Kitobni o'qish: «Страх близости: Почему мы бежим от того, чего больше всего хотим»

Введение

Мари и Артем встречаются четвертый месяц. Он смешно шутит в голосовых, иногда приходит с цветами и ни разу не говорит «мы». Мари держится легко и немного прохладно, чтобы его не спугнуть. Цветы она небрежно ставит в банку на подоконнике, а когда Артем уходит, фотографирует букет.

В заметках ее телефона давно лежит вопрос: «Кто мы друг другу?» Мари несколько раз собирается его задать и каждый раз почему-то вспоминает мамино «да кому ты нужна». Если спросить, Артем поймет, как ей это важно, а хуже этого она ничего не может себе представить.

Однажды он не отвечает до вечера. Мари пишет длинное сообщение, стирает его и отправляет короткое: «Давай пока возьмем паузу». Под его именем три раза появляется и исчезает «печатает…», а потом приходит «Ок, понял».

Через полгода Мари говорит подруге: «Я все жду, а оно не случается. Какой смысл вообще кого-то искать?» Хочется ей, если честно, только одного: чтобы кто-то понял все сам, не задавая вопросов.

* * *

Таких историй я слышу много. Люди приходят и говорят: «Со мной что-то не так». Мне хочется сразу ответить, что это неправда, но на первой встрече этому никто не верит.

Со стороны кажется, что Мари разочаровалась в Артеме. Но про Артема она так ничего и не узнала. Разочарование у нее в другом, в самой близости. Если близости не бывает, ее не нужно ждать, и не будет больно, когда она не придет.

А под разочарованием прячется стыд. Нуждаться в ком-то кажется унизительным. Показать человеку, как он тебе важен, все равно что вручить ему оружие. Поэтому проще держаться прохладно, ни о чем не спрашивать и уйти раньше, чем уйдут от тебя.

Так выглядит страх близости. Страхом он себя почти никогда не называет, а говорит голосом здравого смысла: «какой смысл», «да кому я нужен», «зачем позориться».

Страх близости привыкли считать дефектом, неисправной деталью, которую надо найти и заменить. Мне ближе другая мысль. Это верность собственной истории, которая когда-то была единственно возможной.

Ребенок не может уйти из семьи или пойти против ее правил, поэтому, если просить бесполезно, он перестает просить, а если чувства показывать стыдно, он учится их прятать. В детстве, в тех условиях, это были правильные решения: они помогали выжить рядом с теми взрослыми, какие были. Потом человек вырастает, условия меняются, а решения продолжают работать.

Я не обещаю, что страх близости уйдет после прочтения. Эта книга о том, от чего страх защищает и как быть рядом с другим человеком, не дожидаясь, пока страх пройдет.

Понять, откуда страх взялся, мало, чтобы он ушел. Я много раз видела, как человек все про себя понимает и живет по-прежнему. Понимание открывает работу, но не делает ее за нас. Бывает даже, что первое время после появления понимания становится хуже. Раньше в трудный момент вы бы ушли, а теперь остаетесь и видите, как тяжело оставаться. Похоже на то, что происходит с человеком, который бросает курить: первые недели кажется, что с сигаретой жилось легче.

Американский психотерапевт Джеймс Бьюдженталь писал, что человек держится за привычную картину себя и мира, даже если она приносит боль, ведь другой картины у него просто нет. Поэтому сопротивление переменам я не считаю упрямством. Оно охраняет то немногое, что человек знает о себе наверняка.

Иногда страх близости прав и подсказывает, что пора уходить. Если рядом с партнером страшно сказать «нет» и вы заранее угадываете его настроение по тому, как хлопнула дверь, дело уже не в близости. Здесь сначала нужна безопасность, и говорить об этом лучше со специалистом.

Есть граница и потоньше. В третьей части я описываю защиты, которые под сильным стрессом бывают у всех: сегодня партнер лучший человек на свете, завтра невыносим. Вслед за Отто Кернбергом и Нэнси Мак-Вильямс я различаю, когда это реакция на стресс, а когда способ жить. Во втором случае одной книги мало, нужна терапия.

Если вы пойдете к терапевту, страх близости пойдет вместе с вами. Через пару месяцев захочется все бросить, потому что терапевт вдруг покажется холодным, дураком, не тем или слишком дорогим. Это называется переносом: старые чувства переходят на нового человека, в том числе на того, кто сидит напротив. Иногда, конечно, терапевт действительно не подходит. Но чаще желание уйти и есть работа, и лучше сказать об этом желании на сессии, чем написать «давайте пока возьмем паузу».

Книга идет от того, откуда страх берется, к тому, что с ним делать. Сначала мы будем смотреть и узнавать себя, а к действиям перейдем в последней части. Где я опираюсь на исследования, я так и пишу; где на клинический опыт — тоже. Все истории здесь собирательные. В них нет ни одного узнаваемого человека и ни одного выдуманного чувства. В конце каждой главы есть вопросы для вас. Отвечать необязательно, но так честнее. Ответы и любые отклики можно присылать мне на почту: kaspety.psy@gmail.com.

* * *

Мари, кстати, снова скачала приложение для знакомств, просто посмотреть. Вопрос в заметках и фотографию букета она так и не удалила.

Вопросы для читателя

Есть ли у вас вопрос, который давно лежит незаданным?

Чья фраза звучит у вас в голове, когда вы почти решаетесь спросить?

Бывает ли, что вы нарочно показываете меньше интереса, чем чувствуете? Чего вы при этом боитесь?

Часть I. Откуда это

Эта часть о том, откуда берется страх близости: из самых ранних отношений, из семьи и из того, что передается через поколения. Искать виноватых здесь незачем. Страх близости почти всегда начинается задолго до первой влюбленности, и понять, от чего он защищает, можно, только если увидеть, где он появился.

Глава 1. Первая близость и телесная память

Мари пять лет, они с мамой идут из садика, и она спрашивает, что будет, если ее украдут. Мама смеется: «Да кому ты нужна». Мари тоже смеется, потому что смеется мама.

* * *

Мама не хотела ее обидеть. Она имела в виду, что бояться нечего, и сказала это так, как когда-то говорили ей самой. Но Мари спрашивала не только про похитителей. Дети часто задают один вопрос, а ответ слышат на другой.

Английский психиатр Джон Боулби писал, что ребенок очень рано начинает собирать ответы на два вопроса: придет ли кто-нибудь, если мне плохо, и стою ли я того, чтобы ко мне пришли. Из этих ответов складывается то, что он назвал внутренней рабочей моделью. Это не мысли, а ожидания, и сквозь них взрослый человек потом смотрит на партнера, на его паузы и на его «ок, понял». Мамина шутка ответила Мари на второй вопрос.

Правда, ничего нового эта фраза ей не сообщила. Она только подписала то, что Мари знала и раньше, еще до всяких слов. Мама растила ее одна и работала в две смены. На плач она приходила не сразу, а придя, держала Мари на руках напряженно, будто торопилась положить обратно. Этого Мари, конечно, не помнит.

Такой опыт хранится в той же памяти, что и умение ходить: как учились, не помнит никто, а тело знает. Так же рано тело запоминает, тянуться к человеку или сжиматься.

Коллега Боулби, Мэри Эйнсворт, придумала простой эксперимент. Мама с годовалым ребенком приходит в незнакомую комнату с игрушками, ненадолго выходит и возвращается. Одни дети бросаются к ней, плачут, успокаиваются и снова идут играть. Другие при ее возвращении даже не поднимают головы и продолжают возиться с кубиками. На вид такие дети самые спокойные. Но когда у них измерили пульс, а позже и уровень гормона стресса, оказалось, что спокойствие только снаружи.

Когда Артем обнимал Мари со спины, ее плечи на секунду каменели. Она смеялась, чтобы он ничего не заметил, и сама не обращала на это внимания, пока однажды массажистка не сказала: «Вы как будто все время к чему-то готовитесь».

Спросите Мари про детство, и она ответит, что оно было нормальным. Мама ее не била, кормила, водила на танцы и сидела с ней ночами, когда она болела. Все это правда. Страх близости редко вырастает из одного страшного события. Чаще он вырастает из того, чего просто не было.

Дональд Винникотт, английский педиатр и психоаналитик, писал о холдинге, то есть об удерживании. Речь не только о руках. Ребенок, которого держат, чувствует, что его не уронят, даже когда он брыкается и кричит. У британского психоаналитика Уилфреда Биона есть близкое понятие, контейнирование. Маленький человек не может сам справиться со страхом, и ему нужен взрослый, который примет этот страх, переварит его и вернет в форме, которую можно выдержать. Еще ребенку нужно, чтобы взрослый замечал, что с ним происходит, и признавал, что у него могут быть свои желания.

На вопрос Мари контейнирующий ответ мог бы быть таким же коротким: «Ты испугалась, что тебя украдут? Я тебя никому не отдам». Страх тот же и мама та же, но вывод о себе ребенок сделает другой.

Есть вариант тяжелее. Мэри Мэйн и Джудит Соломон заметили в экспериментах Эйнсворт детей, которые не укладывались ни в одну группу. Увидев вернувшуюся маму, такой ребенок ползет к ней, отвернув голову, или замирает на полпути. Так бывает, когда взрослый, к которому нужно бежать за утешением, сам пугает. Пугать можно и без крика: иногда ребенка пугает взрослый, который сам чего-то боится и вдруг смотрит сквозь него. Бежать к такому взрослому страшно, а бежать от него некуда. Эту привязанность назвали дезорганизованной, и в ней, возможно, самый старый корень того парадокса, с которого началась книга: хочется приблизиться и отпрянуть в одном и том же движении.

Если вы узнаете себя в этом описании и оно отзывается в теле сильнее, чем хотелось бы, эту тему лучше принести в терапию, чем разбираться с ней в одиночку.

Ни одна из этих моделей не приговор. То, что было выучено в отношениях, может быть переучено в отношениях, и об этом будет последняя часть книги.

* * *

В тот вечер Мари больше ни о чем маму не спрашивает, и потом тоже.

Вопросы для читателя

Какую фразу из детства вы помните дословно? Кто ее говорил?

Как реагирует ваше тело, когда вас неожиданно обнимают?

Вспомните взрослого из детства, рядом с которым было спокойно. Что он делал?

Осторожно

Если вопросы о детстве вызывают сильный страх или, наоборот, странное онемение, остановитесь. Это знак, что с этим материалом лучше работать вместе со специалистом.