Kitobni o'qish: «Поцелуи на хлебе»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Дарья Синицына

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Татьяна Редькина

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Павел Кондратович

Иллюстрация на обложке: Люся Варламова

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

First published in Spanish as Los besos en el pan by Tusquets Editores, S.A., Barcelona, Spain, 2015

© Heirs of Almudena Grandes, 2021

This edition published by arrangement with Tusquets Editores and Elkost Intl. Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

Моим детям,

которые никогда не целовали хлеб

 
Беден был мой отец,
очень беден,
и отец моего отца,
и я тоже беден…
 
 
Здесь, в Испании, нищета портит кровь,
и тебе вовек не отмыться от запаха бедности,
и твою бедность превращают в вину —
изощренное искусство морали.
 
 
Бедны и виноваты
отец моего отца,
мой отец
и я.
 

Мануэль Вилас. История Испании

Из «Полного собрания стихов (1980‒2015)»

I. Прежде

Мы находимся в одном из центральных районов Мадрида. Как он называется – неважно: это мог бы быть любой из немногочисленных старых районов, в котором есть и респектабельные хорошо сохранившиеся здания, и совсем уж ветхие. Достопримечательностей в моем районе немного, но он все равно красив, потому что он живой.

Улицы здесь самые разные. Есть широкие, с раскидистыми деревьями, кроны которых нависают над балконами нижних этажей, но большинство – узкие. Вдоль них тоже растут деревья, но посажены они поскромнее и потеснее и всегда аккуратно подстрижены, чтобы не занимали слишком много места, которого, кажется, не хватает даже в воздухе; нежная зелень – весной, благодатная тень – летом, когда пройтись с утра пораньше по свежевымытому тротуару – бесценная роскошь и бесплатное наслаждение. Площадей хватает, и все они небольшие. В центре каждой – церковь и статуя, фигуры героев и святых, а еще скамейки, качели, собачьи площадки. Все эти площади, неотличимые друг от друга, явно построены одним подрядчиком, выигравшим какой-нибудь городской тендер, и вопросами о причинах его успеха лучше не задаваться. А вот переулков мало, но они прекрасны, – прибежище влюбленных парочек, скрывающихся от посторонних глаз, и подростков, решивших прогулять уроки, – они героически выстояли, год за годом сопротивляясь планам уничтожения, разработанным в мэрии, в отделе городского благоустройства. Выстояли и живы по-прежнему, как и сам район.

Но самое ценное здесь – жители района, все эти персонажи, пестрые и разношерстные, такие же аккуратные или сумбурные, как и их дома. Многие из них живут тут всю жизнь – в хороших домах с консьержем, лифтом и мрамором в подъезде, каких полно на широких улицах, но и на узких такие найдутся, а другие – в домах попроще, с крошечной комнатушкой консьержа, а то и без нее. В этом районе мраморные подъезды издавна соседствовали со стенами из гипсокартона, богатые – с бедными. Коренные жители этих мест пережили упадок семидесятых годов прошлого века, когда модно стало уезжать из центра, потом – бешеные восьмидесятые, когда обвал цен привел сюда множество новых поселенцев, навьюченных книжными полками с рынка Растро, постерами с Че Геварой, а также индийскими узорчатыми тканями, служившими для самых разных целей – повесить на стену, покрыть постель, обить ободранный диван, найденный на помойке; наконец, пережили они и возрождение района в девяностых, когда во время первого ипотечного пузыря вдруг выяснилось, что круче всего опять жить в центре.

А потом реальность зашаталась, и они вместе с ней. Вначале они ощутили тряску, земля словно ушла у них из-под ног, но они надеялись, что это всего лишь оптическая иллюзия. Ничего страшного, успокаивали они себя и друг друга, но ошиблись: внешне все было по-прежнему, но асфальт на улицах потрескался, и от земли пошел раскаленный тлетворный пар, заражающий воздух. Самих расселин никто не видел, но все чувствовали: через них уходят покой, благополучие и будущее. Жители отреагировали по-разному. Некоторые сдались, они здесь больше не живут. Другие по-прежнему борются с драконом своим собственным оружием, каждый по-своему.

Старики не особенно боятся.

Они помнят, как еще совсем недавно девушки-горничные ледяными зимними утрами не ходили по мадридским улицам, а перемещались бегом, всегда бегом, скрестив руки на груди, пытаясь сохранить тепло шерстяной кофты, с голыми ногами, без носков, в простых парусиновых туфлях, ох, как же быстро они бегали! А еще старики помнят загадочных мужчин, которые медленно шагали, подняв воротники пиджаков, с картонными чемоданчиками в руках. Мы, тогдашние дети, смотрели на них во все глаза, не понимая, как это они не мерзнут, восхищались их мужеством и никого ни о чем не спрашивали, хоть и сгорали от любопытства.

В шестидесятых годах ХХ века любопытство испанских детей считалось большим грехом. Мы выросли среди фотографий, стоявших в рамочке на комоде или похороненных в ящике стола, фотографий улыбающихся молодых людей, нам незнакомых.

– А это кто?

– Ах, это… – Люди на снимках оказывались тетушками, женихами, братьями, дедами, кузинами и подругами семьи, и все они были мертвы.

– А когда он умер?

– Ой, – тут взрослые начинали нервничать, – давным-давно.

– Но как, почему, что случилось?

– На войне или после войны, это такая грустная, такая печальная история, давай лучше не будем… – И в этой загадочной точке, при упоминании конфликта, о котором никто из взрослых не хотел говорить, хотя от него в глазах жгло, как от открытой раны, зараженной страхом или виной, заканчивались все наши обсуждения. – Как там уроки, все сделал? Ну тогда иди поиграй, а лучше беги мыться, да поскорей, а то потом все соберутся в душ и горячая вода закончится.

Так мы, дети тех времен, научились не задавать вопросов, хоть нынешние испанцы и не любят об этом вспоминать. А еще они предпочитают забывать, что жили в бедной стране, хотя им по большому счету было не привыкать. Мы, испанцы, были бедны всегда, даже в те времена, когда испанские короли владели всем миром, когда золото Америк пересекало полуостров, не оставляя за собой ничего, кроме пыли, вздымаемой каретами, что везли его во Фландрию, в счет уплаты испанского королевского долга. В Мадриде середины ХХ века, где пальто было роскошью, недоступной служанкам или поденщикам, шагавшим по улицам и пытавшимся убить время до поезда, который увезет их далеко-далеко – во Францию, собирать урожай на виноградниках, или в Германию, работать на заводе, – так вот, в этом самом Мадриде бедность была семейным предназначением, единственным наследством, которое родители могли передать детям. И все же в этом наследии было кое-что еще: богатство, которого мы, нынешние испанцы, лишены.

Поэтому старики меньше склонны бояться. Они возвращаются мыслями во времена своей юности и помнят все: пронизывающий холод, молчание в ответ на вопросы, калек, просивших милостыню на улицах, и тревогу родителей, когда на улице им приходилось столкнуться с полицейским. А еще – давнюю забытую привычку, которую они не смогли или не захотели передать своим детям. Когда кусок хлеба падал на пол, родители заставляли детей, прежде чем класть обратно в хлебницу, поцеловать его: такой голод пережили эти семьи в годы, когда умерло множество их близких и любимых, чьих историй никто не захотел нам рассказать.

Мы, дети, приученные целовать хлеб, вспоминаем детство – и перед глазами встает наследие голода, которого мы сами уже не знали: эти чудовищные омлеты, которые жарили наши бабушки, чтоб только не выкидывать взбитое яйцо, оставшееся от кляра для рыбы. Но мы не помним грусти.

А вот злость – помним, помним сжатые, словно из камня высеченные челюсти мужчин и женщин, которым за жизнь выпало столько несчастий, что другой бы уже сто раз сдался, а они продолжали бороться. Потому что тридцать лет назад в Испании дети получали в наследство от родителей не только бедность, но и умение переносить ее с достоинством, не унижаясь и не отступаясь от борьбы за будущее. Дети эти жили в стране, в которой бедность не была поводом стыдиться или сдаваться. Даже Франко за тридцать семь лет жестокой диктатуры, начавшейся с войны, развязанной им самим, не сумел задушить своих врагов: те продолжали влюбляться, заводить детей и жить счастливо. Еще не так давно в этом районе счастье было своего рода формой протеста.

Потом нам сказали, что об этом необходимо забыть, что для того, чтобы двигаться в будущее, нужно оставить все случившееся позади, а чтобы построить демократию, нужно смотреть лишь вперед, притворившись, что ничего особенного тут у нас не произошло. Пытаясь забыть плохое, мы, испанцы, позабыли и хорошее. Тогда оно казалось неважным: мы вдруг стали красивыми, прогрессивными, нами все заинтересовались… К чему же вспоминать войну, голод, сотни тысяч погибших и все это горе?

Так, отрекшись от женщин без пальто, от картонных чемоданчиков и поцелуев на хлебе, жители этого района, особого, но похожего на почти любой район любого испанского города, утратили связь с собственным прошлым, воспоминания, которые могли бы помочь им преодолеть новую нищету, что застала их врасплох, явившись из самого сердца Европы, сулившей им богатство, на деле же похитившей у них сокровище, которого не купить ни за какие деньги.

Теперь жители этого района чувствуют себя даже не уничтоженными, а, скорее, растерянными, не понимают, как быть перед лицом неопределенности, они сбиты с толку, словно избалованный ребенок, у которого отобрали игрушку, а он не умеет ни возразить, ни потребовать обратно принадлежащее ему по праву, ни обличить и задержать воров.

Если б нас увидели наши бабки и деды, они умерли бы вначале от смеха, а потом от жалости, ведь по их меркам это не кризис, а так, небольшое неудобство. Мы, испанцы, много веков с достоинством переносили бедность, а вот покорными не были никогда. Никогда до этого самого момента.

Это история, сотканная из многих, история одного мадридского района, который пытается держаться и оставаться собой даже в самом эпицентре урагана – кризиса, который грозится перевернуть все вверх дном, хотя пока что ему это не под силу.

В этом районе живут семьи с детьми и без детей, пары с собаками и без, одиночки, молодежь, взрослые, старики, испанцы, приезжие, временами они счастливы, а временами несчастны, точнее, счастливы почти всегда, а несчастны лишь изредка. Кое-кому не удалось удержаться на плаву, но в основном они продолжают бороться – ради самих себя и ради других – и держатся за старые привычки и давние традиции, чтоб оставаться теми, кто они есть, чтоб соседи могли и дальше звать их прежними именами.

Парикмахерская Амалии чуть не закрылась, когда прямо напротив открылся китайский маникюрный салон, но клиентки остались верны Амалии – правда, той пришлось снизить цены.

Бар Паскуаля по-прежнему работает, хотя с каждым днем он все меньше напоминает бар и все больше – штаб-квартиру разных организаций: союза жителей района, что пытается отстоять социальное жилье, которое городская администрация предательски продала фондам-стервятникам; ассоциации женщин, офис которой закрылся из-за недостатка средств; родительского комитета местной школы, которая перестала работать после обеда, потому что ей урезали финансирование внеурочных мероприятий… Но Паскуалю все равно. Хозяин бара – человек спокойный и добродушный, он просит всего лишь, чтобы каждый третий посетитель, к какой бы организации он ни принадлежал, время от времени заказывал хоть стакан пива, а всем остальным он с улыбкой приносит воды.

Множество старых магазинов закрылось. Им на смену пришли новые, почти всегда дешевые, большинство из них, хоть и не все, держат китайцы. А вот чуррерия, аптека, канцтовары и рынок остались на прежних местах и стали своего рода точками отсчета, общими для давнишней и нынешней версий этого района.

Ну а в остальном – в сентябре начинается учебный год, в декабре наступает Рождество, в апреле зацветают деревья, летом приходит жара – в общем, жизнь идет.

Пойдемте посмотрим на нее вместе.

II. Сейчас

Семейство Мартинес Сальгадо возвращается из отпуска, и кажется, будто район вдруг заполнился людьми.

Три автомобиля въезжают в город друг за другом, в том же самом порядке, в котором утром выехали из деревушки на побережье в почти четырехстах километрах от Мадрида.

В первом автомобиле, прошедшем уже пару техосмотров, но все еще в отличном состоянии и безукоризненно чистом, едет Пепе Мартинес с родителями и его дочь Мариана.

Во втором, поскромнее, без наклеек с техосмотра и таком грязном, будто хозяйка решила захватить с собой на память полпляжа, – Диана Сальгадо с матерью и младшим сыном, Пабло, который всю дорогу развлекал их одним и тем же вопросом – «сколько нам еще?» – через каждые пару километров.

В третьем, принадлежавшем вначале Пепе, затем Диане и собравшем за многие годы внушительную коллекцию наклеек на правой части лобового стекла, едет Хосе, старший сын, со своей девушкой и котом по имени Тигр, заключенным в чудовищное орудие пыток, называемое переноской.

– Ну вот и все! – восклицает Пепе, запихнув в лифт родительского дома последний чемодан. – Эх, как же быстро всегда пролетает отпуск!

– Да уж. – Мать виснет у него на шее, вздыхает, расцеловывает в обе щеки. – А так хорошо было…

– Спасибо за все, сынок. – Отец легонько приобнимает его: с тех пор, как Пепе исполнилось десять, отцу как будто неловко стало обнимать его по-настоящему. – Ну давай-давай, беги, а то оштрафуют, ты ж вторым рядом припарковался.

Пепе возвращается в машину и выжидает, пока отец выйдет на террасу гостиной, чтоб убедиться: все в порядке. Ему и невдомек, что за слова произносит его мать, пока отец машет ему рукой на прощание:

– Как же хорошо, Боже ты мой! Знаешь, что я сделаю первым делом?

– Ну конечно, – муж подходит к ней и обнимает, – снимешь лифчик.

– Нет, это потом. А сейчас я сбегаю к мяснику и куплю самое огромное свиное ухо, какое найду. И замочу чечевички…

– Ох, давай. – У него уже слюнки текут. – Теперь уж никаких салатиков со шпинатом и сырыми шампиньонами.

– И никакой грудки индейки на ужин! Сделаю хорошенькую деревенскую тортилью с колбаской, горошком и беконом…

– Радость-то какая! Раз уж у нас сегодня праздник, поставлю Бамбино.

– Отлично! – она хохочет, приподнимает юбку и делает пару танцевальных па под музыку, что звучит лишь в ее голове. – Хватит с нас уже этого чилаута!

Чуть позже Диана, несмотря на протесты матери, провожает ее до двери.

– Ну что ж, вот и все, – говорит Диана, поставив последний пакет в прихожей дома, где она выросла. – Как жаль, да, мам? Как же отпуск всегда так быстро пролетает!

Мать одним рывком обнимает ее, целует и начинает выталкивать на лестницу.

– Да-да, но ты беги скорей, дочка, мы же бросили ребенка одного, а у меня все прекрасно, мне, честное слово, ничего не надо…

Она закрывает дверь, не глядя скидывает сандалии, выходит на балкон помахать на прощание внуку и, провожая взглядом машину дочери, раскидывает руки, описывает полный круг на пятках и вздыхает.

– Боже ты мой, как хорошо!

Затем открывает чемодан, сует руку вглубь, будто знает, где именно находится то, что она ищет, достает пачку сигарет, закуривает и трижды затягивается, прикрыв глаза. Перед четвертой затяжкой она направляется на кухню, а после пятой – наливает себе кофе того самого цвета, который дочь ей строго-настрого запретила, – чернее души самого дьявола. Прихватив чашку, она идет в кабинет, включает компьютер, кликает на иконку со шлемом античного воина и с наслаждением слушает музыку из заставки, по которой так скучала.

– Чертовы греки… – бормочет она, заходя под своим ником на страницу под названием «Пылай, Троя! Стратегия для нескольких игроков, онлайн». – Андромаха снова в деле!

Она закуривает еще одну и открывает партию, которую не успела закончить перед отъездом на море.

– Что, Ахилл, испугался?

Пепе заходит в дом раньше жены и обнаруживает на дверном коврике несчастного Тигра, все еще в переноске.

– Вот же негодяй! – бормочет Пепе, высвобождая Тигра из темницы и доставая рубашку, служившую ему подстилкой, – всю в шерсти, с ощутимым ароматом кошачьей мочи. – Что ж это за дела у него такие срочные?

– Пап, – Мариана со всей категоричностью своих семнадцати лет молнией проносится мимо и за секунду до того, как запереться у себя в комнате, быстро оглядывается на отца, – не тупи.

– Угу.

И все же, опустив кота на пол и оглядевшись вокруг, Пепе чуть не произносит слова, которые выкрикивает Мариана, включив свой супернавороченный компьютер со всевозможными прибамбасами и мегаскоростным интернетом:

– Хорошо-то как, Боже!

Потому что ей больше не надо ни бороться с другими членами семьи за единственный ноутбук, ни делить с кем-то комнату, ни ждать своей очереди в душ после пляжа, ни таскаться на пляж, ни заходить в море в сопровождении обеих бабушек, которые держат ее за руку, как будто ей все еще пять.

– Как хорошо! – повторяет она тихонько, будто не в силах поверить собственному счастью, берется за мышку, и гладит клавиатуру, и с невыразимой нежностью смотрит на экран – а потом заходит в социальную сеть и видит имя, которое выбивает ее из равновесия.

– Андромаха! Опять! Да что ж такое, и откуда только она все время вылезает…

Мариана пытается удалить ее отовсюду, но Андромаха всплывает вновь и вновь, как пятно бензина на средиземноморском побережье.

– И что это вообще за тетка?

Пепе тем временем успел условиться на завтра сходить с парой друзей на футбол: первый день дома – это еще выходной, такой вот подарок сделал ему календарь, да к тому же его недавно повысили. Перед матчем они выпьют пива, после тоже зайдут в бар, а в понедельник – на работу наконец-то: будет сидеть один в кабинете под кондиционером, разрабатывать моторы и запчасти для самолетов – то есть делать то, что умеет, а не вкапывать в песок пляжные зонтики, которые вечно улетают, жарить мясо, которое вечно подгорает, прогуливаться со старшими родственниками, которые вечно устают, и выстаивать по полчаса в очереди в супермаркете, чтобы дочь потом устроила скандал, потому что он принес йогурты с почти истекшим сроком годности, «и потом, я просила с клетчаткой, а не соевые, соевые ест мама, мог бы уже и запомнить…»

– Господи, хорошо-то как! – наконец выдыхает он и направляется к холодильнику за пивом.

Из окна кухни он видит машину жены, которой придется парковаться на улице, потому что место в гараже уже занял он.

Пабло, конечно же, не дожидается, пока мать найдет свободное место.

Дома его только и видели: друзья поджидали и теперь мчат ему навстречу. Фелипе держит баскетбольный мяч, Альба приветственно раскидывает руки. Все трое обнимаются, будто с их последней встречи прошло много лет, а не двадцать два дня. Пабло распахивает дверь своей комнаты, швыряет сумку на пол, пинком отправляет ее под кровать, захлопывает дверь и, как обычно, без долгих прелюдий выскакивает на улицу.

– Пап, я побежал!

Пабло – единственный член семейства Мартинес Сальгадо, который в тот день не произносит: «Господи, как хорошо», но уже на лестничной клетке высказывается в следующем смысле:

– Слава Богу, все закончилось! Как же хотелось домой… Я там с ними чуть головой не поехал, честное слово.

С ними – это с бабушкой Ауророй, которая любовно брала его за подбородок, приговаривая: «Ну что за красавец у меня внук!», и с бабушкой Аделой, которая ерошила ему волосы и говорила бабушке Ауроре: «Ты только посмотри, Аурора, какой у нас внук красавчик», и с дедушкой Пепе, который требовал научить его собирать кубик Рубика, и с отцом – «Пабло, поиграй с дедушкой», и с матерью – «Пабло, неужели так сложно развлечь дедушку?», и с сестрой – «Ну ты и борзый, Пабло, а ну собрал дедушке кубик!».

Диана последняя: ей приходится разбирать чемоданы, но не до конца. Завтра – напоминает она себе с улыбкой – наконец придет помощница по хозяйству.

Она вываливает грязную одежду в корзину для белья, но стиральную машину не запускает – завтра придет помощница, – и улыбка ее становится еще чуть шире.

Потом она инспектирует холодильник и составляет список покупок, но в магазин не идет – завтра же помощница, а до конца отпуска еще целая неделя – и вся расплывается в улыбке.

– На ужин сегодня пицца, никто не возражает? – кричит она, стоя в коридоре.

Никто не отвечает, никто не напоминает ей, что она вообще-то эндокринолог, поэтому она закрывается у себя в спальне, включает вентилятор на потолке, срывает с себя одежду, бросается на кровать, раскидывает руки и ноги и улыбается снова.

– Как хорошо-то, Боже мой!

Услышав этот звук впервые, София Сальгадо не сразу распознает в нем плач.

Квартирка крошечная, тесная и уродливая. С видом на море, но оно так далеко, что даже не кажется синим. Мадридцу никак не взять в толк, каким образом все в этой квартире – стены, оконные рамы, простыни и мебель в псевдопрованском стиле (обставьте дом целиком всего за пятьсот евро!) – пропитано сыростью, несмотря на убийственное солнце, которое чуть не спалило их, пока они дошли двести метров от парковки до дома. Первое, что видит София, войдя, – фигурка из цветного стекла на комоде, чудовищный грустный клоун, и дырки от сигарет на безобразных шторах кирпичного цвета. Она ничего не говорит. Ее подруга Марита, решительная и целеустремленная, как обычно, тут же раздвигает шторы, запихивает клоуна в ящик, подходит к Софии, приобнимает за плечи и ощутимо встряхивает.

– Так лучше?

София кивает и пытается улыбнуться, выходит у нее так себе, но она не сдается и все же выдавливает из себя улыбку, ведь Марита, лучшая подруга еще со школы, не виновата в том, что жизнь развалилась.

Марита тоже неудачно вышла замуж и после многих лет брака разошлась с мужем, у нее тоже сын, который проводит последние дни августа с отцом, но Марите повезло больше, чем Софии: она разлюбила мужа гораздо раньше, чем тот объявил ей, что влюбился в другую, а самое главное, она-то не застала мужа с личной тренершей – оба голые, активничают на ковре в его кабинете.

Именно это произошло с Софией, воспитательницей в детском саду, пару месяцев назад, когда одним весенним днем она освободилась раньше, чем рассчитывала, и решила зайти за Агустином, чтобы вместе пообедать. От одной мысли о том дне Софии хочется выдвинуть ящик, достать грустного клоуна из цветного стекла и долго-долго смотреть на него, пока из глаз не брызнут слезы, как в тот день – она тогда пулей, как безумная, выбежала из кабинета, укрылась у Мариты и все ей рассказала.

– А знаешь, что хуже всего? Ты б ее видела. Тридцать лет, тело обалденное, светлая кудрявая грива, золотистые пряди спадают на грудь… Венера Боттичелли, только такая, знаешь, вся из себя естественная. Как будто так с этими золотыми кудрями и родилась, сволочь…

– И чего? – перебила ее Марита, не дав добавить, что у этой сволочи еще и грудь как будто бы своя. – А тебе тридцать шесть, и лифчик у тебя на пару размеров побольше, зуб даю. И чего? Муж твой разорится – всю эту красоту содержать. Да пошел он!

– Легко тебе говорить…

И это была правда. Марита умолкла и больше о ее муже не заговаривала, а только окружала Софию заботой, развлекала и скучала рядом с ней – пока не придумала план получше.

– Слушай, я придумала! Давай с тобой съездим на недельку на море, а? Будем разлагаться, есть, пить, флиртовать с красавцами…

Так они и оказались в этой жуткой квартире, которая, впрочем, по вечерам, когда они возвращаются из бара – безо всяких красавцев, зато нехило перебрав, – уже не кажется Софии такой уж жуткой. И все же по ночам ей не спится. Еще и трех месяцев не прошло с тех пор, как ее муж ушел к тренерше, и ложиться в постель одной для нее мука.

И вот она вертится, клянет узкий матрас и отсыревшие простыни – и вдруг слышит этот звук: поначалу глухой, напоминающий громкий ритмичный храп, он постепенно истончается и завершается задушенным всхлипом. В первую ночь она не понимает, в чем дело, собака, думает она, или, может, ребенок, но нет, ей ли не знать, как плачут дети. Она засыпает, не разгадав загадки, и за завтраком спрашивает Мариту, не слышала ли она этих звуков, но Марита спала как убитая – «у меня на море всегда так» – и ничего не слышала. Днем – море, пляжный бар, сардины на гриле, мохито, и еще море, еще бар, еще и еще мохито, – София забывает о загадке соседней квартиры, но ночью вновь слышит звук и наконец понимает, что́ творится по ту сторону стены.

С тех пор ее больше занимает сосед, чем пляжные развлечения. Этот тягучий безутешный плач происходит из души и тела одинокого мужчины лет сорока пяти – голова бритая, чтобы скрыть намечающуюся лысину, живот подтянутый благодаря долгим пробежкам по утрам и вечерам, худые ноги. Ни красавец, ни урод, но есть в нем какая-то грубая нутряная привлекательность, как бывает с бритыми самцами, словно источающими тестостерон. И все же он печален. Именно это бросается в глаза первым делом – он печален.

Наверное, тоже застукал жену с ее личным тренером, думает София, и каждый новый день приносит подтверждения ее правоты. Квартира у соседа трехкомнатная, но окно открыто лишь в одной из спален.

Однажды София слышит, как он разговаривает с ребятами в подъезде.

– А где Хави с Эленой? Когда они приедут?

Он смотрит под ноги.

– Знаете… В этом году они, наверное, не приедут. Но я им передам, что вы спрашивали.

В другой день София видит его в супермаркете: он берет упаковку из шести пакетов цельного молока, кладет в тележку, с удивлением смотрит на нее, вытаскивает из тележки, ставит на место и берет один пакет молока, обогащенного рыбьим жиром. Ага, так значит, у него еще и холестерин повышен, у бедняги, – думает София, и ее захлестывает странная волна нежности к незнакомцу.

– Ты же не думаешь с ним связаться? – спрашивает Марита, изобразив гримасу ужаса, которая, впрочем, тут же сходит с ее лица. – А вообще, если так подумать, почему бы и нет…

– Да нет, – отвечает София, – не думаю.

Она об этом не думает, и все же безутешный мужчина по ту сторону стены странным образом составляет ей компанию – даже когда перестает плакать и из его квартиры начинают доноситься более мирные звуки бессонницы: щелканье выключателя, скрип матрасных пружин, шлепанье ног между спальней и туалетом. Звуки эти убаюкивают ее каждую ночь, будто колыбельная.

Она так и не отваживается с ним заговорить и не знает даже, как его зовут. Первого сентября, ослепительным днем, какими бывают лишь последние дни отпуска, они сталкиваются на лестнице. София спускается с чемоданом, сосед поднимается, держа в руках вывеску с крупной надписью «ПРОДАЕТСЯ» и мадридским телефонным номером. Лестница узкая, им не разойтись. Он с улыбкой пропускает Софию, та улыбается в ответ и шагает дальше, не сказав ни слова.

– Смотри-ка, Софи, – прежде чем завести машину, Марита показывает на дом. – Он уже повесил объявление. Хочешь, запишем номер?

– Не глупи, поехали уже.

Еще на лестнице София Сальгадо краем глаза подметила название компании, которая продает квартиру.

У нее и в мыслях нет звонить в агентство недвижимости «Призма», и все же, сама не понимая почему, она возвращается в Мадрид в куда лучшем настроении, чем уезжала.

Карлос открывает дверь своим ключом и тут же понимает: творится что-то странное.

– Ба?

С начала учебы в университете он почти каждый день приходил обедать в этот спокойный старый дом – третий этаж, деревянные полы натерты воском до блеска, видавшая виды мебель почти ничем не выдает своего возраста. Из прихожей берет начало длинный коридор, он загибается и ведет на кухню, а если пойти прямо – упрешься в гостиную с балконами: за кружевным тюлем просматривается буйство разноцветной герани. Хозяйке дома скоро восемьдесят, но она в прекрасной форме. И не просто в прекрасной форме – внук знает, скольких женщин разом она заткнет за пояс, потому что ни одна в мире не обожала и не баловала его так, как она.

– Бабушка…

Сделав несколько шагов по коридору, он различает в его конце причудливое марево – оно мигает и переливается разными цветами, и Карлос никак не может взять в толк, что же это такое. Вначале он решает, что это на фасаде магазина напротив повесили неоновую вывеску, но времени – полтретьего, осень еще не вступила в свои права, стоит теплый солнечный день. Учитывая, сколько стоит электричество, никто не станет тратить его попусту, думает Карлос и осторожно продвигается дальше по коридору – шаг, еще один. Обнаружив, что пол грязный, он пугается по-настоящему. Грязь в любых ее проявлениях несовместима с бабушкиной натурой, и все же, нагнувшись, он видит что-то белое, чуть поодаль – еще один белый комочек, и еще один. Они напоминают хлебные крошки, но, сдавив один пальцами, он распознаёт в нем кусочек пенопласта – такой кладут в коробки с хрупкими вещами, чтоб не побились. Это уж слишком, думает Карлос, и в третий раз громко зовет бабушку, на сей раз – по имени.

– Мартина!

Он двигается дальше, пока его нос не отдает приказ остановиться. Бабушка в последние годы порядком оглохла, но готовит по-прежнему божественно, и в той части коридора, что примыкает к кухне, витает аромат писто. И не какого-нибудь там заурядного писто, вроде того, что готовит его мать в своей роботомашине, без которой она жить не может, – неопределенного вида рыжеватой массы, в которой не отличить перца от кабачка, – а бабушкиного писто: настоящих помидоров, обжаренных отдельно, и перца, и кабачка, и лука, лука, Боже ты мой… Божественного эликсира, в котором то, что должно быть мягким, становится мягким, то, что должно остаться твердым, остается твердым, а все это вместе просто великолепно. Аромат доносится из кухни, и Карлос было успокаивается – но тут ему приходит в голову мысль, что, может, Мартина потеряла сознание уже после того, как приготовила зажарку. Он бросается на кухню, но там никого нет.

– Господи, ну и задал ты мне страху! – Карлос оборачивается и видит Мартину, та стоит в дверях, прижав руку к груди. – Погоди, подключу аппарат… – поковырявшись немного в ухе, она делает шаг навстречу внуку и раскрывает объятия. – Как ты, милый? Как в университете?

Карлос обнимает ее, расцеловывает и говорит, что сам жутко перепугался, потому что в ее доме творится что-то странное.

– Так ты заметил! – Мартина улыбается, как девчонка-шалунья. – Какой же ты умный, Карлитос! Сейчас все тебе покажу, но пока – закрой глаза: это сюрприз.

Он с удовольствием повинуется, наслаждаясь спокойствием, пришедшим на смену панике, и, как в детстве, протягивает бабушке руку, чтобы та отвела его к сюрпризу. Она ведет его по коридору, предупреждая обо всех препятствиях и поворотах; Карлос без труда вычисляет, что они направляются в гостиную, к тому самому цветному мареву, с которого все началось.

– Открывай! – Он повинуется. – Тада-а-ам!

В центре гостиной – гигантская искусственная елка, которую он сам должен был бы собрать тремя месяцами позже. На елке – шары, звезды, ангелы и домики, а еще – две сотни огоньков, которые мигают и сияют всеми цветами радуги. Несколько секунд Карлос пялится на елку, разинув рот. Он узнаёт игрушки: переливающийся шар, который родители привезли из медового месяца, фарфоровых ангелочков, которых закупала бабушка на первое Рождество каждого из внуков, картонную звезду, которую он сам сделал в школе, драгоценные висюльки из цветного стекла, вытянутые, похожие на язычки пламени, которые Мартина сохранила со времен далекого детства… И тут картинка складывается: разноцветные отблески в коридоре, мусор на полу, бабушкино молчание. Карлос все понимает, но это его не успокаивает. Мартина улыбается.

– Нет-нет, я не спятила. Я знаю, что сейчас сентябрь, с головой у меня все отлично, не пугайся, просто… Ты-то выходишь из дома, встречаешься с друзьями, веселишься, а я… Я целый день сижу тут, слушаю радио, смотрю телевизор – а там говорят, будущего нет, работы нет, больницы приватизируют, нашу поликлинику вот-вот закроют, пенсию урежут… Выхожу я только в парикмахерскую, а там, не поверишь, все разговоры о том же самом. «– Сделаем мелирование? – Нет-нет, у меня нет денег. – А сестра твоя чего не заходит? – Ее мужа сократили… – А у моего заканчивается контракт в следующем месяце. – А мой сын все никак ничего не найдет», и так у всех, у всех одно и то же, сплошные расстройства…

Мартина умолкает, опирается рукой на кресло, вытаскивает из кармана фартука платок, промокает сухие глаза и поднимает взгляд на Карлоса.

– Пока твоя мать не потеряла работу, я держалась. Бедняжка Мариса, такая умная, такая работящая, все ей всегда удается! Да как же они так с ней? Столько лет проработала в этой компании – и вдруг, ни с того ни с сего… Она же на государственном канале работала, как же можно так людей выгонять?

– Да вот так, пишешь новый закон – и все, по нему можно, – Карлос садится рядом с Мартиной, обнимает ее. – Но мама рано или поздно найдет работу, ты не переживай.

– Ох, не знаю, в ее-то возрасте… – Тут Карлос понимает: бабушка всерьез подсела на новостные программы. – И потом, это все такая мерзость, такие мы все эгоисты: смотрим, как других выгоняют, одного за другим, и думаем про себя: ладно, до меня-то пока не добрались… Ну а потом, конечно, добрались и до нас, а как же иначе-то, мы, что ли, лучше других? Будь она помоложе – я бы не волновалась, потому что меня, сынок, кризисами не запугаешь. Но мы-то были сильные, ко всему привычные – страдать, переезжать, бороться… А сейчас… Ты уж не обижайся, но вы, нынешние, из другого теста. Вам такое не под силу… Ну я и подумала – что бы такого сделать, чтоб поднять настроение и себе, и другим? Чтоб люди не сдавались, не унывали, не прогибались под всю эту дрянь, а встали и начали действовать. Да, я понимаю, глупости это, но я так устала смотреть, как все грустят, а ведь мне не так уж долго осталось…

– Не говори так, ба.

– Да? Ну а что мне говорить-то? Мне скоро восемьдесят, сколько я еще проживу? Пять, десять лет?

– Может, двадцать, – Карлос не глядит ей в глаза.

– Ну пускай двадцать, – оптимизм внука веселит Мартину. – Тебе двадцать, а ты ведь еще совсем зеленый. В общем, я не хочу провести оставшиеся годы, глядя, как все вокруг грустят и печалятся. Не хочу! И поэтому сказала себе: для начала поспорим-ка с календарем. Ты же знаешь, как я люблю наряжать елку, и зажигать свечи, и вообще все эти рождественские хлопоты…

Карлос смотрит на Мартину, потом на елку, потом снова на Мартину.

– Счастливого Рождества в сентябре, ба.

Она хохочет и обнимает его.

– Счастливого Рождества, милый. Счастливого Рождества…

Китаянки заявляются внезапно, не привлекая к себе излишнего внимания.

– Амалия, мы так краску не передержим?

– Ну что ты, тебе еще десять минут сидеть…

В один прекрасный день, открыв парикмахерскую, Амалия замечает в помещении напротив какую-то суету. Дверь распахнута, у двери – грузовик, припаркованный вторым рядом, и восемь хорошеньких девушек, маленьких и стройных, c одинаковыми прическами – прямые черные волосы подстрижены под подбородок – выгружают банки с краской. Все в одинаковых белых брюках и белых рубашках, на ногах – одинаковые безукоризненно белые кеды, рот у каждой прикрыт маской, а двигаются грациозно, будто феи из мультика. Вот молодцы, думает парикмахерша, как быстро сняли место, где раньше была курица-гриль, вот повезло им.

– Ты весь день, что ли, собираешься за ними шпионить?

– А тебе-то какое дело, что я собираюсь, а чего не собираюсь? Тебе еще… – она сверяется с часами, – …восемь минут сидеть. Так что читай себе свой журнал, а меня оставь в покое.

Они приступают к покраске в тот же день. Серьезные, дисциплинированные, прилежные, как муравьи, они разбиваются на пары – по паре на каждую стену: одна красит верхнюю часть кистью на длинной ручке, другая орудует валиком. Из витрины своей парикмахерской Амалия смотрит на них с разинутым от восхищения ртом. Она и не знала, что китайцы, а тем более китаянки еще и стены теперь красят. А что, если нанять их, чтоб они и ей освежили краску нынче летом? Потому что она отродясь не видела, чтобы кто-то красил так быстро и ловко. «Любо-дорого поглядеть, как они работают», – говорит она вслух, приглашая сотрудниц и клиенток насладиться этим зрелищем. О, сколько раз она потом вспомнит эти свои слова и пожалеет, что не проглотила тогда язык.

– Иди-ка к раковине, время смывать.

– А что, восемь минут уже прошло? Ты уверена? А корни точно прокрасились?..

Сорок восемь часов спустя что-то вдруг идет не так. Те же девушки, в белых халатах и безупречных белых кедах, вновь принимаются разгружать фургон, только на сей раз достают оттуда не банки с краской, а белые лакированные доски. «Так значит, они не малярши», – думает Амалия. «Но тогда кто же? Ну конечно, столярши», – говорит она себе, – точнее, мастерицы на все руки, потому что столь же ловко и невозмутимо, как два дня назад, вновь разбившись на пары, они собирают маленькие столики, нечто среднее между столом и прилавком. Амалией вдруг овладевают дурные предчувствия.

– Амалия хочет понять, они все время одни и те же или меняются… – шепчет Лорена на ухо любопытной клиентке, которой моет голову.

– А ей-то какая разница?

Пока столы и стулья не собраны, Амалия полагает, что бывшая забегаловка с курицей-гриль превратится в так называемый китайский магазин – продуктовую лавочку с небольшим набором хозтоваров или хозяйственный, но с парой полок консервов и холодильником с газировкой. Поняв, что это не так, она ощущает даже не раздражение, а разочарование, как будто девушки, за которыми она так долго наблюдала, не имели права обмануть ее ожиданий. Но если это не магазинчик, то что же? Она никак не может взять в толк, зачем им нужны столы – восемь штук, два ряда по четыре, у каждого – два рабочих места и по паре стульев напротив.

– Ну как же! Донесет на них в полицию, точнее, не на них, а на их начальника, или кто там у них за главного… – Лорена никак не возьмет в толк, кто из них кто: все они на одно лицо.

– Да за что доносить-то? Это ж не бордель, в конце концов.

Да лучше б это был бордель.

Бордель, дискоклуб для бандитов, да хоть наркотический супермаркет, все что угодно, думает Амалия, не сводя глаз со здания напротив и притворяясь, что не слышит перешептываний клиенток.

Потому что китаянки эти – настоящие террористки: гель-лак за восемь евро, ну где это видано! Разбой, грабеж, взяли и подло обскакали и ее саму, и все остальные салоны в этом районе. В тот день, когда над их зданием, рассеяв остатки сомнений, зажглись буквы «Маникюрный салон “Шанхай”», Амалия вернулась в детство. Несколько часов подряд она рыдала, кричала, топала ногами и пила липовый чай чашку за чашкой. На следующий день она не вышла на работу. Вместо этого в восемь утра заявилась в мэрию и попыталась сообщить об открытии нелегального бизнеса, но ей ответили, что у китаянок все бумаги в порядке. С тех пор она не отлипает от своей витрины и каждый вечер перед сном пьет по паре таблеток валерьянки.

– Быть этого не может…

Отодвинувшись от стекла, Амалия оборачивается к клиенткам, чтобы наконец объясниться. Сегодня их всего шесть: три на стрижку и три на окрашивание, потому что укладываться больше никто не приходит.

– Как же так, не могу понять. Вот я: плачу все налоги, налог на владение недвижимостью, оплачиваю свет, воду, девочкам страховку… И мне пришлось уволить бедняжку Мерседес, потому что даже со всеми скидками за гель-лак мы брали восемнадцать евро, меньше просто не могли, и это я не поднимала цены, когда в последний раз вырос налог, сама деньги теряю, ну вы знаете. А эти что? Как они со всеми этими налогами пишут – «гель-лак за восемь евро»? Я не понимаю, я правда не понимаю… Как такое может быть?

Никто не отвечает. Лорена, которая пришла к ним стажироваться в конце весны, склоняется над клиенткой. Она зарабатывает совсем мало и не хочет, чтобы у Амалии возникли еще идеи по оптимизации работы парикмахерской. Марисоль, которая работает в парикмахерской дольше всех, накручивает бигуди сеньоре Домингес и вспоминает бедняжку Мерседес. Сандра, самая юная, заметно нервничает: уволить ее Амалии выйдет дешевле, чем ее коллег. Она орудует феном и щеткой с почти болезненным остервенением, причем болезненным не только для нее.

– Ай! Ты меня опять обожгла.

И, видимо, сильно обожгла: Мария Грасия никогда не жалуется. Она, правда, и заходит нечасто. Мария Грасия – испанка, хоть родители и увезли ее в детстве в Венесуэлу, откуда она привезла карибский выговор и двойное имя без сокращений. За час она получает немногим больше китаянок, а работает наверняка куда больше. Мария Грасия убирается в чужих домах, трудится на износ и позволяет себе лишь очень скромную роскошь: завтракает каждое утро в баре у метро да изредка заходит в парикмахерскую – уж конечно, не за укладкой, а только покраситься.

– Прости, пожалуйста, – Сандра улыбается ей в зеркале. – Я просто заторопилась, ты же всегда спешишь…

Амалия смотрит на них. Если б она была персонажем того мультика, в котором китаянки из салона напротив исполняли бы роль фей, в эту секунду у нее в голове загорелась бы лампочка.

– Кстати, Мария Грасия, когда увидишь донью Мартину, скажи, чтоб зашла к нам. – Амалия ведет учет всех клиенток, которые забросили уход за собой, переметнулись в более дешевую парикмахерскую или просто забывают записаться. – У нее уже наверняка желтая седина отросла.

– Хорошо, – Мария Грасия колеблется пару секунд, но в конце концов решает, что нет ничего дурного в том, чтобы сказать правду. – Я ей передам, но мне кажется, они решили затянуть пояса. Марису-то уволили…

– Марису уволили? – хором спрашивают все четыре парикмахерши, и Амалия отвечает за всех. – Так вот почему она тоже не заходит.

– Да, так жаль. Донья Мартина поставила елку. Говорит, это чтобы поднять себе настроение, но вообще ей очень тяжело, бедняжке.

«Какой кошмар, – думает Амалия, – какой кошмар!» И, сама того не желая, косится в сторону раковины. Лорена, стажерка, отводит взгляд и до самого обеда не посмотрит ей в глаза. Если так пойдет дальше, Лорену ждет судьба Мерседес.

Чертовы китаянки, говорит она себе. Чертовы китаянки. Китаянки чертовы! Мысли ее звучат своего рода молитвой, заклинанием, призванным смягчить суровую судьбу. Но заклинание не срабатывает – а значит, нужно искать другие способы.

– Я в туалет, – объявляет она вместо того, чтобы сказать: «Пойду покурю», но не двигается с места: ровно в этот момент звонят в дверь и раздается знакомый голос.

– Привет! Мы без записи, но если вы сейчас не очень заняты…

– Как-как ты сказала, «заняты»? – переспрашивает Амалия. – Мы это слово уже особо и не используем.

– Отлично! – в парикмахерскую заходит Диана Сальгадо – одна, хоть и говорит во множественном числе. – Тогда мы к вам.

– Кто – мы?

Диана смотрит в зеркало, обнаруживает, что за ней никого нет, и поворачивается к двери, которую еще не успела закрыть.

– А где моя сестра?

Она выходит обратно на улицу и, не выпуская дверной ручки, кричит:

– Софи! Ты чего там застряла?

Младшая Сальгадо, задыхаясь, вбегает в парикмахерскую, щеки ее горят, резко контрастируя с застывшим от удивления взглядом.

– Простите, я просто засмотрелась…

– На китаянок-то? – Амалия энергично кивает. – Я только на них и смотрю в последнее время. Там творится что-то престранное: их будто подменяют каждую неделю, потому что живой человек в таком ритме работать не может. С девяти утра до одиннадцати вечера, это же незаконно, нельзя же…

– Что за китаянки? – София Сальгадо непонимающе смотрит на нее. – Нет, я смотрела на новое здание на углу, вы заметили?

– Нет, – отвечает Амалия. – То есть я его видела, но ничего странного не заметила. А что с ним такое?

– Агентство недвижимости «Призма». Вам не кажется?.. – и тут София осекается, увидев растерянность в глазах остальных. – Да нет, ничего! Я хотела стрижку и биоокрашивание, успеем?

Мариса помнит ту бесконечную усталость.

На работу ей надо было к девяти, но будильник звонил в половине седьмого. Прийти в себя – десять минут, душ – пять, ну а дальше начинался новый день.

В следующие полчаса она готовила завтрак, будила Роберто, молниеносно завтракала и начинала готовить обед. Роберто пил кофе и приступал к своей части ежеутреннего многоборья: поднять детей, одеть и привести на кухню. Начинался второй раунд: теплое молоко, растворимое какао, одному тосты, другому хлопья, параллельно нарезать овощи для супа или рагу. Пока она собирала детям с собой бутерброды, скороварка уже варила вовсю.

– Опять чечевица? – спрашивал кто-то из детей, но она с блеском отражала удар.

– Все тетради взял?

Или:

– Сегодня есть физкультура?

Или:

– Не забыла деньги за экскурсию?

Потом она одевала их потеплее, расцеловывала на прощание и давала последние инструкции:

– Сегодня вас забирает бабушка, не опаздывайте, и не забудьте сделать уроки, а то я рассержусь.

Дети трусили по лестнице, пытаясь успеть за отцом, который забрасывал их в школу перед работой, а Мариса пулей переодевалась в спальне – одежду она всегда готовила с вечера, – хватала сумку и выбегала на работу. Вся операция была рассчитана по секундам и занимала не больше пяти минут. Красилась она на остановке, или в автобусе, или в туалете на первом этаже и ровно в девять часов триумфально входила к себе в кабинет.

К началу рабочего дня она уже чувствовала себя уставшей, но видела в этом скорее преимущество, чем неудобство. Домашние дела, родительские собрания, костюмы на Рождество, на карнавал, на конец учебного года, дни открытых дверей, календарь прививок и все остальное выматывали ее настолько, что рабочие дни казались отдыхом. Она была талантливой журналисткой, способным и добросовестным сотрудником, и, когда в ее программе «Мадрид. Прямое включение» все шло хорошо – то есть почти всегда, – работа виделась ей оазисом спокойствия в водовороте житейских дел. Но Мариса себя не жалела. Напротив – считала себя счастливой женщиной, живущей полной, насыщенной жизнью. Иногда, правда, даже слишком насыщенной.

Только в этом и заключалась ее проблема. Работу свою она любила, как и мужа и детей, она не променяла бы их ни на кого другого, но ей так нужно было, чтобы дни были подлиннее – на пару-тройку часов, чтобы почувствовать, что у нее есть время, чтобы иногда просто ничего не делать и, к примеру, поваляться на диване. Это было единственное, чего ей не хватало. Бывало, какая-нибудь из подруг рассказывала ей, что открыла для себя соли Мертвого моря, или эфирные масла, или ароматические свечи.

– Набираешь полную ванну, – начинали они, и в этот момент Мариса с хохотом перебивала их.

– Ой, хватит, брось. Знаешь, сколько лет я уже не принимала ванну? На душ у меня две-три минуты, не больше, летом я еще и ноги побрить успеваю за это время.

А теперь все это кажется сном. Она смутно помнит эту жизнь, как будто видела ее в кино, в милой романтической комедии со счастливым концом, на который сама она уже не надеется. Любое воспоминание о былой усталости, вызванной постоянным трудом, важными и полезными занятиями, кажется ей уколом совести, шрамом от несуществующей вины. Теперь она ложится спать без будильника и встает, когда надоест лежать в постели, и очень силен соблазн обвинить во всем случившемся себя. «И чего я столько жаловалась?» – думает она, забывая, что никогда не жаловалась вслух.

В сутках по-прежнему двадцать четыре часа, но если раньше ей их не хватало, то теперь их слишком много. Теперь она запросто могла бы набрать ванну и нежиться в теплой воде сколько влезет, но нет, на такое она не пойдет, ведь это значило бы предать свои принципы. Теперь, когда произошло то, чего не должно было произойти.

Мариса почти тридцать лет проработала штатным редактором новостной программы на канале «Телемадрид»: государственная компания, бессрочный контракт – казалось, это место за ней навсегда. А потом правила игры изменились. Правительство Испании решило убедить граждан, что государственные служащие – просто-напросто лентяи, которые вместо работы гоняют кофе. Автономное правительство все твердило, что канал убыточный – как будто государственное телевидение должно приносить прибыль. И наконец стальным катком по ней проехалось сокращение. Выходного пособия получилось всего лишь на двадцать дней за год работы, а Роберто урезали зарплату, хоть он и остался шеф-редактором международного отдела своей газеты, так что Мариса отложила пособие, чтоб оплатить детям учебу в университете.

Сегодня, стоя в очереди на биржу труда, Мариса вспоминает ту усталость как золотые времена, и сильнее, чем грусть, ее захлестывает злоба.

Уже почти год они видятся каждое утро в восемь тридцать за стойкой бара у метро.

Мария Грасия никогда не считала себя красавицей, но надолго сохранила сияющую молодость, а еще ей повезло с фигурой: в теле ее вытянутые формы поразительно гармонично сочетались с округлыми. Еще у нее были великолепные волосы – копна каштановых кудрей, которая всегда привлекала внимание, а вот лицо совсем не запоминающееся: маленькие глазки, квадратная челюсть; губы же, такие тонкие, что их, считай, и не было, резко контрастировали с венесуэльским выговором. Со временем восхитительная грива поредела, изгибы и округлости ушли, оставив ее наедине с невнятными губами, квадратной челюстью, маленькими глазками и отвратительным жирком там, где раньше, в те времена, когда она видела в зеркале тело, а не прямоугольный тюфяк, она носила пояс.

Уже много лет никто не обращал на нее внимания. Когда он впервые смотрит на нее, она незаметно оглядывает себя с ног до головы, чтобы убедиться, что шов на брюках не лопнул, что она не вляпалась в грязь и не вышла ненароком из дома в пижаме. Убедившись, что все в порядке, она решает, что тот взгляд был случайностью.

Антонио никогда не был хорош собой, а в юности – меньше, чем когда-либо. С возрастом кожа его стала более гладкой, огромный бесформенный нос обрел аккуратные очертания, а густая непокорная челка сменилась лысиной, которая шла ему, хоть он и не мог с ней смириться. Все остальное – заслуга алкоголя. В юности он завидовал тощим парням, а от выпивки сам стал кожа да кости. Но ничто не дается бесплатно: коньяк сделал его похожим на краснокожего. На розоватом лице ярко выделялись скулы с узором лопнувших вен – день ото дня вены ветвились все сильнее и уже подбирались к самому носу.

Каждое утро в половине девятого они встречаются за стойкой бара у метро. Она забегает туда перед работой, перед уборкой чужих домов. Он больше не работает, но каждый вечер заводит будильник, как раньше: не валяться же ему в кровати до полудня, нет, так низко пасть он не может. Проснувшись, он мучается от жажды, а главное – от одиночества, сильнейшего и многогранного, с которым не может совладать. Потому-то он отправляется в бар – чтобы побыть с людьми, чтобы хозяин, здороваясь, назвал его по имени, чтобы повидаться с приятелем по имени Серафин, тоже давным-давно уволенным; они так похожи друг на друга, только вместо болезненного пристрастия Серафина к игровым автоматам у Антонио – пара рюмок коньяка каждое утро, но и они едва могут смягчить горечь его пробуждений.

Мария Грасия тоже одинока. Она тоже была замужем, детей тоже не завела, она тоже разошлась с мужем и тоже не встретила никого другого, она тоже видала лучшие времена, а худших, чем сейчас, тоже не видала. Увидев ее в первый раз, Антонио прочел все это в ее лице, как в открытой книге, и вспомнил любимую присказку своей матери – «два сапога пара». Его жизнь, конечно, потрепала, но если б у него был кто-то, с кем рядом можно выдохнуть, если б он мог поделиться с кем-то своими бедами, кто знает, может, он и сумел бы собрать себя заново. Парным сапогом ему должна стать женщина не первой молодости, не красавица, по крайней мере не настолько, чтобы одиночество не приводило ее в отчаяние. Ведь только полностью, абсолютно, безоговорочно отчаявшаяся женщина может пожелать ухватиться за жизнь с Антонио, лихорадочную, сулящую страдания, как докрасна раскаленный гвоздь, – а другой он предложить ей не в силах. Потому-то он и загляделся на эту женщину в баре. Она слишком хороша, думает Антонио, но так грустна и одинока, что, кажется, прямо создана для него.

Много, слишком много лет никто не смотрел на нее, так что Мария Грасия принимается коллекционировать его взгляды. Исследует их, классифицирует и в конце концов становится союзницей своего поклонника, обнаруживает в нем определенное очарование, романтический флер вроде того, что окружает спивающихся детективов-неудачников в дешевых романах. Раньше она ни в ком не различала этого флера и не была падка на подобное очарование. Она знает, что сама себя обманывает, но ей все равно. Женщины вроде нее выбирать не могут, поэтому она сознательно лжет самой себе, убеждает себя, что он ей не неприятен. Если он подойдет к ней, она не прочь познакомиться.

И так проходит почти год.

Каждый раз, когда он обещает себе наконец подойти к ней поздороваться, Мария Грасия кладет на стойку пару монет и стремительно выходит из бара. Каждый раз, когда она отваживается ему улыбнуться, Антонио отворачивается на секунду раньше, не успев заметить изгиба ее губ.

Это сентябрьское утро, ветреное и неуютное, пахнущее октябрем, кажется, решающее. Накануне она зашла к Амалии покраситься, а до того не была в баре почти месяц: хозяева домов, где она убирает, уезжали в отпуск. У него было время подумать – целый месяц. Увидев ее, он начинает страшно нервничать.

– Добрый день, – говорит он так тихо, что никто не слышит.

Мария Грасия замечает, что он что-то сказал, улыбается и кивает ему, заказывая, как всегда, кофе с молоком и парочку чуррос.

Антонио не может понять: это ему она улыбнулась или Мари Кармен, хозяйке бара.

«Ладно, завтра будет новый день», – думает он.

«Ладно, завтра будет новый день», – думает она.

В понедельник, открыв бар, Паскуаль вдруг все понимает.

– Послушай, сынок… Я тебе не рассказывала про Эдельмиру?

Первый день осени¹ его мать встречает в больнице. Ее положили в конце июля, и, хотя прогноз не безнадежный, она в последние дни очень переживает; дети это заметили, пусть медсестры и утверждают, что давление у нее в порядке, а результаты анализов в рамках ожидаемого.

– Про Эдельмиру? Нет, не рассказывала.

– Ага, тогда сейчас расскажу…

– Но, мам, – Паскуаль пододвигает стул к кровати, берет ее ладонь и целует, – тебе ведь сказали – нужно отдыхать.

– Да, но от разговоров я не устаю, и потом, я хочу рассказать тебе про Эдельмиру, слушай внимательно… Это моя подруга, она была замужем за мужчиной по имени Хуан, и жили они у родителей мужа, а еще там жил его старший брат по имени… В общем, ее деверь, который до того уезжал жить в Германию и только-только вернулся…

Две недели спустя после смерти матери Паскуаль с братом и сестрами отправляются в деревенский дом, принадлежавший их бабушке с дедушкой. Они уже приняли решение его продавать, но до того нужно много что сделать: найти кого-то, кто рассортирует и выкинет вещи и все уберет, а еще распродать мебель. Но первым делом им нужно просмотреть шкафы и ящики и спасти все, что представляет для них сентиментальную ценность, отыскать свое наследство. Дело это неприятное. Каждый берет себе по комнате, Паскуалю достается кухня, но не успевает он разобраться, где что лежит, как Ана, младшая сестра, созывает всех в родительскую спальню.

– Вы когда-нибудь видели эту фотографию?

На толстой картонке с зубчатыми краями – улыбающийся мужчина лет тридцати с загорелым лицом, в клетчатой рубашке и рабочих штанах, перехваченных непокорным ремнем поверх шлевок.

– Нет, – говорит Паскуаль, – но это мама.

И указывает на женщину, на вид помоложе мужчины, тоже очень загорелую, будто только вернулась из отпуска, в белой блузке и темно-синей юбке, с еще более ослепительной улыбкой.

– Думаешь? – переспрашивает Альфредо. – Я тоже так решил, но… Она тут очень красивая, правда?

– Да, может, поэтому она хранила эту фотографию у себя в тумбочке. Я ее нашла вот здесь, она была вложена в паспорт, тысячу лет как просроченный, под горой других бумаг.

В тот момент Паскуаль не вспоминает ни о разговоре в больнице, ни об Эдельмире.

– Она была хорошая, ей просто не повезло, а может, и повезло, кто ж разберет. В общем, как-то раз она собралась ехать с мужем на ярмарку скота в Талаверу, но ночью муж заболел, его все время тошнило. Решили, ничего страшного, просто отравился чем-то, но на ужин все ели одно и то же, а встал с температурой только он один. «Ничего страшного, – сказала Эдельмира, – продадим телят в следующем месяце», но муж заспорил. «Нет, нет и нет, – заявил он. – Деньги нам нужны сейчас, чтобы заплатить сборщикам винограда, так что поедешь с моим братом». Ты меня слушаешь?

– Конечно, мам.

Но Паскуаль слушает историю Эдельмиры вполуха. В палате включен телевизор, и пока мать говорит, он краем глаза смотрит любимый сериал жены, мыльную оперу из тех, в которых потерянные сыновья вдруг находятся в тридцать лет и выясняется, что они дети не тех, кого все думали, а по пути они влюбляются в своих кузин, которые в итоге оказываются им сестрами. И все же Паскуаль видит: мать увлечена своей историей. Почему-то ей очень нравится рассказывать об этой подруге, беседа явно успокаивает ее. Паскуаль рад, но не задумывается о причинах этой перемены.

– А это кто? – Три месяца спустя, в их деревенском доме, брат Паскуаля берет фотографию и подносит поближе к лицу. – Брат? Ее парень?

– Дай-ка…

Паскуаль, старший из четверых детей, поправляет очки, пристально всматривается в лицо мужчины, которое до того не успел как следует разглядеть, и вдруг понимает: оно ему знакомо.

– По-моему, это дядя Альфредо.

– Дядя Альфредо? – переспрашивает одна из сестер.

– Да, папин старший брат.

– Он разве не уехал в Германию? – спрашивает другая.

– Да, но… – Паскуаль смотрит на оборот фотографии. – Тут написано «Талавера-де-ла-Рейна, август 1963 года». Наверное, приехал в отпуск домой.

У их матери тоже был деверь.

Как и у Эдельмиры.

– Она была добропорядочная женщина, ты не думай… – В этот момент на экране происходит стычка внебрачной дочери с женой отца. – Паскуаль! Сделай милость: оторвись уже от экрана и послушай меня!

– Я слушаю, мам. – Чтоб она не сердилась, он пододвигает стул еще поближе к кровати – но так, чтобы все же видеть экран. – И что же случилось с Эдельмирой дальше?

– Она была хорошая, порядочная и замуж вышла удачно. Хуан был не первым ее возлюбленным, она бросила другого ради него и потому знала, что не прогадала. Ее деверь на свадьбу брата не приехал: он к тому моменту работал на заводе в Германии меньше года, и его не отпустили. Он приехал следующим летом и познакомился с Эдельмирой. У нее все было прекрасно, для счастья ей не хватало только ребенка, но, когда приехал деверь, с ней стало твориться что-то странное. Если они оказывались в одной комнате, казалось, в воздухе искрит, а если хоть на минуту оставались наедине, у нее сердце из груди выскакивало… Поэтому, когда муж решил отправить их на ярмарку вдвоем, она попыталась отговориться, остаться дома. «Пускай твой брат едет один, – сказала она, – я-то ничего в этом не понимаю, лучше останусь дома и позабочусь о тебе». Но муж был упрямец. «Нет и нет, поедешь ты, ты же хозяйка бычков, и ничего в этом нет сложного, Эдельмира; если повезет, к ужину вы уже вернетесь». Им очень повезло: они договорились с покупателями еще до обеда, днем продали телят, но домой тем вечером не вернулись. Деверь Эдельмиры позвонил в трактир на площади и попросил трактирщика сообщить его брату, что главный покупатель пока не решился, они назначили с ним встречу на следующее утро, так что придется им поспать в гостинице. Это была неправда: хоть они и взяли две комнаты в гостинице, той ночью они почти не спали. Ты меня слушаешь, Паскуаль?

– Конечно, мам. – Паскуаль успел потихоньку развернуться лицом к телевизору и теперь наблюдает, как отец сжимает дочь в объятиях и оба рыдают как припадочные. – Хорошенько они там тряхнули стариной.

– Пф, что еще за старина! – смеется мать. – Они же оба были совсем молоденькие.

– Ладно-ладно, – Паскуаль уже и не помнит, когда в последний раз слышал смех матери, так что смеется с ней. – Это я так просто сказал…

Всю оставшуюся жизнь Паскуаль будет пытаться убедить себя, что если б уход матери не был таким тяжелым, если б ее не унес рак, если б не сожрал ее живьем так быстро и безжалостно, не дав даже погрузиться в беспамятство, – то он вспомнил бы вовремя историю Эдельмиры и ее деверя.

– Наверное, он только один раз приехал, – говорит Чаро, вторая из четверых, берет фотографию и рассматривает мужчину. – Я никогда его тут не видела.

– Потом он женился на немке и уже не приезжал, а поначалу – да. – Паскуаль убежден: точно, это дядя. – Ты его правда не помнишь? А я помню.

– Даже не знаю, – Чаро, которая всего на год его младше, колеблется. – Может быть…

– И никогда больше не приезжал? – спрашивает Ана. – Как странно, да?

– Кто ж его знает. В те времена Германия была так далеко.

– Похоже, они отлично ладили, даже по одной фотографии видно. Мама такая красотка! Самая красивая ее фотография, что я видела.

Когда сериал заканчивается, дочь маминой соседки по палате, женщина с опухшими заплаканными глазами, отодвигает шторку и прощается с Паскуалем до завтра.

– Я тоже пойду, мам, уже совсем поздно.

– Нет-нет, погоди, мне нужно дорассказать… – Паскуаль встает было, но мать приподнимается и садится в постели, удерживает его за руку. – Погоди, Паскуаль, осталось совсем чуть-чуть… Два дня спустя после ярмарки деверь Эдельмиры уехал обратно в Германию, и каждый раз, когда кто-то произносил его имя, ей приходилось вставать и опрометью выбегать из комнаты. Бедняжка не могла понять, что с ней приключилось, не знала, как это назвать. Она не гордилась этим, не радовалась, и все же, оставшись наедине с собой, в постели перед сном, или в кино, притворяясь, будто смотрит фильм, она все думала о нем, и в ней поднималась странная буря чувств, ее бросало то в жар, то в холод, и, сама того не желая, она начинала улыбаться. А хуже всего – что она забеременела и точно не знала, от кого. Сын пошел в отцовскую ветвь, это было видно сразу. Увидев его, Эдельмира вздохнула с облегчением: даже если он не от мужа, никто в жизни не догадается.

Младшая сестра смотрит на остальных, а потом кладет фотографию в свою коробку.

– Я возьму ее себе, ладно?

Позже Паскуаль будет жалеть, что не забрал фотографию себе, хотя права на нее у всех детей одинаковые.

– Не переживай, осталось чуть-чуть.

– Я за тебя переживаю, мам, тебе уже давно пора спать.

– Я совсем не сплю, сынок, не могу, а все из-за этого… В общем, в следующие шесть лет деверь Эдельмиры приезжал в родительский дом каждое лето и каждое лето заверял Эдельмиру, что любит ее, и звал уехать с ним в Германию. Выходило, что осенью, зимой и весной Эдельмира заботилась о муже и сыне, убеждала себя, что очень счастлива, и обещала себе, что с той историей навсегда покончено, но когда наступало лето и она видела его вновь… Ах! Когда она видела его, и обнимала при встрече, и чувствовала его запах, а он смотрел на нее и улыбался… Она не могла устоять. Слишком сильно было искушение. Эдельмира чувствовала: если она не поцелует его, ее губы увянут, если не обнимет – заболеет от тоски, и так год за годом, и каждый раз после его отъезда она понимала, что снова беременна. Она сделала себе паспорт и все документы и все же не решилась убежать с ним, и не только из-за детей, которых было уже четверо, когда деверь сказал ей, что если она его не любит, он женится на своей девушке из Штутгарта и никогда больше не вернется. Она была убеждена, что любит Хуана. Он был хороший человек, очень упрямый, но очень хороший, и он не заслуживал остаться один, вдруг разом лишиться всего.

– И это конец истории, мам?

– Да. Эдельмира никогда больше не видела своего деверя, и детей у нее больше не было.

– Очень печальный конец.

– А что ж поделаешь, если жизнь такова.

Когда Паскуаль уходит, его мать наконец спокойна, ей куда легче, чем в последние дни. А на следующее утро ей резко становится хуже – и так до самого конца, хотя умрет она лишь через три недели.

– Слушай, так если этот Альфредо женился в Германии, получается, у нас там живут двоюродные братья-сестры? – спрашивает тезка дяди, адвокат, единственный, кому это пришло в голову. – Нам надо попытаться выйти с ними на связь, ведь этот дом принадлежал и их бабушке с дедушкой.

– Нет, детей у Альфредо не было, – Паскуаль, старший, опять оказывается наиболее информированным. – Папа мне говорил когда-то, много лет назад.

– А, ну ладно тогда, – говорит другой Альфредо. – Тогда продолжаем, давайте побыстрее закончим с этим.

Закончив разбирать, отмывать, сортировать и раскладывать, они решают, что добрались до конца печальной истории, и возвращаются в Мадрид – подавленные, в меланхолическом настроении, прекрасно сочетающемся с моросью, которая сопровождает их от Навалькарнеро до самого дома. Но в их грусти виноват не дождь, а Чаро, которая перед тем, как закрыть дверь дома бабушки с дедушкой, встает на крыльце, уперев обе руки в косяк, будто перегородив им дорогу, и говорит то, чего остальные трое предпочли бы не слышать.

– Вы правда хотите продать этот дом?

Ее силуэт вырисовывается на фоне чудесного пейзажа. Их семейное гнездо, конец октября, прозрачный предсумрачный свет окутывает холмы, журчит вода в ручьях, легкий ветер ворошит краснеющие листья, они будто вечно пылают в собственном пламени, никогда не сгорая.

– Неужели у вас сердце не разрывается от этой мысли? – спрашивает Чаро, и никто из них не отваживается ответить.

Паскуаль ложится очень поздно и так долго не может уснуть, что, когда звонит будильник, ему кажется, что он всю ночь не сомкнул глаз. Но нужно открывать бар, поэтому он встает, умывается, одевается, пьет на кухне кофе и торопливо спускается по лестнице.

Без двадцати семь он поворачивает ключ в замке, щелкает язычок.

И только тогда Паскуаль вспоминает об Эдельмире.

– Эй, шеф, в чем дело, мы что, сегодня не работаем?

Шесть минут спустя самая ранняя пташка из официанток обнаруживает его в том же положении: он стоит на крыльце напряженный, неподвижный, будто статуя, правая рука вытянута, пальцы прилипли к ключу.

– Работаем, – отвечает он, прокручивая в голове даты. Его собственный день рождения, дни рождения брата и сестер – один в конце апреля, два в мае, а сам он родился в начале июня. – Включишь кофемашину, ладно?

Медленно, неловко он вытаскивает ключ из скважины, заходит в бар, надевает фартук и встает за стойку. Он сам не понимает, как мог быть таким идиотом, но потом решает, что все произошло наилучшим возможным образом: его мать ушла со спокойной совестью, избавившись от тайны, наверняка мучившей ее всю жизнь, и при этом ей не пришлось отвечать на неудобные вопросы. Хорошо быть умной женщиной, улыбается про себя Паскуаль, а главное – хорошо иметь сына-дурачка.

В тот день в баре все только и говорят, что о Германии. Банки, долги, Меркель, греки, мой внук уезжает, мой сосед тоже собирается, и дочка консьержки из двенадцатого, она-то уже там, но пока не нашла работы, кроме как мыть посуду в ресторане…

Паскуаль молчит и думает про себя, что, пожалуй, тоже съездит в Германию.

Положит цветы на могилу отца.

Ложась спать, Пепе Мартинес чувствует легкую боль в челюсти слева, как будто днем ударился и сам не заметил. Странно, думает он, наверное, это младший утром заехал ему головой, пока они играли в баскетбол в парке Конде-Дуке. Проходит еще немного времени, прежде чем он признается сам себе: это ощущение ему знакомо.

В первый раз это случилось, когда ему было семнадцать и у его девушки (точно-точно, у той маленькой блондиночки, довольно нудной, но с декольте что надо, как же ее звали? Мариса? Марибель?.. Нет, точно, Марисоль, ее звали Марисоль!) не начались вовремя месячные. Тогда это чувство пришло к нему впервые: весь день жуткая тяжесть в животе, ночь без сна, а наутро левая нижняя часть лица опухла, увеличившись в объеме почти вдвое. Мать перепугалась, потащила его к зубному, купила антибиотики, и только он успел выпить первую таблетку, как зазвонил телефон. Он крикнул матери, что ответит на кухне, кинулся туда, снял трубку и услышал одно-единственное слово:

– Всё.

– Правда? – переспрашивает он, как идиот.

– Ну конечно, ты идиот, что ли?

И в этот момент отек начинает сходить, челюсть сдувается, будто воздушный шарик, который проткнули иголкой. И все же он продолжает принимать антибиотики по графику, пытаясь таким образом умилостивить зуб – а заодно и отблагодарить судьбу.

Во второй раз это случается в его почти тридцать три – и застает врасплох: это Дианины третьи роды, первые двое были естественные, быстрые и без каких-либо осложнений.

– Дело плохо, – сообщает акушерка, которая в тот момент кажется ему чудовищно уродливой, толстой и противной. – Он совсем маленький, положение очень неудачное: ягодичное предлежание и обвитие пуповины. Кесарево не успеваем, будем пытаться выдавить…

– Мне можно войти?

– Нет.

А дальше все происходит очень быстро, но ему ничего не говорят до самого конца: когда мать отвозят в палату, а младенца, который и правда маленький, но не такой уж маленький, и действительно лежал плохо, но не так уж плохо, и которому пришлось пострадать, но не так уж сильно, – в инкубатор на пятом этаже.

Зашедшая в зал ожидания медсестра обнаруживает его на том же месте – одинокого, брошенного на милость судьбы, – краснеет и начинает сбивчиво тараторить:

– Боже, простите, простите меня, пожалуйста, у нас был совершенно безумный вечер, и мы про вас забыли. В итоге все прошло хорошо, вашему сыну только нужно немного поправиться, но он крепкий, сильный, дня через три-четыре вы уже сможете забрать его домой, и жена ваша чувствует себя хорошо, и… Ой, что это у вас с лицом?

Когда он находит время и силы взглянуть на себя в зеркало, на него смотрит перекошенное лицо, челюсть слева обвисает, будто удерживающая ее кость вдруг сломалась. Прямо там, в роддоме, ему выдают упаковку антибиотиков, которые он принимает столь же дисциплинированно, как в первый раз, всей душой желая, чтобы с ребенком все было в порядке.

Сейчас Пабло уже тринадцать, ростом он почти с отца и за раз меньше двух отбивных не съедает. Учится только плохо, это да, вечно в сентябре что-то пересдает с грехом пополам, но вовсе не его табель стал в этот раз причиной флюса, который вновь, столько лет спустя, не дает уснуть его отцу.

– Слушай, Пепе, в понедельник с утра, как придешь, зайди ко мне, нужно поговорить о реструктуризации компании…

В пятницу он особо по этому поводу не переживает. Хотя все ждали ее весной и некоторые оптимисты даже верят, что раз до ноября ее так и не случилось, возможно, директор передумал, Пепе знает: реструктуризация – дело решенное. Они ждут ее много месяцев, но все указывает, что ему-то ничего не грозит. Все знают, какие отделы работают как следует, а какие – нет, Пепе числится в одном из самых прибыльных и отлично ладит со своим непосредственным начальником. И все же в субботу в районе обеда он вдруг ощущает тяжесть в желудке и понимает, что не в силах проглотить ни одной фасолины, хотя это одно из его любимых блюд.

– Что с тобой, Пепе? – удивляется жена.

– Сам не пойму, – отвечает он. – Вчера, когда с Пабло играли в баскетбол, я жутко замерз – может, в этом дело.

– Ну конечно, – Диана энергично кивает. – Часы ведь перевели, теперь рано темнеет. Я же вам говорила – возьмите что-то теплое. Вы там к тому же вспотели…

– Смотри, мам, я все ем без вопросов, – защищается Пабло, а Пепе молчит.

Зачем он станет ей рассказывать? До конца дня он больше ничего не ест, а в воскресенье наутро просыпается голодным как волк и без труда одерживает верх над взбунтовавшейся пищеварительной системой. Но к вечеру у него начинает ныть челюсть.

– Господи Боже мой! Что у тебя с лицом? – начинает жена в понедельник утром.

– Пап, ты как из «Звездных войн»! – добавляет старший сын.

– Да брось, – перебивает его сестра, с трудом сдерживая хохот, – он куда страшнее Чубакки!

«Ну а кто меня просил заводить троих?» – думает Пепе. Он благодарен младшему за молчание, и пускай он учится хуже всех.

– Слушай, Диана, есть у нас антибиотики?

Перед выходом из дома он принимает первую таблетку, надеясь, что остальные не понадобятся, как это было в предыдущие два раза.

К обеду отек начинает спадать. Пепе чуть ли не злится, что его тело так радостно восприняло новости: вместо того чтоб уволить, ему просто урезали зарплату на десять процентов.

Распорядок дня у него теперь совсем незатейливый.

Будильник звонит в то же время, что и всегда, но теперь на работу он добирается пешком, стараясь не думать, сколько заплатил бы за такую роскошь еще совсем недавно. Он вообще старается не вспоминать о былом, потому что ему больно от этих воспоминаний. И все же в каком-то смысле ему повезло, и он это знает. Сколько инженеров-архитекторов за сорок отдали бы все на свете, чтобы год спустя после того, как им перестали платить пособие по безработице, оказаться на его месте? Он не знает точно, но думает, что очень много. Даже большинство.

– Слушай, я тут подумал…

Вернувшись из поездки на побережье (нужно было разобрать квартиру), он встречается в кафе с Томасом, владельцем агентства недвижимости. Томас продаст его квартиру и заберет деньги. Он отличный парень, его друг еще с хороших времен, причем настоящий друг: мало кто согласился бы на такую сделку в счет уплаты его последнего долга. Увидев, как Томас мнется, отводит взгляд и непрестанно помешивает кофе, хотя сахар уже явно давным-давно растворился, Себастьян начинает опасаться, что он решил дать задний ход.

– Да я понимаю, за квартиру ты, возможно, столько не выручишь…

– Не-не-не-не-не! – Томас трясет головой, будто пытаясь стряхнуть с шеи змею, машет руками, будто отбиваясь от еще одной, и даже слегка краснеет. – Я не об этом, что ты, уговор есть уговор, это даже не обсуждается, я просто подумал… – Он краснеет, а потом становится чуть ли не багрового цвета, как подросток, которому задали неудобный вопрос. – Я подумал… Черт, Себастьян, мне так неловко тебе это предлагать…

Когда бюро прогорело, он решил распродать все. Дом в Сото-де-ла-Моралеха, квартиру на побережье, машину, драгоценности жены, свой компьютер и даже картину из гостиной – свадебный подарок однокурсника, ставшего довольно известным художником. Таким образом ему удалось закрыть ипотеку и выплатить долги, накопившиеся с тех пор, как его компания начала идти ко дну; ему осталась такая хилая, такая тощая подушка, что и подушкой-то ее не назовешь.

У него нет денег, чтобы начать все заново. Ему не на что снять квартиру, не на что обставить ее даже самой дешевой мебелью из распродажных магазинов на окраине, и ни один банк не хочет ему помочь. А вот его отец хочет.

– Возвращайся домой, Себас. Квартира большая, места много, и я буду рад тебе и детям, честное слово. С тех пор как твоя мать заболела, в доме стало очень грустно, сынок.

Но его жена наотрез отказывается и заявляет, что поедет к сестре в Эль-Сото. Что она его любит, но не хочет жить с родителями мужа. У свекрови сосудистая деменция, отягощенная Паркинсоном, или наоборот, и при ней в любое время дня и ночи находится сиделка из Гондураса, которая только и умеет, что варить варева своей страны. Свекор готов хоть каждый день питаться рисом с фасолью, только бы не оставаться наедине с больной женой.

– Пойми меня, Себас: я еще молода и имею право начать все заново, попробовать еще раз. Мне очень жаль, что у нас с тобой так вышло, честное слово, я все бы отдала, чтобы так не было, вообще все, но… Я не могу быть с тобой, когда ты такой, не могу быть с тобой в несчастье, знаю, я дерьмо, сволочь, трусиха, называй как хочешь, но если б я осталась с тобой – умерла бы, – тут она начинает рыдать, – я бы просто умерла…

Если б на тот момент он не был окончательно, бесповоротно уничтожен, Себастьян мог бы оценить глубину своего падения: всю жизнь он был, на его собственный взгляд, чересчур подвержен злобе и считал это главным своим недостатком, а в тот момент он даже злобы не ощутил.

Пока жена оплакивала свою судьбу, он молча проглотил разочарование, собрал чемодан, расцеловал детей и уехал в родительский дом. Давясь пресной зеленой фасолью и рыбой в панировке – еще долго ему предстоит придерживаться этой старческой диеты, – он обещает себе, что первые заработанные деньги потратит на услуги юриста и разведется.

Восемь месяцев спустя единственное, что ему удалось, – это избавиться от квартиры на побережье, продать которую казалось практически невозможной задачей. В остальном – он попробовал все, но не нашел работы и не заработал ни цента. Томас знает об этом, и все же ему трудно подобрать слова.

– В общем, мы сейчас будем сдавать здание тут неподалеку…

Себастьян чуть не спрашивает: «Хочешь, чтобы я сделал вам проект?» – но потом понимает, что здание уже почти сдано.

– …Раз уж ты все равно вернулся в этот район… Не обижайся только, пообещай, что не будешь обижаться, я же помочь тебе хочу. Конечно, эта работа не для тебя, естественно, я это понимаю, но пока найдешь что-нибудь другое…

И вот теперь он каждый день ходит на работу пешком и снова носит костюм и галстук, хоть выбирать одежду ему теперь не позволено. Корпоративный дресс-код для всех работников его подразделения – синий костюм, белая рубашка и темный галстук. Чересчур элегантный для того, чтобы восемь часов подряд, сидя в будке, поднимать и опускать шлагбаум на парковке. Но Себастьяну все равно: этот костюм оплачивает не он. Хоть Томас и не может в это поверить, Себастьян очень ему благодарен за эту работу. Пускай на развод его зарплаты не хватает, зато он каждый месяц посылает деньги детям и может теперь частично оплачивать труд Дайси, сиделки: двести евро – эту сумму после банкротства отец потихоньку от братьев Себастьяна стал платить за него.

А еще эта новая работа оставляет ему массу свободного времени. Здание пока стоит полупустое, так что иногда по утрам выезжает лишь пара десятков автомобилей. В остальное время он свободен и может в свое удовольствие читать, решать кроссворды, бесплатно сидеть в интернете с рабочего ноутбука. Каждый вечер он рассылает резюме на все вакансии, которые нашел утром, но пока что никто ему не звонил.

Себастьян старается не вспоминать о своей прежней жизни, потому что вспоминать больно. Живет сегодняшним днем, выстраивает жизнь вокруг мелких еженедельных новостей. На этой неделе, к примеру, вдруг разом сняли весь первый этаж здания, огромный опенспейс. Теперь там будет сидеть какая-то строительная компания – если верить Томасу, очень богатая. Из-за этого в последние дни Себастьян запретил себе не только вспоминать, но и мечтать – но перестать он не может. А что, если им понадобится дизайнер для перепланировки офиса, а может, и для долгосрочного сотрудничества, а может, это иностранная компания с кучей денег, которая хочет нанять сотрудников в Испании, а может, компания испанская, но ищет сотрудников, готовых к переездам куда угодно, а может…

Сегодня Себастьян встает до будильника, бреется, умывается и причесывается тщательнее обычного, чистит щеткой форменный пиджак, не берет с собой в будку ни книгу, ни газету, не включает ноутбук. Он даже не следит за тротуаром, по которому каждое утро в восемь сорок пять проходит девушка, с которой его свела судьба в конце августа; она тогда сняла соседнюю квартиру с той, что раньше принадлежала ему, а теперь – компании, на которую он работает. Минуты текут еле-еле, это сводит его с ума. Наконец в половине двенадцатого перед шлагбаумом тормозит «Ауди» последней модели.

– Добрый день, – говорит водитель – и только: он узнал одного из самых незаметных, низкооплачиваемых сотрудников агентства недвижимости «Призма».

Себастьян смотрит в лицо человеку, который утопил в долгах и разорил его бюро, и молча нажимает на кнопку.

Первой это замечает домработница.

– Клянусь вам, сеньора, честное слово. – Обычно она не звонит ей на работу и уж тем более не настаивает, чтобы ее позвали к телефону, если она занята. – Посмотрите сами, у мальчика в комнате, посмотрите, пожалуйста.

– Хорошо, Светлана, не волнуйся. – Но Диана не принимает всерьез ее слов, и не потому, что она приезжая, а потому, что она очень пуглива, самый пугливый человек из всех, кого знает Диана. – Я поговорю с Пабло, когда приду, ты не беспокойся.

– Не могу, сеньора. Это бензин, клянусь вам, бензин…

Диана нажимает отбой, прячет телефон в ящик, извиняется перед пациентом и продолжает рассказывать ему, что такое желудочный баллон. Затем она принимает женщину с лишним весом, юношу с диабетом, диагностирует гипотиреоз, а уже выходя из клиники сталкивается с неожиданной группой людей в белых халатах в вестибюле. Союз защитников государственного здравоохранения надеялся, что план по оптимизации, включающий закрытие клиники, не вступит в силу хотя бы до Рождества, но сегодня его уже обсуждали в региональном парламенте, а ведь еще только середина ноября.

На улице темно, промозгло и моросит дождь, но Диана свято пренебрегает всеми правилами, которые пытается насадить в своей семье: не застегивает пальто и не открывает зонтик.

Идет дождь, робкий, но неумолимый, как ее будущее, а она бредет, будто робот, размышляя о грядущих бедствиях. Придя домой, она уже не помнит о звонке домработницы, но Пепе встречает ее вопросом:

– Слушай, ты в последнее время не чувствуешь дома запах бензина?

И рассказывает, что Маркос из тридцать четвертого дома, отец Альбы, лучшей подруги Пабло, остановил его сегодня на улице.

– Спросил, знаю ли я, что́ дети таскают домой, а я ответил, что понятия не имею. И тогда он рассказал, что сегодня утром, за завтраком, его младший сын поругался с сестрой из-за шоколадных хлопьев и заявил, что если она их все съест, он расскажет родителям про бидон, который она хранит под кроватью. Луиса притворилась, что ничего не слышала, но, когда дети ушли, залезла к Альбе под кровать – и знаешь, что она нашла?

– Бидон бензина? – спрашивает Диана, и Пепе кивает. – Мне просто сегодня утром звонила Светлана и сказала, что у Пабло в комнате пахнет бензином, но я и внимания не обратила, она же вечно из-за всего переживает.

А о закрытии клиники она ему рассказывать не станет. Зачем? За многие годы они с Пепе стали похожи куда сильнее, чем они думают. На трудности оба реагируют одинаково: переживают их в одиночестве.

Пабло всю жизнь дружил с одними и теми же ребятами, двумя мальчишками и одной девчонкой его возраста. Все трое жили на той же улице и учились с ним в одном классе. Все четверо одновременно освоили велосипед, все четверо играли в одной баскетбольной команде, все четверо записывались в одни и те же кружки и ездили летом в один лагерь. Но потом все закончилось: их осталось только трое.

Родители Даниэля в прошлом учебном году лишились дома: после месяцев отчаянной борьбы с банком, с риелторами, которым никак не удавалось его продать, с судом, который в конце концов постановил их выселить, с агентами, которые все-таки победили, невзирая на четверых детей и усилия множества взрослых, которым множество раз удавалось это предотвратить – но не в тот раз.

Для Пабло это была чудовищная драма. Для Даниэля – трагедия. «Вы-то остаетесь жить тут, – сказал он друзьям, – вы и дальше будете вместе. А я уеду и потеряю все, вообще все, и вы даже не представляете, как я буду скучать, очень-преочень». С того дня Пабло и его друзья стали какими-то странными, причем чем дальше – тем больше.

– Я ничего не знаю, – с порога заявляет Марта, мать Фелипе. – Мне сейчас вообще ни до чего…

– А что произошло?

Маркос единственный отваживается задать этот вопрос.

– Заходите-заходите. Будете кофе?

С Мартой связано много загадок.

Она не живет в этом районе всю жизнь, как Пепе и Диана, но и не переехала сюда после свадьбы, как Маркос и Луиса. Никто не знает, замужем ли Марта или была когда-то замужем, известно лишь, что в один прекрасный день она переехала сюда с пятилетним сыном.

Друзьям в школе Фелипе говорит, что знаком с отцом, хоть и давно его не видел. Марта, в свою очередь, беседуя с родителями Пабло и Альбы, рассказывает, что раньше жила у реки, в низком старом доме, который только что не разваливался. Дом этот, доставшийся ей в наследство, пал жертвой расширения кольцевой дороги. Но иногда, в рассеянности, она упоминает квартиру, в которой вырос Фелипе. А однажды на рынке Диана слышала, как она обсуждает с колбасником новые дома в Викальваро; Марта упомянула, что до переезда жила там. Единственное, что не меняется от версии к версии, это то, что теперь Марта и Фелипе живут в маленькой светлой квартирке в социальном доме, построенном на месте другого, который много лет простоял, чуть ли не разваливаясь на куски от старости.

Больше об этой женщине, еще молодой, которая проводит все время одна или с сыном, никто ничего не знает. Марта мало говорит, много улыбается и явно несчастлива. Но кое в чем ей повезло – а это в последнее время редкость. Она продавщица, а может, и владелица – это тоже никому не известно – маленького магазинчика бижутерии и аксессуаров. До кризиса дела ее шли так хорошо, что открывалась она только по утрам, а днем отдыхала. Три года назад ей пришлось уволить девушку, которая работала там после обеда, и все же ей удавалось сводить концы с концами. Но полгода назад все изменилось.

В конце апреля Марта получила письмо, в котором муниципальная жилищная компания объявляла о своем намерении прервать ее договор аренды, хотя в нем был пункт о принудительном продлении каждые два года для всех жильцов, чья арендная плата превышает минимальный размер оплаты труда не более чем в два с половиной раза и у которых нет жилья в собственности в Мадридской автономной области.

Это невозможно, думает она, этого не может быть, но вскоре убеждается, что была неправа. В следующем месяце ей не приходит квитанция. Она звонит в банк, никто не может ей ничего объяснить, а когда она отправляется платить в жилищную компанию, зажав деньги в кулаке, там отказываются принять оплату. Шесть месяцев назад ко всем загадкам, окружающим Марту, добавляется еще одна: ее загадочное положение. Пусть и не по своей воле, она стала одной из окупас² и теперь пытается постепенно разобраться в произошедшем.

– Мэрия продала этот дом так называемым стервятникам, это агентство недвижимости, которое хочет выкинуть меня отсюда и сдать квартиру кому-то еще по рыночной цене. Они утверждают, что теперь дом принадлежит им и право собственности имеет больший вес, чем мой договор. И я не одна оказалась в этой ситуации…

Она ставит поднос на журнальный столик и разливает всем кофе.

– Такое письмо пришло всем жильцам нашего дома, даже тем, кто живет тут больше пяти лет. Но мы решили не уезжать. Мы объединились, написали омбудсмену и предъявили иски мэрии, каждый индивидуально, чтобы помешать продаже дома. Было уже два суда, и оба мы выиграли. Думаю, мы их все выиграем, но это, конечно, много работы: я весь день на связи с адвокатами, прокурорами… В общем, в последнее время я ничего вокруг не замечаю.

Выслушав ее, родители Маркоса и Пабло стали переглядываться – вначале попарно, потом по одному – и наконец медленно поворачиваются к ней.

– Вы что, думаете?.. – спрашивает Марта, недоверчиво глядя на них, и никто не отваживается ответить. – Но… Вы что, правда думаете…

– Ну да.

Первой тем же вечером признаётся Альба, самая умная из троих. Она говорит громко и уверенно, таким неожиданно дерзким для тринадцатилетней девчонки тоном, что все пятеро взрослых быстро понимают: так себе была идея собраться в пиццерии.

– Бензин нам нужен, чтобы сделать коктейли Молотова. А что?

– Альба! – одергивает ее мать. – Тише, о таком не кричат во весь голос. Мы с тобой потом поговорим…

– Пускай все расскажет, Луиса, – вмешивается ее муж. – Продолжай. – И добавляет, посмотрев на жену: – Только потише.

– Да вот и все, вроде это совсем нетрудно, мы видели в куче фильмов. Эти идиоты хотели поискать в интернете, но я им сказала, только этого не хватало. Во-первых, со всеми этими террористами, сейчас все туториалы наверняка убрали, и потом, в истории браузера видны все запросы, этот ваш родительский контроль не дает мне ничего стереть… Я, в принципе, и так понимала, как он делается, но на всякий случай еще посмотрела в школьной библиотеке, и там все отлично объясняется.

– Я их отговаривал, мам, – говорит Фелипе. Поначалу его мать думает, что он решил свалить вину на других, но вскоре понимает, что это не так. – Я им сказал, что из-за меня… Дани ведь уехал, понимаешь? А теперь мне придется уехать, потому что нас выгоняют… Не знаю, мне кажется, это нечестно: затевать это все из-за меня, если ради Дани мы ничего не сделали.

– Да брось, Фелипе, – Пабло обрывает его удивительное признание с той же спокойной уверенностью, с какой говорила Альба. – Брось. Когда уехал Дани, мы просто не знали, как это делается, и поэтому не могли закидать тот банк. Но теперь-то мы научились…

– Так, стоп-стоп-стоп… – Марта закрывает лицо руками, трет его ладонями, потом оглядывает их всех по очереди, будто незнакомцев. – Вы покупаете бензин, чтобы сделать коктейли Молотова и закидать ими банк, если нас все-таки выселят? Так?

– Да нет, мам, не банк, – уточняет Фелипе. – А мэрию, потому что к нашему случаю банк отношения не имеет.

– А в чем дело, почему вы так смотрите? – вмешивается Пабло. – Что-то я не понимаю… Вы же сами все время повторяете, что надо что-то делать, что этот пузырь вот-вот лопнет, что непостижимо, как это люди настолько пассивны…

– Вот именно, – заключает Альба. – И что кто-то должен быть первым. Вы должны нами гордиться, серьезно.

Дети были в квартире.