Kitobni o'qish: «Дыши не мной»
От автора
История похожа на захватывающий приключенческий роман, написанный множеством авторов, история – это жизнь, пусть и прошедшая, а значит, сюжет её гораздо более сложен и запутан, чем способна породить человеческая фантазия. История – это неразгаданные тайны, заставляющие нас теряться в догадках. Я позволю себе лишь предложить свою версию некоторых событий, а сколько в ней правды, сколько вымысла – решать вам. Однако предупреждаю, что, хоть я и безмерно люблю историю, я пока ещё всего лишь старшеклассница, а не какой-нибудь профессор, способный утверждать об абсолютной исторической достоверности своих работ. Но я старалась.
Сила ненависти
(Владимир/Рогнеда)
История похожа на захватывающий приключенческий роман, написанный множеством авторов, история – это жизнь, пусть и прошедшая, а значит, сюжет её гораздо более сложен и запутан, чем способна породить человеческая фантазия. История – это неразгаданные тайны, заставляющие нас теряться в догадках. Я позволю себе лишь предложить свою версию некоторых событий, а сколько в ней правды, сколько вымысла – решать вам. Однако предупреждаю, что, хоть я и безмерно люблю историю, я пока ещё всего лишь старшеклассница, а не какой-нибудь профессор, способный утверждать об абсолютной исторической достоверности своих работ. Но я старалась.
Село Лыбедь (близ Киева), 887 г
Алый закат разливался над селом быстро, как хлынувшая из точной колотой раны кровь, и всё вокруг в этой крови словно захлебнулось. Небо, землянки и избы, даже трава со сверкающей на ней рубиновой росой. Всё залито беспросветно-алым, словно сердце княгини всё-таки не выдержало и треснуло, утопив в её страданиях и ненависти весь этот проклятый мир…
Где-то рядом, за окном, пели и курлыкали птицы, шумели дубравы, сверкало всеми оттенками озеро на горизонте, стрекотали насекомые. У озера всё ещё виднелись силуэты девушек и женщин, стирающих руками одежду и напевающих незамысловатые песни усталыми голосами, тут и там у терема сновали холопы да смерды. Издали гулким эхом слышались удары молотка из кузницы, а у самого крыльца, причудливо изукрашенного росписью и резьбой, девятилетний княжич Изяслав дрался на деревянных мечах со своим братом, Ярославом, который был младше всего на год. Братья петушились, весело хохотали и победно ухмылялись, едва кто-то из них начинал одерживать верх над другим.
За окном кипела жизнь во всей красе, какая в ней только могла быть. А в душе княгини по-прежнему зияющая бездна, холодная, как сотни самых лютых зим…
Высокая фигура стройной женщины с гибким станом и прямой осанкой вырисовывалась на фоне затянутого мутным бычьим пузырём небольшого окна с раскрытыми расписными ставнями. Влажные, искусанные коралловые губы её были слегка приоткрыты, а иссиня зелёные, будто родниковая вода глаза смотрели на играющихся во дворе княжичей с толикой беспокойства. Чёрные с медовым отливом косы княгини виднелись из-под белого повойника, мраморная кожа делала её похожей на статую, и лишь трепетание длинных тёмных полуопущенных ресниц да мерно вздымающаяся грудь выдавала, что она, Рогнеда, или Гореслава, как многие называли её в народе, ещё жива. Рубаха-долгорукавка и навершник, щедро шитый золотыми нитями, жемчужные бусы, тяжёлые золотые серьги и золотой же обруч на голове выдавали её высокое положение, подчёркивали неувядающую горделивую красоту, но при этом она всё так же казалась обряженной тряпичной куклой, давно уже мёртвой внутри. Лишь где-то на дне грустных глаз тлел огонёк, но он не грел, а обжигал.
Растеряно глядя в окно, княгиня непроизвольно перебирала длинными пальцами мягкие светлые волосы четырёхлетнего сына, Всеволода, который уснул на лавке, положив головку на колени матери. Едва слышно вздохнув, княгиня на секунду перевела взгляд на темноволосую девочку лет шести, играющую с глиняным конём. По губам скользнула тёплая улыбка: Премислава до боли в груди напоминала Рогнеде её саму в детстве.
Воспоминания против воли стали неожиданно выползать, как чёрные тени, тянущие к ней свои щупальца, норовящие разорвать страданиями и слезами.
Вот, перед глазами мелькает маленькая девочка с беззубой, но широкой и жизнерадостной улыбкой. В её глубоких глазах утонуло солнце, и всюду, по лесам и полям, по всему терему, по всему городу слышался её заразительный смех, похожий на перезвон колокольчиков. Полоцк… он пах деревом, выпечкой, медовым ароматом лугов и оставлял на языке привкус холодной родниковой воды, впитавшей в себя пряный вкус любимого многовекового леса, где с ранней весны и до поздней осени росло так много ягод и где так любила гулять княжна.
Вспомнилось, как будучи уже девушкой, она любила шить и вышивать, сидя прямо в траве у резного крыльца и украдкой наблюдая за заботами остальных. Все, кому доводилось видеть княжну, восхваляли необыкновенную красу её девичью, улыбались в ответ на её снисходительную улыбку и прочили в мужья самых именитых, богатых да родовитых.
Конечно же, княжне не разрешалось многое из того, что обычным девушкам было дозволено. Но Рогнеда всегда была своевольна – сбегала от нянюшек со сверстниками, прыгала через костёр, играла в салочки, искала в траве чеберяйчиков – крохотный народец из множества сказок, которые она обожала слушать. Видела, как заглядываются на неё юноши и мужчины, хотя не имели права поднять на неё глаз. Чувствовала себя гордой и свободной – так, как не была свободна ещё ни одна женщина на Руси. Выросла спесивой, но жизнерадостной и ласковой с близкими. Была счастливой в своём девичестве, мечтала о любви, как в сказках, и не видела грязи вокруг себя. Не видела…
Когда нарекли её невестой князя киевского, Ярополка – смирилась. Она почти не знала его, коренастого светловолосого мужчину с невыразительными и печальными светло-голубыми глазами, но вот долю свою знала и ранее. Отец её искал дружбы сего князя, и меньшее, чего хотела бы Рогнеда – прогневить или расстроить отца, которого, как и мать, и братьев, сильно любила и почитала. К тому же, князь киевский богат, силён и родовит… Но когда с тем же предложением в Полоцк явился Владимир, князь новгородский, единокровный младший брат Ярополка, она лишь ядовито рассмеялась ему в лицо.
Как же всепоглощающе она ненавидела его… Порой казалось, что ещё чуть-чуть, и эта бессильная ненависть разорвёт её. А ему это, наверное, нравилось… Нравилось раз за разом ломать её, гордую, непокорную, уничтожать медленно и смакуя… Она была его самой любимой игрушкой, и остаётся до сих пор…
Узкий кинжал вынут из рукава, пульс гулким стуком отдаётся в голове, а руки мелко дрожат. Яд в крови, ненависть больше страха, больше желания жить, чтобы увидеть, как вырастают её дети. Замах, лезвие прямо у самого его сердца… Перед глазами – тот день, когда он убил её отца и братьев, и годы, годы жизни игрушки…
Наверное, каждая секунда после замужества медленно приближала её к этому моменту. Неважно, что будет потом – она чувствовала себя слишком осквернённой, чтобы иметь надежду не то, что и на счастье – даже на покой.
Сейчас или никогда…
Ты ядом растёкся по венам,
Меня изнутри отравил,
Заразилась тобой, как гангреной,
И бороться не хватит сил…
Будь проклят, прощенья не знавший,
Так любивший мне делать больно!
Спи безмятежно, уставший…
Ты хотя бы умрёшь спокойно…
Послесловие
Всем известно, как закончилась эта история. Владимир вовремя проснулся и увернулся, Рогнеду хотел казнить, но их сын, Изяслав, отговорил его. Рогнеду сослали в её родное княжество, Полоцк. Владимир даже предлагал ей развестись и выдать её замуж за богатого боярина, на что та ответила лишь «царицей была, а рабыней не стану». Предполагается что Рогнеда дожила до глубокой старости, подстригшись в монахини с именем Анастасия. У них с Владимиром было 6 детей: 4 сына (среди которых и тот, кто занял место Владимира, великий князь, принявший первый в нашей истории свод законов, знаменитый Ярослав Мудрый) и 2 дочери.
Мечты обернутся болью
(Алексей Охотников/императрица Елизавета Алексеевна/император Александр I Павлович/ Мария Нарышкина)
Петербург… огромный, завораживающий город, полный горделивого великолепия, блеска и развлечений. И хотя столь многое в нём было заимствованно, продиктовано иностранной модой, всё равно оставалось нечто такое неповторимое, убеждающее в том, что это истинная столица России, хранящая её культуру и индивидуальность.
Ещё довольно молодой город с каждым годом всё больше расцветал, гремел своей славой по миру, креп и притягивал. Даже теперь, в холодную осеннюю пору, когда тёмное грозовое небо давит своим тяжёлым взглядом, непрерывно льёт серый противный дождь и всё вокруг становится каким-то безликим, Петербург по-прежнему остаётся ослепительным.
Тут и там мелькают аккуратные ухоженные парки, изящные лавочки, разных размеров музыкально журчащие фонтаны, каждый из которых – отдельное произведение искусства, поражающие своей одухотворяющей красотой и величием храмы и часовенки, дворцы, дома, заманчивые магазинчики и салоны, площади, скульптуры, мосты, административные здания… Мимо проносятся уносимые воющим ветром пожухлые листья, скрипящие кареты, колёса которых мерно постукивают о ровную каменную кладку, изредка – массивные телеги, проезжающие по лужам и разносящие множество брызг… Прохожих в такую погоду на улице немного, и все куда-то спешат, а не прогуливаются, ведя при этом светские разговоры и чинно кивая знакомым, как это обычно бывает. Вокруг повисла какая-то непривычная сему городу тоскливость, словно погода вторила настроению одной из дам, рискнувших выйти в такой холод. Миниатюрный зонтик тёмно-изумрудного цвета в тон бархатному платью и шляпка с вуалью не позволяют разглядеть её лицо, видны лишь выбившиеся белокурые локоны да ухоженные руки с парой дорогих перстней, но по тому, как чуть дрожат её маленькие алые губы, как крепко она сжимает что-то в опущенной руке, видно, что она чем-то взволнована или расстроена. Эта дама невысокого роста, с точёной воздушной фигуркой и почти неестественно узкой талией идёт по улице с такой неосознанной грациозностью и прямой осанкой, что казалось, будто сама императрица инкогнито прогуливается по Петербургу. Впрочем, так оно и было.
Елизавета Алексеевна, молодая жена императора, целенаправленно идёт по мощёным улочкам бог весть куда, отдаляясь от центра и многолюдья, задумчиво понурив голову. Каблуки тихо цокают по плитам, и это единственный звук, помимо завываний ветра, который теперь нарушает тишину. Кругом – ни души, кроме неё самой.
Мысленно порадовавшись сему факту, августейшая особа ещё раз воровато оглянулась, прежде чем открыть приземистую чёрную калитку, ведущую на кладбище.
Подкашивающиеся ноги будто сами понесли её по знакомому маршруту. Заметно ссутулившаяся, будто высохшая изнутри, она всё равно казалась такой неуместной здесь, в этой обители скорби, как если бы ангел зачем-то спустился в ад.
Каждый шаг давался с трудом, горло словно сковало ледяными оковами. Каждый раз – будто впервые. Боль не уходит и не притупляется – к ней просто привыкаешь.
Остановившись, девушка безмолвно опустилась на колени у одной из могил, будто сил стоять больше не было. Несмотря на холод, вдруг стало так жарко, что, не выдержав, она сняла шляпку и немного оттянула воротник, словно он душил её. По бледному лицу вперемежку с холодными каплями дождя потекли горячие, обжигающие слёзы, сердце в груди будто обезумело, а мир расплылся перед глазами, словно растворившись в той боли, что так терзает усталую душу.
О если бы можно было не помнить!.. Вырвать из головы воспоминания, сердце из груди, но забыть… снова стать той, кем должна быть, кем раньше была: безоговорочно верной своему мужу, величавой, остроумной… бесчувственной… Так было бы правильно. Так было бы легче…
И всё же воспоминания против воли красочной вереницей замелькали перед глазами…
Луиза-Августа Баден-Баденская. Так её звали, когда она была ещё девочкой, мелкой немецкой принцессой. Родители её, несмотря на нехватку времени иной раз, очень любили всех своих детей, и в целом тогда она была счастливой, хотя никогда не знала настоящей свободы: всю жизнь её чему-то обучали, готовили к выгодному браку. Она любила читать, слушать музыку, была истинной ценительницей искусства с тонким вкусом и не по годам острым умом. Ласковая, вежливая, послушная, своей милой красотой и обаянием она не ослепляла, а очаровывала. Но на тот момент, когда их с матерью и младшей сестрой, Фредерикой, пригласили в Россию в качестве потенциальных невест цесаревича Александра, Луизе было всего двенадцать лет, она была самым что ни на есть ребёнком и лишь смутно представляла себе, что такое брак. Всё её мировоззрение было сложено из множества прочитанных книг, и поездка в непонятную, загадочную Россию ей казалась просто каким-то приключением, к которому она не в силах была относиться серьёзно, как бы не старалась настроить её мать.
Bepul matn qismi tugad.