Kitobni o'qish: «Страх близости: Почему мы бежим от того, чего больше всего хотим»

Введение

Мари и Артем встречаются четвертый месяц. Он смешно шутит в голосовых, иногда приходит с цветами и ни разу не говорит «мы». Мари держится легко и немного прохладно, чтобы его не спугнуть. Цветы она небрежно ставит в банку на подоконнике, а когда Артем уходит, фотографирует букет.

В заметках ее телефона давно лежит вопрос: «Кто мы друг другу?» Мари несколько раз собирается его задать и каждый раз почему-то вспоминает мамино «да кому ты нужна». Если спросить, Артем поймет, как ей это важно, а хуже этого она ничего не может себе представить.

Однажды он не отвечает до вечера. Мари пишет длинное сообщение, стирает его и отправляет короткое: «Давай пока возьмем паузу». Под его именем три раза появляется и исчезает «печатает…», а потом приходит «Ок, понял».

Через полгода Мари говорит подруге: «Я все жду, а оно не случается. Какой смысл вообще кого-то искать?» Хочется ей, если честно, только одного: чтобы кто-то понял все сам, не задавая вопросов.

* * *

Таких историй я слышу много. Люди приходят и говорят: «Со мной что-то не так». Мне хочется сразу ответить, что это неправда, но на первой встрече этому никто не верит.

Со стороны кажется, что Мари разочаровалась в Артеме. Но про Артема она так ничего и не узнала. Разочарование у нее в другом, в самой близости. Если близости не бывает, ее не нужно ждать, и не будет больно, когда она не придет.

А под разочарованием прячется стыд. Нуждаться в ком-то кажется унизительным. Показать человеку, как он тебе важен, все равно что вручить ему оружие. Поэтому проще держаться прохладно, ни о чем не спрашивать и уйти раньше, чем уйдут от тебя.

Так выглядит страх близости. Страхом он себя почти никогда не называет, а говорит голосом здравого смысла: «какой смысл», «да кому я нужен», «зачем позориться».

Страх близости привыкли считать дефектом, неисправной деталью, которую надо найти и заменить. Мне ближе другая мысль. Это верность собственной истории, которая когда-то была единственно возможной.

Ребенок не может уйти из семьи или пойти против ее правил, поэтому, если просить бесполезно, он перестает просить, а если чувства показывать стыдно, он учится их прятать. В детстве, в тех условиях, это были правильные решения: они помогали выжить рядом с теми взрослыми, какие были. Потом человек вырастает, условия меняются, а решения продолжают работать.

Я не обещаю, что страх близости уйдет после прочтения. Эта книга о том, от чего страх защищает и как быть рядом с другим человеком, не дожидаясь, пока страх пройдет.

Понять, откуда страх взялся, мало, чтобы он ушел. Я много раз видела, как человек все про себя понимает и живет по-прежнему. Понимание открывает работу, но не делает ее за нас. Бывает даже, что первое время после появления понимания становится хуже. Раньше в трудный момент вы бы ушли, а теперь остаетесь и видите, как тяжело оставаться. Похоже на то, что происходит с человеком, который бросает курить: первые недели кажется, что с сигаретой жилось легче.

Американский психотерапевт Джеймс Бьюдженталь писал, что человек держится за привычную картину себя и мира, даже если она приносит боль, ведь другой картины у него просто нет. Поэтому сопротивление переменам я не считаю упрямством. Оно охраняет то немногое, что человек знает о себе наверняка.

Иногда страх близости прав и подсказывает, что пора уходить. Если рядом с партнером страшно сказать «нет» и вы заранее угадываете его настроение по тому, как хлопнула дверь, дело уже не в близости. Здесь сначала нужна безопасность, и говорить об этом лучше со специалистом.

Есть граница и потоньше. В третьей части я описываю защиты, которые под сильным стрессом бывают у всех: сегодня партнер лучший человек на свете, завтра невыносим. Вслед за Отто Кернбергом и Нэнси Мак-Вильямс я различаю, когда это реакция на стресс, а когда способ жить. Во втором случае одной книги мало, нужна терапия.

Если вы пойдете к терапевту, страх близости пойдет вместе с вами. Через пару месяцев захочется все бросить, потому что терапевт вдруг покажется холодным, дураком, не тем или слишком дорогим. Это называется переносом: старые чувства переходят на нового человека, в том числе на того, кто сидит напротив. Иногда, конечно, терапевт действительно не подходит. Но чаще желание уйти и есть работа, и лучше сказать об этом желании на сессии, чем написать «давайте пока возьмем паузу».

Книга идет от того, откуда страх берется, к тому, что с ним делать. Сначала мы будем смотреть и узнавать себя, а к действиям перейдем в последней части. Где я опираюсь на исследования, я так и пишу; где на клинический опыт — тоже. Все истории здесь собирательные. В них нет ни одного узнаваемого человека и ни одного выдуманного чувства. В конце каждой главы есть вопросы для вас. Отвечать необязательно, но так честнее. Ответы и любые отклики можно присылать мне на почту: kaspety.psy@gmail.com.

* * *

Мари, кстати, снова скачала приложение для знакомств, просто посмотреть. Вопрос в заметках и фотографию букета она так и не удалила.

Вопросы для читателя

Есть ли у вас вопрос, который давно лежит незаданным?

Чья фраза звучит у вас в голове, когда вы почти решаетесь спросить?

Бывает ли, что вы нарочно показываете меньше интереса, чем чувствуете? Чего вы при этом боитесь?

Часть I. Откуда это

Эта часть о том, откуда берется страх близости: из самых ранних отношений, из семьи и из того, что передается через поколения. Искать виноватых здесь незачем. Страх близости почти всегда начинается задолго до первой влюбленности, и понять, от чего он защищает, можно, только если увидеть, где он появился.

Глава 1. Первая близость и телесная память

Мари пять лет, они с мамой идут из садика, и она спрашивает, что будет, если ее украдут. Мама смеется: «Да кому ты нужна». Мари тоже смеется, потому что смеется мама.

* * *

Мама не хотела ее обидеть. Она имела в виду, что бояться нечего, и сказала это так, как когда-то говорили ей самой. Но Мари спрашивала не только про похитителей. Дети часто задают один вопрос, а ответ слышат на другой.

Английский психиатр Джон Боулби писал, что ребенок очень рано начинает собирать ответы на два вопроса: придет ли кто-нибудь, если мне плохо, и стою ли я того, чтобы ко мне пришли. Из этих ответов складывается то, что он назвал внутренней рабочей моделью. Это не мысли, а ожидания, и сквозь них взрослый человек потом смотрит на партнера, на его паузы и на его «ок, понял». Мамина шутка ответила Мари на второй вопрос.

Правда, ничего нового эта фраза ей не сообщила. Она только подписала то, что Мари знала и раньше, еще до всяких слов. Мама растила ее одна и работала в две смены. На плач она приходила не сразу, а придя, держала Мари на руках напряженно, будто торопилась положить обратно. Этого Мари, конечно, не помнит.

Такой опыт хранится в той же памяти, что и умение ходить: как учились, не помнит никто, а тело знает. Так же рано тело запоминает, тянуться к человеку или сжиматься.

Коллега Боулби, Мэри Эйнсворт, придумала простой эксперимент. Мама с годовалым ребенком приходит в незнакомую комнату с игрушками, ненадолго выходит и возвращается. Одни дети бросаются к ней, плачут, успокаиваются и снова идут играть. Другие при ее возвращении даже не поднимают головы и продолжают возиться с кубиками. На вид такие дети самые спокойные. Но когда у них измерили пульс, а позже и уровень гормона стресса, оказалось, что спокойствие только снаружи.

Когда Артем обнимал Мари со спины, ее плечи на секунду каменели. Она смеялась, чтобы он ничего не заметил, и сама не обращала на это внимания, пока однажды массажистка не сказала: «Вы как будто все время к чему-то готовитесь».

Спросите Мари про детство, и она ответит, что оно было нормальным. Мама ее не била, кормила, водила на танцы и сидела с ней ночами, когда она болела. Все это правда. Страх близости редко вырастает из одного страшного события. Чаще он вырастает из того, чего просто не было.

Дональд Винникотт, английский педиатр и психоаналитик, писал о холдинге, то есть об удерживании. Речь не только о руках. Ребенок, которого держат, чувствует, что его не уронят, даже когда он брыкается и кричит. У британского психоаналитика Уилфреда Биона есть близкое понятие, контейнирование. Маленький человек не может сам справиться со страхом, и ему нужен взрослый, который примет этот страх, переварит его и вернет в форме, которую можно выдержать. Еще ребенку нужно, чтобы взрослый замечал, что с ним происходит, и признавал, что у него могут быть свои желания.

На вопрос Мари контейнирующий ответ мог бы быть таким же коротким: «Ты испугалась, что тебя украдут? Я тебя никому не отдам». Страх тот же и мама та же, но вывод о себе ребенок сделает другой.

Есть вариант тяжелее. Мэри Мэйн и Джудит Соломон заметили в экспериментах Эйнсворт детей, которые не укладывались ни в одну группу. Увидев вернувшуюся маму, такой ребенок ползет к ней, отвернув голову, или замирает на полпути. Так бывает, когда взрослый, к которому нужно бежать за утешением, сам пугает. Пугать можно и без крика: иногда ребенка пугает взрослый, который сам чего-то боится и вдруг смотрит сквозь него. Бежать к такому взрослому страшно, а бежать от него некуда. Эту привязанность назвали дезорганизованной, и в ней, возможно, самый старый корень того парадокса, с которого началась книга: хочется приблизиться и отпрянуть в одном и том же движении.

Если вы узнаете себя в этом описании и оно отзывается в теле сильнее, чем хотелось бы, эту тему лучше принести в терапию, чем разбираться с ней в одиночку.

Ни одна из этих моделей не приговор. То, что было выучено в отношениях, может быть переучено в отношениях, и об этом будет последняя часть книги.

* * *

В тот вечер Мари больше ни о чем маму не спрашивает, и потом тоже.

Вопросы для читателя

Какую фразу из детства вы помните дословно? Кто ее говорил?

Как реагирует ваше тело, когда вас неожиданно обнимают?

Вспомните взрослого из детства, рядом с которым было спокойно. Что он делал?

Осторожно

Если вопросы о детстве вызывают сильный страх или, наоборот, странное онемение, остановитесь. Это знак, что с этим материалом лучше работать вместе со специалистом.

Глава 2. Отделиться, чтобы встретиться

Однажды ночью Артем говорит в темноте, что у них на работе сокращения и ему страшно. Он не знает, что будет делать, если его уволят, и спрашивает, как поступила бы она. Мари отвечает «все будет нормально» и отворачивается к стене. Ей неуютно и почему-то обидно, словно ее обманули. Утром она разговаривает с ним чуть холоднее и сама не может объяснить почему.

Вслух Мари никогда бы этого не сказала, но от Артема она ждала, что он всегда знает, что делать, и что рядом с ним можно наконец перестать все тащить самой. В ту ночь рядом с ней лежал обычный человек, которому тоже страшно, и к этому она оказалась не готова.

Про маму Мари говорит с гордостью. Мама растила ее одна, работала в две смены и все успевала. Когда подруга как-то осторожно заметила, что мама была с ней строга, Мари ответила резче, чем собиралась: «Ей было тяжело, она все для меня делала». Больше подруга эту тему не поднимала.

* * *

Эрик Эриксон считал, что в юности человек проходит кризис идентичности и собирает знание о себе, которое не зависит от того, кто рядом. Нередко к этому кризису добавляется болезненное открытие: родители — обычные люди. Они ошибаются, устают и многого не могут дать.

Психоаналитик Хайнц Кохут писал, что маленькому ребенку необходимо идеализировать родителя. Ему нужно чувствовать рядом кого-то сильного и всезнающего, иначе мир слишком страшен. Здоровое развитие, по Кохуту, идет через множество маленьких разочарований, которые ребенок в силах выдержать. Каждое такое разочарование оставляет внутри частицу родительской силы: раньше меня успокаивала мама, а теперь я немного умею успокаивать себя.

Но бывает, что разочаровываться нельзя. Если мама одна и из последних сил держит на себе всю жизнь, критиковать ее страшно, а злиться на нее стыдно. Ребенок бережет ее так же, как она бережет его. Идеальный образ остается нетронутым, а все плохое ребенок забирает себе. Шотландский психоаналитик Рональд Фэйрберн называл это моральной защитой: лучше быть плохим ребенком у хорошей матери, чем хорошим ребенком у матери, которая не справляется. Отсюда вырастает то самое «со мной что-то не так», с которым люди приходят в терапию.

Нетронутый идеальный образ никуда не исчезает. Он ждет нового носителя, и во взрослой жизни эту роль получает партнер, которого на нее никто не звал. От него ждут, что он поймет без слов и никогда не растеряется. Пока партнер справляется, человек растворяется в нем, как ребенок на руках у сильного взрослого. Когда партнер оказывается обычным, разочарование переживается как предательство, и человек отгораживается. Эриксон описывал именно эти два исхода несложившейся идентичности: растворение и изоляцию. Мари умеет второе.

У ее верности идеальной маме есть цена, о которой Мари не догадывается. Мама когда-то сказала «да кому ты нужна». Если Мари станет кому-то по-настоящему нужна, выйдет, что мама ошиблась, и тогда придется увидеть в ней обычного уставшего человека, который говорил ребенку обидные вещи. Держаться с Артемом прохладно гораздо проще. Так Мари, сама того не зная, продолжает доказывать, что мама была права. К тому же мама так и не вышла замуж, и счастье Мари на этом фоне выглядело бы почти неприлично.

Зрелая идентичность начинается с утраты, которую никто не замечает, потому что никто не умирает. Нужно потерять родителей, которые жили в нашем воображении: всемогущих или тех, кто однажды изменится и наконец даст то, чего не дал. Это значит признать, что родители были обычными людьми со своей историей и своими страхами и дали то, что смогли. Того, чего они не смогли, они уже не дадут, и никто другой не обязан возмещать это вместо них. И признать: дело было не во мне, мне досталось меньше, чем было нужно.

Это грустная работа, и за один вечер ее не сделать. Зато после нее у человека появляется собственная история, в которой он не виноват и никому не должен.

Такая утрата не означает разрыва. С реальными родителями после нее часто становится проще, потому что их больше не нужно ни защищать, ни обвинять. Можно видеть мамину усталость и не брать на себя ее одиночество, можно любить ее и не доказывать своей жизнью, что она была права. Меняется форма связи: вместо ребенка и всемогущей матери остаются двое взрослых, один из которых когда-то очень устал.

* * *

У мамы на полке стоит фотография из роддома. Маме на ней двадцать пять лет, она держит Мари неловко, словно боится уронить, и сама похожа на девочку, которую забыли забрать из садика. Мари видела этот снимок сотни раз и только сейчас замечает, что мама на нем моложе, чем она сама.

Вопросы для читателя

Какими вы видели родителей в детстве и какими видите их сейчас?

Чего вы ждете от партнера, но никогда не произносите вслух?

Что вы до сих пор надеетесь получить от родителей?

Глава 3. Человек как сеть отношений

Подруги называют Мари штатным психологом. Ей пересылают скриншоты переписок с мужчинами, и она всегда точно знает, что ответить: где выдержать паузу, а где спросить прямо. На работе ее тоже любят. Она помнит дни рождения коллег и умеет сказать о чужой ошибке так, что человек не обижается.

Сообщения Артему Мари пишет по двадцать минут и половину стирает. Рядом с ним она становится другим человеком, скованным и осторожным, и сама себя в эти минуты не узнает.

* * *

«Почему с друзьями я нормальная, а в отношениях будто подменили?» Этот вопрос я слышу очень часто.

Ленинградский психолог и психиатр Владимир Мясищев, в традиции которого я работаю, считал, что личность — это не набор черт, а система отношений человека с миром: с другими людьми, с самим собой, с делом, которым он занят. Отношения эти неравноценны. Одни почти ничего для нас не значат, другие держат на себе всю конструкцию, и Мясищев называл их значимыми.

Страх близости живет не в характере, а в этой системе, поэтому он избирателен. Подруга никогда не решает, нужна ли Мари кому-нибудь. Артем, сам того не зная, решает. Чем значимее человек, тем ближе он подходит к той точке, где когда-то было больно, и тем сильнее включается страх.

Мясищев видел в основе невроза конфликт значимых отношений, которые невозможно примирить напрямую. У Мари их несколько. Отношение к Артему требует приблизиться. Отношение к маме требует оставаться верной маминой правде о ней. А отношение к себе, сложившееся еще до слов, подсказывает, что приближаться бессмысленно, потому что ее все равно не выберут. Честно выйти из этого противоречия Мари не может, и психика находит обходной путь: делает Артема менее значимым. Отсюда прохладный тон, двадцать минут на каждое сообщение и легкое «не очень-то и хотелось», которое Мари произносит про себя.

Так в этой книге я и смотрю на страх близости. Ранний дефицит рождает одновременно потребность в близости и страх перед ней. Их столкновение становится внутренним конфликтом, а защита — способом этот конфликт утихомирить. Защита не глупость и не слабость. Она решает задачу, только очень дорогой ценой.

У системы отношений есть и хорошее свойство. Отношения в ней связаны, как висящие фигурки над детской кроваткой: тронешь одну, и качаются все. Если меняется одно ядерное отношение, к матери или к себе, постепенно перестраивается вся система. На этом стоит реконструктивная психотерапия, выросшая из идей Мясищева. Поэтому первая часть книги так подробно смотрит назад. Искать виноватых здесь незачем: именно там висят фигурки, от которых качается все остальное.

* * *

Как-то подруга снова присылает скриншоты. Мужчина, с которым она встречается два месяца, опять пишет расплывчато, и подруга спрашивает, как ответить, чтобы не выглядеть навязчивой. Мари уже собирается придумать изящную фразу, но вместо этого пишет: «А может, просто спросить, кто вы друг другу?» Подруга отвечает, что это страшно. Мари соглашается и почему-то открывает заметки.

Вопросы для читателя

С кем вам легко быть собой, а рядом с кем вы становитесь другим человеком?

Кто в вашей жизни, сам того не зная, решает, чего вы стоите?

Какой совет вы часто даете другим, но не можете дать себе?

Глава 4. Что мы унаследовали

Бабушке Мари исполняется семьдесят пять. За столом три поколения женщин, два салата оливье, потому что мама с бабушкой так и не договорились, и фотография прадеда в военной форме на стене.

Бабушка рассказывает гостям, как прожила с дедом сорок лет: «Пил, конечно, но жалко его было, куда ж он без меня». Говорит она это с гордостью, и гости кивают. Мама добавляет, что они, женщины, всегда все тянули сами и прекрасно справлялись. Потом бабушка поворачивается к Мари: «А ты что все одна? Замуж пора». Мама отвечает за нее: «Да кому они нужны, эти мужики». За столом все смеются, и громче всех бабушка. Телефон Мари вздрагивает от сообщения Артема, и она переворачивает его экраном вниз.

* * *

Каждое поколение передает следующему не только любовь, но и способы выживать. Прадед Мари вернулся с войны и до конца жизни почти не разговаривал. Бабушка выросла рядом с этим молчанием своего отца и научилась не задавать вопросов. Мама растила Мари одна в конце девяностых, когда думать приходилось о том, чем кормить ребенка, а не о том, что он чувствует. Каждая из них делала что могла, и в семье постепенно сложилось правило: утешать тут не умеют, зато кормят так, что из-за стола трудно встать.

Мэри Мэйн и Эрик Хессе показали, что неразрешенное горе родителя связано с дезорганизованной привязанностью у его ребенка. Горе, которое одно поколение не смогло прожить, не исчезает. Оно переходит к следующему в виде страха, у которого нет видимой причины.

Никто не учил Мари терпеть, таким вещам вообще не учат словами. Когда маленькая Мари плакала из-за разбитой коленки, бабушка говорила: «Люди в войну голодали, а ты из-за ерунды ревешь». Рядом с войной любая детская боль выглядит ерундой, и ребенок делает вывод, что его чувства не в счет. Если личность, как писал Мясищев, складывается из отношений, то и культура входит в человека тем же путем. Формулы вроде «терпи» или «не ной» передаются не как идеи, а через то, как с ребенком обращались, за что хвалили и чего стыдили. Потом человек начинает так же обращаться с собой.

В семье Мари мужчины как-то не задерживались, и об этом говорили без горечи, как о погоде. Психоаналитик Карен Хорни одной из первых сказала, что культура участвует в том, какими вырастают наши внутренние конфликты и что считается правильной женственностью. «Сильная женщина» появилась не от хорошей жизни. Когда мужчины погибали на войне, пили или просто уходили, кто-то должен был тащить. Но у этой силы есть цена: рядом с другим человеком нельзя быть слабой. Поэтому, когда Артем признался, что ему страшно, Мари не знала, что делать с чужой слабостью.

Бабушкина гордость за сорок лет терпения — тоже наследство. Эту историю она рассказывает на каждом дне рождения, и с годами дед в ней пьет все меньше, а бабушка терпит все больше.

Психоаналитик Нэнси Мак-Вильямс описывала людей, которые удерживают близость через страдание. Им не нравится боль, и страдают они не ради страдания. Боль для них — цена, которую платят за связь, и надежда, что однажды ее заметят и она окупится. Мак-Вильямс писала, что такой способ часто складывается у детей, которых по-настоящему замечали только тогда, когда им было плохо. Мама Мари подолгу сидела рядом, только когда Мари болела. Температура тридцать восемь давала то, чего не давали пятерки: маму на краю кровати, мокрое полотенце на лбу и целый вечер вдвоем.

У такого страдания есть и тихая сила. Тот, кто терпит, всегда немного прав и немного выше того, из-за кого приходится терпеть. Бабушкино «куда ж он без меня» звучит как жалость, но в нем слышны и гордость, и упрек, который дед так и не услышал вслух. Вслед за Фрейдом это называют моральным мазохизмом: страдание делает человека нравственно правым, а правота иногда заменяет ему любовь.

В семье Мари это знание уложилось в несколько поговорок. «Бог терпел и нам велел». «Жалеет — значит любит», где любовь и жалость оказываются одним и тем же чувством. И еще одна, про радость: «Много смеешься — плакать будешь».

Если любовь доказывается страданием, то легкая, радостная любовь выглядит ненадежной, словно за нее потом выставят счет. Мари не живет с пьющим мужем — она ждет, когда Артем сам скажет «мы» и наконец поймет все без вопросов. Ожидать больно, но это почему-то кажется честнее ясности и спокойной радости.

Ваза у Мари есть, мамина, хрустальная, и она стоит в шкафу. Но цветы от Артема живут в банке из-под огурцов. В вазу ставят то, чему рады всерьез, а банка ни к чему не обязывает.

За праздничным столом Мари за пять минут получила два указания: выйти замуж и не надеяться на мужиков. Культура, в которой она выросла, требует одновременно держаться за своих и рассчитывать только на себя. Прохладность Мари — компромисс между этими требованиями: можно быть с кем-то и при этом в нем не нуждаться.

Недавно Мари прочитала в интернете, что о своих потребностях нужно говорить партнеру прямо. Она честно попробовала, начала писать Артему «мне важно, чтобы…» и стерла на слове «важно». Советы, выросшие в другой культуре, исходят из того, что просить безопасно. В семье, где рассчитывать можно только на себя, просьба ощущается как нарушение семейного закона, и одного совета здесь мало.

Ни одна из этих формул не появилась из злого умысла. Каждая когда-то помогала выжить. Беда только в том, что выжившие продолжают жить по правилам выживания, когда уже можно просто жить.

* * *

Когда гости расходятся, бабушка провожает Мари до лифта и спрашивает, счастлива ли она. Мари отвечает, что да. Бабушка кивает: «Ну и хорошо. А то мы-то…». Двери лифта закрываются, и она так и не договаривает.

Вопросы для читателя

Какие фразы о любви, мужчинах и женщинах звучали за праздничным столом вашей семьи?

Что в вашей семье делали вместо утешения?

Что из того, как жили ваши бабушки и дедушки, вы продолжаете, сами того не замечая?

Часть II. Тоска и страх

Эта часть о том, чего мы ждем от близости и чего в ней боимся. Сначала о тоске, потом о страхах, хотя это не две разные темы: тоска и страх растут из одного и того же ожидания.

Страх близости у всех звучит по-своему. Нэнси Мак-Вильямс описывала, как по-разному устроены люди разного склада характера, и, опираясь на ее описания, я вижу, что ведущий страх у них тоже разный. Человек нарциссического склада больше всего боится разоблачения, того, что другой увидит в нем что-то недостойное. Человеку депрессивного склада страшнее всего быть отвергнутым и покинутым. Человек шизоидного склада боится, что его поглотят и он потеряет себя. Об этих страхах главы с шестой по восьмую.

Это не способ поставить себе диагноз. Почти в каждом из нас есть понемногу от разных складов, и узнать свой ведущий страх полезнее, чем найти себе ярлык. У Мари, как у большинства, есть все три страха, но ведущий у нее — страх быть покинутой.

Страх сепарации, о котором девятая глава, стоит отдельно. Он связан не со складом характера, а с незавершенным взрослением, о котором мы говорили во второй главе.

Глава 5. Волшебный Другой: тоска по возмещению

Артем спит на спине и тихонько посвистывает носом. Мари лежит рядом с открытыми глазами, и ей так одиноко, как не бывало даже дома одной. Ей кажется, что если бы он правда ее любил, то почувствовал бы сквозь сон, что ей плохо, и проснулся. Артем поворачивается на бок и продолжает спать.

У Мари с юности есть человек, которого никогда не было. Лица его она не знает, зато знает, как он себя ведет. Он замечает, что ей грустно, раньше, чем она сама, и ему не нужно ничего объяснять. Он никогда не устает, не боится увольнения и ничего не просит для себя. И он точно не посвистывает во сне. Рядом с ним каждый настоящий мужчина проигрывает, отсюда и «этот не тот, тот не тот».

* * *

Юнгианский аналитик Джеймс Холлис назвал эту фигуру Волшебным Другим (в русском переводе его книги «Грезы об Эдеме» — Добрым Волшебником). Это тот, кто, как нам кажется, восполнит все, чего не хватило, залечит старые раны и сделает жизнь цельной. Мы почти никогда не думаем о нем словами. Он присутствует как мерка, к которой прикладывают каждого реального человека.

В русской культуре у Волшебного Другого есть свой миф. В «Алых парусах» Александра Грина маленькой Ассоль предсказывают, что однажды за ней придет корабль с алыми парусами и прекрасный принц увезет ее с собой. Ассоль ждет годами, вся деревня над ней смеется, а она все смотрит на море. История заканчивается чудом, и в Петербурге каждое лето выпускники смотрят, как по Неве проходит корабль с алыми парусами.

Но у Грина чудо совершает не Ассоль. Капитан Грэй случайно узнает о предсказании и сам покупает алый шелк, потому что решает делать чудеса своими руками. Культура запомнила из этой истории ожидание, а про действие забыла. Ассоль стала образцом девушки, которая умеет ждать. Мари тоже умеет.

Тоску по такому человеку я называю тоской по возмещению. Так говорят, когда кто-то должен возместить ущерб, вернуть то, что было повреждено или отнято. Мари ждет от Артема не просто любви. Она ждет, что он возместит ей то, чего когда-то недодали. Долг был не его, но платить почему-то должен он. В психоанализе есть похожее слово, репарация, но означает оно почти обратное: способность самому чинить связь. До нее мы дойдем в последней части книги.

У тоски по Волшебному Другому два источника. Первый источник личный, это собственные дефициты человека. Второй источник общий для всех. Американский психиатр Ирвин Ялом писал об экзистенциальной изоляции, об одиночестве, которое не отменяет никакая близость. Никто не может до конца оказаться внутри другого человека, даже тот, кто спит рядом. Волшебный Другой обещает закрыть оба источника сразу: и старые раны, и это общечеловеческое одиночество. Поэтому ночью Мари кажется, что виноват Артем, хотя он просто спит.

Если присмотреться, от Волшебного Другого Мари ждет вполне конкретных вещей, и каждая из них когда-то была ей нужна.

Он должен понимать без слов. Так понимают младенца, который еще не умеет говорить: мама по плачу слышит, голоден он или испуган, и приходит. Мари плакала, а мама приходила не сразу. Желание, чтобы тебя поняли без вопросов, остается от того времени, когда попросить было невозможно, потому что еще не было слов.

Он должен выбрать ее раз и навсегда, без всяких условий. Тогда мамино «да кому ты нужна» наконец окажется неправдой.

И еще он должен почувствовать то, чего не почувствовал никто: что ей было тяжело и одиноко и что с ней так было нельзя. Мари никогда не упрекнет маму, ведь мама все для нее делала. Но упрек никуда не делся. Он ждет человека, на которого можно наконец обидеться всерьез и от которого можно наконец получить тепло, похожее на извинение. Поэтому любая оплошность Артема ранит Мари так, как если бы он был виноват за все сразу.

Реальный человек не может выиграть у фантазии. У фантазии нет границ, она не устает и ничего не требует взамен. Она исполняет желания сама, без всяких усилий с нашей стороны. Настоящему Артему, чтобы что-то понять, нужно спросить, а тому, другому, спрашивать не нужно.

Но главная причина, почему Волшебный Другой всегда выигрывает, в другом. Все, чего Мари от него ждет, должно было случиться тогда. Фрейд писал, что бессознательное не знает времени: то, что в нем хранится, не стареет и не меняется с годами. Дефицит не взрослеет вместе с человеком, и тоска двадцативосьмилетней Мари по-прежнему имеет возраст младенца. Живой человек может любить Мари сейчас, но не может прийти на ее плач двадцать восемь лет назад. Волшебный Другой может, потому что его не существует.

Здесь тоска и страх смыкаются. Чем большего Мари ждет от Артема, тем больше у него власти ее ранить. Если бы он был просто симпатичным мужчиной, его «ок, понял» оставалось бы обычным сообщением. Но от него ждут, что он окажется тем самым, и тогда любое его равнодушие звучит как приговор, вынесенный много лет назад. Поэтому вопрос из заметок так и не задан. Пока он не задан, Артем еще может оказаться тем самым.

Тоска по Волшебному Другому не глупость и не каприз. Это память о настоящей нужде, которая когда-то осталась без ответа, и как чувство она законна. Беда начинается, когда тоска становится планом жизни. Тогда любой живой человек оказывается недостаточным, а сама жизнь превращается в ожидание, в котором, как говорит Мари, ничего не случается. Раны, которые ждут Волшебного Другого, находятся внутри. Снаружи их не залечит даже самый любящий человек, хотя рядом с ним лечить их гораздо легче.

Психоаналитик Франц Александер называл это корригирующим эмоциональным опытом. Прошлое не переписать, но новый опыт отношений, повторенный много раз, постепенно меняет старые ожидания. Если бы Артем раз за разом приходил, когда Мари плохо, ее плечи однажды перестали бы каменеть от его объятий. Не потому, что он возместил ей детство, а потому, что он настоящий и остается рядом.

В терапии это видно особенно ясно. Клиенты нередко ищут Волшебного Другого в терапевте, а у терапевта бывает соблазн им стать. Я не считаю ошибкой на время принять эту роль. Иногда человеку действительно нужен взрослый, который приходит вовремя, выдерживает и не исчезает, и я сознательно даю такой опыт, сохраняя границы. Это и есть корригирующий опыт. Но чем ближе становятся отношения, тем сильнее против них поднимаются страх, тревога и злость. Терапевт вдруг начинает раздражать и кажется каким-то не таким. Признание этой злости и работа с ней становятся инструментом, с помощью которого человек постепенно отказывается от мысли, что Волшебный Другой существует, и замечает, что рядом с ним живой человек, который никуда не делся.

* * *

Утром Артем ставит перед ней кофе и спрашивает, почему она такая грустная. Мари отвечает, что просто не выспалась, и думает, что тот, другой, не стал бы спрашивать.

Вопросы для читателя

Что делал бы ваш идеальный партнер такого, чего не может ни один живой человек?

Чего вы ждете, чтобы партнер понял без слов?

Если бы кто-то наконец почувствовал, как вам было тяжело, что бы вы хотели от него услышать?

Глава 6. Страх, что меня увидят

Перед каждым приходом Артема Мари убирает квартиру. Одежду с кресла она прячет в шкаф, а посуду моет и расставляет так, будто здесь никто не живет.

Однажды они смотрят у нее фильм, и в одной сцене отец приходит к дочери на утренник и садится в первый ряд. Мари вдруг начинает плакать и не может остановиться. Артем обнимает ее и растерянно гладит по голове, а она каменеет и считает про себя, когда это закончится. Утром она отшучивается: стресс, устала за день. Потом два дня отвечает на его сообщения смайликами. Ей стыдно так, будто он застал ее голой, хотя голой он видел ее много раз и стыдно ей не было ни разу.

* * *

Страх близости часто описывают как страх потерять другого. У Мари он устроен иначе. Больше всего она боится, что Артем увидит ее такой, какая она есть, и увиденное окажется недостаточным. Нэнси Мак-Вильямс считала страх разоблачения ведущим для людей нарциссического склада, но в той или иной мере он знаком каждому.

За этим страхом стоит стыд. Американский психоаналитик Хелен Блок Льюис различала стыд и вину. Вина касается поступка, а стыд касается самого человека. За поступок можно извиниться и исправить его. Со стыдом так не получается, потому что исправлять нужно себя целиком, и остается только спрятаться. Недаром у стыда в русском языке такие выражения: сгореть со стыда, провалиться сквозь землю. Стыд хочет, чтобы человек исчез.

Льюис описала и то, что бывает дальше. Пережив стыд, человек часто злится на того, кто его видел, и она называла это униженной яростью. Свидетель становится невыносимым потому, что он все видел. На следующий день после фильма Мари раздражает, как Артем жует, и особенно его заботливое «ты как?». Так после самых теплых минут наступает холод, и о злости в близости мы подробно поговорим дальше.

Близость и стыд связаны напрямую. Чем ближе человек, тем меньше от него можно спрятать. Издалека можно быть кем угодно, а вблизи видны и слезы над чужим утренником, и одежда на кресле. Поэтому самые близкие отношения оказываются самыми опасными.

Американский психолог Сильван Томкинс, много лет изучавший эмоции, заметил странную вещь. Стыд возникает не тогда, когда человеку ничего не нужно, а когда он чего-то хочет, наталкивается на препятствие и продолжает хотеть. Интерес или радость прерываются, но не гаснут совсем, и на этом месте вспыхивает стыд. Он работает как тормоз на желании, поэтому стыдно бывает именно там, где хочется больше всего. Мари плакала не над чужим фильмом, а над тем, чего ей самой до сих пор хочется, и стыд пришел ровно в тот момент, когда это желание стало видно. Если бы Артем был ей безразличен, стыдиться было бы нечего.

Когда Мари было шесть, на бабушкином дне рождения ее поставили на табуретку читать стихи. Она прочитала, все захлопали, и от радости она начала кружиться и петь, все громче и громче. За столом стало тихо. Мама сдернула ее с табуретки за руку и шепнула: «Сядь, люди же смотрят». Слов Мари потом не помнила. Она помнила мамино лицо, отвернутое и красное от неловкости.

Хайнц Кохут писал, что ребенку, когда он показывает себя, нужен блеск в маминых глазах. Если вместо блеска он видит отвернутое лицо, стыд прикрепляется к самому оживлению: радоваться открыто значит быть неуместным. А «люди же смотрят» добавляет к этому еще один урок. Ребенок учится видеть себя чужими глазами раньше, чем своими. С тех пор на семейных праздниках Мари, которой скоро тридцать, всегда садится с краю, поближе к детям.

Карен Хорни писала, что ребенок, который чувствует себя недостаточным, строит идеализированный образ себя. Это портрет того, кем нужно быть, чтобы тебя любили. Со временем человек начинает жить по требованиям этого портрета, и Хорни называла это тиранией долженствования. Идеальная Мари легкая и веселая, всегда справляется сама и ни в ком не нуждается. Реальная Мари плачет над чужими утренниками.

Идеальный образ и производит стыд. Рядом с ним любое живое проявление выглядит провалом. Слезы становятся слабостью, просьба навязчивостью, а усталость доказательством того, что с тобой что-то не так.

Если присмотреться, идеальная Мари удивительно похожа на Волшебного Другого из прошлой главы. Она тоже никогда не устает, ничего не просит и не показывает, что ей страшно. Мари требует от себя того же, чего ждет от него, и ни одно из этих требований не под силу живому человеку.

Хуже всего то, что образ работает. Однажды Артем сказал, что с ней очень легко. Мари была счастлива весь вечер, а потом полночи не спала. Чем больше Артему нравится легкая Мари, тем страшнее показать ему настоящую.

У стыда тоже есть свое требование возмещения. Мари ждет человека, который увидит все, и слезы, и кресло с одеждой, и не уйдет. Его принятие наконец докажет, что ее достаточно. Но стыд устроен хитро и любое принятие обесценивает одной мыслью: он еще не все видел. Сколько бы Артем ни оставался, стыд всегда найдет, что от него еще спрятано.

Стыд живет в темноте и слабеет, когда его видят доброжелательно. Начинать при этом приходится не с партнера, а с собственного взгляда, и об этом мы еще поговорим в последней части книги.

* * *

В следующий раз перед приходом Артема Мари убирается дольше обычного.

Вопросы для читателя

Что вы убираете или прячете перед тем, как к вам кто-то придет, в прямом или переносном смысле?

Кем вы должны быть, чтобы вас любили?

После каких своих проявлений вам хочется провалиться сквозь землю?