпохи Суллы, а с этого времени до Августа вела борьбу с военной плутократией, но последняя одержала верх и в период ранней Империи выродилась в военную бюрократию, отчасти напоминавшую чиновничество при русском царизме. Марий и Цезарь были союзниками демагогической плутократии и неосознанно готовили почву для режима Августа; история покажет, будет ли таким же продолжение правления Ленина и появится ли наследник Ивана Грозного»¹⁴. Парето был ученый, а не пророк, он лишь высказывал гипотезу, а ведь как точно всё рассчитал. Жан Тириар в начале 80-х годов советовал вождям СССР отбросить Маркса и взять на вооружение Парето, но, даже если предположить такую фантастическую метаморфозу, это ничего бы не спасло, страна неудержимо и неумолимо катилась в пропасть.

Приведённая короткая цитата из огромных по объему сочинений Парето очень «мыслеёмка». Чего стоит одно только сравнение римской бюрократии времён Августа с чиновничеством царской России. Воистину, Россия никакой не «третий» Рим, а самый что ни на есть первый! Русское чиновничество бессмертно. Ленин, когда писал в шалаше «Государство и революцию», призывал не овладеть государственной машиной, а сломать её. Но «Ленин предполагает, а субъективные условия располагают». Незадолго до смерти Ленин с прискорбием констатировал, что государственный аппарат остался в до неприличия дореволюционном виде. Шульгин только употребил неправильное словосочетание «субъективные условия» – это не субъективные условия, а национальные особенности, национальная самобытность, – теперь стало модно говорить «идентичность», любовь к щеголянию иностранными словесами у нас тоже, увы, национальная черта, её ещё Чацкий клеймил, но заимствованный термин «идентичность» в русском языке обрел совсем иной смысл, нежели в немецком или французском.

А «военная плутократия» у Парето? Да это же наши нынешние силовики-бизнесмены! Римская история у нас повторяется. Только она также и кончится.

Но – самое главное – Империя, которую и доныне считают идеалом Проханов, Дугин и Кургинян – была в Риме вырожденной формой государственности, и процесс этого вырождения четко проследил Парето. К сожалению, он пользовался придуманными им и тяжеловесными и неудобопроизносимыми терминами такими как «резидуум». А. А. Зотов, переводивший на русский язык его «Компендиум по общей социологии»¹⁵, крайне неудачно перевёл этот главный термин как «остаток». У Парето имеются в виду генетически запрограммированные наследственные шаблоны поведения, в современной этологии они коротко и точно называются «биотипами».

Парето делил биотипы на разные классы, главные из них – инстинкт комбинаций и инстинкт сохранения агрегатов их соответственно определяют – периодически сменяют друг друга¹⁶. «Римский народ победил народы Греции и Карфагена главным образом благодаря тому, что в нём были более интенсивны, чем в этих двух народах, чувства сохранения агрегатов, известные под именем любви к Родине»¹⁷. Но с этих завоеваний началось и вырождение. Состав правящего слоя менялся. «Вначале новым элементом являются римляне, латиняне, италики, элита обновляется, не изменяя своего этнического состава. Но в конце в ней оказываются главным образом выходцы с востока, характер элиты полностью меняется… В Риме к концу Республики в правящем слое преобладали остатки класса I и был заметен дефицит остатков класса II… С установлением Империи начинается движение в противоположном направлении». В период от Второй Пунической войны до конца Республики «вся или почти вся элита состоит из коренных элементов. Однако к концу Республики совершаются крупные и быстрые изменения в составе и граждан, и элиты… Родилась та, что однажды будет названа плутократией»¹⁸.

Однако в Эпоху Империи «движение в противоположном направлении» было кратковременным. Уже Ювенал сетовал на наплыв в Рим чужеземцев. Греки и выходцы с востока в большом количестве несли с собой «остатки класса I. Латинская и италийская кровь вымывалась»¹⁹. Государственный строй эпохи Республики определяло «стремление римлян сохранить свободу и независимость, которое поддерживалось посредством политического формализма, позволившего избегать опасности анархии. Именно так и было до конца Республики. Тогда исчезла склонность к политическому формализму (прежде всего потому, что римляне замещались людьми иных национальностей), стремление к свободе и независимости также ослабло, и они приняли деспотизм Империи как наименьшее зло»²⁰.

Данте, как мы помним, возносил до небес империю Августа как самый совершенной строй, а эта империя, как и всякая другая, была лишь «наименьшим злом», ступенью на пути к вырождению. И вовсе не она была выражением «римского начала».

Данте пел дифирамбы монархии не от хорошей жизни, его удручала политическая раздробленность Италии его времени, а его подлинные политические предпочтения были совсем иными.

Да, он засунул в пасти Люцифера вместе с Иудой Брута и Кассия, приравняв тем самым Цезаря к Христу, но наибольшее восхищение у него вызывал до конца сражавшийся против Цезаря Марк Катон, который, «дабы возжечь в мире любовь к свободе и показать, как много она значит, предпочел уйти свободным из жизни, чем оставаться в ней без свободы»²¹.

Не захотел Катон жить при «совершенной монархии», значит, не такая уж она была «совершенная». И Данте вознес его на такую высоту, что поставил его у врат Чистилища на ту же роль, какую Пётр выполняет у врат Рая. А поэта Лукана, автора антицезарианской поэмы «Фарсалия», Данте поместил в Лимб, вместе с другим Брутом, консулом первого года Республики, установленной после изгнания из Рима этрусских царей.

Сколько гимнов пропето режиму единоличной власти в разных странах, в частности и в особенности у нас! Шульгин вот тоже радовался, что большевики её возрождают. А вот римляне почти полтысячелетия прекрасно обходились без неё, наоборот, прилагали все усилия к тому, чтобы такая власть не возникла. За это время Рим отразил нашествие галлов, победил Пирра, объединил под своей властью Италию, выдержал тяжелейшую войну с Ганнибалом, завоевал Испанию, Иллирию и Грецию, распространил своё влияние на Северную Африку и Малую Азию, а во главе государства неизменно стояли два консула, которые избирались каждый год.

Данте объяснял эти победы богоизбранностью римского народа. При этом он «не делал разницы между империей и республикой и, не задумываясь, наделял время Августа и Тиберия гражданскими доблестями, о которых читал у Тита Ливия и у Цицерона». Он называл римлян «святым народом», и его ничуть не смущало, что римский народ, который он называл «“святым”… поклонялся языческим богам»²².

Именно в римской Республике, а не в Империи, воплощалось то «римское начало», которое Ницше прославлял как «аристократическое». Его поправлял Дриё Ла Рошель: «Там, где есть диктатор, нет больше элиты; это означает, что элита не выполняет больше своих обязанностей»²³. Империя уже не могла быть противовесом «еврейскому началу» в лице христианства. Но и с этим началом Ницше напутал.

В чём была «истинная сущность» христианства, о которой многие толковали всуе? Выдуманный Достоевским Великий Инквизитор не мог поверить, как, конечно, и сам Достоевский, что Христос приходил на землю не для всех, а только для избранных. А вот Кальвин в это верил и открыто об этом говорил. Кальвинизм был религией основателей США, отсюда и претензии американцев на «избранность».

Рим эпохи Христа перестал быть аристократическим, старая аристократия выродилась и отжила своё. На смену ей Иисус создавал новую аристократию, создавал из верующих в него как единственного Сына Божия новый избранный народ и внушал ученикам своим: «Вы – соль земли» (Мф. IV, 13; Мк, IX, 50). Он учил их входить тесными вратами, которые находят лишь немногие, т. е. явно обращался к меньшинству (Мф. VII, 13–14), ибо если в тесные врата ринется толпа, то люди лишь друг друга передавят. «Много званых, а мало избранных», – дважды этот рефрен повторяется у Матфея (XX,16) (XXII,14), звучит он и у Луки (XIV, 24).

Слова из Евангелия от Луки (XVII, 21): «Царство Божие внутри вас есть» переводятся с греческого и как «посреди вас». Имелось в виду, во-первых, достижение человеком внутренней гармонии, а во-вторых, установление правильных отношений внутри общины верующих. Прежде всего, это должны быть отношения абсолютного равенства. «Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими. Но между вами да не будет так, а кто хочет между вами быть большим, да будет вам рабом». Этот завет содержится во всех трех синоптических Евангелиях (Мф. XX. 25–27; Мк. IX, 35; Лк. XXII. 25–26) и дан он был только общине верующих, а отнюдь не всему человечеству. «Иисус говорил народу притчами, и без притч не говорил им» (Мф. XIII, 34), «а ученикам наедине объяснял всё» (Мк. IV, 34). Два разных уровня, два разных подхода, один – для «избранных», другой – для всех прочих.

Ницше неправильно понял суть противостояния Рима и христианства, это не было противостояние «аристократического» и «демократического» начал, ибо Рим к тому времени уже не был аристократическим, а учение Христа отнюдь не было демократическим. Но и называть его новый избранный народ новой «аристократией» тоже не совсем верно, ибо аристократы это правящий класс, а Иисус вовсе не хотел, чтобы его избранный народ кем-то правил. Он хотел подавить в своих учениках ту самую пресловутую «волю к власти», которую в XIX веке прославлял Ницше, но не смог, ибо эта воля, действительно, неотъемлемая часть человеческой натуры. В конфликте Рима с христианством во всемирно-историческом масштабе осуществился закон циркуляции элит, открытый В. Парето. На смену одной элите, которая прогнила и перестала надлежащим образом выполнять свои функции, идет другая, с иными идеалами, но со временем человеческая природа берет своё, и с новой элитой происходит то же самое.

После этого длинного теоретического отступления вернёмся к Русской революции, чтобы взглянуть на неё с новых позиций и не видеть больше ни в монархии, ни в сталинизме воплощение «римского» начала и не считать еврейское начало «демократическим».

То, что в марксизме не было ничего «демократического», было ясно с самого начала. Это ясно понимал и на это указывал Бакунин: «Мнимонародное государство, задуманное господином Марксом, в сущности своей не представляет ничего иного, как управление массами сверху вниз, посредством интеллигентного и поэтому самого привилегированного меньшинства, будто бы разумеющего настоящие интересы народа лучше, чем сам народ».

«Приходишь к тому же самому печальному результату: к управлению огромным большинством народных масс привилегированным меньшинством. Но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников. Да, пожалуй, из бывших работников, но которые лишь только сделаются правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной, будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом. Кто может усомниться в этом, тот совсем не знаком с природой человека».

По теории Маркса, народ не только не должен разрушать государство, «напротив, должен укреплять и усилить и в этом виде передать в полное распоряжение своих благодетелей, опекунов и учителей – начальников Коммунистической партии, словом, господину Марксу и его друзьям, которые начнут освобождать его по-своему. Они сосредоточат бразды правления в сильной руке, потому что невежественный народ требует весьма сильного попечения… а массу народа разделят на две армии: промышленную и землепашескую, под непосредственной командою государственных инженеров, которые составят новое привилегированные науко-политическое сословие»²⁴. «Социализм без свободы это рабство и скотство», – таков был общий вывод Бакунина²⁵.

Бакунин, как известно, был анархист, но его взгляды на государство удивительно совпадают со взглядами Ницше на это «чудовище». Ленин первоначально отнюдь не собирался укреплять государство, он хотел сломать государственную машину. Не получилось. Меньшевики, то есть ортодоксальные марксисты, обвиняли Ленина в бланкизме. Ленин и в самом деле действовал по методу Бланки: сначала захват власти революционной партии, а потом необходимые экономические преобразования, сначала политика, потом экономика²⁶. До Ленина в России на таких же позициях стоял Ткачёв, Ленин его высоко ценил и преувеличивал, то ли по неосведомленности, то ли умышленно, его значение в революционном движении. Но Ткачёв в этом движении оставался маргиналом, тогдашние революционеры ожглись на нечаевщине и были против «организаций» вообще, а Ткачеву не доверяли тем более, как сообщнику Нечаева.

По словам Шульгина, Ленин не учитывал национальные особенности России. Сталин их учел, и сразу заработал от Троцкого обвинение в «национал-социализме». Для меня лично это не обвинение. Когда Н. Митрохин готовил свою книгу «Русская партия» и встречался со мной, я прямо заявил ему, что позиционирую себя как русский национал-социалист, но сразу оговорил: «Только не вешайте мне на шею Гитлера. Русский национал-социализм это не Гитлер, а Герцен и Бакунин».

Ленин учитывал национальные особенности, как и Сталин, только эти особенности нельзя представлять себе в виде одной цветной плашки, общие описания «национального характера» часто оказываются однобокими. Реальные нации сложились из разных расовых составляющих и разница между северянами и южанами велика и в Германии, и во Франции и в Италии. И в России прослеживаются не одна, а две разные традиции. На одну из них опирался Ленин, об этом он и писал в своей работе «О национальной гордости великороссов», другую задействовал Сталин.

Два русских типа хорошо описал Н. И. Костомаров в своей книге о Смутном времени. «На юге, в краю, которой тогда носил общее название украинных городов, был другой дух, чем в Москве и собственно в Московской земле… Уже давно московские государи старались утвердить полное единство земли и слитие всех народных местных интересов под властью и нравственным первенством Москвы, так чтобы вся Русь не думала и не чувствовала иначе от Москвы. Но стихия древней раздельности искала себе исхода и находила в южных областях. Чем далее русская жизнь шагала на юг от Москвы… тем народ был вольнее и своеобразнее, тем более было местных особенностей и стремлений не подчиняться Москве. Полное явление этого свободного противодействующего московским государственным интересам начала было в казачестве…

Земля Северская, земля, преимущественно называемая Украиною (то есть земля нынешних губерний – Орловской, Воронежской, Калужской, Тульской), и земля Рязанская заключали в себе много казацкого, противного тому, чего хотела государственная власть»²⁷.

Зато о крае, который составлял середину или ядро Московского государства и его великорусской народности, Костомаров писал так: «Как по своим топографическим свойствам, так и по характеру народонаселения он представлял не только различие, но во многом противоположность с тем, что показывалось тогда в стране украинных городов на юге от столицы». Отличительной чертой тяглых людей «была строгая сомкнутость в общество, называемое миром… Личность каждого в отдельности ничего не значила прямо перед государством… Власть мира была великой тягостью для народной деятельности».

«Юг Московского государства – притон недовольных сил – имел тогда иной характер, чем старое гнездо великорусского народа, где оставались те, которые терпеливо сносили иго тамошнего порядка»²⁸.

Два класса В. Парето выявляются здесь достаточно четко. От первого из них исходит русская революционная традиция, которая и выдвинула в кульминационный момент величайшего из рождённых в России людей – Ленина. Кто больше него приковывал к себе внимание людей во всём мире? Кто побуждал их связывать свои надежды с Россией?

В семидесятых годах мне попалась на глаза картинка из одного американского журнала – список 100 людей, оказавших наибольшее влияние на ход истории. В этом списке Россию представляли всего 3 человека: Ленин (15-е место), Сталин (63-е место) и Петр Великий (91-е место).

Составитель этого списка, Майкл Харт, астроном и математик, включил в него основателей религий, ученых, изобретателей, а не только политиков. Первое место он отвел Мохаммеду, как основателю не только новой религии, но и нового государства. Если вычленить из этого списка одних лишь политических деятелей, то Ленин окажется на втором месте, Александр Македонский, Наполеон и Гитлер занимают в этом списке соответственно 33–35 позиции.

После Мохаммеда – Ленин. Хотите «красного оккультизма»? Перечитайте мою статью «Голос крови и голос судьбы»²⁹. В ней говорилось о реально существующих в природе тайных сакральных центрах. Я ссылался на книгу Роберта Темпла «Тайна Сириуса»³⁰, где много места уделено преданиям догонов о пришельцах из Космоса. В ней был поставлен и такой вопрос: почему додонский оракул в древней Греции был расположен где-то на отшибе, в Эпире? И обнаружилось, что Додона и Арарат расположены на одной широте, а если взять за центр египетские Фивы и провести дугу через Додону, то на той же дуге окажется Мецамор, древний астролого-магический центр в районе Арарата.

Какое отношение к нам имеет Египет? Р. Темпл объяснял: «Днепр является симметричным двойником Нила и имеет такую же длину по меридиану. Ключевые позиции вдоль течения Днепра можно отождествить с соответствующими ключевыми позициями вдоль течения Нила и даже перенести названия египетских местностей в Россию».

Я писал в указанной статье: «Сакральный центр, расположенный на территории нашей страны, предопределил её всемирно-историческую миссию, суть которой стала понятной только в XX веке. Именно в этом веке Россия стала под линной мировой державой и центром идейного влияния в мировом масштабе».

Далее я высмеивал мечту Джемаля Гейдара об обращении русских в ислам, потому что «новый ислам» у нас уже был. О. Шпенглер писал своё время об исламе, что он очень быстро распространился в предчувствии быстрого упадка. По моему мнению, это высказывание правильней будет отнести к коммунистической идеологии. И если опять прийти в «оккультную» область и воспользоваться схемой Р. Темпла, мы увидим, что Медина, куда бежал из Мекки пророк Мохаммед, и Москва, куда в 1918 году перебрался из Петрограда Ленин со своим Совнаркомом, симметричны³¹.

Если к этому добавить, что Ленин родился ровно через 1300 лет после Мохаммеда, получится совсем красивая картинка. Не знаю только, что она означает.

Географическую точку мы определили. А дата эта предопределялась изложенной ранее теорией полураспада: 1517 год – начало Реформации в Германии, 1717 год – создание первой масонской ложи в Лондоне, 1917 год – сами знаете, что.

Есть такие интересные совпадения в личных судьбах представителей русской революционной традиции: 21 января 1775 года был казнён Емельян Пугачёв, 21 января 1870 года, когда Ленин был уже, как говорится, «в пути», умер Герцен, 21 января 1924 года – сами знаете, кто.

Всё это любопытно, но не помогает найти ответа на главные вопросы, которые волнуют и мучат: Почему погас Маяк? И можно ли зажечь его снова? Раз он погас, значит, это было предопределено. А предопределена ли его новая вспышка?

И что такое предопределение? Можно исследовать реальные причины того или иного события и сказать, что оно было ими предопределено, а можно уповать и на божественное Провидение или на Предопределение в том смысле, в каком его понимают мусульмане и кальвинисты, но библейские представления о Боге не соответствуют религиям мироздания.

У Ницше в «Заратустре» есть глава, название которой переводят на русский язык как «О мечтающих о другом мире». В немецком оригинале этот мир назван презрительно «Hinterwelt», буквально «задний мир», по аналогии с «задним двором». Ницше уверен был, что «страданием и бессилием созданы все другие миры… Усталость, желающая одним скачком, скачком смерти достигнуть конца… ею созданы все боги и иные миры».

«Но “другой мир” вполне сокрыт от человека, этот обесчеловеченный, нечеловеческий мир, составляющий небесное ничто; и недра бытия не говорят к человеку иначе как через человека»³².

Ницше говорил о «другом мире», как о небесном ничто, и в то же время утверждал, что он сокрыт от человека. Ничто скрывать не надо. И у бытия, оказывается, есть какие-то «недра».

Иные миры существуют – я вовсе не имею в виду жизнь на других планетах – но они не имеют ничего общего с человеческими фантазиями о «рае» и «аде». Эти миры столь же реальны как наш и столь же противоречивы, они влияют на наш мир, на судьбы стран и отдельных людей, но я не буду пока уточнять, что это за миры. Раз «недра бытия» говорят только через человека, с человека и надо начинать, с людей, с конкретных исторических событий, а потом уже переходить к догадкам об их возможной неземной подоплеке.

Маяк погас не из-за того, что на его стекле появились змеи, хотя змеи тоже были. Смотрители маяка думали, что источник энергии, от которой он горит, это некий «вечный двигатель» и будет работать вечно, а начались непонятные перебои. К тому времени возникли и другие маяки, с их смотрителями можно было бы посоветоваться, обменяться опытом, но нет, только наш маяк правильный, остальные должны возводиться только по нашим чертежам, а все прочие должны быть уничтожены. В результате погасли все маяки вообще, и «титаники» ныне ещё благоденствующих держав рискуют разбиться о скалы.

Под другими маяками я имею в виду различные варианты национального социализма. Не Гитлер придумал этот термин. Знаменитый французский писатель Морис Баррас, вождь французских националистов, выступал под лозунгом националистического социализма уже во времена авантюры генерала Буланже – Гитлер тогда ещё только родился. Муссолини писал в своей газете «Пололо д’Италиа» в декабре 1917 года – о Гитлере тогда никто ещё не слышал: «Что касается социализма, это может быть, например, антимарксистский и национальный социализм»³³.

У нас слово «фашизм» прочно ассоциируется с нацистской Германией («немецко-фашистские захватчики»), но фашизм был явлением сугубо итальянским, итальянская и германская система управления принципиально отличались друг от друга, так что объединяет их под одной рубрикой «фашизм» некорректно. Цецилия Кин, вдова советского писателя Виктора Кина (Суровикина), павшего жертвой репрессий, когда он работал в Италии, не раз слушала выступления Муссолини. По привычке употребляя обобщающий термин «фашизм», она всё же оговаривает: «Нельзя все виды фашизма сводить воедино, это неисторично. Итальянский фашизм, первый в Европе, без сомнения, носил на себе сильный отпечаток личности Бенито Муссолини». «Муссолини… всё-таки был интеллигентом, много читал, хорошо писал… Уровень Муссолини и Гитлера в интеллектуальном смысле… Мы никогда не забываем о свойствах национального характера». Ц. Кин вспоминает фильмы «Брак по-итальянски», «Развод по-итальянски» и считает возможным говорить о «фашизме по-итальянски»³⁴. Но другого и не было.

Л. Троцкий считал, что по сравнению с Гитлером Муссолини выглядит как «мягкий, почти человечный аптекарь маленького города»³⁵. Причём Троцкий писал это ещё до того, как Гитлер пришёл к власти и натворил то, что он натворил потом.

А присяжный антифашист У. Лакёр, которого уж никак не заподозришь в обелении фашизма, приводит сухие цифры: за 20 лет правления Муссолини были казнены всего 20 человек ³⁶. Если сравнивать эти цифры с числом жертв массового террора в гитлеровской Германии и в СССР, это страшное слово «фашизм», если применять его только к его родине, Италии, покажется не таким уж страшным.

Первой из западных держав признала СССР в 1923 году фашистская Италия. «Две революции встретились», – заявил в связи с этим Никола Бомбаччи, один из основателей итальянской Компартии, член её ЦК и руководства Коминтерна, который ездил в Москву и встречался с Лениным, но за такое «кощунственное» сравнение коммунисты-ортодоксы исключили его в 1927 году из партии, а 28 апреля 1945 года он был расстрелян вместе с Муссолини³⁷.

Несмотря на идеологические разногласия, отношения между нашими странами складывались неплохо. Великий пролетарский писатель Максим Горький чувствовал себя в фашистской Италии гораздо спокойней, чем в красном Петрограде, когда там хозяйничал Зиновьев, и не скоро решился вернуться в СССР. Вячеслав Иванов жил в фашистской Италии и читал лекции в итальянских университетах, имея советский паспорт, – он отказался от него лишь после смерти Горького, в 1936 году.

Приход Гитлера к власти не обрадовал Муссолини, а насторожил, и, на всякий случай, он подписал в сентябре 1933 года договор о дружбе с Советским Союзом. Лаваль, перед тем как подписать такой же договор от имени Франции, съездил в январе 1935 года в Рим, посоветоваться с Муссолини. Муссолини дал «добро», и Лаваль в мае 1935 года подписал такой договор в Москве³⁸.

А перед этим, летом 1934 года, две «фашистские» державы чуть не передрались из-за Австрии. Муссолини двинул свои войска на перевал Бреннер и на четыре года отсрочил аншлюс Австрии.

Когда в 1939 году наметилось улучшение отношений между СССР и Германией, статс-секретарь МИД Германии Вейцзекер сослался именно на пример Италии: «Идеологические расхождения вряд ли влияли на русско-итальянские отношения, и они также не должны стать камнем преткновения в отношении Германии³⁹.

Через месяц исполнится 80 лет со дня заключения знаменитого советско-германского пакта. Хорошо представляю себе, какой дикий вой поднимет по этому случаю либеральный сброд всех стран! Опять будут ставить на одну доску Сталина и Гитлера, клеймить их обоих как злых демонов, из-за которых и началась Вторая мировая война. Лживость этого либерального мифа о пакте 1939 года давно разоблачена, повторять контраргументы не имеет смысла, люди мыслящие и так их знают, а с противной стороны мы имеем лишь хор либеральных колдунов, который твердит одну и ту же мантру, гипнотизируя самих себя и публику. Я лично могу лишь выразить сожаление о том, что этот пакт оказался непрочным. Раз он таким оказался, значит, так и должно было быть. Но в вопросе, почему случилось именно так, полной ясности нет.

Реликтовые обожатели Сталина и Гитлера до сих пор смотрят друг на друга как солдаты двух сражающихся друг с другом армий. Они категорически против того, чтобы их кумиров ставили на одну доску. Их возмущение понятно, когда эта операция осуществляется со знаком «минус», но они против неё даже тогда, когда «минус» меняют на «плюс», а зря.

Один из основателей испанской фаланги, Ледесма Рамос, ещё до создания этой партии, в 1931 году, провозглашал в своей газете «Ла Конкиста дель Эстадо» такие лозунги: «Да здравствует новый мир XX века! Да здравствует фашистская Италия! Да здравствует Советская Россия! Да здравствует гитлеровская Германия! Да здравствует Испания, какой мы её сделаем!»⁴⁰ Впрочем, и гитлеровской Германии тогда ещё не было, а что касается Советской России, то Ледесма Рамос видел в сталинском государстве плод «русской национальной революции», совершенно чуждый по своему духу марксизму⁴¹.

На таких же позициях стоял французский писатель Дриё Ла Рошель. В 1934 году он писал в своей книге «Фашистский социализм»: «Волну диктаторской мании в Европе провоцировал пример Москвы… Фашизм Рима или Берлина, Варшавы или Анкары кажется мне скорее следствием тенденции, идущей из Москвы, чем противодействием ей»⁴². Как видим, были не только коммунисты, но и фашисты, которые признавали первенство русского маяка, причём ещё с ленинских, а не только со сталинских времен!

В 2004 году я написал работу «Один исток двух потоков». Так я назвал Жоржа Сореля, идеолога революционного синдикализма. После Октябрьской революции он посвятил новое издание своей написанной в 1908 году книги «Размышления о насилии» Ленину, но он же гордился тем, что сумел повлиять на Муссолини, «человека, несомненно, не менее необыкновенного, чем Ленин» ⁴³.

В Приложении к новому изданию своей книги Ж. Сорель писал, оправдывая Ленина, что использование насилия привело большевиков к власти для того, чтобы вернуть России её национальное сознание. И вот, под руководством Ленина, который сочетает в себе способности Петра Великого, как государственного деятеля, и национальные чувства Николая I, большевики снова сделали Москву столицей России. В итоге Сорель называл большевизм явлением «русским и московским».

В те времена мало кто предвидел эволюцию большевиков в этом направлении. Сорель плохо знал, что у нас происходит, но у него была прекрасная интуиция.

Но и Муссолини говорил, что больше всего обязан Сорелю, называл его своим учителем. И когда десять лет спустя после смерти Сореля стало известно, что могила Сореля на парижском кладбище Пер-Лашез находится в запущенном состоянии, две страны вызвались взять на себя заботу по уходу за ней. Это были Советская Россия и фашистская Италия. Но вернемся к Дриё. Он, как и Ледесма Рамос, поддерживал всех диктаторов: «Я за Сталина, Муссолини, Гитлера, Пилсудского и так далее», он понимал, что такие фигуры необходимы, они порождены эпохой, когда происходят «великая реакция, которую познал когда-то Императорский Рим»⁴⁴(опять Рим!).

Эволюция слева направо была в ту эпоху обычным делом. Муссолини и Пилсудский начинали как вожди социалистов, а кончили как националистические дикторы. Мы уже приводили пример итальянского коммуниста Бомбаччи. Ещё более яркой и знаменитой фигурой был Жак Дорио, многолетний мэр парижского рабочего пригорода Сен-Дени, вожак французского комсомола, а потом один из руководителей Компартии, исключенный из неё за оппозицию нелепому курсу Коминтерна, объявившего социал-демократов «социал-фашистами, ещё худшими врагами, чем сами фашисты». Дорио выступал за создание Народного фронта. Его идею взяли на вооружение, а самого Дорио выкинули. Он не растерялся и организовал свою партию – Французскую Народную партию. Дриё вошёл в её руководство. Отношения Дриё с этой партии были неровными. В 1936 году он в неё вступил, а в 1938 из неё вышел.

С 22 июня 1941 года уже нельзя было быть одновременно за Сталина и Гитлера, приходилось делать выбор, и Дриё заметался. Сначала он демонстративно помирился с Дорио, бывшим коммунистом, который ушёл на Восточный фронт воевать против коммунистов. Но победы Красной армии привели к тому, что Дриё «прозрел» и 10 июня 1944 года записал в своем дневнике: «Мой взгляд обращен к Москве. Когда фашизм терпит крах, я связываю мои последние мысли с коммунизмом. Я желаю ему победы». «Сталин лучше, чем Гитлер, его победа – это победа более сильного человека над более слабым»⁴⁵.

Почему же всё-таки эти два сильных человека передрались, а не договорились? Ведь Сталин тоже эволюционировал в сторону национал-социализма.

Тупые либералы до сих пор рассказывают сказки, будто Сталин вспомнил о «великих предках» только когда немцы подошли к Москве. Но фильмы «Петр Первый», «Александр Невский», «Суворов», «Минин и Пожарский» были выпущены до войны. А решающий поворот был начат ещё раньше. В мае 1934 года было опубликовано постановление Совнаркома и ЦК о преподавании истории. До этого учащимся вместо истории реальных народов преподносили абстрактные определения общественно-экономических формаций. Позже, в январе 1936 года новое постановление пояснило, что эти вредные тенденции и попытки ликвидации науки исходили от так называемой «школы Покровского». А в августе 1937 года были осуждены: непонимание прогрессивной роли христианства и монастырей: непонимание прогрессивного значения присоединения к России Украины в XVII веке и Грузии в конце XVIII века (теперь его опять перестали понимать); идеализация стрелецкого мятежа, направленного против цивилизаторской политики Петра I; неправильная историческая оценка Ледового побоища.

Да это было в том самом «страшном» 1937 году, страшном для интернациональной части коммунистической элиты. Эту элиту ни в коем случае нельзя было сохранять в её тогдашнем виде. Именно от неё исходил оголтелый антифашизм, ведущий к войне, но она же была неспособна противостоять «фашизму» в этой войне. Как вспоминал И. Эренбург, в начале войны в ходу были рассуждения типа «против нас обманутые немецкие рабочие крестьяне, надо им объяснить, и они повернут оружие», но объяснять пришлось четыре года и объяснять оружием, а немецкие рабочие и крестьяне сопротивлялись с невиданным упорством, потому что тоже сражались за Родину и за идею.

Проницательные люди понимали, какие изменения происходят в Советском Союзе. Граф Чиано, министр иностранных дел Италии и зять Муссолини, отмечал, что Советский Союз порвал с интернационализмом и пришёл к своего рода «славянскому фашизму». Сотрудник МИД Германии Ю. Шнурре в своём меморандуме, написанном 27 июля 1939 года, т. е. накануне заключения пакта, обращал внимание своих шефов на то, что «слияние большевизма с национальной историей России, выражающееся в прославлении великих русских людей и подвигов (празднование годовщины Полтавской битвы Петра I, битвы на Чудском озере Александра Невского) изменили интернациональный характер большевизма»⁴⁶.

Понимал ли это Гитлер? Да, понимал. В 1924 году, когда он писал «Майн Кампф», перед ним стоял образ России, съеденной и обглоданной евреями, пустого географического пространства, которое остаётся только занять, но когда, после начала советско-финской войны, Муссолини разорвал дипломатические отношения с СССР и в письме Гитлеру от з января 1940 года призвал Гитлера сделать то же самое и начать войну против нашей страны, Гитлер ответил ему в длинном письме от 6 марта, что Сталин преобразует большевизм в русский национализм. Еврейское и международное влияние в большевизме уменьшается. Как только Литвинов покинул свой пост в Министерстве иностранных дел, русские начали дружественные заигрывания с Германией. Россия, видимо, превращается в государство с националистической идеологией. Гитлер считал, что не исключена возможность, что Россия и Германия будут рука об руку работать вместе ради мира.

Несколько дней спустя в Рим приехал Риббентроп. В беседе с ним Муссолини упомянул о том месте этого письма, где Гитлер говорил об изменении природы большевизма, и спрашивал мнение Риббентропа: подтверждают ли его впечатления от двух поездок в Москву, что Сталин отбросил планы мировой революции? «Неужели вы на самом деле в это верите?» – спросил Муссолини. Риббентроп ответил, что верит, так как Каганович остался единственным евреем в Политбюро, а после устранения Литвинова из Министерства иностранных дел еврейское влияние в советском правительстве сошло на нет. Риббентропа удивило, насколько приятно проходило его общение с советскими вождями во время банкета в Кремле⁴⁷. В беседе с Чиано 10 марта 1940 года Риббентроп сказал: «Я чувствовал себя в Кремле словно среди старых партийных товарищей».

У нас ещё с советских времен была официально взята на вооружение версия, будто главной причиной Второй мировой войны была политика умиротворения Гитлера, проводившаяся с исключительной целью направить его агрессию на Восток, против Советского Союза, и, как кульминация этой политики – Мюнхенское соглашение. Эта версия тоже натянутая, она опровергается фактами.

Мина замедленного действия, которая взорвалась 1 сентября 1935 года, была заложена в Версальском договоре, «злодейскую, чудовищную несправедливость» которого признавал даже Анри Барбюс, певец Сталина. Главной целью Гитлера была ликвидация роковых для Германии последствий этого договора, навязанного Германии западными державами, а не Советской Россией – Ленин этот договор тоже осуждал.

Если западные державы так жаждали направить агрессию Гитлера на Восток, почему же они вцепились ему в спину, когда он двинулся на Восток? Ведь он им войны не объявлял – войну объявили они.

Яблоком раздора стала Польша. И есть все основания считать её виновницей войны. Западные державы, может быть, и хотели бы стравить Германию с Советской Россией, но мешала Польша. В 1938 году СССР был готов оказать помощь Чехословакии, но Польша заблокировала проход советских войск через польскую территорию и сама приняла участие в разделе Чехословакии, захватив часть Тешинского угольного бассейна, и подумывала об аншлюсе «польской Австрии» – Литвы. И когда летом 1939 года Англия и Франция через третьестепенных лиц вели с Советском Союзом какие-то вялые переговоры, Польша опять отказывалась пропускать советские войска через свою территорию, а как тогда Советский Союз мог бы воевать с Германией, с которой у него не было общих границ? Чтобы такие границы появились, необходимо было ликвидировать Польшу, что и было сделано.

Этот вариант предусматривал Ф. Энгельс, когда писал К. Марксу 23 мая 1851 года: «Поляки – разложившаяся нация, которая нужна как средство лишь до того момента, пока сама Россия не будет вовлечена в аграрную революцию. С этого момента существование Польши не имеет никакого смысла». Партийный журнал «Большевик» в номере 18 за 1939 год припомнил это высказывание.

И Гитлер в речи 6 октября 1939 года назвал главной причиной победы германской армии нежизнеспособность польского государства. «На костях и крови немцев и русских, – заявил он, – без всякого учета исторических, этнографических и экономических условий было создано государство, не имевшее никакого права на существование». Речь эта была напечатана в «Правде» 7 октября 1939 года.

Помните, у нас такую песню: «В полях, за Вислой сонной, лежат в земле сырой Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой»? Эта песня утешала матерей погибших солдат тем, что «помнит мир спасенный, мир вечный, мир живой Серёжку с Малой Бронной и Витьку с Моховой». Да ни хрена он не помнит, этот спасённый мир! Поляки в русофобском озверении ломают сегодня памятники на могилах советских солдат, так стоило ли спасать этот мир?

В начале апреле 1943 года Муссолини во время очередной встречи с Гитлером в Зальцбурге предложил ему начать переговоры со Сталиным о сепаратном мире с Советским Союзом. Гитлер отверг это предложение⁴⁸. А жаль.

Если бы договорились тогда с Гитлером о мире при условии отвода немецких войск за границу 1941 года, не лежали бы Серёжка с Малой Бронной и Витька с Моховой, а с ними и миллионы наших солдат не за Вислой сонной, ни в других странах, Польша наслаждалась бы благами немецкой оккупации, а западные «союзники» так и не сунули бы носа на европейский континент. Конечно, это было невозможно, не пошёл бы Сталин на такой мир, а жаль.

Сепаратный мир… Очень тёмная история – встреча Сталина, Молотова и Берии с болгарским послом Стаменовым, якобы имевшая место в июле 1941 года. О ней стало известно из показаний Берии, данных во время следствия по его делу в 1953 году. Впрочем, факт этой встречи подтвердил потом и Стаменов. Маршал Москаленко, который был одним из судей на процессе Берии, рассказывал, что Молотов на этой встрече попросил Стаменова передать Гитлеру предложение о прекращении военных действий и о согласии Советского правительства на крупные территориальные уступки (Прибалтика, Молдавия, значительная часть Украины и Беларуси). Молотов назвал это «возможным вторым брестским договором». «У Ленина хватило тогда смелости пойти на такой шаг, мы намерены сделать такой же сегодня»⁴⁹.

Д. Волкогонов ссылался, излагая эту историю, на свою беседу с Москаленко, но всё же продолжал сомневаться – не мистификация ли это? Суд в 1953 году попытался обвинить в этих переговорах одного Берию, но вот это уже была бы чистейшая мистификация. Ситуации в 1918-м и 1941-м годах несопоставимы. Ленин заключил мир не потому что у него «хватило смелости», а по необходимости и с расчётом на революцию в Германии, о чём в 1941 году не могло быть и речи. Гитлер имел за собой сплочённую нацию и командовал воодушевленной победами армией, не пошёл бы на такой мир. А в 1943 году на него не пошёл бы Сталин, если бы Гитлер принял предложение Муссолини. После всего, что произошло, Сталин ставил одну цель – добить зверя в его берлоге.

Но вернемся в 1939 год. В совместном советско-германском заявлении от 28 сентября указывалось, что ответственность за продолжение войны несут Англия и Франция. Но огромную принципиальную важность имеет то, что сказал по этому поводу В. М. Молотов на заседании Верховного Совета 31 октября: «Английские, а вместе с ними и французские сторонники войны объявили против Германии что-то вроде “идеологической войны”, напоминающей старые религиозные войны… Но эти войны были во времена средневековья. Но к этим ли временам средневековья, к временам религиозных войн, суеверий и одичания тянут нас снова господствующие классы Англии и Франции?»

«Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов. Но любой человек поймёт, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за “уничтожение гитлеризма”, прикрываясь фальшивым флагом борьбы за “демократию”».

Удивительно было слышать такие слова от человека номер 2 диктаторского режима, который только тем и занимался, что подавлял силой все идеологии, кроме «марксизма-ленинизма», да и в нём строго пресекал разные «ереси», но дорогого стоило признание им права национал-социализма на существование, в котором ему отказывают нынешние «демократии».

Ален де Бенуа заимствовал у вождя итальянских коммунистов А. Грамши концепцию «метаполитики» но он явно идеализировал эту самую «демократию», думал, что при ней можно влиять на умы в обход политики, могут запретить политическую группировку, но не могут запретить книжку. Оказалось, ещё как могут! Списки запрещенных книг на Западе и в нынешней России давно уже побили рекорд пресловутого Index librorum prohibitorum⁵⁰. Эту мнимую демократию В. Парето очень метко назвал «демагогической плутократией»: под прикрытием речей о власти народа на самом деле господствует «Капитал, его препохабие», а если политик хочет служить народу, а не капиталу, его презрительно обзывают «популистом», хотя «популизм» это всего лишь латинский аналог греческого слова «демократия».

Но согласие между СССР и Германией продлилось всего год, в ноябре 1940 года ему пришел конец. Из-за чего?

Есть такая книга: «Только из-за Норвегии?» По-немецки её название звучит в рифму: «Nur wegen Norwegen?» Ее автор, Г. Ульрих, рассказывает о том, как Рузвельт послал в Европу заместителя госсекретаря Самнера Уэллеса, и тот с 26 февраля по 10 марта 194° года посетил Рим, Берлин, Париж и Лондон с целью уговорить их прекратить войну и выступить единым фронтом против СССР на севере Скандинавии. Германии было предложено вместе с Англией мирно оккупировать Норвегию. Гитлер, не доверяя Англии, требовал, чтобы англичане первыми нарушили нейтралитет Норвегии, заминировав ряд фьордов, и чтобы пути английского флота, намного превосходящего немецкий, не пересекались с путями высадки немецких десантов на сушу. Но, когда для проверки, будет ли соблюдаться это тайное соглашение, соединение немецких ВМС во главе с самым большим и современным военным кораблем «Бисмарк» вошло в Осло-фьорд, этот корабль был обстрелян и потоплен норвежскими береговыми батареями, и немцы поняли, что попали в ловушку⁵¹.

«Из-за Норвегии» кончилась «странная война» и началась война настоящая. Но вся история с Норвегией началась из-за Финляндии. Из-за Финляндии треснул и советско-германский пакт. Но обо всём по порядку.

Советское правительство сразу же признало независимость Польши и Финляндии, но уже под шумок революции пыталось восстановить границы Российской Империи – в Финляндии в 1918 году, в Польше в 1920-м. Попытки были неудачными но тенденция осталась. После заключения советско-германского пакта «Сталин тотчас начал прибирать к рукам выторгованную у Гитлера часть добычи». В период с 28 сентября по 10 октября 1939 года с правительствами Латвии, Литвы и Эстонии были заключены договоры о взаимопомощи, предусматривавшие размещение там советских военных баз. 5 октября такое же предложение было сделано Финляндии, но финский министр иностранных дел Э. Эркко заявил: «Финляндия никогда не примет условия, подобные тем, которые приняли прибалтийские государства. Если это и произойдет, то только в самом худшем случае»⁵².

Финны шли на уступки, но не по всем пунктам, и Молотов сказал советскому послу в Швеции А. М. Коллонтай: «Нам ничего другого не остается, как заставить их… принять наши предложения… Наши войска через 3 дня будут в Хельсинки, и там упрямые финны вынуждены будут подписать договор, который они отвергают в Москве»⁵³.

Шапкозакидательские настроения руководителей страны передавались военным. Маршал артиллерии Н. Н. Воронов вспоминал, что перед началом войны он сказал на совещании с Куликом, Мехлисом и Мерецковым: «Буду рад, если удастся всё решить за два-три месяца». Его подняли на смех, и Кулик приказал ему рассчитывать на продолжительность операции 12 суток⁵⁴.

И такие бездари как Кулик и Мехлис стояли тогда во главе Красной Армии! В Великую Отечественную войну они опозорились, но в Финскую войну их бездарность обернулась большими потерями и падением престижа страны и её армии. Эта война, как и предсказывал Воронов, длилась 3,5 месяца.

Началась она с провокации у деревни Майнила 26 ноября 1939 года, как и нападение немцев на Польшу – с провокации в Гляйвице, свои обстреляли своих, а свалили на финнов. Но не следует думать, будто такие методы применяют только «тоталитарные» государства. США всю свою историю живут на провокациях, начиная с взрыва на рейде Гаваны в 1898 году и инцидента в Тонкинском заливе в 1964 году, и кончая атакой мнимых «арабских террористов» на башни-близнецы в 2001 году. Разыгрывалась и потрёпанная карта «интернационализма» и «классовой борьбы». Было объявлено, будто восставшие финские солдаты и представители левых партий образовали новое правительство во главе с Куусиненом. На самом деле никакого «восстания» не было, это «правительство» везли в обозе Красной Армии, как в 1920 году везли в Польшу «правительство» Мархлевского-Дзержинского. Даже генеральный секретарь финской компартии Туоминен, живший в эмиграции в Швеции, с презрением отверг предложение возглавить это марионеточное правительство⁵⁵.

Вера в восстание прозревших «братьев по классу» продолжала, как мы помним, вредно влиять и в 1941 году. Её искусственное раздувание в 1939 году этому способствовало.

Финская война показала, на что способна сплочённая нация, когда она защищает свою независимость, даже если эта маленькая нация, противостоящая несравненно более могучему врагу. Кстати, ей для этого не потребовалась пресловутая единоличная власть. Маннергейм не был военным диктатором, как Франко, а был лишь главнокомандующим, который подчинялся гражданскому правительству.

Но когда линия Маннергейма была, наконец, прорвана, и до победы оставался всего шаг, Сталин вдруг прекратил войну. Почему? Да по очень простой причине.

5 февраля 1940 года Высший военный совет Англии и Франции принял решение направить в Скандинавию для помощи Финляндии экспедиционный корпус. 26 февраля 1940 года в Европе, как мы помним, начал шустрить посланник Рузвельта Уэллес, который хотел, чтобы к этой операции примкнула и Германия, прекратив войну против западных держав. Перед лицом такой угрозы Сталин и поспешил заключить мир.

Насчёт Германии Сталин мог не опасаться. Гитлер твердо соблюдал условия пакта, заключенного в августе 1939 года. Во время визита Молотова в Берлин Гитлер заявил во второй беседе с ним 13 ноября 1940 года: «Во время русско-финской войны Германия выполняла все свои обязательства по соблюдению абсолютно благожелательного нейтралитета». Молотов ответил, что русское правительство не имело никаких причин для критики позиции Германии во время этого конфликта.

Гитлер упомянул также, что он даже задержал в Берлине корабли, везшие в Финляндию вооружение и амуницию, на что Германия не имела права. Эта позиция Германии вызвала возмущение в Швеции, и во время норвежской кампании Германия должна была выставить большое число дивизий для защиты против Швеции⁵⁶.

Гитлер, как мы помним, осадил даже своего союзника Муссолини, который рвался на помощь Финляндии и разорвал отношения с СССР (по окончании финской войны Гитлер снова помирил Италию и СССР).

Когда начались переговоры о мире, шведский поклонник Гитлера, знаменитый путешественник С. Гедин, приехал в Германию, чтобы выяснить возможность германского посредничества в советско-финском конфликте, но в беседе с ним 4 марта 1940 года Гитлер раздраженно сказал: «Сталин не хотел этой войны. Его требования были умеренными и вполне естественными. Ведь речь идет о территориях, которые прежде принадлежали русским, да и то не обо всех. Судьба Финляндии теперь решена, и в этом она должна винить только себя»⁵⁷. И действительно, новая граница, которой требовал СССР, примерно соответствовала той, которая была установлена Ништадтским миром 1721 года после Северной войны при Петре I.

Такой войны, какая получилась, Сталин действительно не хотел, он представлял себе двухнедельную военную прогулку. И кончить эту войну ему пришлось под давлением обстоятельств. И его бесило то, что ему не дали тогда «доесть» Финляндию. И он решил её доесть.

Поэтому Молотов во время первой встречи с Гитлером 12 ноября 1940 года заявил: «Германо-русское соглашение от прошлого года можно… считать выполненным во всех пунктах, кроме одного, а именно Финляндии. Финский вопрос до сих пор остается неразрешенным». И Молотов попросил Гитлера сказать ему, остаются ли в силе пункты германорусского соглашения относительно Финляндии⁵⁸.

Гитлер ответил на вопрос Молотова во время второй беседы 13 ноября. Он сказал, что «Германия признаёт, что политически Финляндия представляет для России первостепенный интерес и находится в её зоне влияния». Но необходимо учитывать реальную ситуацию, а она такова, что Германия крайне заинтересована в получении из Финляндии никеля и леса и не желает в Балтийском море каких-либо новых конфликтов.

«В дополнение к этому существует и чисто психологический фактор… Финны мужественно защищали себя, и они завоевали симпатии всего мира, особенно Скандинавии. В Германии, между тем, во время русско-финской войны люди были в некоторой степени недовольны той позицией, которую в результате соглашения с Россией должна была занять и в действительности заняла Германия. По вышеупомянутым соображениям Германия не желает новой финской войны. Однако это не затрагивает законных притязаний России». И Германия рассчитывает на уважение её интересов, подобно тому, как она продемонстрировала полное понимание русских интересов в Литве и Буковине.

«В любом случае у неё нет каких-либо политических интересов в Финляндии, и она полностью признает тот факт, что эта страна входит в русскую зону влияния»⁵⁹.

Молотов твердо заявил, что «советское правительство считает своим долгом окончательно урегулировать финский вопрос». Это звучало прямо как «окончательное решение еврейского вопроса»! Гитлер повторил: «Наиболее важным для Германии вопросом является вопрос о том, есть ли у России намерение начать войну против Финляндии». Молотов ответил уклончиво. Гитлер намекнул, что «Россия в условиях мира получит всё, что, по её мнению, ей причитается. Вероятно, это будет вопрос лишь шестимесячной или годичной отсрочки». Молотов выразил нетерпение: «он не понимает, почему Россия должна откладывать реализацию своих планов на шесть месяцев или на год». Гитлер ещё раз повторил: «На Балтике не должно быть более никакой войны. Балтийский конфликт вызовет крайнюю напряженность в германо-русских отношениях и помешает будущем великому сотрудничеству», которое, по его мнению, «более важно, чем урегулирование в данный момент второстепенных вопросов», напряженность «со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Переговоры зашли в тупик. Разногласия замяли, Гитлер заявил, что это был всего лишь «теоретический спор», надо переключиться на более важные проблемы, а Риббентроп добавил, что «не было вообще никаких причин для того, чтобы делать проблему из финского вопроса»⁶⁰, но на самом деле произошло самое худшее: именно в этот день, 13 ноября 1940 года, а не 22 июня 1941 года началась война между СССР и Германией.

Главным вытекшим из срыва переговоров последствием было утверждение Гитлером 18 декабря 1940 года плана «Барбаросса». Правда, уже 21 июля 1940 года Гитлер, в угаре победы над Францией, предложил Браухичу обдумать план войны против России, но осенью заколебался, что лучше: сохранить союз с Россией или пойти на неё войной? Срыв переговоров с Молотовым определил его выбор⁶¹.

Гитлер, как реальный политик, а не как одержимый оккультист, каким его изобразили Л. Повель и Ж. Бержье в их «Утре магов», взвешивал разные варианты. В письме Муссолини от 6 марта 194° года он не исключил возможность, что Россия и Германия будут рука об руку работать вместе ради мира, но, несомненно, учитывал и другую возможность. Сталин во время переговоров с финской делегацией в октябре 1939 года тоже сказал: «С Германией у нас хорошие отношения, но всё может измениться в этом мире»⁶². И к середине 1940 года были разработаны «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940–1941 гг.» Этот документ за подписью Тимошенко и Шапошникова был представлен Сталину и Молотову. В нём указывалось, что «на наших западных границах наиболее вероятным противником будет Германия»⁶³.

Можно ли было достичь соглашения с Гитлером? Его заявления создавали впечатление, что он искренне к этому стремится. 20 августа 1939 года он отправил телеграмму Сталину такого содержания: «Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение долгосрочной политики Германии. Поэтому Германия возобновляет политическую линию, которая была выгодна обоим государствам в течение столетий»⁶⁴. Выступая в Рейхстаге 1 сентября, в день начала войны с Польшей, он сказал, что германо-советский пакт «является решением колоссальной важности, значение которого для будущего трудно даже предвидеть»⁶⁵. А по окончании войны с Польшей, 6 октября, в новой речи в Рейхстаге он заявил: «Пакт с СССР является поворотным пунктом в развитии германской внешней политики, основой для длительного и счастливого сотрудничества Германии и России в деле ликвидации очагов войны и обеспечения безопасности народов»⁶⁶. И беседу с Молотовым в ноябре 1940 года он начал с того, что подчеркнул: Россия и Германия, «две великие нации по самой природе вещей не будут иметь каких-либо причин для столкновения их интересов, если каждая нация поймет, что другой стороне требуются некоторые жизненно необходимые вещи, без которых её существование невозможно», поэтому они могут выработать такое соглашение, которое «приведет к мирному сотрудничеству между двумя странами даже после [ухода] из жизни их нынешних руководителей». Он выразил уверенность, что «во всех случаях два великих народа Европы добьются большего, если они будут держаться вместе, чем если они будут действовать друг против друга. Сотрудничая, обе страны всегда будут получать хоть какие-то выгоды. Вражда же их будет выгодна только третьим странам»⁶⁷.

Одной из этих стран были США. Их будущий президент Трумэн в 1941 году цинично заявил, что если будет побеждать Германия, надо будет помогать России, а если будет побеждать Россия, надо будет помогать Германии, и пусть они как можно больше ослабляют друг друга. И не случайно Рузвельт, которого у нас в конце войны и в первые годы после неё прославляли как друга в противовес нехорошему Черчиллю, сделал вице-президентом именно Трумэна, заменив им слишком дружественно настроенного по отношению к СССР Генри Уоллеса. А Муссолини объявил, выступая на заседании Палаты 2 декабря 1942 года, что «если и есть на свете человек, который дьявольски жаждет войны, так это президент США»⁶⁸.

И Гитлер предостерегал Молотова, что «эта англосаксонская держава станет угрожать свободе других народов», но наивно думал, что это произойдёт, самое раннее, только в 1970-м или 1980 году, а не в 1945-м⁶⁹, а произошло это именно в 1945-м, и произошло это именно потому, что Германии и СССР сцепились.

А сцепились они из-за второстепенной, казалось бы, финской проблемы. Сталин не верил в долговечность союза с Гитлером и предпочитал синицу в руках журавлю в небе, но это был лишь повод, подлинная причина лежала гораздо глубже.

21 июня 1941 года, перед тем, как отдать приказ о нападении на нашу страну, Гитлер писал Муссолини, что он принял «самое трудное решение в своей жизни», и признавался: «Сотрудничество с Советским Союзом, при всём искреннем стремлении добиться окончательной разрядки, часто тяготило меня. Ибо это казалось мне разрывом со всем моим прошлым, моим мировоззрением и моими прежними обязательствами» ⁷⁰. В Гитлере боролись государственный деятель, заботящийся о национальных интересах страны, и руководитель партии и проповедник особой идеологии. Такое же сочетание было и в Сталине, но в нём ничто не боролось, он ненавидел «гамлетизм». Гитлер не врал, когда говорил о своем искреннем стремлении улучшить отношения с СССР не на публику, а в частном письме своему ближайшему союзнику, Сталин же никогда не был искренним. И после заключения пакта он, как писал в своих воспоминаниях Хрущёв, «ходил, задравши нос, и буквально говорил: “Надул Гитлера, надул Гитлера”».

А кто кого надул в июне 1941 года? Гитлер Сталина? Да ничего подобного. Сталин надул сам себя. В. Богомолов писал в своём романе «Момент истины», что Сталин был «чудовищно обманут собственной интуицией», которой он верил больше, чем донесениям разведки и даже очевидным фактам, когда война стала реальностью.

Никакой внезапности немецкого нападения, о которой потом так много говорили, не было. Внезапным было лишь то, что Сталину изменила его интуиция. «Вывод Сталина о возможности избежать войны с Германией в 1941 году и его жестокое требование не дать повода для провокации наложили печать на все мероприятия по подготовке народа и армии к отражению агрессии», – пишет военный историк В. Анфилов. С февраля 1941 года имелись данные о развертывании трех армейских групп, имеющих целью нанесение ударов на направлении на Ленинград, Москву и Киев. Только что возглавивший Генштаб Жуков добился разрешения Сталина на осуществление ряда мероприятий по подготовке армии к решению задач предстоящей войны⁷¹.

Более того: 15 мая 1941 года Тимошенко и Жуков предложили Сталину проявить инициативу и нанести по готовящимся к нападению на СССР немецким войскам упреждающий удар. Как вспоминал потом

Жуков, услышав об этом, Сталин буквально вышел из себя: «Вы что, сума сошли? Немцев хотите спровоцировать?» – прошипел он⁷².

Предатель Родины, беглый хохол Резун, кощунственно присвоивший себе фамилию «Суворов», его российский прихвостень Б. Соколов и другие патологические антисталинисты могут сколько угодно в унисон с антирусской западной пропагандой и официальной версией Гитлера доказывать, вылезая вон из кожи, будто Сталин готовился напасть на Германию, а Гитлер лишь его упредил, эта версия столь же лжива, как и псевдоним Резуна. Сталин отверг предложение руководителей армии. А жаль.

Вечером 21 июня 1941 года Тимошенко и Жуков обратились к Сталину с просьбой о направлении в западные округа директивы о приведении войск в полную боевую готовность. Но Сталин потребовал указать при этом, что нападение может начаться с провокационных действий, на которые наши войска не должны поддаваться⁷³.

Сталин знал о плане «Отто», плане нападения на СССР, разработанном немецкими генералами независимо от Гитлера ещё до того, как появился план «Барбаросса», и до официального объявления войны не знал, какой именно из этих двух планов сработал. И утром, 22 июня, вызвав Тимошенко и Жукова, он спросил у них: «Не провокация ли это немецких генералов? Разберитесь и предупредите, чтобы наши самолеты не перелетали границы».

Заместитель командующего Западным фронтом генерал Болдин доложил Тимошенко о начале военных действий, но услышал в ответ:

– Товарищ Болдин, учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не начинать.

– Как же так, – кричал Болдин, – наши войска вынуждены отступать, горят города, гибнут люди.

– Иосиф Виссарионович считает, что это, возможно, провокационные действия некоторых немецких генералов.

Но, даже узнав об объявлении войны, Сталин приказал нанести контрудар, но не переходить границу⁷⁴.

Зато с Финляндией, из-за которой формально разыгрался весь сыр-бор, ни в Берлине, ни в Москве не церемонились. Гитлер, выступая по радио утром 22 июня, заявил, что на побережье Баренцева моря немецкие и финские войска стоят плечом плечу на защите финской земли, хотя, как писал в своих воспоминаниях Маннергейм, «Финляндия не давала обязательств вступить в войну вместе с Германией» и «Гитлер не имел никакого права делать такое заявление». И Молотов в своей известной речи сказал, что налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с финской территории. В действительности утром 22 июня советские войска предприняли серию атак, а также стали обстреливать и бомбить финские цели. МИД Финляндии разослало телеграммы, в которых подтверждалось, что целью Финляндии является сохранение нейтралитета. 23 июня посла в Финляндии в Москве вызвал к себе Молотов и обвинил финнов в обстреле полуострова Ханко и полетах над Ленинградом, где был сбит один самолёт. Правда, добавил Молотов, оказалось, что это был немецкий самолет. Приказ, категорически запрещающий полеты над Ленинградом, отданный Маннергеймом, действовал в течение всей войны с 1941-го по 1944 год. Однако 25 июня советские самолёты предприняли масштабные налёты на десять финских городов. Премьер-министр Финляндии Рангель намеревался заявить в парламенте о нейтралитете, но вынужден был констатировать начало войны⁷⁵.

И когда в августе 1941 года немцы предложили финнам совместно атаковать Ленинград, Маннергейм напомнил, что принял на себя функции Верховного главнокомандующего при условии, что наступление на Ленинград не будет проводиться. Генерал русской службы, финский швед Маннергейм воевал в Первую мировую против немцев и симпатий к ним не питал. И 31 августа был отдан приказ, запрещающий пересечение оборонительных линий советских войск в направлении старой южной границы. Маннергейм вспоминал: «В отказе участвовать в наступлении на Ленинград… решающее значение имели политические аспекты, а не военные выгоды. Главным аргументом русских, стремящихся захватить финскую территорию, было то, что независимость Финляндии составляет угрозу для второй столицы Советского Союза. В этом случае мы приняли самое правильное решение, не оставляя противнику аргументов в споре»⁷⁶.

Маннергейм и финские войска дальше не двигал и немцев через занятую ими территорию не пропускал на тот пятачок, через который проходила «дорога жизни». А ведь могло вообще не быть никакого Карельского фронта, если бы советские вожди не завязали в 1939 году «финский узел» – была бы нейтральная Финляндия. А игры Сталина с «Карело-Финской ССР» могли бы дорого обойтись нам, если бы Хрущёв при всём своем дуроломстве не догадался низвести её на уровень АССР⁷⁷, а то в 1991 году Мурманск оказался бы на положении Калининграда.

Но кончим с финским отступлением, вернемся к основной теме.

Русский и немецкий маяки не соединили свои лучи для борьбы против общего врага, а скрестили их, как в фантастических фильмах о звёздных войнах противники скрещивают лазерное оружие. И русский свет оказался сильнее немецкого. Иначе и не могло быть.

Что, собственно, светило народам из Германии? Расизм? Да, раса один из главных движущих факторов истории, может быть самый главный, но народы должны учитывать его для того, чтобы лучше знать, на что они способны, по принципу «познай самого себя», а не для того, чтобы рассчитывать на какую-то расовую солидарность. По Дарвину, самая острая борьба за существование происходит между близкородственными видами. И в XVI веке христианнейшие короли Франции заключили союз с турками против Священной Римской Империи, в прошлом веке немцы сражались против «нордических» англосаксов в союзе с монголоидами-японцами, а Россия сегодня, когда «западный мир» подвергает её остракизму, не имеет иных союзников, кроме Китая.

Да и какой, собственно, расизм пропагандировался в гитлеровской Германии? Гастон-Арман Амодрюз совершенно правильно отмечал, что «национал-социалистическая концепция расизма была слишком узкой, она ограничилась нордическим типом и привела, в частности, к тому, что с народами Восточной Европы – поляками, украинцами, русскими – обращались как с завоеванными народами вместо того, чтобы сразу же подключить их к антикоммунистической борьбе. И есть основательные причины думать, что эта теоретическая, а не тактическая ошибка была решающей»⁷⁸.

А у нас до сих пор находятся люди, даже среди «либеральных» евреев, которые прославляют генерала Власова как борца за свободу против гнусного сталинизма. Они ненавидят Сталина даже больше, чем Гитлера. У Данте описан граф Угольно, который и в аду грызёт череп своего врага, у нас завелась категория профессиональных «угрызателей черепа товарища Сталина». Почему для них Сталин даже хуже Гитлера, образно объяснял С. Н. Семанов: «Зуб динозавра можно потрогать, ничего не опасаясь, зуб змеи опасен и после её смерти».

Но поклонники Гитлера есть и среди русских националистов. Я подозреваю, что это скрытые мазохисты. Как Гитлер относился к русским, известно на примере того же Власова. 8 июня 1943 года на совещании с Кейтелем Гитлер заявил: «Мы никогда не создадим русской армии, это фантазия самого низкого сорта… Русские нам нужны только как рабочие в Германии». А ещё раньше, 10 мая, он был посажен под домашний арест⁷⁹. Так что кадры из фильма «Освобождение», где Власов выступает в лагере для советских военнопленных, рассказывает о битве на Курской дуге и призывает выступать в РОА – чистая фантазия.

Власов не идейный борец за свободу, а предатель по натуре, он всегда стремился быть на стороне более сильного. В 1942 году он предал Сталина, в 1945 – Гитлера.

Германский маяк светил расистским светом, но отношения национал-социалистического режима с пресловутой нордической расой оставались не совсем ясными. Жан Мабир, тоже «нордически озабоченный», уроженец французской Нормандии, объяснял в статье «Фашистский тупик» (1963), почему он не фашист, в частности, так: «Я считаю, что понятие свободы – фундаментальное понятие, труднодоступное для не нордических народов». «Можно утверждать, что традиционное чувство индивидуальной свободы, столь заметное в странах Северной Европы, по сути своей противоположно фашизму, и что гитлеровское движение со своей римской концепцией централизованного государства было подлинной изменой тому наследию, на которое оно претендовало»⁸⁰.

Ж. Мабир, как и Ницше, считал римским имперское начало, – что оно на самом деле республиканское, оба они не понимали, поэтому Мабир и хвастался тем, что понимание свободы достижимо только для нордических людей. ГансФ. К. Гюнтер пытался выявить у древних римлян нордический тип, но, увы – над Римом долго властвовали круглоголовые «жирные этруски», они и после свержения этрусских царей долго задавали тон среди патрициев, а плебеи были смесью нордической и средиземноморской рас. Римские легионеры были мелковаты ростом, что и приходилось учитывать в битвах с нордическими кельтами и германцами, о чём писали Цезарь и Тацит.

Ж. Мабир упрекал Гитлера в том, что он был националистом, а не расистом, оставался австрийским пангерманистом, а не стал нордическим европейцем ⁸¹. То же самое он писал и в своей книге «Туле», отмечая неспособность Гитлера вести поистине мировую политику, – он слишком долго жил в Вене, в Центральной Европе, душой и телом принадлежал движению австрийских пангерманистов, из рядов которого вышел, и по сути хотел лишь восстановить Священную Римскую Империю германской нации, в то время как Общество «Туле», по словам Мабира, «хотело собрать вместе нордических людей всех стран, уроженцев мифической Гипербореи, и основать новую религию»⁸². Ну и какую религию они могут основать на столь узкой, как говорил Амодрюз, расовой основе? А вот Ленин её основал – это признавал тот же Мабир ⁸³.

Дриё предъявлял Гитлеру те же претензии, что и Мабир: «Национал-социалистический Рейх напрягается, но, по-прежнему, никаких признаков европейского социализма… только чисто немецкая реакция», – писал он в своем дневнике 27 июля 1944 года. И 29 июля: «Гитлер думает только о Германии… показал свою полную неспособность видеть что-либо за пределами Германии». И тогда Дриё «обратил свой взгляд к Москве».

Но почему же потом погас и русский маяк? Правда, не бесследно, он успел зажечь новый маяк в Китае, но Китай это самодовлеющая, центростремительная страна, он направляет свет своего маяка больше вовнутрь, чем наружу. Россия без маяка и сама развалилась, а Китай занял её место в качестве второй, если уже не первой мировой державы. Правда, прошло ещё мало времени. Советская власть в России кончилась на семьдесят четвёртом году своего существования, доживет ли КНР до этого возраста, посмотрим.

Сталин насмешливо говорил своим соратникам: «Что без меня будете делать? Сожрут вас империалисты!» И как в воду глядел – сожрали. И Сталин тоже умер на семьдесят четвёртом году, – вот вам ещё «красный оккультизм».

Может ли снова зажечься русский маяк? Тут всё будет зависеть от циклов, а с ними большая путаница.

Моя теория исторических циклов известна уже давно – манифест «Слово нации» появился в 1970 году – но недостаточно широко, придётся вкратце повторить. Продолжительность цикла – 2000 лет. Он делится на четыре периода по 500 лет – я называю их «квадрантами». Античной цикл длился с 1500 года до нашей эры до 500 года нашей эры (границы, разумеется, приблизительные), наш цикл соответственно начинается там, где кончился предыдущий, и предположительно продлится до 2500 года. В античном цикле было пять основных игроков: Персия, Афины, Спарта, Македония и Рим, – в нашем цикле им соответствуют Россия, Франция, Германия и США. Первый квадрант – это время первичных государственных образований: в античном цикле – Микенский период, в нашем – Империя Карла Великого и Киевская Русь; второй квадрант – время феодальной раздробленности; третий – кульминация цикла, в античности – время от греко-персидских войн до создания Римской империи, в нашем – от Реформации до окончания Второй мировой войны. Сейчас мы живем в эпоху, аналогичную той, когда в античный мир пришла новая мировая религия. Ну, а последний квадрант это время неотвратимого упадка.

Я говорю только о «западных» циклах. В Китае, Индии, семитском мире действуют свои, они, конечно, есть, но я их не знаю, не занимался ими.

Но и в «западном» цикле есть одно отклонение от правила, и оно касается как раз России.

Персидский цикл, с которым сравнивается русский, оказывается «урезанным». После первичного государственного образования, Мидийского царства, сразу начинается кульминационная эпоха, второй квадрант выпадает. В России же до недавних пор всё шло по правилам, но можно было предположить, что у неё будет отрезан последний квадрант. И крах, который наша страна потерпела в конце прошлого века, тому подтверждение.

Новая мировая религия возникнет в Западной Европе, скорее всего, в Италии, и на её основе и образуется «европейская нация», подобно тому как на базе христианства, образовался по Шпенглеру, византийский этнос, – только тогда Греция достигла подлинного единства, а до того её единство обеспечивалось только силой Рима, как сегодня единство Европы обеспечивается только силой США. Россию же ждёт иная судьба, вернее, не ждёт, мы её уже дождались, только мы этого ещё не осознали.

Я уже отметил, когда сравнивал эпоху Римской империи с советским периодом русской истории, что ход политических событий не совпадал с развитием идеологии – Рим кончил тем, что пришёл к новой религии, Советская Россия с неё начала.

А теперь сравним конец Персидской империи с концом Советского Союза. В обоих случаях имело место перенапряжение от мировой политики. В начале VII века персидские войска стояли у стен Константинополя, взяли Иерусалим, захватили Египет и дошли до Нигера, а к середине того же века империя пала под ударами арабов, которые принесли с собой новую религию. В сферу влияния СССР при Брежневе, несмотря на развал социалистической системы, отпадение от неё Югославии, Албании, Румынии и КНДР, ещё входили Вьетнам, Лаос и Камбоджа, Афганистан и Южный Йемен, Эфиопия, Ангола и Мозамбик, Куба и Гренада, не говоря о тех, кто ещё оставался в Варшавском блоке.

Если аналог России в античном мире это Персия, то почему мы всё время говорим о Риме? Начнем с того, что с римской историей, притом только с имперской её эпохой, сравнивался только один период в русской истории, с 1917-го по 1991 год. А римляне, воюя с Парфией, во II веке, дважды захватывали Месопотамию вместе со столицей Парфии Ктесифоном – может быть, они и занесли в Иран римское начало?

Но только временно. Персия снова стала Персией, Россия снова стала Россией. И это чудесное превращение произошло с нашей страной не в 1991 году, а ещё при Сталине.

Д. Андреев, русский Данте, автор «Розы мира», как узник сталинских лагерей ненавидел Сталина, это ненависть затемняла его видения. Сталин казался ему исчадием ада, и он много чего нагородил, пытаясь понять, а точнее придумать, чьим воплощением он был. В работе «Не Богом единым…» я возражал ему, придерживаясь персидского цикла: «Даже наша социалистическая революция имела аналог в истории древнего Ирана в виде движения маздакитов в конце V века н. э., названного по имени его руководителя, зороастрийского священника Маздака. Движение это имело успех благодаря поддержке шаха Кавада (488–531), но затем шах увидел в нём угрозу для себя и решил с ним покончить. Первоначально он устроил религиозный диспут, а за ним в 528–529 гг. последовало избиение маздакитов».

У нас тоже в двадцатых годах сначала проводились внутрипартийные дискуссии, а потом партийные кадры стали истреблять уже без всяких дискуссий. И занимался этим человек, чей псевдоним «Коба» очень похож на вышеупомянутого шаха, вариант произношения имени которого «Кавад».

Если Сталин это новый шах Кавад, то Ленин тогда кто? Маздак? Да не так всё просто. Тут надо учитывать и сжатие персидского цикла во времени, да ещё Мохаммед мешается, арабское завоевание. Такие люди, как Ленин, рождаются раз в тысячелетие, и его сравнение с Мохаммедом, как уже говорилось, тоже напрашивается. Но есть ещё закон межциклической компенсации: удача какого-то начала в одной инкарнации оборачивается его неудачей в другом цикле и наоборот.

И ещё в интервью журналу «Атеней» (2002, № 3–4) я говорил о циклическом реванше. Я рассматривал победу христианства как духовный реванш предыдущего, семитского цикла, в его в борьбе против пришедшего ему на смену античного цикла, и высказал гипотезу, что теперь античной цикл возьмет реванш и породит религию, которая придет на смену христианству. Как я теперь понимаю, это предсказание касалось только Западной Европы. Персия держалась дольше Рима и семитский реванш в ней был осуществлён руками Мохаммеда – в этом и заключалась его миссия.

Дальнейшая судьба Ирана не даёт нам никаких подсказок относительно судеб России. Иран выпал из числа «основных игроков» мировой истории. И России может выпасть, если не осознает суть своей истории и свою миссию в мире.

Циклический реванш – это преодоление христианства. Западной Европе только предстоит это сделать, а Россия это уже сделала в 1917 году, отбросив не только христианство, но и всё библейское наследие, так называемые авраамические религии, и христианство, и мусульманство, и иудаизм. Россия дала и Европе и всему миру альтернативу. В середине пятидесятых годов мне попался на глаза список самых публикуемых в мире книг. Первые два места занимали Библия и произведения Ленина. Ленин вовсе не был вторым воплощением Мохаммеда, он был и Анти-Мохаммед, и Анти-Христос и Анти-Моисей. И то, что он появился ровно через 1300 лет после Мохаммеда – это не повторение, а противостояние.

Сталин, как и шах Кавад, вывел страну из революционного виража, который один только мог вывести страну за пределы цикла, сделать выразительницей подлинно-римского, республиканского, а не лже-римского, имперского начала, и вернул её на привычную монархическою колею, вернул в цикл, который близился к краху. Такое государственное устройство очень неустойчиво, оно похоже на пирамиду, стоящую вверх ногами. Всё ставится в зависимость от одного человека, отсюда и сталинское «Без меня пропадете», и нынешнее: «Нет Путина – нет России». А надо сделать так, чтобы Россия была независимо от того, есть Путин или нет.

Для этого необходимо оживить революционную традицию. Речь идет не о том, чтобы звать людей на баррикады, а о том, чтобы вспомнить эту традицию во всей её полноте, а не на узкоколейке «марксизма-ленинизма», вспомнить всё то, что во время монопольного господства этого «единственно верного» учения считалось ересью.

Первой из наших «ересей» было русское народничество или русский национальный социализм. Оно, как и христианский Бог, имело три лица. Родоначальником его был Герцен, который считал, что «разумное и свободное развитие русского народного быта совпадает со стремлениями западного социализма»⁸⁴, что Русь «в основе… коммунистический народ»⁸⁵. Зиждилось это убеждение на идеализации сельской общины, но уже Бакунин преодолел это заблуждение и резко критиковал Герцена и Огарёва. «Вы все готовы простить государству… лишь бы оно оставило неприкосновенным ваше мистическое святая святых: великорусскую общину, от которой… с мистической верою и теоретической страстью вы ждете спасения». Вы «запнулись за русскую избу, которая сама запнулась, да и сто Пт века в китайской неподвижности…» «Почему эта община, от которой вы ожидаете таких чудес в будущем, в продолжение десяти веков прошедшего существования не произвела из себя ничего, кроме самого печального или гнусного рабства?» «От того ли, что в ней самой нет начала развития и движения? Да, пожалуй, и так.

В ней нет свободы, а без свободы, вестимо, никакое общественное движение немыслимо»⁸⁶.

И Бакунин говорил ещё, напомню: «Социализм без свободы это рабство и скотство». Но идеализация общины сохранялась ещё долго, и у народовольцев она сочеталась с верой в «народ» вообще, они стремились к тому, чтобы народ смог выразить свою волю, потому их партия и называлась «Народная воля». Для них voxpopuli был vox Dei ⁸⁷, и даже если будущее Учредительное собрание решит восстановить монархию, они готовы были подчиниться этому решению. Подобные взгляды впоследствии очень едко, но верно высмеивал В. Парето: «Режим, при котором “народ” непосредственно выражал бы свою “волю”, даже если допустить, что эта “воля” у него есть… такая организация общества возможна только в благих пожеланиях теоретиков и не встречается в реальном мире»⁸⁸. Парето считал ошибочным взгляд на народ как на однородную массу, в то время как он неоднороден⁸⁹.

Большевики такого священного трепета перед Учредительным собранием не испытывали и обошлись с ним, как известно, весьма невежливо. Его и надо было разогнать. Эсеры, идейные наследники народовольцев, ныли, что Ленин украл их «Декрет о земле», а Ленин только посмеивался: хороша же партия, которую надо выгнать из правительства, чтобы осуществить её программу! И на Учредительном собрании правые эсеры отказались утвердить этот свой проект. Большевиков поддержали только левые эсеры во главе с Марией Спиридоновой, которую большевики предложили сделать председателем Учредительного собрания.

Но первородным грехом марксистов был взгляд сверху вниз на крестьянство, интересы которого выражали эсеры, пока не вошли в блок с буржуазными партиями. «Для коммунистов… всякое крестьянство есть реакция», – подчеркивал еще Бакунин⁹⁰. Завопят: ложь! Ленин, наоборот, выдвигал лозунг демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Да, выдвигал, но одно дело лозунги, другое – практика.

Ленин ошибочно предполагал, что в деревне классового врага можно определить столь же чётко, как и в городе: как пролетариат противостоял буржуазии, так и крестьянство можно противопоставить «кулаку». Но в деревне столь четкого размежевания не было, всё сплелось вместе через переходные ступени, и, разжигая там «классовую борьбу», приходилось резать по живому. Ленин потом сетовал, что удары, предназначавшиеся кулаку, наносились сплошь и рядом по середняку, – да потому и наносились, что не учитывалось вышеупомянутое переплетение. И в ответ на эту политику по стране прокатилась волна крестьянских восстаний против большевиков.

У нас давно уже было принято сваливать недооценку крестьянства на Троцкого. Ну, конечно, что этот еврей мог понимать в сельском хозяйстве! Однако именно Троцкий ещё в феврале 1920 года предложил отказаться от продразверстки и перейти на продналог, разрешив свободу торговли. Ленин его высмеял, обозвал «фритрэдером», ЦК план Троцкого не поддержал. Результат – новая волна крестьянских восстаний, и дождались Кронштадта, чтобы решиться сделать то, что давно надо было сделать.

И Сталин, когда приступил в 1929 году к «раскулачиванию», проводил ту же ошибочную политику и таким же ошибочными методами. В стране снова создалась напряженная ситуация, и опять пришлось давать задний ход и сваливать всё на «головокружение от успехов» у местных властей.

В результате этих экспериментов сельское хозяйство перестало быть одной из основ экономики и превратилось в её уязвимое место, и, «покорствуя райкомовским бичам, рабство тощее влачилось» в совхозы и на овощные базы. И это называлось экономикой!

Вторым лицом русского народничества был Бакунин. Он тоже идеализировал народ, но с другой стороны. Помня о великих крестьянских войнах, о Болотникове, Разине и Пугачева, он считал народ готовым к восстанию в любой момент, но народ, как великолепно пародировал Достоевский, от Смоленска до Ташкента вовсе не ждал с нетерпением студента, чтобы восстать.

Ввиду пассивности народа пришлось думать и решать за него. И явилось третье лицо русского народничества, русский бланкист Ткачёв. Среди русских революционеров того времени он, как уже говорилось, популярностью не пользовался, но его метод применил Ленин – и победил. И в победе именно этого метода заключались и триумф, и трагедия нашей революции.

Кстати, Ткачёв был не одинок. После того, как вожди «Народной Воли» А. Михайлов, Квятковский, Желябов и другие погибли на виселицах и в тюрьмах, с упованиями на Учредительное Собрание было покончено, и на те же позиции, что и Ткачёв, встал Л. Тихомиров, которого Александр Михайлов в своем «Завещании» называл главной теоретической силой партии и призывал всячески беречь – это место из «Завещания» Михайлова часто опускалось в советских изданиях, поскольку Тихомиров потом стал «ренегатом», а его теоретические способности принижались (меня же удивило только, как разбитая партия могла рассчитывать на захват власти). Но дело в том, что продолжала существовать военная организация «Народной Воли», и после 1 марта 1881 года оставшиеся в живых руководители партии, Л. Тихомиров и М. Ошанина, стали ориентироваться на «военных» как на главную силу заговора с целью захвата власти. Усилиями В. Фигнер, А. Корбы и других военная организация «Народной Воли» приобрела общероссийский характер. В 1882 году в 41 городе существовало более пятидесяти военных народовольческих кружков, в которые входило несколько сот офицеров⁹¹. Всё погубило предательство Дегаева.

Только такая партия, какую создал Ленин, могла победить, но победила она только потому, что имела такого вождя как Ленин. И позорно окончила она своё существование в 1991 году именно потому, что оставалось в том же виде, в каком её создал Ленин, только возглавлял её не величайший человек в русской истории, а козёл-провокатор, но руководство продолжало послушно следовали за ним, как панургово стадо.

Можно даже с уверенностью сказать, что, если бы Ленин в 1917 году не вернулся в Россию, не было бы и Октябрьской революции. В своей «Истории русской революции» (Берлин, 1931–1993) Троцкий ставил этот вопрос чисто теоретически и отвечал на него двусмысленно. «Как пошло бы развитие революции, если б Ленин не доехал до России в апреле 1917 года?.. Можно ли, однако, сказать с уверенностью, что партия и без него нашла бы свою дорогу? Мы бы не решились это утверждать ни в каком случае. Фактор времени тут решает, а задним числом трудно взглянуть на часы истории… Роль личности выступает здесь поистине в гигантских масштабах».⁹²

Это он писал на публику, а наедине с собой не скромничал. Вот запись из его дневника от 25 марта 1935 года: «Если бы в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было бы и Октябрьской революции» ⁹³.

Ну, себя он приплел зря, Октябрьская революция произошла бы и без него. А вот без Ленина – нет.

Меньшевик Суханов (Гиммер) представлял себе тогдашнюю ситуацию так: «Гениальный Ленин был историческим авторитетом… Кроме Ленина, в партии не было никого и ничего. Несколько крупных генералов – без Ленина – нечто, как несколько необъятных планет без Солнца»⁹⁴. Суханов оставлял в стороне Троцкого, который тогда ещё не был членом партии, но Бухарин позже откровенно признавал: «По сравнению с Лениным мы все нули, и Троцкий тоже – он, хоть и большой – тоже нуль». Всё это говорится не ради пустопорожних рассуждений на тему «что было бы, если бы…», а только для того, чтобы подчеркнуть вышеупомянутую роль личности в истории. Христиане думают, что великих людей посылает божественное Провидение, хотя христианствующий Запад вряд ли зачислит в эту категорию Гитлера, а ведь тоже, несомненно, великий человек – он склонен, скорее, считать его воплощением Дьявола – вот вам уже две «высшие инстанции». Древние верили в Рок, который сильнее даже богов, пьеса Б. Шоу о Наполеоне называется «Человек Судьбы», но что такое Судьба? В индуизме, буддизме и джайнизме есть более точное понятие Кармы, но она предполагает веру в реинкарнации, другие религии в них не верят, ну и что? Это не предмет веры, а просто одна из закономерностей мироздания, такая же, как закон сохранения энергии. Христиане раньше не верили, что Земля круглая, ислам до сих пор запрещает в это верить, И. Прокопенко в своей «территории ввода в заблуждение» рекламирует идиотов, которые верят, что Земля плоская, ну и что? Земля от этого перестала быть круглой?

У христиан принято ссылаться на авторитет апостола Павла: «Несть власти, аще не от Бога». В романе Шолохова «Тихий Дон» дед Гришака убеждает Григория Мелехова, что нельзя восставать против Советской власти, потому что она «хучь и антихристова, а всё равно от Бога». Но Татьяна Грачева в своей книге «Когда власть не от Бога» (Рязань, «Зерна», 2010) осмелилась подвергнуть критике традиционный перевод, она предлагает другой вариант: «Если власть не от Бога, это не власть». Слово «аще» имеет и значение «если»: «Аще не Господь хранит дом, всуе бдит стрегий». С безвестной Татьяной Грачевой могут не соглашаться, но и такой православный авторитет, как Иосиф Волоцкий, считал богоугодным делом убийство царя-ерети-ка. Это помазанника-то Божия! Значит, и в самом деле, не всякая власть от Бога, она может быть и от другой «высшей инстанции». Да сколько же их?!

Православные фанатики могут сколько угодно обзывать Ленина Антихристом, но они знают только две «высшие инстанции», а их гораздо больше, и Ленин в примитивную христианскую дихотомию не укладывается.

Даниилу Андрееву в его видениях Верховные Религии представились в виде пирамид разных цветов. Таких пирамид пять, и шестой и не будет. Это христианство, иудаизм, индуизм, буддизм и что было неожиданностью для Андреева, – зороастризм. А вот ислама среди них не было⁹⁵.

Почему, он объяснил очень путано. Будто бы Мухаммед был послан (кем?) для очищения христианства, но дал себя увлечь (кому?) идеей создания новой религии. Он и создал её, но, поскольку она оказалась не прогрессивной сравнительно с учением Христа, а регрессивной, она не дала ничего нового, потому её и нет среди пяти пирамид. И Д. Андреев лишь туманно намекает, что Мухаммед явился в тот исторический момент, когда Дьяволом было уже подготовлено появление на исторической арене подлинного лжепророка⁹⁶.

Данте изъяснялся более прямо. У него в адском городе Дит высятся мечети («Ад», VIII, 71) – сразу понятно, чья религия ислам. А Магомета и Али он засунул в Ад как сеятелей раздоров. («Ад», XXVII, 31–42). И сунниты, и шииты могут потребовать запрета «Божественной комедии» за оскорбление их религиозных чувств. О Ленине же Д. Андреев написал, что его «личная монада оставалось незатронутой… и его человеческий образ, его характер неизбежно отражал в какой-то мере свет это монады» ⁹⁷.

Раз уж дошло дело до монад, настало время пояснить также, из наличия каких разных реальностей я исхожу. Впервые я изложил эту систему в работе «Не Богом единым…» (2007 г.), но потом неоднократно исправлял её и дополнял.

Христиане верят, что после смерти бесплотные души либо ловят кайф в раю, либо мучаются в аду. Как они могут мучиться, если они бесплотные? Данте, расходясь с Фомой Аквинским, объяснял это, вкладывая свои слова в уста древнеримского поэта Стация:

 
Душа спешит из тела прочь, но в ней
И бренное, и вечное таится.
 

(«Чистилище», XXV, 80–81)

 
…ближний воздух принимает вид,
В какой ею, воздействуя, приводит
Душа, которая внутри стоит⁹⁸.
…новый облик вслед за духом бродит…
У нас владеют речью и смеются.
Нам свойственны и плач, и вздох, и стон⁹⁹.
 

Одна из шести ортодоксальных систем индуизма, санкхья, отрицает существование единого Бога-Творца по той причине, что мир полон зла. Согласно этой системе, существуют две вечные, совершенно разные субстанции. Одна из них – чисто духовные, бездеятельные, неизменные индивидуальные души (пуруша), другая – бездуховная, но активная праматерия (пракрити).

Примерно так же представляют себе мироздание джайны. Они отрицают существование Бога, правящего миром. Вселенная не управляется никаким Высшим Существом, нет и вечной Мировой Души. Джайны считают мир вечным и непреходящим. Но у них тоже субстанции делятся на духовные и бездуховные. Духовные субстанции это бесконечное множество индивидуальных душ, бездуховные – материя, пространство и время.

В обоих случаях, как и в христианстве, предполагается наличие чисто духовной субстанции. Необходимую поправку внес Джордано Бруно. Он использовал гностический термин «монада», определяя её как физический и одновременно психический элемент действительности. Такое же определение давал немецкий философ эпохи III Рейха Эрнст Крик: «Монада, в отличие от материального атома, это духовная сущность, но обладающая телом». Учение о монадах наиболее полно развил Лейбниц, а в прошлом веке – его последователи, французские философы Ж. Делёз и Ф. Гуаттарм, но мы сейчас не будем углубляться в эти дебри.

Ю. Эвола в своём фундаментальном труде «Бунт против современного мира» описал «два пути в потусторонний мир», опираясь на Упанишады, в которых говорится о пути богов (дева-яна) и пути предков (питри-яна). Оба эти пути можно рассматривать как вечные, только тот, кто идёт по первому, не возвращается, а тот, кто идет по второму, – возвращается. «Другим путем идут те, кто фактически не продолжает жить, а постепенно растворяется в пределах, в “тотемах”, которые одни только не умирают». «Представление о личностном, бессознательном состоянии большинства мертвых, как в греческом Аиде, мы встречаем и у ассиро-вавилонских народов. Отсюда же мрачный Шеол евреев». Судьба тех, кто идет этим путем, – «растворение, утрата личного сознания, личиночное существование или круговорот реинкарнации»¹⁰⁰.

Эти два пути ведут в два разных мира, вместе с нашим их получается уже три. Один из них, «мир душ», я называю мир монад, личность в нём находится в состоянии нирваны. Этот буддийский термин сплошь и рядом понимается и толкуется неверно. Это вовсе не посмертное угасание, и Ницше напряжённо думал, что «получит блаженство в ней ум безнадежно-бессильный». Нирвана это состояние полной гармонии разума, воли и чувств, Будда достиг его при жизни и добровольно вышел из него, несмотря на провокации злого духа Мары. Примеру Будды следуют и бодхисаттвы махаянистического буддизма – они могут войти в нирвану, но предпочитают пойти другим путем. Только в состояние нирваны личность обладает свободой воли и может выйти из него, но, выйдя из него, она её теряет и на других уровнях уже не имеет, так что Лютер был прав в своём споре с Эразмом Роттердамским, написав трактат «О рабстве воли».

Третий мир Эвола называл миром «тотемов», я предпочитаю называть его миром «архетипов», используя термин, введенный К. Г. Юнгом для определения «коллективного бессознательного». Это мир слепой воли Шопенгауэра, но не Мировой Воли, а отдельных волевых сгустков. И воплощаются, переходя из него в наш мир, не только отдельные личности, но и целые архетипы, чем и объясняется повторяемость составляющих в разных исторических циклах.

Странно, что когда я описал эту работу в 2007 году, я совершенно забыл о своей же собственной работе «Время и бессмертие», написанной ещё в 1972 году, в которой говорилось о разных измерениях времени. Мигель Серрано в 1973 году написал работу «Ницше и вечное возвращение» на ту же тему, но я тогда ещё не слышал имени Серрано. Я ссылался на авторитеты Больцмана и Фейнмана, Серрано – на того же Фейнмана, Эддингтона и Доббса.

Переход человека из нашего мира в иной мир это переход в иное время, он осуществляется в нулевом времени. Если человек остаётся в нём, он обретает состояние нирваны (первый путь), если же он переходит в мир архетипов, он попадает во встречное, обратное время, и его состояние становится бессознательным, потому что его память при этом переходе стирается¹⁰¹. Делается это в чаянии будущих реинкарнаций. Представляете себе, какой сумбур царил бы в памяти человека, если бы он помнил свои предыдущие жизни. Недостаточно чистым стиранием объясняются многие случаи сумасшествия и раздвоения личности. Рассказы Будды о его прошлых воплощениях – выдумки его суеверных слушателей, он в разговоре с ними вообще избегал метафизических тем и «бесполезных» вопросов, вроде «Вечен мир или не вечен? Конечен он или бесконечен? Смертен человек или бессмертен? Или и то, и другое одновременно?» Последним довольствовался бы Гегель, но не Будда. Он не мог объяснить ученикам то, чего они не могли понять. Метафизика это то, что находится за пределами физики, правильнее говорить о «полифизике» – физика присутствует во всех мирах, но они существуют в разных измерениях времени. Д. Андреев писал о монаде Ленина и о том, что он отражал её свет. В 2007 году, исходя из одномерно материалистического мировоззрения Ленина, я пришёл к ошибочному выводу, что у Ленина были порваны связи с его монадой, и он представлял собой сброшенный монадой балласт. Это было совершенно неверно. Свой «балласт», то есть непропорционально увеличившуюся при нарушении внутренней гармонии материальную часть, монады сбрасывают, куда попало, а Ленин явился именно там, где должен был явиться, подобно целенаправленно сброшенному десантнику.

В жизни личностей такого масштаба не бывает «случайностей», и ничто не может помешать выполнению ими такой миссии, в их судьбе не бывает никаких «если бы», хотя Д. Веннер рекомендовал метод «хронии» (по аналогии с «утопией») как своего рода умственную гимнастику, и считал даже полезными рассуждения на тему «что было бы, если бы» монаха Лютера убили разбойники, а ефрейтор Гитлер не выжил бы после отравления газом. По-моему, это никакая не «гимнастика» а просто какой-то умственный онанизм. Часто подобные размышления имеют под собой политическую подоплеку. Либералы вздыхают: «Ах, как хорошо было бы, если бы не было Октябрьской революции!» А вот была. И не могла не быть. Поклонники Гитлера сетуют: «Ах, как жаль, что Япония не вцепилась в спину Советскому Союзу в 1941 году! Он бы тогда не устоял!» А вот не вцепилась! А вот устоял! И не вцепилась, в частности, потому что Сталин искусно рассорил Японию с Германией, заключив пакт с Гитлером в разгар боев на Халхин-Голе. А у японцев хорошая память и очень высокие понятия о чести.

В 1941 году Советский Союз устоял, а в 1991 рухнул, и это тоже закономерно, и то же бесполезно хныкать: «Ах, если бы не Горбачёв!»

Людям такого масштаба, как Ленин, ничто не угрожает до отмеренного им срока. Цезарь мог быть совершенно уверенным, сказав лодочнику, который боялся поплыть с ним в открытое море: «Не бойся, ты повезешь Цезаря!» О Суворове Марк Алданов писал в своём романе «Чертов мост»: «Суворов знал, что войско считает его колдуном, и поддерживал эту свою репутацию. Солдаты были убеждены, что его не берёт пуля, – едва ли не для укрепления в них этой веры он, без крайней необходимости подвергая опасности свою жизнь, выехал на виду у обеих армий далеко за передовые посты в поле» накануне битвы при Нови. Алданову (Ландау) не дано было понять, что Суворов ничем не рисковал. И Скобелев, которого называли полководцем, равным Суворову, ничем не рисковал на русско-турецкой войне 1877–1878 годов, участники которой вспоминали потом:

 
Как белый Генерал на белом
Коне, средь вражеских гранат,
Стоял, как призрак невредимый,
Шутя спокойно над огнем¹⁰².
 

И Наполеон мог во время египетского похода спокойно посещать бараки, где лежали его солдаты, заболевшие чумой. И Ленина не удалось убить 30 августа 1918 года – Фани Каплан играла тогда такую же роль, как Ли Харви Освальд в 1963-м – действительным организаторов заговора был Свердлов. Тогда возникло «второе двоевластие»: с одной стороны – Совнарком во главе с Лениным и Троцким, с другой – Советы во главе со Свердловым. И Свердлов про себя решил: так не должно быть, «вся власть Советам», – его Советам. И просчитался – не на ту монаду напал.

Вопрос о том, чьим воплощением был Ленин – праздный. Ничьим. Это было воплощение той монады, свет которой он, по словам Д. Андреева, отражал. Такими же первыми воплощениями своих монад были Будда и Иисус. Они начинали свою миссию в рамках существующих архетипов, но ставили своей целью создание новых. Так возникли архетипы сторонников мировых религий, ломавших прежние расовые и этнические перегородки. Но подобно тому, как эти религии оказались не в силах изменить человеческую природу, не смогли они изменить и природу архетипов, – они как были, так и остались волевыми сгустками «коллективного бессознательного», никакого Царствия Небесного из них не получилось.

И напрасно я спорил с Д. Андреевым, доказывая, будто «демонических монад» нет. Д. Андреев был прав: они есть. Как уже говорилось, монады обладают свободой воли, и они могут направить её в сторону Добра или Зла, говоря сугубо людскими понятиями, но, как вещал Достоевский устами одного из своих героев-рупоров, Шатова, «у всякого народа есть своё собственное понятие о зле и добре, и своё собственное зло и добро. Когда начинают становиться общими у многих народов понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать». Странно, что столь верные мысли сочетались у Достоевского с проповедью христианства, которое как раз и стремилось сделать «общими у многих народов понятия о добре и зле», и уже просто вредной была его истерическая «пушкинская речь» с прославлением «всечеловечности» русского народа – отсюда прямая дорога шла к пролетарскому интернационализму» и общечеловеческим ценностям Горбачева.

Д. Андреев дал довольно точное определение сущности демонической монады: «Каждая демоническая монада, от величайших до самых малых, лелеет мечту – стать владыкой Вселенной, гордыня подсказывает ей, что потенциально сильнее всех – именно она. Ею руководит своего рода “категорический императив”, выражаемой до некоторой степени формулой… всё не Я должно стать мною; другими словами, всё и все должны быть поглощены этим единственным, абсолютно самоутверждающимся Я… Вот почему тираническая тенденция не только присуща демоническому Я, но составляет неотъемлемую его черту». «Поэтому демонические монады объединяются временно между собой, но, по существу, они соперники не на жизнь, а на смерть»¹⁰³.

Под эту характеристику демонических монад подпадает и Христос, и Мохаммед и, увы! – Ленин. Исключение составляет один Будда.

Ромен Роллан всю жизнь источал розовую водичку и изъяснялся вычурным, неестественным языком, но Первая мировая война подвигла его на написание гениального романа «Клерамбо». Главный герой этого романа, гибнущий в нём, как Жорес, говорил: человек «нарушает своё сходство в лживый и болезненный идеализм. Он не устраняет своих собственных инстинктов, он их обожествляет. Он идеализирует и старается разъяснить их. Но, так как он не может этого сделать, не подчиняя их чрезмерному упрощению… он извращает свои инстинкты, углубляя их в единственном направлении. Всё, что уклоняется от предначертанной линии, стесняет узкую логику его мысленной постройки, он не только отрицает, но просто разрушает во имя священных принципов. В живой бесконечности природы он производит огромные порубки, чтобы позволить существовать единственным избранным им древом познания: они развиваются в пустыне и на развалинах, чудовищным образом».

В статье «Чей дух не выносил Клагес» (2008 г.) я добавлял к этому: «Под это красочное описание подходит всё: и победа христианства над античным миром, и завоевание исламом Ирана и Индии, и даже коммунистический период истории России». В 1991 году этот период закончился. Но ещё в 2007 году я уточнял: «В 1991 году в эйфории, очень напоминавшей февраль 1917 года, избавившись от марксистского социализма, вместе с водой выплеснули и ребенка». А в 2011 году я написал статью, которая так и называлась «Ребенок, выплеснутый с водой». Теперь это выражение употребляет всуе даже и Путин, но необходимо выяснить, что понимается под ребёнком, а что под водой.

Социализм выражал стремление народа к установлению социальной справедливости, в возможность чего, по словам Горького, твердо верил Ленин. Но его партия монополизировала идею социализма, а в XIX веке социализм был многолик. «В… году погиб не социализм вообще, а только государственный социализм, тот регламентированный, деспотический социализм, который верил и надеялся, что государство сможет удовлетворить потребности и законные стремления рабочих классов». Я умышленно не поставил здесь год, так как можно подумать, что это пророчество о 1991 годе, но в бакунинском тексте стоял всего лишь 1848 год, год опубликования Коммунистического манифеста¹⁰⁴.

Суть происшедшего в 1991 году начинают понимать и умные либералы (бывают и такие, редко, но бывают). Свидетельство тому – статья Максима Кантора «О прощенном фашизме» («Новая газета» от 20 декабря 2010 г.). Название этой статьи, конечно, нелепое, Армин Молер правильно говорил, что этот термин просто превратился в ругательство. На жаргоне либералов «фашизм» это всё, что выходит за пределы разрешённого ими «плюрализма», а в него укладываются только «пятьдесят оттенков серого». Но пренебрежем неудачным названием этой статьи, гораздо важнее её содержание.

«Произошло следующее. Общественный договор разрушен и не восстановлен… Во время так называемой Советской власти (говорю “так называемой”, поскольку власти Советов не было никогда) социальный договор в России был. Убогий, но был. Этот договор порвали со сладострастным пылом. Рвали, кстати говоря, те, кто от договора не страдал – партийные вожаки, профсоюзные боссы, деятели номенклатуры… Наступил феодальный капитализм без всякого общественного договора, прикрытый демократической риторикой. И оказалось, что демократическая риторика очень напоминает принцип социал-дарвинизма… Страна пришла к кризису расслоения на классы так, как в диком кошмаре не снилось брежневской России… Сегодня идею неравенства противопоставили идее казарменного социалистического равенства. Неравенство подали в цветной обертке с бантиками. Сказали: «вы ведь не хотите сталинской казармы?» И рыночную конкуренцию «как лекарство против социализма… общество проглотило». «И когда нынешним правителем говорят: “Вы страну ограбили”, они отвечают: “А Сталин был палач”. Им говорят: “У нас образовался правящий класс”. А они отвечают: “Тоскуешь по лагерям 30-х?”».

М. Кантор совершенно правильно употребляет слова «Советская власть» в кавычках. Хотя существовавшее у нас до 1991 года государственное устройство так себя официально именовало, на самом деле никакой «власти Советов» не было, только не «никогда», как пишет М. Кантор, она была, но очень недолго.

В октябре 1917 года союзниками большевиков были левые эсеры, которых поддерживали великие русские поэты Блок и Есенин. Большевики дали своим союзникам второстепенные посты в Совнаркоме, но, когда к лету 1918 года позиции левых эсеров в Советах стали усиливаться, а позиции большевиков ослабевать, да к тому же наметился опасный союз левых эсеров с левыми коммунистами, большевики быстро расправились с нежелательными союзниками, спровоцировав беспомощный левоэсеровский мятеж 6 июля. Блок после этого замолчал, а Есенин стал воспевать Махно.

Причины молчания Блока стали известны лишь после его смерти, когда Андрей Белый огласил на заседании Вольной Философской Ассоциации 25 августа 1921 года заметку Блока, написанную 1 апреля 1920 года. В ней говорилось: «С начала 1918 года приблизительно до конца Октябрьской революции (три-семь месяцев?) существовала в Петербурге и Москве свобода печати». Блок вполне определенно указывал на июль 1918 года. Тогда и кончилась «Советская власть». Для Блока же это было вообще концом Октябрьской революции. Он писал далее в той же заметке: «Одна из политических партий, пользовавшаяся во время революции поддержкой правительства (Блок имел в виду левых эсеров. – А.И.), уделила место и культуре: сравнительно много места в большой газете, и почти целиком – ежемесячный журнал. Газета выходила месяцев шесть… журнал на втором номере был придержан и потом – воспрещён. Небольшая группа писателей, участвовавшая в этой газете и в этом журнале, была настроена революционно, что и было причиной терпимости правительства (пока оно относилось терпимо к революции)». Последняя фраза означает, что Блок считал власть, установившуюся в России в июле 1918 года, контрреволюционной! «Большинство других органов печати, – писал далее Блок, – относилось к этой группе враждебно, почитая её даже собранием прихвостней правительства. Сам я участвовал в этой группе, и травля, которую поднимали против неё, мне очень памятна».

Блок заранее опровергал ходившую потом в эмиграции легенду, будто он перед смертью отрекся от «Двенадцати». «Я, хотя и не мог бы написать теперь того, что писал тогда, не отрекаюсь ни в чём от писаний того года»¹⁰⁵.

Что же произошло в июле 1918 года? Да именно то, что и должно было произойти. Демоническая монада следовала своему правилу: «Всё не-Я должно стать мною». Но тем самым она сама ограничивала для себя возможности выбора в будущем, возможности, при которых только и можно рассуждать по принципу «если бы»: «Если бы мы сделали так, могло бы получиться то-то и то-то, а если мы сделаем иначе – будет другое». Отсутствие выбора оставляет лишь один путь. Это и есть Рок.

Максимилиан Волошин писал в 1924 году в своей поэме «Россия»:

 
Есть дух Истории – безликий и глухой,
Что действует помимо нашей воли,
Что направлял топор и мысль Петра…
И тот же дух ведет большевиков
Исконными российскими путями.
 

ДляМ. Волошина «Великий Пётр был первый большевик». А ещё раньше, в январе 1918 года Максим Горький писал в своей газете «Новая жизнь»: «Поголовное истребление несогласномыслящих, – старый испытанный прием внутренней политики российских правителей. От Ивана Грозного до Николая II этим простым и удобным приемом борьбы с крамолой свободно и широко пользовались все наши политические вожди – почему же Владимиру Ленину отказываться от такого упрощенного приема?»¹⁰⁶

Но при таком подходе учитывается только один из двух русских типов, описанных Костомаровым. У него «московские государи старались… чтобы вся Русь не думала и не чувствовала иначе от Москвы», то есть следовали правилу демонический монады, но здесь действовала уже не монада, а архетип – они тоже бывают демоническими, хищными. Ленин опирался на революционную традицию, о чём он и писал в своей работе «О национальной гордости великороссов», восходящую ко второму русскому типу. Это снимает с монады, свет которой отражал Ленин, подозрение в демонизме. Ленин пытался создать на основе второго русского типа новый архетип, но, как уже говорилось, архетипы живут по своим правилам, и даже монады не в силах их переделать. В России же первый тип, выражаясь языком генетики, был доминантным, а второй – рецессивным. Ленин хотел сделать второй тип доминантным, но, став таковым, он сразу же начал проявлять все качества, свойственные прежнему доминантному типу. То же произошло и с христианством: Константин сделал его официальной религией, и бывшие гонимые превратились в гонителей. У Данте в XXXII песни «Чистилища» противоестественный союз церкви с империей символически изображен в виде чудища, страшнее которого нет под небесами. Колесницу (церковь), ведомую Грифоном (Христом), покрывает своими перьями Орел (Империя при Константине)¹⁰⁷.

М. Кантор пишет: «У нас образовался правящий класс». Но он всегда непременно образуется при любых переворотах, весь вопрос в том, каковы отношения внутри этого класса и его отношения с остальным населением.

В. Парето прославился своей теорией циркуляции элит. Революции, согласно этой теории «приводят к власти новый правящий класс… К своим стремлениям пользоваться благами сегодня этот новый класс добавляет идеальные цели, достижение которых намечено на неопределенное будущее»¹⁰⁸. Он констатировал: «Во всех странах, включая Россию, ныне облагодетельствованную божественным пролетариатом, правит узкое меньшинство». И предрекал: «Большевизм в России придет к тому же распределению доходов, которое существовало при царском режиме»¹⁰⁹.

Диссиденты хрущёвских времен узнали о «новом классе» из одноименной книги опального члена югославского руководства М. Джил аса, но он отнюдь не был первооткрывателем этой темы. Идея носилась в воздухе с 1921 года, когда Рабочая оппозиция впервые выразила её в Москве. В 1929 году немецкие сторонники Зиновьева, Маслов и Рут Фишер, заняли позицию, аналогичную позиции остатков Рабочей оппозиции в России, и в нападках на официальный коммунизм шли значительно дальше, чем был готов пойти Троцкий. Они доказывали, что в Советском Союзе не осталось ничего от пролетарской диктатуры, а правящая бюрократия выступает как новый класс эксплуататоров, опирающийся на государственный капитализм. Троцкий с этой концепцией не соглашался¹¹⁰.

Её снова выдвинул накануне Второй мировой войны итальянский экс-троцкист Бруно Рицци в своей книге «Бюрократизация мира». Он был первым автором идеи «революции управляющих», которую Бернхем, Шахтман, Джилас и многие другие развивали позднее в более грубой форме¹¹¹. Троцкий полемизировал, хотя Рицци опирался на аргументацию самого Троцкого, содержащуюся в его «Преданной революции». А в ней Троцкий писал: «Группы менеджеров не будут бесконечно удовлетворяться потребительскими привилегиями. Рано или поздно они попытаются сформироваться в новый имущий класс, эксплуатируя государство и становясь владельцами – акционерами трестов и концернов. Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение её в новый имущий класс»¹¹². И. Дойчер думал, что «события опровергли гипотезу о превращении бюрократии в новый имущий класс уже в 30-е годы и ещё в большей степени во время и после Второй мировой войны»¹¹³. Но Дойчер поспешил с выводом, он скоропостижно скончался в 1967 году, прожив всего 60 лет, а в России, говорят, надо жить долго, чтобы увидеть, что в ней возможно, а что нет. Доживи Дойчер до 1991 года, он увидел бы то, что увидел М. Кантор: как народную собственность «рвали со сладострастным пылом» именно те, кто входил в привилегированный слой т. н. Советской власти. В результате:

 
Опять имеем строй уродский
Мы в бывшей Ленина стране.
Что то ж случится, понял Троцкий
И предсказал, по чьей вине.
 

В какой степени ответственность за печальную судьбу своего творения несет сам Ленин? Что он сам этого не хотел, понятно, но мало ли кто чего не хочет. Мог ли он предвидеть такой конец? Мог. Хотя Шпенгл ер почему-то называл его «филистером прогресса нового времени», Ленин им не был, он учил, что мыслить развитие без гигантских иногда скачков назад было бы недиалектично. Именно такой гигантский скачок назад Россия и совершила в 1991 году. Но какова причина и природа подобных скачков?

Уже говорилось о том, что, расправившись с левыми эсерами, большевики сузили поле маневра, оставили для себя лишь один возможный путь, путь доминантного русского архетипа, который и привел в итоге к созданию Красной Империи Сталина, а потом к тому, что мы видим сегодня. А путь этот обрывается вместе с русским циклом. То новое, что возникло в 1917 году, своего цикла еще не имело и никакая обреченность его ещё не тяготила. Русский цикл может скоро кончиться, ленинский – продлится. Как пели когда-то: «Есть у революции начало, нет у революции конца».

Вспомним историю реформации. Яна Гуса сожгли в 1415 году. Табориты долго наводили потом ужас на Священную Римскую Империю, но в итоге разбили и их. Сто лет спустя Лютера обвинили в гуситской ереси, но он не стал отнекиваться, а заявил, что Гус был никакой не еретик, а настоящий христианин, и победил. Вот как, с перерывами, начинаются великие религиозные движения.

Альтернативу коммунистам уже нельзя было предложить, её стали предлагать изнутри. В апреле 1920 года на IX съезде партии, возникла фракция демократического централизма. В неё вошли бывшие левые коммунисты во главе с Осинским (князем Оболенским) и В. Смирновым, сподвижниками Бухарина с дореволюционных времен, и Т. Сапроновым, рабочим, председателем Харьковского губревкома (а Харьков был тогда столицей Украины). Эта фракция выступала против единоличия, против трудовых армий и милитаризации экономики. Т. Сапронов сказал, выступая на съезде: «Сколько бы ни говорили об избирательном праве, о диктатуре пролетариата, о стремлении ЦК к диктатуре партии, на самом деле это приводит к диктатуре партийного чиновничества». «Если вы идете по этой системе, думаете ли вы, что в этом будет спасения революции? Думаете ли вы, что в машинном послушании всё спасение революции?» – спрашивал Сапронов Ленина. К чему привело в 1991 году машинное послушание Горбачёву, мы знаем – к гибели революции. Но революции живучи, они воскресают.

В конце 1920 года началась дискуссия о профсоюзах и возникла Рабочая оппозиция, которую возглавили супруги Шляпников и Коллонтай. Её платформа сводилась к тому, что вся промышленность должна управляться профсоюзами, за что Рабочую оппозицию обвинили в анархо-синдикалистском уклоне, что удивительно. В программе партии, принятой в 1919 году на VIII съезде, буквально провозглашалось: «Профессиональные союзы должны прийти к фактическому сосредоточению в своих руках всего управления всем сельским хозяйством». Но тогда шла гражданская война, можно было обещать что угодно, а теперь война кончилась, данные обещания можно было и забыть.

Всё это происходило ещё при Ленине. Каковы были его отношения с ядром партийного руководства?

Величайшие люди планеты накладывают свой отпечаток на своё ближайшее окружение, но не могут вылепить их по своему образу и подобию, такие люди не клонируются, эта задача оказалась не под силу даже Богу, который якобы создал человека по образу и подобию своему, но многие люди таковы, что в их «божественный образ» хочется как минимум плюнуть, а как максимум всадить пулю. Что, головорезы из ИГИЛ¹¹⁴ тоже созданы по этому образу? Да просто нет его, этого Бога, и никогда не было, сущность мироздания разнообразнее, как учил крупнейший философ нашего времени Пьер Шассар, сделать мир однообразным мешают только демонические монады.

До революции Ленин менял соратников как перчатки. Мартов и Потресов были отброшены за меньшевизм, Богданов и Луначарский – за махизм, но после революции Ленин своих помощников берёг. У него был взрывной характер, известно, с какой яростью он обрушился на Зиновьева и Каменева в октябре 1917 года, объявил, что товарищами их больше не считает, и что же? Они до последних дней жизни Ленина оставались его ближайшими сподвижниками. Несомненно, также осталось бы без последствий резкое письмо, которое Ленин послал Сталину в начале 1923 года. У Ленина в одной упряжке работали люди, готовые пожрать друг друга, – они этим и занялись, когда Ленина не стало.

Когда Ленин говорил о диктатуре пролетариата, его обвиняли в стремлении к личной диктатуре. Ленин высмеивал своих противников, указывал им на то, что они не понимают разницы между диктатурой класса и диктатурой отдельной личности. Но может ли быть диктатором целый класс? Т. Сапронов уже в 1920 году констатировал: «Сколько бы ни говорили о диктатуре пролетариата, диктатуре партии, на самом деле это приводит к диктатуре партийного чиновничества». А осенью 1923 года ярым защитником внутрипартийной демократии неожиданно стал Троцкий.

Впрочем, почему неожиданно? Вполне закономерно. Когда человека оттирают от власти, он начинает думать иначе, не так, как тогда, когда был у власти. Точно такая же метаморфоза произошла с нашими «демократами» типа Немцова. В октябре 1993 года они своими восторженными воплями и громом аплодисментов заглушали залпы танковых орудий, из которых расстреливали Верховный Совет. Немцов после этого одно время был «кронпринцем» Ельцина, человеком номер 2, как Троцкий при Ленине, но потом его оттерли, и он пошёл в оппозицию. Как Троцкий в 1923 году.

В понимании процессов, происходивших у нас после революции, Троцкого опережал его сторонник X. Раковский. Изучив опыт французской революции, он указывал и у нас на «апатию масс и безразличие победоносного рабочего класса после революции». Троцкий ссылался на отсталость России, численную слабость её рабочего класса и на капиталистическое окружение как на факторы, ответственные за бюрократическое вырождение государства и партии. Раковский считал это объяснение недостаточным.

В любой, даже самой развитой стране после революции массы могут впасть в апатию, отказаться от права формулировать собственную жизнь и дадут возможность разнузданной бюрократии узурпировать власть русских. Русский рабочий класс в двадцатых годах стал «безнадёжно апатичным и пассивным», отсюда следовал вывод, что бюрократия останется, возможно, на многие десятилетия единственной силой, способной к инициативе и действиям для изменения советского общества¹¹⁵.

И Троцкий к концу жизни был вынужден признать, что сталинизм «коренится не в отсталости страны и не в капиталистическом окружении, а в неспособности пролетариата по своей природе стать с правящим классом»; признать, что надежды, возлагавшиеся марксизмом на пролетариат, были тщетными; констатировать, что «нынешний СССР был предтечей новой и всеобщей системы эксплуатации»; признать, что «социалистическая программа, основывающаяся на внутренних противоречиях капиталистического общества, превратилась в утопию»¹¹⁶. Троцкому трудно было признать это, он откладывал признание на послевоенный период, ещё чего-то ждал, но явно уже предчувствовал, что ждать ничего.

Вместо диктатуры пролетариата получилась диктатура партаппарата. Но это всё сугубо классовый подход, а мы уже говорили о победе доминантного русского архетипа и даже назвали его демоническим, но был ли он демоническим изначально?

А. К. Толстой рассказал в своей балладе «Змей Тугарин», как однажды этот Змей явился на пир к князю Владимиру и стал пророчествовать грядущее татарское иго (сегодня у нас этого термина опять избегают во имя политкорректности, как избегали в первые десятилетия после революции во имя интернационализма), после которого

 
…время придет
Уступит наш хан христианам,
Ненова подымется русский народ,
И землю единый из вас соберет,
Но сам же над ней станет ханом!..
…Ивот, наглотавшись татарщины всласть,
Вы Русью её назовете!
 

Эти свои мысли А. К. Толстой откровенно выражал в своей переписке: «Когда я думаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов и до проклятой Москвы, ещё более позорной, чем самые монголы, мне хочется броситься на землю и кататься в отчаянии от того, что мы сделали с талантами, данными нам Богом», – писал он Б. М. Маркевичу 26 апреля 1869 года, а в письме ему же от 26 марта того же года он клеймил «гнусную Москву» за то, что она уничтожила вече: «Вечный позор Москве! Не было нужды уничтожать свободу, чтобы победить татар, не стоило уничтожать деспотизм меньший, чтобы заменить его большим»¹¹⁷.

Граф явно идеализировал вече и к тому же восхвалял варягов, в которых воплощался такой же хищный, демонический архетип, что и в его монголах, и, вопреки монархической легенде, их никто не приглашал. Что такое вече, нам совсем недавно снова показал недоброй памяти Киевский майдан, а что касается «красоты нашей истории до монголов», то до них сильнейшие разгромы Киева устраивали русские князья В 1162-м, 1169-м, 1202-м, 1204-М, 1207-м И 1210-м годах. Особенно отличился в 1204 году князь Рюрик Ростиславич, который призвал на помощь половцев, и они жгли город, избивали мирных жителей и увели с собой в плен множество киевлян с малыми детьми.

Но были нерусские извращенцы, мазохисты, которым эта татарщина даже нравилась. Я имею в виду так называемых евразийцев. Один из идеологов этого мутного течения, Н. С. Трубецкой, утверждал: «Московское государство возникло благодаря татарскому игу. Русский царь явился наследником монгольского хана: «свержение татарского ига» свелось к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву. Произошло обрусение и оправославление татарщины и московский царь оказался носителем этой новой формы татарской государственности». Ему поддакивал его анонимный единомышленник: «В исторической перспективе то современное государство, которое можно назвать и Россией и СССР, есть часть великой монгольской монархии, основанной Чингисханом».

Ф. Нестеров, приводя эти высказывания в своей замечательной книге «Связь времен», подчеркивает, что они использовались нацистской пропагандой, провозгласившей Германию «бастионом Европы против большевизма и азиатских орд русских»¹¹⁸. Да и после войны американский философ С. Мадерьяга истерически вопил: «Моторизованный Чингисхан угрожает Европе!»

Ф. Нестеров опровергает взгляд на Россию как азиатскую державу и мнение об «исконной любви русского народа к рабскому состоянию»¹¹⁹. Он указывает на особенности истории России, отличной от истории стран Западной Европы за исключением Испании, и ссылается на статистику В. О. Ключевского: великорусская народность в период своего формирования за 234 года (1228–1462 гг.) вынесла 160 внешних войн¹²⁰. В этих условиях централизация власти была необходима, но «Москва, очень охочая, вообще говоря, к перенятию ценного заграничного опыта, ничего не взяла у Золотой Орды в сфере политики и идеологии просто потому, что там нечего было брать», ибо как империя Чингисхана, так и Золотая Орда оставались всего лишь примитивными государственными в форме кочевого феодализма. Россия, отставая от Запада в своем экономическом развитии, сумела обогнать его в степени концентрации государственной власти, и французский теоретик абсолютизма Жан Боден уже в XVI веке смотрел на Россию как на пример для подражания¹²¹.

О кочевниках немецкий востоковед Адольф Вармунд (1827–1913) всё очень правильно написал в своей вышедший в 1887 году книге «Закон кочевого образа жизни и современное государство евреев». Скотоводство первоначально органически дополняло оседлое земледелие. Пастух мог быть только рабом крестьянина, и он бежал с украденным у крестьянина скотом в дикую жизнь. Для пастухов в разряд скота попадают и люди, за счет которых они живут. Кочевники существуют в симбиозе со скотом. Кочевые народы опускаются с уровня пастуха на уровень скота.

Ветхий Завет, этот вклад кочевников в духовную историю человечества, Вармунд считал абсолютным злом. Торгаши, с его точки зрения, те же кочевники в современном варианте. Евреи, став торгашами, остались кочевниками. Сегодня мы видим, как под лозунгами всемирной торговли и глобализации создается мировая империя этих кочевников.

Точно таких же взглядов придерживался современник Вармунда, русский философ Н. Ф. Федоров (1828–1903). Согласно его концепции, мировая история основывается на динамическом принципе противоборства земледельческих цивилизаций с кочевыми и/или торгашескими цивилизациями. Российская Империя призвана помочь великим земледельческим цивилизациям, в частности, индийской и китайской, осознать их роль спасителей в борьбе против мира степей.

Миссия России – антиколониализм, она защищает эксплуатируемые народы от западных держав. В этой борьбе одним из главных союзников России является Китай¹²².

В пророчестве Фёдорова просматриваются не только времена гимна «Москва – Пекин», но и нынешняя ШОС¹²³. Только Фёдоров зря уповал на обращение Китая в православие (кому оно нужно!), вместо этого Китай обратился в ленинизм, превратив его, разумеется, в маоизм, но это уже другая история.

Когда Ф. Нестеров говорит, что Россия ничего не взяла у Золотой Орды, то он имеет в виду: ничего хорошего. А вот плохое, к сожалению, взяла. Централизованная по необходимости власть творила произвол безо всякой необходимости, а к народу относилась как к скоту, быдлу. И в многострадальной истории России это был уже не первый случай.

Вот что думал о ней Герцен. «Восприимчивый характер славян, их женственность, недостаток самодеятельности и большая способность усвоения и пластицизма делают их по преимуществу народом, нуждающимся в других народах, они не вполне добавляют себе. Оставленные на себя, славяне легко “убаюкиваются своим песнями”, как заметил один византийский летописец, “и дремлют”. Возбужденные другими, они идут до крайних следствий; нет народа, который глубже и полнее усваивал бы себе мысль других народов, оставаясь самим собою». «Чтобы сложиться в княжество, России были нужны варяги. Чтобы сделаться государством – монголы» ¹²⁴.