Kitobni o'qish: «История Соединенных Штатов Америки. Судьбоносные события страны, прошедшей путь от разрозненных колоний до сильнейшей мировой державы»

Name: История Соединенных Штатов Америки. Судьбоносные события страны, прошедшей путь от разрозненных колоний до сильнейшей мировой державы
ISBN: 978-5-9524-6400-1

Аллан Невинс, Генри Коммаджер

Shrift:

Предисловие

История Америки, самой молодой, но во многом самой незаурядной из великих держав, интересна тем, что в ней как бы повторена история человечества. В сжатом виде в ней можно проследить развитие различных социальных, экономических и политических систем. Америка интересна тем, что на ней отразилась большая часть тех мощных исторических сил и факторов, под воздействием которых складывался современный мир: империализм, национализм, иммиграция, индустриализация, наука, религия, демократия, свобода, – и что влияние этих сил на общество наблюдается в ней с большей ясностью, чем в истории других стран. Она интересна тем, что в настоящее время, несмотря на свою молодость, Америка – старейшая в мире республика и старейшая демократия с самой старой писаной конституцией. Она интересна тем, что с самого основания ее народ сознавал свое особое призвание, что к ней были обращены чаяния и надежды людей всего мира, что она оправдала свое назначение и не обманула этих надежд.

История Америки – это история старой культуры, перенесенная на необъятные дикие просторы. Америка как бы перескочила через первые шесть тысячелетий истории человечества и начала творить собственную историю уже зрелая, уверенная в себе; ибо первые поселенцы были не дикари, а цивилизованные люди, пересадившие в Америку культуру многовековой давности. Вместе с тем Новый Свет никогда не был просто придатком Старого; он стал тем, что первые поселенцы предвидели и чего ее основатели сознательно добивались, – новым явлением в истории. Неосвоенные, дикие пространства, встречавшие пионеров на всем пути от Атлантического побережья до Тихого океана, глубочайшим образом меняли привычный уклад жизни, а смешение народностей и рас видоизменяло унаследованную культуру. Америка представляет собой самый смелый опыт, когда-либо предпринятый в области слияния народов, в области веротерпимости, социального равенства, экономических возможностей и политической демократии.

Европейские историки и путешественники, охотно отдавая должное основным достоинствам американского народа, долго утверждали, однако, что история Америки прозаична и бесцветна, что ей недостает разнообразия, богатства происшествий, изящества. В действительности же она насыщена напряжением, драматизмом и героикой. Стремительное распространение небольшого, слабого народа по целому континенту, превращение нескольких разбросанных колоний в одно из самых могущественных в мире государств – это эпопея, которой нет равных в Новой истории. Наши горные ущелья живописны, как феодальные замки; наши городские собрания величественны, как королевский двор; проникновение нашего народа вглубь континента поражает воображение не менее, чем территориальные завоевания норманнов или сарацинов; наши национальные герои – Вашингтон, Джефферсон, Линкольн – не уступают героям любого другого народа.

Эта история написана для рядового читателя, не для специалиста. Мы не производили новых исторических изысканий и не пытались по-новому истолковывать события. Книга создана с целью восполнить недостаток в кратком изложении истории американского народа. Если в ней и есть определенный лейтмотив – это развитие народа достаточно сознательного для того, чтобы желать свободы, готового добиваться свободы и за нее бороться.

Глава 1
Создание колоний

Природные условия Северной Америки

Начало истории английских поселений в Америке относится к ясному майскому утру 1607 г., когда три пострадавших от бурь корабля капитана Кристофера Ньюпорта стали на якорь у входа в Чесапикский залив. Посланные на берег люди увидели «луга прекрасные, чудесные высокие деревья и такие чистые воды, что восхитились ими». На кораблях находились, в числе прочих, энергичный сын графа Нортумберлендского Джордж Перси и капитан Джон Смит. В записях Перси говорится, что они обнаружили величественные леса; луга, сплошь усыпанные цветами; чудесную землянику, «в четыре раза больше и лучше нашей английской»; устрицы, «очень большие и нежные на вкус»; множество мелкой дичи; «большое количество гнезд индюшек и много яиц», а также город индейцев. Дикари поднесли им маисовый хлеб и табак, который курят в глиняной трубке с медной чашечкой. Сначала все в Вирджинии их очаровывало. В «Наблюдениях» Перси описывается, как они восторгались богатой расцветкой птиц, плодами, ягодами, вкусными осетрами и живописной местностью. Его изобилующее поэтическими образами повествование завершается, однако, своего рода криком ужаса: на поселенцев напали индейцы, «выползшие из-за холмов, подобно медведям, на четвереньках, с луками в зубах»; у людей появились «ужасные болезни – опухоли, понос, горячка»; многие умерли от голода, и «трупы их, точно трупы собак, вытаскивали из хижин для того, чтобы закопать».

Создание новой страны на американской земле было делом нелегким, связанным с упорным, грязным, тяжелым и опасным трудом. Поселенцы очутились на огромном и диком континенте, треть которого на востоке была покрыта непроходимыми лесами; размах его гор, рек, озер и равнин поистине грандиозен; на северных просторах зимой лютый мороз, а южные области летом нестерпимо жарки; на этом континенте в большом количестве водились дикие звери, а население состояло из воинственных, коварных и жестоких племен, все еще находившихся на культурной ступени каменного века. Во многих отношениях Америка была материком неприступным. Достичь ее берегов можно было только после столь изнурительного и опасного плавания, что порой половина пассажиров умирала в пути. И тем не менее, несмотря на все отрицательные стороны, этот континент был как будто создан для энергичного и преуспевающего народа.

Северная Америка – материк, по форме напоминающий треугольник, самая широкая часть которого расположена между 26° и 55° с. ш. Эта часть Америки обладает богатыми и разнообразными природными и, в частности, гидроэнергетическими ресурсами. Климат умеренный. Лето теплое, способствующее хорошим урожаям, а зима холодная, бодрящая. Селясь здесь, европейцы довольно легко приспосабливались к новым условиям. Они могли выращивать здесь все, что прежде составляло их основную пищу: пшеницу, рожь, овес, бобы, морковь и лук. Кроме того, на новом месте они нашли новый вид пищи – картофель и кукурузу, имевшие огромное значение. «Индейская кукуруза», посаженная в мае, в июле давала съедобные початки, а позже корм для скота, шелуху для постелей и непревзойденные урожаи зерна. Тут было изобилие дичи, миллионы оленей и бизонов; стаи голубей затмевали небо, а в прибрежных водах водилось множество рыбы. Со временем выяснилось еще, что Северная Америка богаче железом, углем, медью и нефтью, чем какой-либо другой континент. Американские леса были почти безграничны. Все преимущественно низменное восточное побережье изрезано удобными для захода судов заливами и бухтами, а широкие реки – Святого Лаврентия, Коннектикут, Гудзон, Делавэр, Саскуэханна, Потомак, Джеймс, Пиди, Саванна – позволяли легко проникать на большое расстояние вглубь континента, где без особых трудностей удавалось устанавливать и закреплять форпосты.

Некоторые природные особенности континента не могли не оказать большого влияния на ход американской истории. Многочисленные заливы и бухты Атлантического побережья более способствовали возникновению многих мелких колоний, чем нескольких крупных. И действительно, вскоре таких небольших колоний вместе с Новой Шотландией и Квебеком было пятнадцать. Еще в ранний период американской истории это обусловило большое разнообразие в укладе жизни страны. Каждая колония ревностно оберегала свои особенности, и совершенно естественно поэтому, что в основу созданного тринадцатью из них независимого государства был положен принцип федерации. За прибрежной равниной возвышается широкий и дикий горный барьер – Аппалачский хребет. Перевалить через него было так трудно, что к тому времени, когда на освоение зааппалачских пространств устремилось сравнительно большое число людей, прибрежная полоса была уже довольно густо заселена и там были большие поселения с установившимся и прочным укладом жизни. Когда же, наконец, люди двинулись на запад, то, совершив перевал, они увидели перед собою необозримые равнины центральной части континента – бассейн р. Миссисипи. Эти равнины охватывают почти половину всей территории и более половины площади обрабатываемых земель Соединенных Штатов. Связи между отдельными пунктами благоприятствовала равнинная поверхность и, в особенности, соединяющие восточную и западную части равнины реки: Висконсин, Айова, Иллинойс, Огайо, Камберленд, Теннесси, Арканзас и Ред-Ривер – и соединяющая север с югом система Миссисипи – Миссури. Колонисты заселяли этот плодородный бассейн быстро и легко; и тут на равных правах стали жить выходцы из всех прибрежных районов Северной Америки и из всех стран Западной Европы, что явилось важным фактором создания демократии нового типа и новых идеалов.

Дальше на запад простираются прерии, плато Великих равнин, которое, постепенно повышаясь, доходит до подножия высоких Скалистых гор. Засушливость плато и барьер Скалистых гор надолго задержали дальнейшее продвижение колонистов. Однако еще за несколько десятилетий до того, как эти полупустынные равнины были отвоеваны у индейцев, золото и другие ценные металлы далеких тихоокеанских склонов привлекли множество смелых пионеров. Калифорния стала густонаселенным и сильным штатом еще тогда, когда она и Орегон были отделены широкой пустынной полосой от районов более старого заселения. Но и эта полоса недолго оставалась безлюдной. Вслед за охотниками на буйволов в прерии потянулись скотоводы. Население полосы начало расти после постройки железной дороги, по которой стали поступать необходимые для освоения пустынной местности материалы: колючая проволока, ветряные мельницы, строевой лес, сельскохозяйственное оборудование. Развилось поливное сельское хозяйство. К 1890 г. «граница» почти исчезла и «дикий» Запад перестал существовать.

Совершенно естественно, что колонизация Америки, в основном, шла с востока на запад. Наиболее доступный путь вглубь страны – водный путь от Атлантического побережья по р. Святого Лаврентия и Великим озерам – идет более или менее в западном направлении. Другой путь на запад – пересекающая северную часть Аппалачских гор впадина р. Мохок, где впоследствии был сооружен Эри-канал. Третья крупная артерия переселения – долина р. Огайо – также идет в общем направлении восток – запад. Поразительно, что на всем пути от Атлантического океана до Скалистых гор колонизация, в основном, придерживалась строго широтного направления. Естественно, что под напором продвигавшихся на запад англоязычных американцев рухнуло французское господство в Луизиане и мексиканское владычество в Калифорнии и на Юго-Западе. Еще в колониальный период дальновидные люди предсказывали, что поселенцы, занявшие долину р. Огайо, со временем покорят Миссисипи; тем более естественным было то, что овладевшие бассейном Миссисипи колонисты в конце концов подчинили себе и всю территорию, лежащую к западу от нее. Имея на своей стороне численное превосходство и проявив кипучую энергию, американцы до конца использовали все преимущества географического порядка.

Малочисленность и отсталость североамериканских индейцев, неспособных оказать серьезное сопротивление колонизации, явились счастливым обстоятельством для белых переселенцев. Индейцы мешали колонизации, подчас задерживали ее, но никогда по-настоящему ее не останавливали. Когда появились первые европейцы, индейцев восточнее Миссисипи насчитывалось, по всей вероятности, не более 200 тысяч человек, – общее же число индейцев на всем континенте к северу от Мексики не превышало 500 тысяч. Вооруженные луком и стрелами, томагавком и палицей, неискушенные в военном деле, знакомые лишь с приемом засады, они, как правило, не могли устоять перед хорошо вооруженными охранными частями белых. Они не умели подчинять себе природу и, живя преимущественно охотой и рыбной ловлей, располагали скудными запасами продовольствия. К северу от Мексики из нескольких сот племен, принадлежавших к пятидесяти девяти племенным группам, большинство было малочисленно и не имело возможности собрать крупные военные силы. Самой мощной индейской организацией был Союз пяти, а позже шести племен из группы ирокезов. Их центр находился в западной части нынешнего штата Нью-Йорк; у них был общий союзный совет, и своей воинственностью они наводили ужас на соседние алгонкинские племена. На Юго-Востоке крики создали другую мощную конфедерацию, в которую входили индейцы из группы мускогов, а далеко на Северо-Западе, в прериях, возник еще один, но менее сплоченный союз индейцев группы сиу.

История борьбы поселенцев с индейцами в колониальный период делится на несколько очень определенных периодов. Большая часть первых колоний с самого их возникновения начала вступать в острые местные конфликты с мелкими соседними племенами. Характерной в этом отношении была кратковременная, но ожесточенная борьба с индейцами племени пекота, жившими в долине р. Коннектикут, в Новой Англии, война, которая закончилась в 1637 г. их полным разгромом. Другой пример – война поселенцев Вирджинии с племенами поухатанов, которая началась в 1622 г. и тоже закончилась поражением индейцев. Но по мере дальнейшего продвижения белых поселенцев, захватывавших все большую территорию, стали возникать крупные оборонительные союзы индейских племен. Так, например, в Новой Англии «король Филипп»¹объединил несколько больших племен, героически сражавшихся в течение двух лет, но потерпевших полное поражение. Колонистам Северной Каролины пришлось иметь дело с аналогичной коалицией в войне с племенем тускарора, а жителям Южной Каролины – в войне с племенем ямаси. Эти ожесточенные войны велись на большой территории и причинили белым крупные потери жизнями и имуществом. Наконец, в третьей стадии борьбы индейцы оказались союзниками европейцев. Некоторые из северных племен сражались вместе с французами, а на юге часть племен пользовалась поддержкой испанцев и получала от них оружие. К счастью для американских поселенцев, мощная Конфедерация ирокезов заняла по отношению к ним дружественную позицию и активно помогала им в военных действиях против французов. Однако, в конечном итоге, этот третий период борьбы между белыми колонистами и индейцами, как и предыдущие два, завершился полным поражением последних.

Ранние поселенцы

Первыми британскими колонистами на новом, диком континенте были небольшие группы отважных людей. На кораблях Кристофера Ньюпорта, вошедших 13 мая 1607 г. в пролив Хэмптон-Роудс, находились только мужчины. Они основали Джеймстаун, построив форт, церковь, амбар, ряд небольших хижин. Перед лицом постигших их бедствий капитан Джон Смит проявил выдержку, находчивость и энергию, которые уже на втором году выдвинули его в президенты и, фактически, диктаторы колонии.

Постепенно стало развиваться земледелие. В 1612 г. Джон Рольф начал культивировать табак, продававшийся по высоким ценам на лондонском рынке. Его примеру последовали другие, и вскоре даже рыночная площадь города была засажена табаком! Кроме того, увеличилось поголовье свиней и рогатого скота.

Колония росла, но медленно. К 1619 г. в Вирджинии насчитывалось не более двух тысяч жителей. Этот год памятен по трем событиям. Первым из них было прибытие из Англии корабля, на котором находилось девяносто «молоденьких девушек». Они предназначались в жены тех поселенцев, которые были согласны внести сто двадцать фунтов табака в уплату за их проезд. Этот корабль был столь радостно встречен, что вскоре стали прибывать новые корабли с подобным «грузом».

Не менее важным событием было зарождение представительного правительства в Америке. 30 июля в той самой джеймстаунской церкви, где за несколько лет до того Джон Рольф закрепил временный мир с индейцами путем бракосочетания с Покахонтас², собралось первое на континенте законодательное собрание: губернатор, шесть советников и по два делегата от каждой из десяти плантаций. Третьим значительным событием 1619 г. было прибытие в августе голландского корабля с рабами-неграми, из коих двадцать было продано поселенцам.

В эти годы развития Вирджинии к переезду в Новый Свет готовилась группа поселившихся в Нидерландах английских кальвинистов. Это были так называемые пилигримы, родом из деревни Скруби (Ноттингемшир), которых преследовали в Англии за отрицание церковного главенства короля и за стремление создать собственную, отдельную церковь. Они были замечательными людьми во всех отношениях. Их группу возглавляли три очень способных человека: учитель Джон Робинсон, получивший образование в Кембриджском университете, человек большой эрудиции, широких взглядов и щедрый; мудрый старейшина группы Уильям Брюстер, также получивший образование в Кембридже, и Уильям Брэдфорд, сочетавший в себе идеализм с хитростью и настойчивостью. В остальном эта группа состояла из выносливых и мужественных людей, которые были честны, трудолюбивы и к тому же трезвенники. Они испытали гонение в Англии, одиночество и тяжкий труд в Нидерландах. Теперь, получив разрешение на поселение в Америке, приобретя корабль, называвшийся «Мейфлауэр» («Майский цветок»), и необходимые запасы, они готовились к суровым испытаниям, связанным с переселением в дикую местность. Пилигримы – их было сто два человека – вышли из Плимута и 11 декабря (по старому стилю) 1620 г. прибыли к берегам Массачусетса. В первую зиму больше половины из них умерло от голода и цинги. Но летом они вырастили хороший урожай, а осенью прибыл корабль с новыми поселенцами. Решимость пилигримов была непоколебимой: когда вождь наррагансетов Каноник в знак вызова на войну послал им завернутые в змеиную кожу стрелы, Брэдфорд наполнил кожу пулями и вернул ее с высокомерным посланием.

Затем, одна за другой, стали возникать другие английские колонии. Как пчелы из улья, поселенцы роями покидали Англию, чтобы осесть на новом месте. В один майский день 1629 г. на лондонских пристанях царило особое оживление: пять кораблей отплывали в Массачусетский залив, везя с собой четыреста голов скота, к тому времени самую большую партию скота, когда-либо перевозимую через северную часть Атлантического океана. В конце июня они прибыли в Сейлем, город, основанный предыдущей осенью Джоном Эндикоттом с небольшой группой сподвижников. Это были пуритане, то есть члены англиканской церкви, которые сначала пытались реформировать или очистить ее учение, а затем из нее вышли, положив начало великому пуританскому исходу. Весной 1630 г. Джон Уинтроп достиг Сейлема с одиннадцатью кораблями, перевозившими девятьсот новых поселенцев, – число, оказавшееся достаточным для основания восьми новых городов, включая Бостон. Колония Массачусетского залива быстро разросталась и вскоре начала распространяться на юг и на запад. Сейлемский священник Роджер Уильямс, смело проповедовавший отделение церкви от государства и другие радикальные идеи, был изгнан в дикую местность, в Род-Айленд. В 1636 г. он основал там Провиденс, город, где, по его замыслу, должна была соблюдаться полная веротерпимость. В том же году под руководством решительного священника Томаса Хукера, поведшего значительную часть своего прихода из Кембриджа на запад, началось первое переселение в Коннектикут. Другая большая колония возникла в 1634 г., когда в Мэриленде было основано первое поселение под руководством либерального Сесила Калверта, 42-го лорда Балтимора. Большинство приехавших в Мэриленд английских аристократов были, подобно основателю колонии, католики, тогда как простые люди были в основном протестанты. Терпимость поэтому была необходима, и Мэриленд стал очагом религиозной свободы, где селились люди различных вероисповеданий. Вскоре поселенцы начали проникать из Вирджинии на территорию нынешней Северной Каролины, и приблизительно в 1650 г. многие заняли земли вдоль берегов залива Албемарл.

Центр одной богатой колонии был захвачен силой оружия. Произошло это так. Голландцы послали английского мореплавателя Генри Гудзона исследовать реку, впоследствии названную его именем. В 1609 г. он выполнил эту задачу. За ним последовали голландские торговцы пушниной, и в 1624 г. на острове Манхэттен было основано небольшое поселение. Провинция Новых Нидерландов с островом Манхэттен разрасталась, но медленно, и органов самоуправления там не возникло. Англичане по-прежнему претендовали на все побережье, а коннектикутские поселенцы стремились к захвату мешавшего им соседа: зачем было допускать инородный элемент в самом центре Британской Америки? – думали они. Карл II даровал эту область своему брату, герцогу Йоркскому, который и предпринял решительные действия. Летом 1664 г. у Нового Амстердама появились три военных корабля с отрядом солдат на борту. Подкреплением служили коннектикутские войска. Массачусетс и Лонг-Айленд тоже обещали поддержку. Большинство голландских поселенцев, которым деспотичная власть надоела, не возражали против смены суверенитета, и, хоть престарелый Петрус Стайвесант и заявил, что, мол, «пусть меня лучше вынесут мертвым», у него не было иного выхода, кроме капитуляции. Над переименованным в Нью-Йорк городом взвился британский флаг, и, не считая краткого перерыва во время англо-голландской войны 1672–1674 гг., там он и оставался. Более того, британский флаг развевался теперь от р. Кеннебек до Флориды.

К концу XVII в. определенные очертания получила одна из интереснейших колоний. Английские, голландские и шведские поселенцы проникли на территорию нынешних штатов Пенсильвания и Делавэр. В 1681 г. Уильям Пенн, человек дальновидный и добрый, став владельцем этой территории, приступил к созданию идеальной общины на основе принципов квакеров – секты, впоследствии названной Вольтером «самой подлинно христианской» из всех. Со свойственной ему благожелательностью Пенн расположил к себе индейцев тем, что землю покупал не иначе, как с их полного согласия, а колонистов привлекал выгодными условиями, обещая, что каждый получит землю, сможет создать экономное личное хозяйство и будет жить с соседями на началах справедливости и равноправия. Ни один христианин, говорил он, не будет подвергаться религиозной дискриминации, в гражданских делах будет господствовать законность, и само население будет участвовать в принятии законов. Под руководством Пенна была основана Филадельфия, «город братской любви». Он мечтал о вечно здоровом, цветущем «городе-деревне», где каждый дом утопал бы в садах. В 1682 г. Уильям Пенн привез с собой в Америку человек сто колонистов. Сохраняя свой квакерский характер, Пенсильвания начала цвести и привлекать самых различных переселенцев из Великобритании и с Европейского континента.

В деле переправки англичан и других колонистов через океан и создания новых колоний наиважнейшую роль играли в основном торговые компании. Вирджиния и Массачусетс были созданы торговой компанией, организованной главным образом в целях наживы и пользовавшейся правами, предоставленными ей короной. В 1606 г. королевские грамоты передали в распоряжение Лондонской компании (созданной пайщиками, постоянно проживавшими в Лондоне) земли между 34° и 41° с. ш. В том же году хартию на основание колонии между 38° и 45° с. ш. получила Плимутская компания (созданная пайщиками, постоянно проживавшими в Плимуте, Бристоле и других городах). Эти компании получили право распределять земли, управлять копями, чеканить монету и организовывать оборону колоний. Верховную власть над правительствами колоний сохранял за собой король, предоставивший хартии. В 1624 г., после того как Лондонская компания понесла тяжелые финансовые потери, король отнял у нее хартию и объявил Вирджинию королевской колонией. Плимутская компания помогла созданию различных поселений и рыболовных поселков на севере, но прибыли не извлекла, и в 1635 г., после реорганизации, назвав себя «бездыханным трупом», просила об аннулировании хартии.

Ни Лондонская, ни Плимутская компания не добились финансовой удачи, но обе многое сделали для колонизации. Лондонская компания совершенно определенно явилась создателем Вирджинии; Плимутская компания и ее преемник – Совет Новой Англии – основывали в Мэне, Нью-Гэмпшире и Массачусетсе один город за другим. Иная судьба была у третьей корпорации – компании Массачусетского залива, носившей своеобразный характер. Ее создали пайщики, в большинстве пуритане, не только из коммерческих, но и из патриотических соображений. Не смущаясь тем, что первые компании не выплачивали дивидендов, они были убеждены, что более правильное руководство может привести к извлечению прибыли. В начале 1629 г. Карл I пожаловал компании хартию. Затем произошло странное событие. В тот момент, когда король и возглавляемое архиепископом Лодом консервативное направление в англиканской церкви подчинили себе церковь, многие руководители пуритан решили эмигрировать. Это были люди независимого образа мысли, состоятельные и занимавшие в обществе известное положение. Они не желали ехать на побережье Массачусетского залива в качестве вассалов Лондонской компании; больше того, они надеялись обеспечить себе там свободу для создания такого церковного управления, какого они хотели. Поэтому главные пуритане – пайщики компании просто скупили все паи, забрали хартию и уплыли с ней в Америку. Коммерческая компания превратилась, таким образом, в самоуправляющуюся колонию – в колонию Массачусетского залива.

Другим содействовавшим колонизации фактором было предоставление отдельным лицам права на владение американскими колониями. Их получали состоятельные английские дворяне, которым корона давала земли в Америке подобно тому, как она даровала имения в Англии. По старому английскому закону никому не принадлежавшие земли были собственностью короны. Под этот закон подпала и Америка. Лорд Балтимор получил Мэриленд; Уильям Пенн, сын адмирала, которому король был должен деньги, – Пенсильванию; а группа придворных короля Карла II – Каролины. Всем этим собственникам были даны широкие полномочия по управлению своими территориями. Лорд Балтимор, сторонник некоторых абсолютистских идей Стюартов, был против предоставления колонистам законодательной власти, но в конце концов сдал свои позиции и признал созданное колонистами законодательное собрание. Умнее других оказался Пенн. В 1682 г. он сам созвал собрание, все делегаты которого были избраны поселенцами. Пенн разрешил им провозгласить конституцию, или «Великую хартию». Согласно этой хартии, многие права правительства были переданы представителям народа, – и Пенн дал свое согласие на введение этой системы.

Как только выяснилось, что жизнь в Америке может быть зажиточной и что страна имеет большие перспективы, началось стихийное переселение из Европы. Оно шло рывками, подталкиваемое самыми различными факторами. Первые две большие волны переселенцев направились в Массачусетс и в Вирджинию. С 1628 по 1640 г. пуритане жили в Англии в состоянии подавленности и страха. Они подвергались настоящим гонениям. Королевская власть вела политику восстановления старых форм церковной жизни и решительно стремилась полностью подчинить церковь королю и архиепископам; в стране царила политическая и церковная смута; король распустил парламент и десять лет обходился без него, а своих главных противников посадил в тюрьму. Ввиду того что его окружение явно стремилось подорвать свободу в Англии, многие пуритане считали, что следует покинуть остров и создать в Америке новое государство. В ходе великого переселения 1628–1640 гг. тысяч двадцать из самой крепкой части английского народа покинули родину. За этот период через Атлантический океан было совершено по крайней мере тысяча двести морских переходов. На борту находились переселенцы, скот и мебель. Бостон стал большим портом, обслуживавшим оживленный, кипящий жизнью район. Был основан Гарвардский колледж. Среди поселенцев были предки Франклина, Адамсов, Эмерсона, Готорна и Авраама Линкольна. Характерной чертой этого движения было переселение многих пуритан не в личном порядке и даже не семьями, а целыми общинами. Некоторые английские города наполовину опустели. Среди новых поселенцев были не только торговцы и фермеры, но и врачи, адвокаты, учителя, деловые люди, ремесленники, священники. Новая Англия стала микрокосмом Англии старой и несла в себе семена дальнейшего роста.

В 1642 г. в Англии началась гражданская война, и темпы пуританского переселения снизились. Однако вскоре начался новый исход, который может быть охарактеризован как исход «кавалеров». Это переселение начало принимать все большие масштабы в 1649 г., в год казни Карла I, и продолжалось до реставрации монархии в 1660 г. Так же как переселение пуритан явилось причиной того, что население Новой Англии превысило 35 тысяч, так и переселение «кавалеров» явилось главным фактором, доведшим население Вирджинии в 1670 г. почти до 40 тысяч. К тому же приток новых поселенцев дал Вирджинии большие богатства, – хотя настоящих «кавалеров» среди этих поселенцев было мало, многие принадлежали к зажиточным классам. Располагая капиталом, они приобретали большие поместья и вели в них свое хозяйство. Так, Вирджиния, первоначально колония бедных, заселялась зажиточными людьми. В ходе этого переселения «кавалеров» прибыли семьи, впоследствии ставшие знаменитыми в американской истории. Прадед Вашингтона, Джон Вашингтон, прибыл в Вирджинию в 1657 г., а согласно семейным преданиям Маршаллов, их американский предок во время войны в Англии был капитаном в королевских войсках и переехал в Вирджинию после поражения сторонников короля. После переселения «кавалеров» мы встречаем в истории Вирджинии такие известные фамилии, как Гаррисоны, Кэри, Мейсоны, Картеры и Тайлеры.

Тем не менее между поселенцами Массачусетса и Вирджинии нельзя провести определенной социальной грани.

Люди, создавшие величие обеих колоний, были выходцами из одного и того же большого слоя средних классов населения. В Англии Вашингтоны были просто владельцами крохотного поместья Сулгрейв в Нортгемптоншире; один из них был мэром Нортгемптона. Прадед Джона Маршалла, по-видимому, был плотником. Первый Рэндольф в Вирджинии был из семьи ничем не выделявшихся помещиков Уорикшира. Никто из этих «кавалеров» в Вирджинии не был по рождению и по положению в дворянстве выше пуританина Джона Уинтропа, который принадлежал к зажиточной семье, владевшей в Суффолке поместьем Гротон.

Никто по происхождению не был выше сэра Ричарда Салтонсталла, многие потомки которого выдвинулись в Новой Англии, или Уильяма Брюстера, пользовавшегося влиянием при дворе на посту заместителя статс-секретаря. Подавляющее большинство эмигрантов в Массачусетсе и Вирджинии до 1660 г. были йоменами, механиками, лавочниками и скромными клерками; в то время как другие во всех частях Америки были «временно обязанными слугами», которые должны были отработать стоимость своего переезда.

Все их богатство состояло из энергии, честности и уверенности в себе.

Возникновение самоуправления

Куда бы ни ехали колонисты, они везли с собой права свободнорожденных британцев, наследников традиций английской борьбы за свободу. В первой хартии Вирджинии прямо говорилось, что поселенцы обладают всеми свободами, избирательными правами и неприкосновенностью, «как если бы они жили и родились в этом нашем Королевстве английском»; и что они находятся под защитой Великой хартии вольностей и норм английского права. Это был фундаментальный принцип огромного значения. Однако для того, чтобы этот принцип стал реальностью, колонистам пришлось проявлять постоянную бдительность и временами вести упорную борьбу. Почти с самого начала их истории они стали создавать собственную структуру конституционного правительства, стремясь к возможно более прочной представительной системе, к контролю над казной и к все более полным гарантиям личной свободы.

Созданная в 1619 г. в Вирджинии легислатура (законодательный орган) сразу приступила к принятию различных законов. Когда королевская власть отняла хартию у Вирджинской компании, орган этот тем не менее продолжал существовать. Больше того, в течение нескольких лет легислатура приняла ряд основоположных правил, касающихся ее прав. Она объявила, что губернатор не вправе взимать налоги без ее одобрения, что собранные средства могут расходоваться только в соответствии с ее указаниями и что члены ее не подлежат аресту. Спустя некоторое время легислатура объявила, что ничто не может противоречить законодательному акту, и предприняла шаги к упрочению системы суда присяжных. Пока в Англии существовала республика³, вирджинская легислатура была сильным органом. К несчастью, она ослабела после реставрации Стюартов, но ее подчинение королевскому губернатору вызвало сильную реакцию.

В колонии Массачусетского залива вскоре также была создана представительная система управления. По условиям хартии, Джон Уинтроп и его двенадцать помощников, видимо, располагали властью над всеми поселенцами. Осенью 1630 г. большая группа колонистов обратилась к этим правителям с прошением о том, чтобы их признали полноправными гражданами. В следующем году было решено удовлетворить их просьбу. Однако «для того, чтобы общины и впредь состояли из добропорядочных и честных людей», было решено допускать к гражданству только лиц, «принадлежащих к одной из церквей в их пределах». Таким образом, была создана теократия, церковное государство. Тем временем двенадцать помощников Уинтропа решили сохранять занимаемые должности из года в год до тех пор, пока они не будут смещены особым голосованием граждан. Ввиду того, что в их руках была почти вся судебная и законодательная власть, постоянство занимаемой должности создало малочисленную олигархию. Губернатор, его помощники и министры держали колонию в своих руках.

К счастью, протеста пришлось ждать недолго. В 1632 г., когда г. Уотертаун был обложен налогом на оборону, не представленные в собрании граждане отказались его платить, опасаясь того, что – в случае уплаты налога – «себя и свое потомство отдадут в кабалу». Для успокоения недовольных было решено, что губернатор и его помощники будут руководствоваться в вопросах налогообложения пожеланиями особого совета, состоящего из двух делегатов от каждого города. Так были заложены основы подлинной легислатуры. Эта группа делегатов городов, совещаясь с губернатором и его помощниками, фактически стала законодательной властью, состоявшей из одной палаты (однопалатная легислатура). Собравшись в 1634 г., совет взял в свои руки всю полноту законодательной власти: стал принимать законы, допускать лиц к гражданству, приводить к присяге. Так на Американском континенте возник второй по счету орган народных представителей. Ввиду того, что однопалатная система плохо работала, десятью годами позже была введена двухпалатная система: помощники губернатора образовали верхнюю палату, представители городов – нижнюю. На протяжении полувека колония Массачусетского залива была пуританской республикой, управлявшейся собственными законодательными органами. Когда же в 1691 г. она превратилась в королевскую провинцию, легислатура продолжала оставаться сильным органом: король назначал губернатора, но народ избирал палату, крепко державшую в своих руках казну.

Тем временем на американской земле возникли две постоянные малые республики – Род-Айленд и Коннектикут. Ушедшие из колонии Массачусетского залива поселенцы основали несколько городов в нижней части долины р. Коннектикут. В 1639 г. их граждане собрались в Хартфорде и выработали Основной закон Коннектикута; это была не только первая писаная конституция, выработанная американским обществом, но и первая конституция во всем Западном мире. Она предусматривала губернатора, нескольких помощников и нижнюю палату, состоящую из четырех депутатов от каждого города, причем все эти должностные лица должны были избираться путем народного голосования. После реставрации Стюартов Коннектикут получил от короля хартию (1662 г.), условия которой были поразительно либеральными: граждане получили право самоуправления, с той довольно туманной оговоркой, что их законы не должны были противоречить английским законам. Так же удачно сложилась судьба Род-Айленда. Когда его города впервые объединились, Роджер Уильямс получил для них хартию, обеспечивавшую им максимум самоуправления. После реставрации пришлось подать новое прошение. Подобно Коннектикуту, хартия 1633 г. превратила Род-Айленд в малую республику, входящую в состав Британской империи, и таковой он оставался до самой революции. Род-Айленд избирал всех должностных лиц, сам принимал собственные законы и, надо полагать, был самой свободной общиной на земном шаре.

К 1700 г. установилась общая система колониального управления. Коннектикут и Род-Айленд находились на особом положении, являясь совершенно самостоятельными республиками, где все должностные лица избирались. Другие колонии были частной собственностью или владениями короны. Их внутреннее политическое устройство было примерно одинаковым. Сам король или владелец колонии назначал губернатора и (за исключением Массачусетса) его советников. Губернаторы почти всегда были британцы, а советники, как правило, американцы; и несмотря на то, что они обычно представляли интересы более зажиточного класса, их взгляды часто сильно отличались от взглядов губернатора. Вначале функции советников были, главным образом, административными и судебными, но со временем они фактически превратились в высшую законодательную палату. В каждой колонии было также собрание представителей, избранных взрослыми мужчинами, удовлетворявшими имущественному и другим цензам. Эта народная палата являлась инициатором законопроектов, распределяла ассигнования и собирала налоги. Ее сила была в том, что она отражала общественное мнение и осуществляла контроль над казной, – два фактора, которые и в самой Англии после 1689 г. сделали парламент столь сильным органом.

Добившись создания представительных учреждений и сохранив их, колонисты оказали большую услугу самим себе и своим потомкам. Их политическая система характеризуется тремя основными факторами. Первый – особое значение, которое колонисты придавали письменным хартиям как гарантии их свобод. В Англии не было писаной конституции. Но с первых же лет в Америке колонисты научились свято ценить права, вписанные в хартии, предоставлявшиеся торговым компаниям, владельцам и самим жителям колоний. Это уважение к системе писаного основного закона оказало глубокое влияние на всю американскую историю. Второй – постоянная вражда между губернаторами и собраниями. Они представляли собой два антагонистических элемента: губернатор стоял за власть и интересы империи, собрание – за народные права и местные интересы. Наконец, третьей характерной чертой политической жизни колоний была настойчивость, с которой собрания добивались контроля над ассигнованиями. Кроме того, они боролись за частые выборы, за недопущение в состав собраний королевских должностных лиц, за право выбирать собственного председателя, – но главное, они настаивали на том, что только они вправе утверждать и не утверждать ассигнования. Несмотря на оказываемое им сопротивление, собраниям обычно удавалось добиваться своего.

Неверно было бы думать, что британские колонии страдали под гнетом тирании. У них была политическая свобода, какой в XVII и XVIII вв. не было нигде в мире. Тем не менее и они в сильной мере испытали классовое управление. В теократической Новой Англии правили немногие, – их власть предстояло сломить, а на Юге политическую монополию пытались установить патрицианские помещики и купцы.

Временами классовая тирания становилась особенно жестокой, и тогда колонисты наносили по ней удары. Первый такой удар был нанесен в 1676 г. в Вирджинии восстанием Бэкона. Отработавшие стоимость проезда временно обязанные слуги, работавшие на «пограничных» фермах иммигранты, мелкие плантаторы и множество рабочих и надсмотрщиков рабов были недовольны несправедливым к ним отношением. После 1670 г. все безземельные были лишены права голоса и различными другими средствами – отстранены от участия в политической жизни. Состав собраний иногда подолгу не менялся. Одно собрание оставалось в том же составе с 1661 по 1675 г., то есть в течение четырнадцати лет. Ответственные посты раздавались любимцам королевского губернатора и богатейшим плантаторам. Бедные не имели доступа к образованию. Они были плохо защищены от набегов индейцев, так как губернатор и его приближенные в погоне за пушниной не хотели портить отношений с индейцами. Налоги были обременительны. Рынки находились далеко от периферийных ферм, а любое падение цен на табак наносило фермерам большой денежный ущерб.

Нападение индейцев на незащищенные поселения привело в конце концов к восстанию. Поселенцы потребовали защиты, и, когда губернатор Беркли и плантаторы прибрежных районов стали медлить, они возмутились. Натаниэль Бэкон, возглавив жителей верховьев рек Джеймс и Йорк, напал на индейцев, разгромил их главный оплот и убил сто пятьдесят человек. Позже, когда он поехал в Уильямсберг для того, чтобы принять участие в работе собрания, высокомерный губернатор приказал схватить его. За этим последовало восстание жителей верховий рек и вынудило губернатора отпустить Бэкона, который скрылся. Вернулся Бэкон во главе четырехсот вооруженных людей. Беркли и его советники поспешили из здания Капитолия навстречу решительному молодому плантатору. Разрывая одежду на груди, губернатор крикнул: «Вот! Стреляйте! Знает Бог, хорошая мишень! Стреляйте!» Но Бэкон ответил: «Нет! Мы не тронем волоса на вашей голове и ни на чьей другой. Мы пришли просить спасти наши жизни от индейцев. Вы неоднократно обещали это сделать, и теперь мы без этого не уйдем». Сторонники Бэкона, целясь винтовками в окна собрания, закричали: «Мы этого добьемся!» Обращаясь к собранию с получасовой речью, часто прерываемой бурными возгласами, Бэкон требовал защиты поселенцев, честной ревизии отчетности общественных финансов, снижения налогов и проведения других реформ.

Восставшие быстро рассеялись, как летняя гроза, проносящаяся над пыльными полями Вирджинии. Губернатор Беркли и его советники дали ряд обещаний, которых, по мнению проницательных людей, и не собирались исполнить. Затем губернатор вызвал глостерскую и мидлсекскую милицию, численностью 1200 человек, и потребовал, чтобы она помогла ему подавить восстание Бэкона. Тогда раздался низкий, возмущенный ропот: «Бэкон, Бэкон, Бэкон» – и служащие милиции с чувством отвращения начали расходиться, все еще приговаривая: «Бэкон, Бэкон, Бэкон».

Последовали открытые военные действия. Бэкон штурмовал Джеймстаун и в ясный летний день сжег город дотла.

На р. Джеймс он овладел кораблем с двадцатью одним орудием. В самый критический момент военных действий Бэкон умер от малярии, и восстание провалилось. Началось оно как вполне справедливое утверждение права собственников небольших ферм, рабочих и жителей периферии на защиту от дикарей и на справедливое отношение в политических и финансовых делах, а завершилось – открытым восстанием против королевской власти. Мстительный Беркли, кланяясь одному из помощников Бэкона, взятому в плен, язвительно сказал: «Господин Драммонд, добро, добро пожаловать. Я вам рад больше, чем кому-либо в Вирджинии. Господин Драммонд, через полчаса вы будете… висеть!»

Несмотря на то, что восстание окончилось поражением, оно явилось демонстрацией «пограничного» духа независимости и решительного самоутверждения, демонстрацией подлинного американского духа, и забыто оно не было.

Церковь и власть в колониях

По мере усиления жажды политической свободы, в Америке укреплялся и дух веротерпимости. С ранних времен в британских колониях находилось множество различных сект, и они научились жить в согласии друг с другом.

Англиканская церковь была перенесена в Вирджинию самыми первыми поселенцами. Та простая церковь (ныне замечательно реставрированная), которая возвышается на берегу р. Джеймс, была одним из первых зданий, выстроенных в Джеймстауне. В 1616 г., когда лорд Делавэр прибыл в Америку в качестве губернатора, он отремонтировал эту церковь и расширил ее: церковь стала импозантным зданием с кедровыми скамьями, с алтарем из орехового дерева, с высокой кафедрой и купелью для крещения. Здесь владельцы плантаций венчались, здесь они крестили детей. По мере развития Вирджинии создавались новые приходы, строились новые церкви. Они содержались на средства налогоплательщиков так же, как содержалась официальная церковь в Англии. В течение нескольких лет каждый поселенец отдавал на духовенство бушель кукурузы и десять фунтов табака. Этого было недостаточно. В 1632 г. легислатура приняла закон, согласно которому каждый поселенец должен был дополнительно отдавать на духовенство каждого двадцатого теленка, каждого двадцатого козла и каждую двадцатую свинью. После реставрации Стюартов ежегодный налог в виде табака был увеличен и стал строже соблюдаться. Кроме того, духовенство должно было получать безвозмездные земельные наделы и другие привилегии. В Вирджинии, как впоследствии и в других частях Юга, в частности в Мэриленде и в Южной Каролине, англиканская церковь была вполне реальной организацией.

Тем не менее вирджинская церковь не очень преуспевала. Ее материальное положение было неудовлетворительным, и она не оказывала особого влияния на духовную и интеллектуальную жизнь поселенцев. Социальные и экономические условия не благоприятствовали ее развитию. Прихожане большинства церквей распылялись на большой площади редко заселенной земли. Границы многих приходов охватывали от тридцати до шестидесяти миль вдоль речного берега. Те, кто посещал церковь, должны были проезжать большие расстояния по отвратительным дорогам или часами грести вверх и вниз по течению. Естественно, что в церковь ходили нерегулярно. Даже набожного Джорджа Вашингтона можно было упрекнуть в нерегулярном посещении церкви. Зимой в скверную погоду священник должен был считаться с тем, что большинство скамей пустовало. Священники жаловались, что им случалось проезжать до церкви пятьдесят миль и находить там лишь малую группу прихожан. Материальное положение священников в этих мало заселенных районах было тяжелым. Когда падали цены, местных налогов, неравномерно собираемых в виде табака и скота, бывало недостаточно, а когда легислатура повышала налоги, жаловались приходы победнее.

При низких окладах, непостоянстве службы и многих других трудностях нелегко было получить способных, набожных и усердных служителей. Лучшие священники не переселялись из Англии в колонии. Те же, кто эмигрировал, часто были неумны, ленивы и сомнительной нравственности. Губернаторы и население стало скоро жаловаться, что вирджинское духовенство – это «кучка скандалистов», у которых «много пороков, не пристойных их званию»; что они прибегают к «ругательствам, пьянству и дракам». Это были люди, напоминавшие филдинговского священника Труллибера. Начались попытки реформировать церковь. Одна из них привела к основанию в 1693 г. второго по счету колледжа в колониях – «Уильям энд Мэри». Этот колледж был создан в первую очередь для подготовки молодых священников. Тем не менее состояние официальной церкви оставалось неудовлетворительным, вплоть до самой революции.

Как в Вирджинии, так и в других районах Юга англиканская церковь пользовалась поддержкой казны, но не имела никакой политической власти. Что же касается пуританской церкви в Массачусетсе и в Коннектикуте, то она десятилетиями в сильной мере отождествлялась с государством и обладала заметным контролем над правительством. Более того, в течение продолжительного времени она фактически осуществляла жесткий церковный деспотизм.

Основным поводом к переселению пуритан в Массачусетс было желание установить церковное государство, а не жажда религиозной свободы. Пуритане не были религиозными радикалами – они были религиозными консерваторами. В Англии они принадлежали к англиканской церкви, но хотели изменить ее иерархический абсолютизм, упразднить католические формы богослужения, строго соблюдать воскресный день и пристально следить за нравственностью. Их надежда на захват церкви не сбылась, и в американской «пустыне» они попытались создать «отдельную церковь», которая должна была существовать на общественные средства, быть связанной с государством и не допускать никакой оппозиции. Когда Эндикотт основал в Сейлеме первую пуританскую церковь, два человека из его окружения достали из багажа англиканский молитвенник и пожелали по нему читать. Эндикотт немедленно посадил их вместе с молитвенником на корабль и отправил назад в Англию. На новой земле пуританские лидеры тотчас создали тесно сплоченное теократическое общество, где власть находилась в руках аристократии – способных и деспотичных церковных руководителей, людей железной воли.

Установление этого кальвинистского церковного государства, с его суровой дисциплиной, означало отказ от идеала пилигримов – сепаратистского идеала самоуправляющихся приходов. В Плимуте пилигримы создали малую церковную демократию и вели свои церковные дела без оглядки на епископов и на синоды. Но пуритане, сторонники твердого централизованного контроля, сочли это анархическим и деморализующим опытом.

Массачусетская теократия покоилась на четырех положениях. Во-первых, только члены пуританской церкви, бывшие на хорошем счету, могли голосовать или занимать официальную должность, во-вторых, посещение церкви было обязательным, что ограждало церковь и колонию от неверующих. В-третьих, любая новая церковь на территории колонии должна была получить признание от официальной церкви и государства. Таким образом, инакомыслящие и неверующие не могли создать собственного гнезда на территории Массачусетса; сторонники церкви, в какой-либо мере отличной от пуританского образца, должны были ехать в иную часть Америки. Наконец, была предусмотрена материальная поддержка церкви со стороны гражданских властей, что давало правительству возможность, действуя совместно с главами церкви, наказывать любое неповиновение или нарушение дисциплины. В 1646 г. синод пуританских церквей принял так называемую Кембриджскую платформу, предусматривавшую, что в случае неповиновения прихода синоду или церковным правилам гражданские власти прекращают выплату жалованья настоятелю данного прихода, снимают его с занимаемой им должности и назначают на его место готового подчиниться человека.

Теократия в Массачусетсе, представлявшая комбинацию власти священников и членов магистрата, продолжалась, постепенно смягчаясь, до 1691 г., когда король Вильгельм III и королева Мария, превратив колонию в королевскую провинцию, предоставили Массачусетсу улучшенную хартию.

За теократией следует признать только одно большое достижение. Суровая пуританская организация сопротивлялась давлению Карла II с решимостью и упорством, оказавшим большое влияние на развитие политической свободы в Новом Свете. Это сопротивление содействовало подготовке политической независимости в конце XVIII в. Однако в теократии было и много неприемлемого. Это была гнетущая тирания, преследовавшая квакеров и других. Она была враждебна свободе мысли и слова; ее фанатические настроения содействовали расправам с салемскими ведьмами и колдунами, когда девятнадцать мужчин и женщин было повешено. По мере роста населения и укрепления новых идей возникла сильная либеральная партия для борьбы с консерваторами, которую возглавляли два известных бостонских священника – Инкриз Мэзер и его педантичный сын Коттон. Закат теократии явился отрадным явлением для Америки.

В лице Роджера Уильямса и Анны Хатчинсон Массачусетс дал двух замечательных проповедников религиозной свободы. Уильямс, человек большой эрудиции, получивший образование в Кембриджском университете в Англии, был набожным христианином и решительным противником всей идеи пуританской теократии. Он считал, что церковь должна быть полностью отделена от государства; что заставлять людей ходить в церковь – безумие; что следует допускать инакомыслящих. Защита правительства, по его мнению, должна распространяться на все секты, не нарушающие моральных норм. Массачусетские власти приказали Уильямсу вернуться в Англию. Вместо этого он бежал в Род-Айленд, где собирался создать общество, которое проводило бы в жизнь его принципы. Историческая роль Анны Хатчинсон не имеет такого значения. Она проповедовала учение, похожее на то, что впоследствии, в эпоху Эмерсона, называлось трансцендентализмом. Долг каждого, говорила она, следовать велениям внутреннего сверхъестественного голоса, и не добрые дела и не санктификация – залог спасения человека, а присутствие внутри человека Духа Святого. Она прожила некоторое время в Род-Айленде и погибла в Нью-Йорке во время избиения, учиненного индейцами.

Во всех среднеатлантических колониях терпимость стала общим правилом еще в ранний период их истории. В одном только Нью-Йорке была сделана попытка утвердить англиканскую церковь, но и там эта попытка потерпела полное поражение, так как большинство населения принадлежало к другим религиям. Как писал живший в то время историк Уильям Смит, население стояло за «равную, повсеместную терпимость по отношению к протестантам».

У евреев была своя синагога. В квакерских колониях Пенсильвании и Делавэра приветствовались все религии, и там утвердилось множество мелких, необычных, главным образом немецких сект. Католиков не трогали, и в Филадельфии они открыто служили мессу. В Мэриленде также сосуществовали верования, в прошлом враждовавшие друг с другом. В 1649 г. состоявшее из католиков и протестантов собрание приняло «Закон о терпимости», являющийся одной из важнейших вех на пути к религиозной свободе. Он сурово обходится с нехристианами и сектантами, но предоставляет совершенно одинаковые права протестантам и католикам. В этот мэрилендский Закон о терпимости была вписана фраза глубокого смысла. Его составители заявляли, что веротерпимость – это мудрость, потому что «насилие над совестью в вопросах религии часто приводило к опасным последствиям». Шли десятилетия, и колонисты убеждались в том, что справедливость и благоразумие требуют не мешать другим молиться Богу так, как они хотят.

Глава 2
Наследие колониального периода

Развитие американизма

Образованию особой американской нации и формированию национального характера, получившему к началу революции довольно определенные очертания, содействовали в колониальный период два фактора. Во-первых, то обстоятельство, что население Америки представляло собой сплав различных этнических групп. Во-вторых – географические условия богатой и незаселенной новой страны, природа которой щедро вознаграждала своими плодами деятельных и мужественных людей. К 1775 г. складывается уже своеобразное американское общество с присущими ему социальными, экономическими и политическими особенностями. В некоторых отношениях это общество было похоже на европейские. Торговцев, людей интеллектуального труда и мастеровых Бостона и Нью-Йорка нелегко было отличить от таких же людей Лондона или Бристоля; но основная масса американцев жила совершенно иной жизнью, чем европейцы.

Процесс заселения Америки привел к тому, что английский язык и общественное устройство английского типа стали повсеместно господствующими, и это придавало стране единство. Ни немцы, ни французские гугеноты, вопреки ожиданиям, не создали отдельных колоний. Вместо этого они смешались с первыми английскими поселенцами и переняли у них язык и взгляды. Голландцы, поселившиеся в долине р. Гудзон, тоже вскоре были «затоплены» английской миграцией. Таким образом, единство языка и политического строя существовало наряду с этнической пестротой населения.

Не следует преувеличивать значения фактора смешения народов в колониальный период, но недооценивать его тоже нельзя. Надо полагать, что к началу революции 75–90 процентов белых колонистов были английской крови. Однако влияние голландцев, немцев, французов и выходцев из других европейских стран было значительным. Первые большие волны эмиграции были английскими; Новая Англия и низменная часть Юга оставались почти исключительно английскими районами. Но в XVIII в., наряду с дальнейшим прибытием англичан, из Европы пришли две другие большие волны эмиграции: немцы и ирландские шотландцы. К началу революции и тех и других в Америке насчитывалось сотни тысяч.

Первой больших размеров достигла иммиграция немцев. В западной части Германии, в особенности в Рейнской области, царили нищета и недовольство. Опустошение, причиненное французскими войсками при Людовике XIV, было ужасно, а за этим последовало систематическое религиозное гонение на лютеран и сектантов других толков. Кроме того, в политическом отношении там была тирания правителей мелких германских княжеств. Когда правительство английской королевы Анны и ее преемников предложило немцам убежище и религиозную свободу под защитой британского флага, они десятками тысяч устремились в Англию и в ее колонии.

В 1683 г. во владения Уильяма Пенна прибыл первый отряд из Крефельда, и г. Джермантаун стал цветущим ремесленным центром. Семьей Риттенгауз была там построена первая в колониях бумажная фабрика; в Джермантауне стали варить пиво и ткать полотно. Но настоящий прилив немцев начался уже после 1700 г. Одни направлялись в долину р. Мохок (Нью-Йорк), другие – в Нью-Брансуик (Нью-Джерси); большинство же селилось в Пенсильвании. Через несколько лет за один только год в Америку приехало несколько тысяч немцев и швейцарцев.

Это переселение достигло столь значительных размеров, что к началу революции, как утверждает Бенджамин Франклин, немцы составляли треть всего населения Пенсильвании. Во многих местах почти не слышно было английской речи, а в 1739 г. в Джермантауне стала выходить газета на немецком языке. Поселения лютеран, моравцев, меннонитов и «объединенных братьев» были разбросаны по всему району. Плавильня железа и стеклянный завод барона Штигеля стали знамениты, равно как и типография Зауэра. Большинство немцев были расчетливыми сельскими хозяевами. Их труд превратил известняковый район Пенсильвании в огромную житницу.

Немцы неохотно становились пионерами, предпочитая приобретать землю в уже заселенной местности, защищенной и частично освоенной. Они тщательно расчищали землю; сооружали большие амбары еще до того, как были устроены их дома; заборы строили крепкие и высокие, а скот их был упитанным и чистым. Жили они экономно и продавали из своих продуктов все, что могли. Женщины работали в поле, что не мешало им иметь большие семьи.

Более агрессивные по характеру шотландские выходцы из Ирландии составили основное ядро пионеров в Пенсильвании, долине Шенандоа и в верхней части Каролины. Как и немцы, они бежали в Америку от гнета. В Ирландии они испытали притеснения со стороны англиканской церкви, а английские законы, направленные против ирландских мануфактур, разорили их ткацкую промышленность. Приезжали они целыми кораблями, и настроения их были резко антианглийскими. В сущности, эти переселенцы скорее были ирландцами, чем шотландцами. В большинстве своем они были из тех пресвитериан, которые в XVII в. эмигрировали из Шотландии в провинцию Ольстер и которым пресвитерианская церковь привила понимание демократических принципов. Некоторые из них поселились в Нью-Гэмпшире, другие в округах Ольстера и Оринджа колонии Нью-Йорк; но главным их убежищем стала Пенсильвания и долины, уходящие на юг – в Вирджинию и в Каролину. Устремляясь в дикие местности, они жили охотой, расчищали землю, строили бревенчатые хижины и создавали в лесах первые примитивные фермы. Эти «отважные и неимущие иноземцы», как их назвал один пенсильванский чиновник, нетерпимо относились к ограничениям и к издольщине, которую они должны были платить Пеннам и другим землевладельцам. Они ненавидели индейцев и постоянно вступали с ними в конфликты. Их стяжательство вполне соответствовало старой поговорке о том, что они не только цеплялись за традиции Дня субботнего, но и за все остальное, что можно было прибрать к рукам. Из них вышли, однако, замечательные пионеры-колонисты. Продвигаясь на юг и на запад, они еще до революции достигли возвышенной части Джорджии и проникли в Кентукки. Они растили большие семьи, проявляли большие способности в политике и умело воевали с индейцами. Постепенно шотландские ирландцы начали играть заметную роль в жизни Америки. Среди них были люди с именами, впоследствии ставшие знаменитыми: Колхуны, Джексоны, Полки, Хьюстоны, Маккинли.

В долине Шенандоа и в других долинах внутри страны вскоре начало происходить слияние ирландских шотландцев, англичан, немцев, голландцев и других в один, общий американский народ. Последняя из основанных колоний – Джорджия – была заселена смешанным населением. В 1732 г. генерал Джеймс Оглторп, при поддержке других англичан-филантропов, получил королевскую хартию, превращавшую эту колонию в убежище для неимущих должников и других несчастных и в форпост против испанской и индейской угроз. Эти попечители привезли в Джорджию тщательно отобранных англичан, большую группу немецких протестантов и ряд шотландцев-горцев. Рабство вначале было запрещено. Все вероисповедания, кроме католического, пользовались поощрением, и в одной и той же колонии члены англиканской церкви, пресвитериане, анабаптисты, лютеране и иудеи молились Богу, каждый по-своему. Англиканская церковь в Саванне прославилась тем, что там проповедовали два знаменитых священника – Джон Уэсли и Джордж Уайтфилд.

Другие группы иммигрантов неанглийского происхождения численно уступали немцам и ирландским шотландцам. Тем не менее они тоже имели определенное значение в американской истории. После отмены Нантского эдикта сотни, а может быть, и тысячи французских гугенотов переехали в британские колонии. Имена Лоране и Легарэ в Южной Каролине, Мори в Вирджинии, Дэано и Жэй (Джэй) в Нью-Йорке, Ревэр (Ревир) и Фанёй в Массачусетсе свидетельствуют о том, как они распылились на новом континенте. Вместе с немцами прибыло небольшое число швейцарцев; вдоль берегов р. Делавэр поселилось значительное число шведов и финнов; появились и небольшие группы итальянцев и португальских евреев, осевших преимущественно в городах. Названия некоторых городов, как, например, Рад-нор и Брин-Мор в Пенсильвании и Уэлш-Нек в Южной Каролине, служат напоминанием о том, что валлийцы также внесли свой вклад в формирование американского народа. Таким образом, совершенно очевидно, что даже в колониальный период Америка представляла собой нечто вроде этнического «плавильного котла».

Вторым важным фактором формирования особой американской нации была сама страна и, в особенности, ее так называемая «граница». Вначале «границей» являлась сама прибрежная полоса, за которой тянулись дремучие леса. Трудно поверить, насколько неопытны были первые поселенцы. Пилигримы искали приправ в плимутских чащах и воображали, что те дикие звери, о которых они слышали, – это, быть может, львы; некоторым джеймстаунским денди казалось, что там можно вести такой же образ жизни, как и в Лондоне. Однако суровая действительность ставила перед поселенцами выбор – приспособиться к суровой, примитивной дикости или погибнуть. В самый ранний период мы находим смелых и выносливых людей – капитана Джона Смита и Майлза Стэндиша, которым в более позднее время соответствуют другие герои: Роберт Роджерс, Даниэль Бун и Кит Карсон. От индейцев поселенцы научились выращивать кукурузу на удобренной почве, варить саккоташ⁴, строить челноки из коры и делать лыжи, охотиться на дичь, дубить оленью кожу, обрабатывать дерево. В силу необходимости пионер становился охотником, фермером, воином. Возникло новое сельское хозяйство, новая архитектура, новые способы ведения домашнего хозяйства. Не прошло и десяти лет, как у некоторых людей в Новом Свете было уже мало общего с прежними соседями, оставленными в Англии, а у их детей с ними было еще меньше. Тут выработалось более суровое, практичное и простое отношение к жизни. Примерно к 1700 г. «граница» была отодвинута до крайних судоходных пунктов рек, в 1765 г. – до Аллеган, а к началу революции она отошла за горы. Одно поколение за другим вырастало под условием пограничной жизни, оказавшейся горнилом новой породы людей.

В социальном отношении на границе преобладало равенство; в сущности, оно было господствующим явлением всюду, за исключением нескольких больших городов. Сахарной глазури на американской действительности не было. Английские «временно обязанные слуги», в течение пяти лет отрабатывавшие стоимость своего проезда; выпущенные из тюрем нищие должники; бежавшие из опустошенного Палатината немцы; изгнанные английскими меркантильными законами ирландские шотландцы – ни у кого из них ничего не было, и имущество приобреталось ими путем упорного труда. Будучи «плебеями», они относились враждебно к аристократам, получившим крупные земельные наделы или разбогатевшим на торговле и спекуляциях. И все-таки, какими бы бедными они ни были, поселенцы, в общем, чувствовали, что Америка открывает перед ними такие возможности, дает им такую независимость, каких в Европе они не знали. Это чувство рождалось при виде пространств без конца и края, при сознании неисчерпаемости природных богатств страны. Сен-Жан Кревкёр, французский аристократ, прибывший в американские колонии примерно в 1759 г., писал, что «состоятельные люди остаются в Европе, – эмигрируют только люди среднего достатка и бедные», – и добавлял: «Всё способствует их перерождению: новые законы, новый образ жизни, новая социальная система. Здесь они становятся людьми». Очень красноречиво Сен-Жан Кревкёр описал зарождение американизма, основанного на свободной деятельности в стране огромных природных богатств:

«Впервые прибывший в Америку европеец кажется ограниченным в своих намерениях, равно как и в своих взглядах; но очень скоро он сменяет масштаб свой. Едва вдохнув наш воздух, он строит новые планы и пускается в предприятия, о которых и не помышлял в своей стране, где изобилие общества ограничивает множество полезных мыслей и часто уничтожает самые похвальные начинания прежде, чем они созреют… Ему кажется, что он воскресает, что до сих пор он не жил, а просто существовал; теперь он чувствует себя человеком, потому что с ним обращаются, как с человеком; в своей стране он был слишком ничтожным и остался не замеченным ее законами, а законы этой страны облекают его в мантию. Судите, какая перемена должна произойти в уме и мыслях этого человека! Он начинает забывать свою прежнюю подчиненность и зависимость; он ликует от избытка чувств и от первого ощущения гордости, он окрылен новыми мыслями. В этом заключается отличительная черта американца!»

Тем не менее вплоть до 1750 г., а то и позже, мало кто из колонистов по-настоящему сознавал свою принадлежность к новой нации. Поселенцы считали себя в первую очередь лояльными британскими подданными и только потом – вирджинцами, ньюйоркцами или родайлендцами. К 1750 г. вдоль всей приатлантической полосы, от канадских елей долины р. Андроскоджин до пальм долины р. Сент-Джонс, насчитывалось тринадцать колоний, с почти полуторамиллионным населением. Каждая колония имела свои особенности, и распределялись они на четыре довольно определенные группы.

Первая из них – Новая Англия, скалистый район небольших, хорошо содержавшихся ферм, лесного хозяйства и многочисленных видов труда, связанного с морем: судостроение, подобное тому, какое Лонгфелло описал в «Постройке корабля»; ловля трески, о которой рассказано Киплингом в «Отважных капитанах», и морская торговля, вроде той, о которой говорится в книге Р.X. Дэна «Два года у мачты». Вторая группа – Среднеатлантические колонии, где наряду с мелкими фермерами находились и большие поместья, довольно много мелких мануфактур и значительные морские торговые предприятия в Нью-Йорке и Филадельфии. Третья группа состояла из колоний Юга, характерной, но отнюдь не главной особенностью которых были крупные плантации, где невольники-негры выращивали индиго, рис и табак. Наконец, наиболее «американская» группа – это великая «пограничная» полоса, Хинтерланд, тянувшийся от Мэна до Джорджии. Там охотники-пионеры, отважные обитатели бревенчатых хижин и небольшая часть наиболее выносливых фермеров непрестанно продвигались вглубь страны. Хинтерланд был более или менее однородным как на севере, так и на юге. В Западном Массачусетсе, в Западной Пенсильвании, как и в Западной Каролине, появились люди особой закалки: изобретательные, равнодушные к книжным наукам, нетерпимые к ограничениям, обладавшие непоколебимым оптимизмом.

Колонии Новой Англии

У прибрежных поселений Новой Англии была поразительная способность к экспансии. Мы уже видели, как одна группа колонистов из Массачусетса основала Род-Айленд, а другая – впоследствии объединившиеся колонии Коннектикут и Нью-Хейвен. Третья группа пуритан ушла на север, в Мэн и Нью-Гэмпшир, в район, на который первоначально претендовали непуритане, и стала там господствующим элементом. К 1650 г. Массачусетс установил политический контроль над поселениями Нью-Гэмпшира и Мэна, но к концу XVII в. Нью-Гэмпшир превратился в обособленную королевскую провинцию. Эта способность к экспансии переходила из поколения в поколение, и потомки пуритан, как одна волна за другой, шли на запад до тех пор, пока не вышли на побережье Тихого океана.

На протяжении всего колониального периода население Новой Англии было на редкость однородным: к началу революции ее население в 700 тысяч жителей состояло почти исключительно из людей английской крови, связанных общностью языка, обхождения, веры и образа мысли. Лишь одна маленькая колония – Род-Айленд – несколько отличалась от других из-за наличия политических радикалов и инакомыслящих церковных групп. Янки, в основном, происходили от исключительно крепкой, независимой и умной породы англичан и горделиво считали своих предков, по выражению одного из руководителей, «отборными семенами, предназначенными для целинных земель». Землепашцы и рыболовы хорошо зарабатывали; купцы, судовладельцы и мелкие мануфактуристы нередко делали себе состояние. Во внешней торговле одного Бостона к 1770 г. принимало участие шестьсот судов. Благодаря значительному объему экспорта рыбы в Европу и в Вест-Индию доход с рыболовного промысла в Массачусетсе составлял ежегодно сумму, равную 1 миллиону 250 тысячам долларов. Недаром треска стала эмблемой Массачусетса. Большинство хозяйств Новой Англии сами изготовляли все, что требовалось для жизни: ткани, обувь, мебель, – все было домашнего производства, а питались поселенцы тем, что выращивали на своей земле. Янки отличались трудолюбием, расчетливостью, настойчивой предприимчивостью и фанатичной набожностью. Пусть в других частях страны их и недолюбливали, они пользовались всеобщим уважением.

Церковь и школы занимали в Новой Англии особо почетное место. В каждой пуританской общине к священнику относились не только как к духовному наставнику, но и как к руководителю интеллектуальной жизни. К тому же в его доме происходила значительная часть общественной жизни паствы. Духовенство состояло из людей энергичных, настойчивых, образованных; они обладали качествами, необходимыми для занятия руководящего положения в общине. Прихожане перед ними трепетали. Священники с удовольствием проповедовали возмездие за грехи, и описания мучений грешников в аду, которые дал Джонатан Эдвардс, были всем известны; Джон Коттон утверждал, что каждую ночь перед сном любил «услаждать уста» выдержками из писаний сурового Кальвина. От духовенства требовалось, чтобы оно состояло из людей властных, прямолинейных и образованных; у них были большие познания в богословии и в древних языках. Президенту Гарварда Чонси по утрам вслух читали Ветхий Завет на древнееврейском языке, а днем – Новый Завет на древнегреческом, причем он комментировал их по-латыни. То же самое могли делать и многие другие священники. Что касается образования населения, то о нем позаботились довольно рано. В 1636 г. был основан Гарвардский колледж. В тех же 30-х гг. XVII в. во многих местах были созданы и начальные школы. Еще в самом начале истории Массачусетса законодательное собрание потребовало, чтобы каждый город, где жило по крайней мере пятьдесят семей, содержал школу на свои средства.

Существовавшая вначале строгость жизненного уклада в Новой Англии со временем стала смягчаться. Перевозные промыслы и торговля содействовали не только росту благосостояния, но и появлению новых идей. Число юристов, врачей и людей других профессий стало весьма значительным. Сначала в Массачусетсе и в Коннектикуте чрезвычайно строго соблюдался День субботний – от шести часов вечера в субботу до захода солнца в воскресенье. В это время нельзя было путешествовать, таверны были закрыты, игры запрещены; даже разговор на улице нескольких человек мог повлечь за собой арест. Но вот стали проникать новые моды, например парики, а последователи англиканской церкви привезли с собой обычай весело справлять Рождество, и постепенно в жизни общества открыто стали признаваться занятие политикой, деньги, любовь и увеселения.

Ярчайшим документом, свидетельствующим об этом переходе от старого порядка в Массачусетсе к новому, являются записи Сэмюэля Сьюэлла, окончившего Гарвард в 1671 г. Тремя годами позже он начал делать записи в дневнике, доведенном до 1729 г. Этот мрачно-старорежимный пуританин, ставший верховным судьей, любил выпить бокал мадеры, любил прокатиться в своем экипаже, но питал отвращение к любому новшеству. При чтении трех томов его записей перед нами появляются картины, одна другой разнообразнее. Мы видим Бостон, каким он был тогда, – плотно застроенный городок на узком перешейке с тремя холмами, со шпилями церквей, с крепостью, с переполненным кораблями портом. Мы слышим сторожа, выкрикивающего время, и городского глашатая, совершающего свой обход. Мы чувствуем охватившее город волнение при вести о появлении на побережье пиратов или о том, что граф де Фронтенак с войском, состоящим из французов и индейцев, собирается в поход на Новую Англию. Мы – свидетели погони горожан за заблудившимися коровами, погони, которая, как пишет Сьюэлл, велась «от одного конца города до другого». Перед нашим взором бостонцы собираются для обсуждения новых назначений в совет и стекаются на свое излюбленное развлечение – похороны. Когда гавань вплоть до о. Касл покрыта сплошным льдом, мы дрожим от холода вместе с бедными прихожанами и слышим, как «с печальным стуком на подносы падает» твердо замерзший разломанный святой хлеб. В городе – эпидемия оспы. Рождаемость высокая, ибо каждая добродетельная жена – «Лоза Плодовитая», но детская смертность почти не уступает рождаемости. Мы видим, как на поляне в центре города празднуется день военного обучения; ребята Старинной и Почетной артиллерии и других рот браво выглядят в мундирах. Стрельба, оживление, дамы и кавалеры закусывают в разбитых на траве палатках. Мы испытываем враждебное отношение к «красным камзолам»⁵и к ужасу своему узнаем, что королевский губернатор дал в своем дворце бал, затянувшийся до трех часов утра. Мы присоединяемся к толпе, устремившейся на Брайтон-Хилл, и присутствуем при повешении злодеев. Мы видим, как полисмены разгоняют играющих в кегли на Бикон-Хилл, прозванном нетерпимыми пуританами «холмом проституции». А вот и сам бдительный судья Сьюэлл в субботу вечером едет по Чарльзтауну или Бостону и приказывает закрывать ставни лавок. Но мало-помалу мы видим, как старая пуританская строгость уступает место новой эпохе.

В бережливой и упорядоченной Новой Англии преступность и нищенство были явлением более редким, чем в других колониях. Временно обязанных слуг сначала совсем не было, но в XVIII в. их стало уже довольно много. Однако временно обязанным слугам и другим рабочим сравнительно легко было добиться вольного положения, и рабовладение шло на убыль. Система городского управления, при которой все общественные дела решались на городских собраниях людей, имевших право голоса, вселяла уверенность в себе. В Бостоне, Нью-Хейвене и других крупных центрах появилась своя многочисленная аристократия, жившая в красивых домах, имевшая свои гербы и фамильное серебро. Там существовало настоящее и четкое классовое разграничение, и все-таки нигде на земном шаре простой народ не испытывал большего чувства собственного достоинства, чем в Новой Англии.

Среднеатлантические колонии

Население Среднеатлантических колоний было гораздо разнообразнее, космополитичнее, терпимее, менее богобоязненным и менее строгим. К началу революции в Пенсильвании и в прилегавшей к ней провинции Делавэр насчитывалось около 350 тысяч жителей. Численность населения Нью-Йорка и Нью-Джерси была не многим меньше. Как и в других частях Америки, огромное большинство поселенцев жили там с земли. В наиболее плодородных районах этих провинций землевладельцы быстро богатели. Фермеры-квакеры в Пенсильвании могли, например, хвалиться поместительными кирпичными домами, где были обои, тяжелая мебель, хороший фарфор и хрусталь. Стол, за который фермеры садились, обычно вместе со своими работниками, изобиловал простой, но разнообразной пищей. Мясо, столь редкое во многих европейских странах, здесь ели три раза в день. Предметов сельскохозяйственного оборудования становилось все больше, и к 1765 г. в Пенсильвании насчитывалось уже 9 тысяч подвод. Сельское хозяйство здесь было разнообразнее, чем в других частях Америки: тут сеялись различные злаки, тут было множество фруктовых садов, разводились различные виды скота, а многие землевладельцы держали собственные пчельники и живорыбные садки. В долине р. Гудзон образовались поместья таких аристократических семей, как Ван Ренсселеры, Ван Кортленды, Ливингстоны и другие; у них были огромные дома, с целым штатом слуг, и издольщина (вносимая ежегодно аренда) напоминала феодальные порядки. На Лонг-Айленде и в северной части провинции Нью-Йорк было также множество мелких фермерских хозяйств.

Наряду с крупными и мелкими сельскими хозяевами, в Пенсильвании и Нью-Йорке появлялось все больше купцов, торговцев и рабочих. Внешняя торговля, состоявшая преимущественно из вывоза леса, меха, зерна и других естественных продуктов и ввоза мануфактурных изделий, сахара и вин, велась в большом объеме и была весьма доходным делом. Перед самой революцией из Делавэрского залива вышло в море почти пятьсот кораблей, на борту которых находилось более семи тысяч человек экипажа, а на Гудзоне и в заливе Лонг-Айленда стояло тогда же множество других судов. Как Филадельфия, так и Нью-Йорк стали крупными центрами внутренней торговли. В то время одним из средств обогащения была отправка груженных вяленой рыбой и зерном судов в Вест-Индию, откуда они возвращались с рабами-неграми и с патокой. Другим средством наживы был обмен в Лондоне мехов из Олбани на хорошего качества материи, фарфор и мебель. Постепенно начали возникать небольшие мануфактурные предприятия. В Пенсильвании и в Нью-Йорке появились железоплавильные печи, и экспорт железа привел к тому, что британский парламент принял закон о закрытии железопрокатных заводов в американских колониях. В Нью-Йорке наладилось производство стеклянных изделий и фетровых шляп. Увеличилось благосостояние; появлялось все больше людей интеллигентных профессий. Адвокатам, жившим в главных городах, удалось добиться ведущего положения в политической жизни, и они содействовали революции в большей мере, чем многие другие группы населения.

В Нью-Йорке и даже в степенной Филадельфии общество было разнообразное, с большим лоском, чем в Новой Англии. Торговцы и судовладельцы, поддерживавшие тесную связь с Европой, вели светский и гостеприимный образ жизни. Остановившись в Филадельфии по пути в Нью-Йорк, Джон Адамс был поражен великолепием домов, изяществом серебра и изысканностью кулинарии. Нью-Йорк славился своими клубами, балами, концертами, парками для развлечений, своими кафе и домашними театральными спектаклями. В Нью-Йорке иногда устраивались такие пышные похороны, что они обходились в несколько тысяч долларов.

Любовь голландцев к веселым празднествам оказалась заразительной, и ее постепенно переняли англичане; состоятельные люди одевались по последней лондонской моде в шелка и бархат, носили пудреные парики и небольшие шпаги, а смешение религиозных сект и национальностей способствовало быстрой циркуляции идей. Филадельфия, с ее широкими улицами и чисто выметенными тротуарами, отличалась более строгой элегантностью. Она была известна своими общественными организациями, и там поощрялись те точные науки, в которых завоевали себе известность Франклин, Бенджамин Раш и ботаник Уильям Бартрам. Этот чистый, солидный, зажиточный город казался Томасу Джефферсону более внушительным, чем Лондон или Париж, а Джефферсон был тонким наблюдателем. В Нью-Йорке религиозные учения стали настолько либеральными, что духовенство начало жаловаться на вольнодумство, и нигде в Британской Америке политические страсти так не разгорались, как там. В Пенсильвании, где преобладали квакеры, люди были консервативнее. Но перед самой революцией господствующему в политических делах влиянию квакеров был нанесен сильный удар со стороны ирландских шотландцев и немцев.

Среди населения этих Среднеатлантических штатов был большой процент негров. Квакеры были убежденными противниками рабства. В позднейший колониальный период из их среды вышел известный во всем мире противник рабства Джон Вулмен, «человек прекрасной души», как охарактеризовал его Лэм. В среде ирландских шотландцев и немцев рабовладельчество тоже не привилось; они трудились собственными силами. Однако рабство было распространено в городах и в расположенных вдоль р. Гудзон поместьях. В общем, жизнь среднеатлантических провинций была поставлена на более широкую ногу, чем в Новой Англии. Не только люди, но и климат и земля были жизнерадостнее. Ничто на Севере не могло сравниться с новогодним весельем в Нью-Йорке, где на заре гремели орудийные залпы, где господа отправлялись с новогодними визитами к знакомым, угощавшим их изысканными кушаньями и таким количеством вина и пунша, что нередко домой их везли уже в карете. Ничто на всем Севере не могло полностью сравниться с приемом нового королевского губернатора в Нью-Йорке или с торжествами в поместьях по случаю женитьбы старшего сына.

Южные колонии

Южные колонии, в особенности самые богатые и влиятельные из них – Вирджиния и Южная Каролина, имели три характерные черты. Во-первых, преобладание сельского образа жизни (Чарлстон и Балтимор были единственными более или менее крупными городами); во-вторых, наличие больших поместий с целыми армиями рабов, с великолепными барскими домами, с жизнью, поставленной на широкую ногу; в-третьих, резкое классовое расслоение общества. Высший класс белых состоял из состоятельных плантаторов, часто аристократического происхождения, из среды которых выдвигались на редкость одаренные политические деятели; средний класс состоял из мелких плантаторов и фермеров и из небольшого числа торговцев, комиссионеров и рабочих мануфактур. Низший класс состоял из так называемых белых бедняков, а под этими тремя классами находилась четвертая категория людей – рабы. К 1770 г. число невольников в Вирджинии составляло почти половину всего населения провинции в 450 тысяч человек; в Мэриленде – треть всего населения, исчислявшегося примерно в 200 тысяч, а в Южной Каролине на каждого белого приходилось по два негра.

Разбросанность населения была вызвана плантаторской системой, при которой каждое поместье было в значительной мере самодовлеющей единицей, и – отталкиванием южан от городской жизни. Крупные помещики завязывали непосредственные торговые связи с Англией и с северными городами Америки и не очень нуждались в услугах торговцев. Что касается рабовладения, оно фактически уничтожило многообещающий ремесленный промысел. Вирджиния тщетно принимала законы, направленные к тому, чтобы создать крупные города (например, требование, чтобы каждый округ провинции выстроил дом в Уильямсберге), – к началу революции самым крупным центром в колонии был Норфолк (примерно 7 тысяч жителей), а в Уильямсберге имелось всего около 200 разбросанных домов. В 1732 г. полковник Бёрд писал о Фредериксберге, что кроме городского головы там жили «торговец, портной, кузнец, писарь да дама, совмещавшая медицинскую практику с хозяйкой кафе». В других районах Юга положение было примерно таким же. Чарлстон накануне революции представлял собой провинциальный городок с немощеными песчаными улицами и с населением в 15 тысяч человек, из коих половина были негры. Балтимор был довольно примитивным портом, примерно такой же величины, как и Чарлстон; торговля его находилась в прямой зависимости от поступавших из глубинки сельскохозяйственных продуктов. Отсутствие городов имело неблагоприятные последствия. В Бостоне уже в 1690 г. выходила газета, тогда как «Вирджиния газетт» появилась лишь в 1736 г. Первый профессиональный театральный спектакль в Вирджинии был дан лет через двадцать пять после революции, а зависимость прибрежной полосы от более предприимчивых частей страны даже в таких товарах, как, например, метлы, стулья, мотыги и глиняная посуда, вызывала жалобы наиболее дальновидных политических деятелей.

Крупные плантации Вирджинии, Мэриленда и Южной Каролины были разбросаны по всей низменности и обычно прилегали к какой-нибудь реке или к заливу, что давало возможность водного сообщения. В каждом поместье был барский дом, обычно кирпичный или каменный, амбары, кузница, курятник и другие постройки, а также разбросанные хижины негров. Во многих больших поместьях, вроде Фаунтен-Рок генерала Ринггольда, Уэстовер Уильяма Бёрда, Гастон-Холл Джорджа Мейсона или поместья Джона Ратледжа близ Чарлстона, дома были поистине прекрасной архитектуры, с замечательной отделкой; их залы имели паркетные полы; в домах были красивые лестницы и просторные комнаты. Лучшие из этих особняков обставлялись мебелью красного дерева иногда отечественного производства, но чаще – привезенной из Англии; столовое серебро было массивным – тоже из Лондона; портьеры – из шелка или бархата; на стенах висели фамильные портреты и гравюры (любимым художником был Хогарт), а домашние библиотеки были очень обширны. В библиотеке поместья Роберта Картера Номини-Холл было свыше тысячи пятисот томов, а у Уильяма Бёрда Третьего – более 4 тысяч. Многие плантаторы имели дома в Аннаполисе, Уильямсберге, Чарлстоне, куда они отправлялись осенью в своих семейных каретах на сезон балов, обедов, карточной игры, скачек, а также для того, чтобы заниматься политикой. Плантаторов часто упрекали в праздности. Однако хорошее управление большой плантацией требовало немало труда и забот. Вашингтону приходилось тяжело работать, руководя Маунт-Верноном, а владелец Номини-Холла Роберт Картер, которому принадлежали разбросанные по всей Вирджинии 60 тысяч акров земли, текстильные предприятия, ремесленные мастерские, различные рудники, а также часть железоделательного завода, был занят по горло. Плантаторов упрекали также в отсутствии интеллектуальных запросов, но они принимали живейшее участие в политике, занимали большинство выборных должностей и на редкость талантливо выступали устно и письменно по вопросам управления государством. К тому же многие из них занимались наукой и даже добились избрания в Лондонское королевское общество.

Мелкие плантаторы и фермеры Юга, типичным представителем которых был отец Томаса Джефферсона Питер, который приобрел дешевую приграничную землю благодаря тому, что сам произвел съемку и собственноручно помог расчистить землю, были людьми работящими, умными, бережливыми. Они вырубали леса, строили скромные дома, приобретали имущество. Многие возделывали большие пространства с помощью невольников; некоторые, как Питер Джефферсон, женились на дочерях аристократов. Это были люди особой закалки – самоуверенные, независимые и преисполненные решимости сохранить свои британские свободы. Пусть им недоставало светского лоска и образования, зато у них было много здравого смысла, и из их среды вышли такие блестящие политические деятели демократического толка, как Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон и Патрик Генри. Надо сказать, что различие между высшим и средним классом на Юге подчас становилось расплывчатым; большую роль в этом отношении играли браки, связывавшие представителей двух разных классов. В Мэриленде более, чем в других провинциях, в XVIII в. наблюдалась определенная тенденция к дроблению слишком больших, громоздких поместий на небольшие, но доходные фермы. Купцы и адвокаты стояли на социальной лестнице несколько ниже помещиков, а к купцам в течение нескольких поколений относились так же пренебрежительно, как и в Англии. Торговые центры, подобные Балтимору и Норфолку, занимали несомненно более низкое место, чем столицы колоний. Однако спекулятивная продажа земли процветала в высших кругах общества Юга не меньше, чем на Севере. В 1737 г. Уильям Бёрд Второй основал г. Ричмонд путем раздробления поместья в верховьях р. Джеймс и продажи его в качестве отдельных городских участков.

Низшее сословие белого населения Юга было отделено от других резкой гранью. Некоторые были осужденными, другие отпущенными должниками и временно обязанными слугами. Приехав сюда из Европы, они опустились в условиях «пограничной» жизни и стали элементом неграмотным, грубым, неосевшим, презираемым даже неграми. Разумеется, сам факт подписания кабального договора не являлся позорным. Многие чрезвычайно достойные эмигранты оплачивали путь в Америку обязательством отработать его стоимость. Среди них были ремесленники из Англии и из стран континентальной Европы – столяры, портные, ювелиры, оружейные мастера и т. п., – которые могли бы придать Югу гораздо более промышленный характер, если бы не быстрое распространение рабовладения. Из Флитской тюрьмы в Лондоне бежало и спаслось путем заранее подготовленной эмиграции немало достойных людей, а среди перевозимых в колонии каторжников многие совершили лишь небольшие правонарушения. В тяжелые времена многие британцы совершали мелкие проступки лишь для того, чтобы попасть за океан. По их прибытии кабальный срок этих людей продавался тому, кто больше предложит. Тем не менее на Юге появился довольно крупный элемент неоседлых, безынициативных и мятежных людей, из которых выходили ленивые фермеры и плохие горожане. Со временем наука установила, что климат, плохое питание и желудочные заболевания были более виновны в лености и своенравии этих людей, чем их врожденные качества. К тому же презрение к физическому труду было вызвано наличием рабов. В дневнике Уильяма Бёрда, который он вел во время одной геодезической экспедиции («История границы между Вирджинией и Северной Каролиной»), мы находим юмористическое описание этого бродячего люда, довольствовавшегося минимальным комфортом, враждебно относившегося к законам, налогам и официальной церкви и любившего «блаженство праздности».

Рабов-негров покупали, главным образом, на западном побережье Африки, между Сенегамбией⁶на севере и Анголой на юге. В начале XVIII в., когда была ликвидирована монополия Королевской африканской компании, торговля рабами перешла в руки целого ряда фирм и отдельных лиц, американцев и англичан. В Бостоне, Ньюпорте, Нью-Йорке и в южных портах многие составили себе состояние именно посредством работорговли. Наиболее активной работорговля была, по-видимому, в Чарлстоне, где на этом поприще конкурировали многие фирмы. В течение первых лет второй половины XVIII в. Генри Лоуренс, видная фигура на невольничьем рынке, писал, что плантаторы приезжали из далеких мест и охотно предлагали за сильных молодых негров до 40 фунтов стерлингов. В то время как на Севере ввозившие рабов люди обычно продавали их покупателям за наличные, на Юге невольники часто целыми партиями поступали в руки торговцев и других посредников, обменивавших их на табак, рис или индиго. Рабы, работавшие на плантациях, получали грубую одежду, жили в примитивных хижинах, тяжело трудились на полях под строгим надзором. С рабами-слугами, работавшими при доме, обращались обычно лучше. Как на Севере, так и на Юге вскоре появилось много мулатов. По мере того, как росло количество рабов на Юге, на больших табачных и рисовых плантациях временно обязанные слуги и другие белые работники становились все более редким явлением.

Совершенно очевидно, что Новая Англия и низменная часть Юга были совершенно непохожи друг на друга по своему укладу, а Среднеатлантические колонии совмещали в себе характерные черты двух других групп колоний. В Новой Англии процветали только небольшие фермерские хозяйства, а в Вирджинии, в Южной Каролине и в Джорджии – крупные плантации. В Новой Англии люди трудились собственными руками, в условиях бодрящего климата; в Вирджинии же, под палящим солнцем, тяжелую работу выполняли целые армии рабов под надзором погонщиков. В Новой Англии из-за того, что владения были небольшие, а пространства неосвоенной земли – велики, родители поровну делили свои поместья между детьми; на Юге же, где трудно было разделить возделываемые невольниками большие плантации без нанесения ущерба их доходности, укоренилась система майората. В Новой Англии колонисты постоянно общались друг с другом, так как селились вместе, ради сохранения своих церковных общин; на Юге, напротив, приходам придавалось мало значения, а плантации охватывали такие большие пространства, что для возникновения поселков не было никакой возможности. В то время как в Новой Англии город являлся естественной единицей административного управления (хотя были и округа), на Юге именно округа стояли на первом месте. В Новой Англии, в общем, придерживались принципа, что местные общественные должности должны занимать люди, избранные народом; на Юге некоторые должности занимались лицами, назначенными властями, а некоторые – людьми, избранными аристократической кликой. Так, например, церковные прислужники не избирались приходом, а назначались своими предшественниками. Пуритане, хотя они и не были тем жестким, фанатичным и несчастным народом, каким их часто изображают, были людьми сознательными и с внутренней дисциплиной. Южане были людьми более жизнерадостными, более свободными и больше любили удовольствия. Среднеатлантические колонии стояли посередине не только в географическом отношении, но и во всех других.

Однако, к концу XVIII в., когда увеличилась численность населения и возросли богатства, когда общество усложнилось, отдельные социальные и экономические группы уже нельзя было четко разграничивать по географическому признаку. Купцы Чарлстона и Портсмута, Норфолка и Бостона, с их конторами, где сновало множество клерков, с красивыми домами, с обстановкой из красного дерева, столовым серебром и зеркалами, имели между собой много общего. Какой-нибудь Лоуренс и Хэнкок в гостях друг у друга сразу почувствовали бы себя как дома. Рабочие мануфактур, грубые, буйные люди, преисполненные сознания классового радикализма, готовые по малейшему поводу покинуть таверну и ватагой ринуться в драку, были во многом схожи друг с другом на всем побережье от Каролины до Массачусетса. Владельцы небольших ферм, расчетливые, работящие, нередко почти целиком сами обеспечивавшие себя всем необходимым, были такими же в Нью-Гэмпшире и в Пенсильвании, как в Мэриленде и в Вирджинии. Что же касается пионеров Хинтерланда, они повсюду имели одни и те же качества.

Хинтерланд

Четвертый крупный район страны, пограничная полоса, или Хинтерланд, окончательно оформился в XVIII в. Он простирался на севере от тех мест в Зеленых горах, где действовали отважные отряды вермонтцев, известных под названием «зеленогорских ребят», и лесных прогалин долины р. Мохок, вдоль восточных склонов Аллеганских гор, через долину Шенандоа в Вирджинии и доходил до Пидмонского плато в Каролинах. Здесь жили грубоватые, простые, неустрашимые люди чисто американского склада.

Покупая дешевую землю по шиллингу за акр или просто овладевая ею, они расчищали в лесах прогалины, выжигали кустарник и между пнями сеяли кукурузу и пшеницу. Из стволов грецкого и американского ореха, а также хурмы они сооружали простые бревенчатые хижины, замазывали щели глиной и в окна вставляли бумагу, вымоченную в сале или в медвежьем жиру. Мужчины носили домотканые охотничьи рубахи и штаны из оленьей кожи. Женщины тоже ходили в домотканой одежде. Прялка и ткацкий станок были в каждом доме. Скрепляя доски шпинями, пионеры делали из них столы и стулья, а муку мололи в выдолбленных колодках; они ели деревянными ложками и ходили в кожаных мокасинах или вообще босиком. Пища их состояла из жареной оленины, диких индюшек, куропаток или рыбы, пойманной в ближайшей реке. Для защиты от нападения индейцев поселенцы строили форты у центрально расположенных источников воды. Стены блокгаузов и складов были настолько толстыми, что пули их не пробивали. У этих поселенцев были свои пышные празднества: веселые пиршества у костра на политических сходках, где целиком жарили быков; пляски и возлияния на новоселье молодоженов; состязания в стрельбе; совместное шитье одеял из цветных лоскутов; балы, на которых танцевали вирджинский танец. Как и в наиболее глухих местах Шотландии и Ирландии, немалое разнообразие вносили в жизнь кровная вражда и просто драки. На границе Пенсильвании мстительные битвы велись ирландскими шотландцами и немцами. В Вирджинии и в обеих Каролинах для поединков не существовало никаких правил, и нередко приходилось видеть мужчин, потерявших глаз потому, что им захотелось с кем-то помериться силами. Все поселенцы Хинтерланда недружелюбно относились к индейцам. Несмотря на то что некоторые индейские племена были дружественными, колонисты, как правило, находились в постоянном состоянии войны с дикой природой и с индейцами, в результате чего у них выработалась бдительность, суровость и своего рода клановая солидарность.

Из среды колонизаторов Хинтерланда выходили такие самобытные и энергичные купцы, торговавшие с индейцами, как Джордж Кроган на Севере и многосторонний, образованный Джеймс Адэр на Юго-Западе. И тот и другой дружили с индейцами и были людьми чрезвычайно предприимчивыми и предвидевшими стремительное развитие Запада. Кроган в более поздний колониальный период приложил все старания к тому, чтобы ирокезы в Нью-Йорке не предпринимали враждебных действий. Он осваивал земли в верховьях р. Огайо. Адэр хвалился тем, что знал, как утверждал, две тысячи миль индейских троп.

Из пограничной полосы вышли такие крупные земельные спекулянты, как Ричард Гендерсон в Северной Каролине, который незадолго до революции решил скупить у племени чероки большую часть территории нынешнего штата Кентукки и превратить ее в своего рода частную колонию. Хинтерланд дал также таких отважных воинов, как Роберт Роджерс из Нью-Гэмпшира, принадлежавший к ирландским шотландцам, человек, ставший героем северо-восточной границы во время англо-французской войны, и Джон Севьер, утверждавший, что «выдержал тридцать пять сражений и одержал тридцать пять побед» на территории Теннесси. Там появились люди, олицетворявшие пионерскую неутомимость, как Даниэль Бун из Северной Каролины, семья которого переехала в Америку из Девоншира. В 1769 г. он проник сквозь волшебные ворота Камберлендского ущелья, пересекающего неприступную стену Аппалачей и ведущего в Кентукки. Благодаря целому ряду совершенных им в одиночестве исследовательских экспедиций, Бун многое сделал для того, чтобы люди узнали о природных богатствах Кентукки; он оказал большие услуги Гендерсону и другим колонистам. Но самое важное то, что пограничная полоса породила упорных пионеров-фермеров, непрестанно расширявших территорию поселений и вместе с этим – цивилизации.

Хинтерланд был местом лишений и опасностей, но для многих землей неотразимо привлекательной и новой. От повествований Уильяма Бёрда так и веет прелестью благодатного края. Описывая, как, следуя границе, он добрался до глуши, Бёрд говорит о сладких гроздьях белого и черного винограда, обвивавшего деревья до самой верхушки; о том, как на каждом шагу подымаются вспугнутые стаи диких индеек; о множестве голубей, чьи стаи, совершая перелет от Мексиканского залива в Канаду, подчас затмевали небо и даже ломали крупные ветви дубов и шелковиц. Он описывает пузатых медведей, неуклюже переплывавших реку; питавшихся дикими плодами опоссумов и волков, вой которых «развлекал» их почти всю ночь; лениво жевавших траву бизонов, из которых спутникам Бёрда удалось убить одного сильного двухгодовалого самца. Бёрд упоминает об осетрах, летом гревшихся на солнце у самой поверхности реки. Он рассказывает о залежах белого мрамора с пурпуровыми жилками, о прозрачных реках, на песчаном дне которых слюда блестит, словно золото; о богатых лесах, где растут дуб, гикори и робиния; о далеких горных вершинах, озаряемых лучами заходящего солнца. Бёрд подмечает легкую дымку на небе, когда индейцы племени катавба или тускарора поджигали хворост, чтобы выкурить дичь. Он описывает волнение, охватывавшее его группу, когда случалось набрести на индейский лагерь и наблюдать, как сурово и благородно держат себя мужчины, в облике которых было «что-то величественное и даже священное»; как хороши не слишком опрятные и не слишком целомудренные, но робевшие перед белыми мужчинами девушки с кожей цвета меди. Многие пионеры, вкусившие прелесть дикой глуши, навсегда предпочитали ее любой иной среде.

Культура

В ходе позднего колониального периода культура в отдельных местах начала пышно расцветать. Образованию придавалось особенно большое значение в Новой Англии, где (за исключением Род-Айленда) получение элементарного образования было обязательным еще в самые ранние колониальные времена. В результате возникло довольно много начальных школ. Два колледжа – Гарвард и Йель – процветали; два других – Дартмутский и Род-Айлендский – начали прочно закреплять свои позиции. Гарвард, имевший хорошие кирпичные здания, библиотеку из пяти тысяч томов, хорошо оборудованную лабораторию, не во многом уступал лучшим европейским университетам того времени по преподаванию богословия, философии и классической литературы.

Из Среднеатлантических колоний только в Мэриленде была создана сеть народных школ, да и те были плохо организованы. У квакеров и немцев были свои школы, находившиеся в известной мере под церковным надзором, а в Пенсильвании существовал ряд частных школ. В провинции Нью-Йорк было несколько хороших городских школ на Лонг-Айленде и несколько начальных школ в самом городе Нью-Йорке, но всеобщей системы образования там не было. В Америке в то время существовало немало частных школ, из коих многие были основаны священниками. Ректор школы в Вирджинии Джонатан Ваучер, например, брал 20 фунтов стерлингов за каждого мальчика; в числе его учеников был, между прочим, и пасынок Вашингтона. Богатые плантаторы Вирджинии и обеих Каролин нанимали частных воспитателей из Англии и из колоний Севера, обучавших детей чтению, письму, арифметике, латыни и греческому. Только в Вирджинии и в Южной Каролине существовало по две бесплатных школы. В Среднеатлантических колониях и в колониях Юга был создан ряд колледжей: Колледж Вильгельма и Марии в Вирджинии, воспитанником которого был Джефферсон и многие другие видные общественные деятели; Филадельфийский колледж, который сейчас называется Пенсильванским университетом и созданию которого немало содействовал Франклин; Принстонский колледж, а в Нью-Йорке – Королевский колледж (ныне Колумбийский университет), где в свое время учились Александр Гамильтон и губернатор Моррис. Состоятельные люди в Нью-Йорке и на Юге часто посылали своих сыновей в английские университеты и в лондонские юридические корпорации, готовившие адвокатов.

В колониях выходили газеты, журналы, альманахи и даже книги большого литературного значения. Первый печатный станок был установлен в 1639 г. в Кембридже, и работа его не прекращалась. Накануне революции в Бостоне выходило пять газет, а в Филадельфии – три. Книготорговцы заняли видное положение в колониальном обществе. Был основан ряд библиотек. Бостонская библиотека, например, была создана еще в 1656 г. В 1771 г. один филадельфийский издатель ввез из-за океана тысячу экземпляров «Комментариев» Блэкстона и сам дополнительно издал еще тысячу. Двум американским писателям удалось получить признание в Европе. Это – богослов и философ Джонатан Эдвардс и Бенджамин Франклин, стяжавший известность и как ученый, и как беллетрист. Состоятельный судья Сэмюэль Сьюэлл, упрямый янки, консерватор и неутомимый администратор, и полковник Уильям Бёрд, образованный вирджинский плантатор, член Лондонского королевского общества и первый человек вирджинского общества, – вели дневники, которые, как и «Журнал» Джона Вулмана, никогда не будут преданы забвению. Простой фермер, квакер Джон Бартрам, тонкий наблюдатель природы, был назван знаменитым шведским ботаником Карлом фон Линнеем «величайшим в мире доморощенным ботаником». Неутомимо трудившийся Кадвалладер Колден из Нью-Йорка прославился «Историей пяти индейских народов». Пенсильванец Дэвид Риттенхауз стал известен во всем мире как астроном и математик. Вирджинец Джон Митчелл, член Королевского общества, был заслуженным ботаником, медиком и специалистом по сельскому хозяйству. Ученый-богослов Коттон Мэзер в Новой Англии, прозванный «литературным бегемотом», издал не более и не менее как 383 книги и брошюры, из коих одни его «Американские чудеса Христа» представляют целую библиотеку. Одного из историков позднего колониального периода – Томаса Хатчинсона, жившего в Массачусетсе, – и по сей день с удовольствием читают, извлекая из его сочинений полезные сведения. Были в колониях и хорошие художники. В частности, знаменитый Бенджамин Уэст, поехавший незадолго до революции в Англию, сменил сэра Джошуа Рейнольдса на посту президента Королевской академии.

О культурном росте колоний можно судить по «Автобиографии» Франклина. Франклин родился в 1706 г. в Бостоне. Его семья была очень велика, и он помнил, что за столом сидело тринадцать человек детей. Франклин, в сущности, был самоучкой. Его отец, выходец из Нортгемптоншира в Англии, имел небольшую библиотеку, где помимо схоластических богословских трудов были также: «Очерк о проектах» Дефо, «Очерки о добре» Коттона Мэзера и «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. В двенадцать лет, будучи подмастерьем печатника, способный Франклин прочел другие книги: Беньяна, Локка, Шефтсбери, Коллинса и переводы некоторых классических произведений. За несколько пенсов он приобрел томик «Зрителя» Аддисона, вселившего в него страстное желание самому писать очерки. Когда же Франклин отправился в Филадельфию совершенствоваться в науках, он увидел, что там литература уже начала прививаться. У печатника Кеймера был «старый, расхлябанный станок и небольшой ящик сносившегося английского шрифта». Вернувшись в Филадельфию после краткого пребывания в Англии, неутомимо предприимчивый Франклин принялся усовершенствовать этот квакерский город.

Он основал «клуб взаимного усовершенствования», в котором сначала насчитывалось девять членов, а впоследствии появился ряд ответвлений, оказавших большое влияние на окружавшую клуб среду. В 1731 г. Франклин организовал первую в Америке открытую платную библиотеку, которая стала быстро расти. Он основал также академию, впоследствии превратившуюся, благодаря пожертвованиям Пеннов и других, в университет. Он создал журнал, который должен был избегать полемики и печатать подлинные новости – «Сатердей ивнинг пост». В 1743 г. он основал Американское философское общество. В «Автобиографии» Франклин рассказывает о поразительном впечатлении, которое производили красноречивые проповеди Джорджа Уайтфилда, умевшего заставить раскошелиться даже скуповатых квакеров. Он говорит о том, что в таких домах, как его собственный, на смену глиняной посуде и оловянным ложкам пришли фарфор и серебро, и указывает, что была введена прививка от оспы; кстати – Франклин никогда не мог себе простить потерю четырехлетнего сына, которому вовремя не сделал прививки.

Науки всегда интересовали Франклина. Однажды, запустив в небо бумажного змея, он произвел знаменитый опыт, давший повод французскому сочинителю эпиграмм заявить, что он «вырвал молнию у неба». Политическая деятельность Франклина, оправдавшая вторую часть эпиграммы: «…и скипетр у тирана» – приняла весьма серьезный оборот в 1754 г., когда он явился делегатом Пенсильвании на первом межколониальном съезде – на так называемом Олбанском конгрессе. С 1753 г. по 1774 г. Франклин занимал должность заместителя начальника почтового управления колоний. То, что он сделал для улучшения доставки почты, немало способствовало развитию американской культуры. Жизненный путь Франклина показывает, как много можно было извлечь из культурных ресурсов колоний и как много мог сделать для их развития талантливый общественный деятель.

Накопление материальных богатств увеличивалось; строились прекрасные дома; пища становилась все утонченнее, а одежда – все роскошнее; светские встречи становились обычным явлением. К 1750 г. во всех приатлантических колониях среди состоятельного слоя можно было встретить людей, знакомых с лучшими плодами европейской мысли. Бостон и Нью-Йорк, Филадельфия и Чарлстон ничуть не уступали по элегантности европейским городам, за исключением Лондона и Парижа. Одновременно под напором колонизации западная граница непрерывно отодвигалась вглубь страны, и по горным проходам Аппалачей первые переселенцы хлынули в Огайо и Кентукки. Отважным пионерам пограничья, вооруженным длинным ружьем да топором, и дела не было до роскоши, мод и идей: их призвание было – подчинить себе глушь. Между светскими плантаторами и купцами, с одной стороны, и истреблявшими индейцев пионерами – с другой, находился многочисленный средний класс типичных американцев 1775 г. Это были фермеры-йомены, мелкие плантаторы, мускулистые мастеровые, суетливые торговцы. Почти все они не знали ни одной страны, кроме Америки, но американский образ жизни был им по вкусу. Они были верными подданными короля, уважали Англию, гордились своими правами людей, родившихся на британской территории, но где-то в подсознании понимали, что у Америки – собственная историческая судьба.

Колониальное наследие

Некоторые стороны доставшегося Соединенным Штатам от колониального периода наследия ясны с первого взгляда. Важнейшим фактором оказалось наличие общего английского языка. Это был тот связующий элемент, благодаря которому образование подлинной нации оказалось возможным. Другим ценнейшим элементом был долгий и постоянно углублявшийся опыт в области представительной формы правления. Нам это может показаться вполне естественным, но нельзя забывать, что ни французские, ни испанские колонии не ввели у себя представительной системы управления. Только англичане позволили колонистам учредить народные собрания и создать такую форму правления, при которой избиратели и депутаты принимали на себя обязательства политического характера. В результате у британских колонистов выработался политический склад ума и появился политический опыт. Не менее важным элементом колониального наследия было уважение к фундаментальным гражданским правам. Колонисты столь же твердо стояли за свободу слова, печати и собраний, как и оставшиеся дома англичане. Пусть эти права не были полностью обеспечены, колонисты к ним неуклонно стремились. Такое же значение имел и повсеместный дух веротерпимости в колониях, где считали, что различные вероисповедания не только могут, но и должны жить в дружбе. Любая религия пользовалась защитой британского флага; и после 1763 г., несмотря на традиционный страх перед католицизмом в Англии, парламенту даже пришлось иметь дело с обвинением со стороны колонистов в том, что он чрезмерно благоволит к этой религии. Не менее ценным был дух национальной терпимости. Англичане, ирландцы, немцы, гугеноты, голландцы, шведы – все общались друг с другом и заключали смешанные браки, не придавая особого значения национальному различию.

Следует упомянуть и о проявившемся в колониях чрезвычайно сильном духе частного предпринимательства. Индивидуализм всегда был характерен для Англии, но в новых условиях, под влиянием условий жизни в богатой, но трудовой стране, он проявился с особой силой. Англичане никогда не допускали, чтобы в их колониях возникли монополии, которые подавили бы частную инициативу, как это случилось во французских и в испанских колониях. В результате любая новая возможность стимулировала предпринимательство. Все эти аспекты колониального наследия – сокровище несравненно более ценное, чем любые груженные золотом суда или алмазные россыпи.

В колониальное время в Америке укоренились две специфически американские идеи. Первая – это идея демократии, демократии в том смысле, что каждый человек имеет право хотя бы на приблизительное равенство возможностей. Тысячи поселенцев приезжали в Новый Свет именно в поисках возможностей для себя, а главное, для своих детей. Они мечтали создать такое общество, где у каждого были бы хорошие шансы на успех, где человек мог бы подняться с самых низов на самую вершину. Это стремление к равенству возможностей впоследствии привело к целому ряду перемен в социальной структуре Америки, ломавших самые различные социальные привилегии. Оно привело к значительным изменениям в области образования и интеллектуальной жизни, сделав Америку страной с самым высоким средним уровнем образования в мире. Оно привело к коренным политическим сдвигам, давшим простому человеку большой контроль над правительством. Стремление к равенству возможностей оказалось мощным катализатором улучшения жизни широких народных масс.

Вторая специфически американская идея состояла в предчувствии особой судьбы американского народа и таких широких возможностей преуспевания, каких едва ли мог бы добиться другой народ. Богатство страны, энергия населения и общая обстановка свободы вселяли в американцев бодрый оптимизм и наступательную самоуверенность. Этой уверенности в на редкость счастливой судьбе суждено было стать одной из главных движущих сил быстрого распространения американского народа по всему континенту. Подчас эта уверенность играла и отрицательную роль. Иногда вместо того, чтобы внимательно обдумать тот или иной вопрос, американцы полагались «на авось»; уверенность в успехе нередко приводила их к самодовольству, в то время как необходимо было подойти к себе критически. Тем не менее, наряду с идеей демократии, вера в особую судьбу Америки придала американской жизни свежесть, размах и бодрость, равных которым нигде не найти. Новая страна была землей обетованной, землей надежды, землей непрестанно расширявшихся горизонтов.

Глава 3
Имперская проблема

Англо-французские войны

Британские колонии в Америке крепли и разрастались, и столкновение на севере, западе и юге с французами и испанцами было неизбежно. Неизбежно было и то, что в европейские англо-франко-испанские войны были вовлечены и подданные этих стран в Новом Свете, ибо Америка никогда не жила в полной изоляции от остального Западного мира. Эпическую страницу североамериканской истории составляет ряд важнейших конфликтов между латинскими и англосаксонскими народами, конфликтов тем более драматических, что столкнулись не только народы, но идеи и культуры. Это были войны между абсолютизмом и демократией, между строго дисциплинированным деспотизмом и свободными учреждениями, между сторонниками одной нетерпимой веры и относящимися терпимо друг к другу приверженцами многих вероисповеданий. На фоне огромных диких просторов, с участием индейцев, под руководством очень способных военачальников (Фронтенака, Монткальма, Вульфа, Амхэрста, Вашингтона) – эти войны были отмечены эпизодами дикой жестокости, высокого героизма, мастерской стратегии. А победа означала господство над континентом.

Испанцы первыми прочно закрепились в Северной Америке. Вскоре после открытия Нового Света Колумбом они заняли главные острова Вест-Индии. В 1519 г. Эрнан Кортес, человек необычайного упорства, вторгся с небольшим войском в самый центр Мексики, разгромил войска императора ацтеков Монтесумы и захватил страну. Двадцать лет спустя другой испанский дворянин, обладавший железной волей, Эрнандо де Сото, высадился во Флориде (где испанцы еще раньше пускались в ряд неудачных авантюр), разгромил индейцев, оставил за собой гарнизон и с отрядом в шестьсот человек в течение четырех лет блуждал по огромной территории теперешних южных штатов, доходя на западе до Оклахомы и Техаса. Другие испанские завоеватели, в особенности Коронадо, используя Мексику как базу, проводили экспедиции в северном направлении в поисках таких сказочных чудес, как, например, «семь городов», будто бы расположенных на большой высоте, ворота которых должны были быть выложены драгоценными камнями, а на улицах – трудились мастера золотых дел. В 1565 г. испанцы основали свое первое поселение во Флориде, названное в честь св. Августина (нынешний Сент-Огастин). Еще в XVI в. испанские войска и духовенство, после кровавых сражений, установили свою власть на территории нынешнего Нью-Мексико, и в течение долгого времени сонная провинция управлялась из города Санта-Фе длинной чередой военных губернаторов. Тем временем смелый миссионер-иезуит итальянского происхождения Эусебио Франциско Кино исследовал нижнюю Калифорнию и территорию нынешнего штата Аризона. Он крестил изумленных индейцев и строил часовни. Но сама Калифорния была оккупирована отрядом испанских войск только в 1769 г. С испанцами прибыли и францисканские миссионеры, которых возглавлял Хуниперо Серра. При их участии были основаны города Сан-Диего и Монтерей.

Французы закрепились в Канаде лишь незадолго до того, как английские колонисты поселились в Вирджинии. Правда, бретонский путешественник Жак Картье еще в 1535 г. донес французский флаг вверх по р. Святого Лаврентия до того места, где теперь находится Монреаль, а лет двенадцать спустя он безуспешно пытался колонизировать часть новой территории, но враждебное отношение индейцев и лютые зимние морозы вынудили разочарованных колонистов вернуться домой. Основатель Новой Франции – Сэмюэль Шамплен появился только в 1603 г. Ему тогда было тридцать шесть лет. Этот опытный военный и мореплаватель так хорошо описал свои приключения в районе Карибского моря, что король назначил его королевским географом. В 1608 г. он заложил основание Квебека, первого постоянного поселения в Новой Франции, а год спустя в исследовательских целях присоединился к группе гуронов и алгонкинов, воевавших с ирокезами. Он переправился через озеро, впоследствии названное его именем, и близ Тикондероги стрелял из мушкета во враждебных дикарей. Иные полагали, что именно этот инцидент явился причиной продолжительного враждебного отношения ирокезов к французам; однако вражда эта была скорее результатом географических условий и торговли пушниной, в которой Союз пяти наций являлся естественным посредником между англичанами и племенами, жившими дальше на запад. Компания Новой Франции, созданная в 1628 г. под эгидой Ришелье, несколько оживила колонизацию, а в 1661 г., после того, как Людовик XIV стал полным хозяином Франции, а мудрый Кольбер – главным министром, королевские власти начали оказывать канадским поселениям широкую поддержку.

Колониальные затеи испанцев, французов и англичан имели то общее, что они носили довольно случайный характер, но в остальном они сильно отличались друг от друга. Испанские завоевания были связаны с покорением довольно многочисленного оседлого и трудолюбивого туземного населения малым числом предприимчивых военных, торговцев и авантюристов, стремившихся к быстрой наживе. Это означало, что Испания перенесла в Америку многие особенности феодальной системы. Несколько тысяч упорных и жестоких конкистадоров подчинили себе вскоре миллионы индейцев. Гуманные церковные деятели, подобно Лас-Казасу, пытались смягчить суровый испанский режим, но попытки эти оказались довольно безуспешными. Испанцы открыли богатые рудники, в которых они заставляли работать десятки тысяч индейцев, немилосердно их эксплуатируя. Они создали огромные ранчо, где занимались животноводством, а также производили такие тропические продукты, как сахар, ваниль, какао и индиго. Испанцы были хозяевами; индейцы, негры (которых вскоре начали ввозить в особенно большом количестве в Карибские страны и в Португальскую Бразилию) и потомство смешанной крови трех рас были крепостными и рабами. Эта система производила большие богатства, но они шли в жадные руки небольшого числа людей, тогда как массы продолжали оставаться нищими. Среднего класса там, в сущности, не возникло. Испанцы охотно становились владельцами ранчо, священниками, военными, но не любили заниматься торговлей или промышленностью. Иностранцев, в особенности протестантов, в испанские владения не пускали, и терпимости там не существовало. Не было там и представительных органов, – если не считать редких городских советов, – и вся власть, исходившая сверху вниз, была иерархической.

В то же время испанцы и португальцы распространили христианство среди миллионов дикарей, обучили туземцев новым ремеслам, более передовым методам земледелия, развели на своих землях миллионы рогатого скота; приобщили их к некоторым основам европейского образования;

создали университеты, где изучались произведения классиков и Отцов Церкви. Пусть неравномерно и лишь поверхностно – они все же распространили цивилизацию на огромных пространствах к югу от Рио-Гранде.

Французы приезжали в Америку в малом числе, и цивилизация их была обусловлена, главным образом, географическими и экономическими условиями, самодержавием французской власти и католической церковью. Их не соблазняло серебро, золото или владение ранчо, а рыба и пушнина. Они проникали на холодную и негостеприимную территорию, где жили кочевники-индейцы, из коих многие враждебно к ним относились. Чем дальше они уходили вглубь континента, тем больше пушнины они могли приобрести. Поэтому, создав ряд слабых сельскохозяйственных поселений, они стали все дальше проникать вглубь страны и устанавливать там свои посты. При этом они продвигались по главным водным путям – по рр. Святого Лаврентия, по Великим озерам, по р. Висконсин, Иллинойс, Уобаш, Миссисипи и даже Манитоба. Английские колонисты создали самоуправляющиеся общины и проявили безграничную личную инициативу, – французские поселенцы имели в лице Парижа деспотичную отечественную власть. Среди них были смелые руководители, но они никогда не научились полной самостоятельности. Англия поощряла эмиграцию людей самых различных религиозных убеждений, Франция – позволяла селиться в Канаде только католикам. Когда началось последнее сражение, английских колонистов насчитывалось в двадцать раз больше, чем французских; они уже твердо обосновались, тогда как трудившиеся на феодальную аристократию французские крестьяне-«обитатели» не имели прочных корней. Английские колонисты были находчивы и энергичны; французские – полагались на централизованную власть.

В истории Новой Франции – пять периодов. Первый, тридцатипятилетний период, совпадает с деятельностью отважного Шамплена. В 1603 г. Шамплен поднялся вверх по р. Святого Лаврентия, а в 1604 г. он помог основать Порт-Рояль (Аннаполис) в нынешней Новой Шотландии. До самой смерти, наступившей в 1635 г., он решительно действовал, пытаясь развить Канаду как французскую колонию и стремясь подтолкнуть исследование территории. Он лично достиг озер: Джордж, Онтарио и Гурон. Наконец, он стремился развить торговлю пушниной. Отличительной чертой второго периода является миссионерская деятельность группы преданных людей, представлявших францисканцев, реколлектов, урсулинов и, главным образом, иезуитов. Некоторые из них, например Исаак Жог и Жан де Бребёф, оба замученные ирокезами, проявили беспримерный героизм. В свои «Взаимоотношения» они вписали одну из самых вдохновенных страниц католической истории. Но их самое плодотворное поприще было уничтожено в 1649–1650 гг., когда ирокезы почти полностью истребили гуронов, среди которых у иезуитов был наибольший успех, а в 1654 г. племя эри также было уничтожено. С коммерческой точки зрения в этот второй период колония себя не оправдала. Показательно, что за 1660 г. во всей Канаде поселилось не более нескольких тысяч человек, да и те укрепились не очень прочно.

Третий период плодотворнее предыдущих. Новая Франция стала королевской провинцией, где, как и в провинциях Франции, были губернатор, интендант и другие должностные лица. Людовик XIV проявлял личный интерес к колонии, предоставляя переселенцам крупные субсидии, давая инструкции и советы. В Канаду прибыли новые партии колонистов. В 1659 г. в Квебек приехал первый епископ, Франсуа Ксавье де Монморанси-Лаваль, который решил, что Канада должна управляться церковью при режиме столь же строгом и суровом, как и пуританская теократия в Новой Англии. Следы его господства еще по сей день ощущаются в Квебеке, ибо при всех конфликтах с губернаторами он добивался своего и выходил победителем.

Тем не менее тщеславным клерикалам пришлось в конце концов натолкнуться на железную волю нового губернатора, графа де Фронтенака, прибывшего в Канаду в 1672 г. С этой поры начинается четвертый период. Будучи чрезвычайно одаренным и решительным человеком, он утвердил господство мирской власти над церковью, временно сломил мощь ирокезов и отбил нападение тридцати четырех судов, которые сэр Уильям Фиппс вел на Квебек во время так называемой войны короля Вильгельма (1690 г.). Этот период ознаменован также экспедициями французских исследователей на Дальнем Западе: Радиссон и Грозелье проникли за оз. Верхнее; Жолье и Маркет составили карту значительной части верхнего течения Миссисипи, а Ла Салль проплыл вниз по Миссисипи до самого устья. К концу столетия уже перед самой смертью Фронтенак начал готовить Новую Францию к отчаянной борьбе с англичанами, которой – как понимали все дальновидные люди – невозможно было избежать. Эта борьба, которая проходит через войны за испанское и австрийское наследство («война королевы Анны» и «война короля Георга») и через Семилетнюю войну, составляет пятый, заключительный период истории Новой Франции.

В этой продолжительной борьбе у французов были известные преимущества. В их руках находились посты стратегического значения. Постепенно линией фортов и торговых постов (где скупалась пушнина) они наметили огромную империю в форме полумесяца, которая через Детройт и Сент-Луис простиралась от Квебека на северо-востоке до Нового Орлеана на юге. Французы рассчитывали на то, что им удастся удержать и развить этот огромный Хинтерланд и тем самым удержать англичан на узкой полосе к востоку от Аппалачей. В военном отношении Франция была сильнее Англии и могла посылать в Америку крупные контингенты войск. Сильно централизованное управление Новой Францией было лучше приспособлено к ведению войны, чем слабая и плохо координированная ассоциация правительств британских колоний.

Было, однако, три обстоятельства, благодаря которым конечную победу неизбежно должны были одержать не французы, а англичане. Во-первых, в 1754 г. британские колонии насчитывали полуторамиллионное население, продолжавшее непрестанно расти и состоявшее из людей упорных и изобретательных. Новая же Франция насчитывала неполных сто тысяч хотя и отважных, но разбросанных и лишенных инициативы людей. Во-вторых, англичане занимали более выгодное стратегическое положение. Ведя операции по внутренним линиям, они могли нападать на западе – в районе нынешнего Питтсбурга, на северо-западе – по направлению Ниагары, а на севере – на Квебек и Монреаль. Их флот был лучше французского, мог быстрее доставлять подкрепления и снабжение войскам и имел возможность устроить осаду Квебека с воды. Наконец, среди англичан выдвигались более одаренные люди, чем у французов: в лице Чатема Англия нашла настоящего политического лидера, а в лице Вульфа, Амхерста и лорда Хау (которому Массачусетс поставил памятник в Вестминстерском аббатстве) – генералов, равных которым у французов не было. То же самое можно сказать и относительно колониальных военачальников. Многие из них, в частности Вашингтон, ведший армию Брэддока, Финеас Лайман, отразивший французов у оз. Джордж, и подполковник Брадстрит, захвативший форт Фронтенак, получили высокие отличия. Чатам, который был человек поистине гениальный, в течение двух лет организовывал англо-американские силы прежде, чем Франция нашла способного государственного деятеля в лице герцога де Шуазель.

Семьдесят лет закончившейся в 1763 г. борьбы полны волнующих событий. Из французов особое внимание привлекают: основатель Детройта Кадильяк; Ибервиль, ведший операции против англичан от Гудзонова залива до Вест-Индии; Бьенвиль, основатель Нового Орлеана, который претендовал на долину р. Огайо. На британской стороне: бдительный и агрессивный губернатор Массачусетса Уильям Шерли, стремительный вояка сэр Уильям Пепперель и хитрый губернатор Мэриленда Горацио Шарп. В ходе этой борьбы имели место упорные осады, как осада Луисбурга, дважды захваченного британскими войсками; кровавые ожесточенные сражения, как, например, битва при Тикондероге, в которой сначала одержали верх французы, а потом англичане; страшные нападения индейцев на пограничные селения, как, например, нападение на Дирфилд в Массачусетсе; изнуряющие походы по диким местам. Разгром Брэддока французами и индейцами в 1755 г., когда его армия подходила к Питтсбургу, превратился в унизительную катастрофу. Но поражение было вскоре возмещено захватом этого стратегического пункта Форбсом.

В 1759 г. Вульф, пытаясь помериться силами с Монкальмом в Квебеке, решился на отчаянный шаг: он ночью поднялся по крутым утесам и навязал противнику сражение на лежащей над городом равнине Авраама. В ходе сражения Вульф и Монкальм были убиты. Английскому военачальнику не было еще тридцати трех лет. Накануне вечером он сказал, что предпочел бы быть автором «Элегии» Грея, чем добиваться славы победой над французами. Подлинная слава состоит, однако, в том, что он навеки связал свое имя с превосходством англоязычного населения в Северной Америке, ибо захват Квебека явился решающим для исхода войны.

Мирным договором 1763 г. Англия отняла у Франции всю Канаду, а у вступившей в войну против Британской империи Испании – Флориду. Вся Северная Америка от Атлантического океана до Миссисипи, за исключением Нового Орлеана, стала британской. В то же время Луизиана отошла от Франции к Испании. Следует отметить, что окончательная победа англичан в Канаде совпала с аналогичными успехами Клайва в Индии. Это была одна из решающих в истории мировых войн, в результате которой французы были изгнаны из Индии и Северной Америки.

Взаимоотношения между колониямии метрополией

Победоносная Семилетняя война вывела американские колонии на совершенно новые позиции по отношению к Великобритании. Эта война положила конец серьезной угрозе со стороны хорошо вооруженных французских владений на севере и на западе, охватывавших колонии наподобие зазубренной косы. Она покончила с более слабым, но все-таки ощутимым испанским давлением на юге. Ее кампании дали многим колониальным офицерам и солдатам ценный военный опыт и вселили в них большую уверенность в себе. Война содействовала чувству общности колоний: был внесен ряд предложений об объединении, в частности предложение, выработанное в 1754 г. Олбанским конгрессом, на котором присутствовали представители семи колоний. Этот план, в разработке которого главную роль играл Франклин, предусматривал назначенного королем генерального президента и избранный колониальными собраниями федеральный совет. Совет должен был обеспечивать общую оборону, контролировать взаимоотношения с индейцами и собирать налоги на общие цели. Генеральный президент обладал бы правом вето. Хоть этот план и не встретил должной поддержки, он способствовал распространению идеи единства. Чувству общности содействовало и то, что жителям различных провинций пришлось воевать в одних рядах.

Уменьшив прежнюю зависимость колоний от Великобритании, война подорвала и уважение к ней. Недисциплинированные, плохо обмундированные и плохо снабженные колониальные войска нередко видели, что они могут сражаться не хуже регулярных британских частей, а в дикой местности – даже лучше их. И хотя англичане считали колонистов некомпетентными, колонисты замечали совершенные многими английскими офицерами ошибки. Они видели, что храброму, но недалекому Брэддоку было бы разумнее послушаться совета молодого Джорджа Вашингтона. Жители Новой Англии избирали своих офицеров и весьма отрицательно относились к аристократической системе назначения военачальников, которой придерживались англичане.

Наконец, успешное завершение войны и колоссальная экспансия империи привели к практическим разногласиям между колонистами и британской властью. Сознательной политики «тирании» Англия не проводила. Но ей необходимо было консолидировать и упорядочить управление империей и сосредоточить внимание на обороне ее от завистливых соседей. Это было связано с налогообложением и пересмотром экономической организации, основанной на «навигационных актах», или «законах о торговле».

До того времени британский административный контроль над колониями был весьма слабым. Под властью короны основным правительственным органом по делам империи было «Правление комиссаров по делам торговли и плантаций», которое почти окончательно оформилось к 1696 г. Главные члены кабинета входили в это правление в силу их министерской должности, но вся работа фактически велась небольшой группой довольно трудолюбивых специалистов. Правление охраняло коммерческие интересы метрополии и колоний, следило за колониальными финансами и судопроизводством, давало некоторые указания колониальным начинаниям и делало рекомендации лондонскому правительству в области колониальной политики. Оно располагало известными полномочиями по расследованию дел, составляло проекты инструкций королевским губернаторам, назначало колониальных должностных лиц при образовании вакансий и было вправе требовать от них отчета. Разумеется, парламент тоже обладал значительной законодательной властью над колониями. Больше того, он был единственным органом, ведавшим общими внутренними и внешними торговыми и иными сношениями Британской империи. Большая власть была и у короны. Король не только назначал губернаторов восьми королевских провинций (ибо к 1760 г. только Род-Айленд и Коннектикут имели хартии самоуправляющихся колоний и только Пенсильвания, Делавэр и Мэриленд принадлежали частным владельцам), но он мог отменить любой закон, принятый колониальным законодательным собранием. Подобное вето, как правило, налагалось Тайным советом на основании тщательно обдуманной рекомендации Правления комиссаров. Тайный совет мог выполнять также функцию апелляционной инстанции в колониальных делах.

До конца Семилетней войны главными парламентскими законами были различные «навигационные акты», воплощавшие экономические принципы, на которых должно было покоиться благосостояние Британской империи. Согласно меркантильной теории того времени, считалось, что богатство страны – прямо пропорционально имуществу, золоту и серебру, которыми она располагает, и что частные и корпоративные предприятия должны находиться под контролем государства, заботящегося об увеличении мощи страны. Империя рассматривалась не как федерация, а как единое целое, как монолитное государство. Предполагалось, что внутри этого единого целого колонии могут содействовать общему обогащению и росту общей мощи путем использования морского торгового флота империи и производства таких товаров, которые иначе Англии пришлось бы покупать в иностранных государствах, – сахара, табака, риса, смолы, дегтя и других видов сырья. В обмен метрополия могла снабжать колонии промышленными изделиями. Таким образом, колонии и метрополия рассматривались как две взаимодополняющие части единой империи.

Еще в 1651 г. парламент, обеспокоенный ростом голландского судоходства, принял Навигационный акт (Закон о мореплавании), по которому ввоз в Англию товаров из колоний разрешался только на английских судах с английской на них командой. Ряд принятых впоследствии дополнительных законов расширил эту систему. Они предоставили Англии и колониям монополию на торговлю в пределах империи, охраняя и Англию и колонии от голландского и иного иностранного судоходства; они предусматривали перегрузку некоторых предназначенных для Европейского континента колониальных товаров в английских портах; они регулировали импорт европейских товаров в колонии таким образом, чтобы поощрять английскую промышленность. Лондон ограничивал инициативу колоний в ряде областей, но поощрял ее во многих других.

Вначале эти законы строго не соблюдались; но в 1763 г., когда Великобритания предприняла пересмотр и реорганизацию всей колониальной системы, рассмотрению были подвергнуты и меркантильные законы.

Проблема федерализма в Британскойимперии

Охватившая всю Британскую империю «реорганизация» была связана с пересмотром взаимоотношений между колониями и метрополией и послужила сильным толчком к революции. Именно проблема организации империи, которая тогда была впервые конкретно поставлена, придает единство и смысл многому из сложной и запутанной истории следующего поколения. Как организовать и управлять империей, чтобы сохранить преимущества и централизованной власти, и местной автономии? – в этом заключался сложнейший вопрос, с каким приходилось иметь дело государственным деятелям любой эпохи. Можно ли выработать такую систему, которая предоставит правительству в Вестминстере ведение всех дел общеимперского характера – войны и мира, внешних сношений, западных земель, взаимоотношений с индейцами, торговли и т. п., – в то время как все чисто местные вопросы останутся в ведении местных правительств Массачусетса, Вирджинии, Южной Каролины и других колоний? Можно ли провести грань между общими и местными вопросами таким образом, чтобы, с одной стороны, центральное правительство сохранило в своих руках достаточную власть, а с другой – не ущемляло свободу людей по-своему решать свои местные дела?

Это была, конечно, – проблема федерализма. В середине XVIII в. Британская империя, если не в теории и не по закону, то на деле, являлась империей федеральной. Власть в ней была разделена между центральным и местными правительствами. На протяжении полутора веков парламент ведал всеми общими вопросами, а местные собрания с самого начала на практике ведали всеми местными делами. Если бы империя «застыла» на 1750 г., это положение было бы для нас совершенно очевидно.

По закону, однако, империя была не федеральной, а централизованной. В теории вся полнота власти принадлежала парламенту. И в 1763 г., когда британские государственные деятели приступили к реорганизации империи, они вновь обратились к юридическому и теоретическому обоснованию примата парламента. Они настояли на том, что колонии, по определению «Декларативного акта» 1766 г., «были, есть и по праву должны быть в состоянии подчинения имперской Короне и Парламенту Великобритании и находиться в зависимости от них». Они настояли на том, что парламент располагает «полнотой власти и полномочиями издавать нерушимые законы и статуты и обязывать к их соблюдению колонии и народ Америки… во всех решительно случаях».

Перед британскими государственными деятелями открывалась возможность создать подлинно федеральную систему, но они эту возможность упустили. Проблема федерализма не была разрешена в 1776 г., и отделение колоний от метрополии ее не ликвидировало. Она была просто перенесена в Соединенные Штаты. С 1775 по 1787 г. американцы стояли перед той же проблемой единого государства и центральной власти, ведающей общими вопросами, с сохранением автономии правительств отдельных штатов в местных делах. Первая американская попытка решить этот вопрос – «Статьи конфедерации» – не увенчалась успехом. Наученные горьким опытом, они сделали повторную попытку, на этот раз удачную, и в 1787 г. приняли федеральную Конституцию, создавшую прочную федеральную систему.

Одной из великих тем революционного периода, которую не следует упускать в пылу сражений и побед на пути к демократии из виду, является решение вопроса об организации империи и появлении федеральной системы. Эта система в ее окончательном виде была основана на столетнем опыте Британской империи, на спорах и дискуссиях в Великобритании и Америке после 1763 г., на военных испытаниях и на горестном опыте конфедерации. Конечное претворение в жизнь воплощенного в Конституции 1787 г. принципа федерализма явилось одним из величайших достижений этого века.

Общие причины недовольства

Трудно сказать, когда именно началась революция, но бесспорно одно: она не началась в 1775 г. Джон Адамс, пытаясь установить различие между самой революцией и Революционной войной, заявлял, что первая кончилась тогда, когда началась вторая. «Революция и объединение колоний были в умах людей, – писал он, – и то и другое совершилось до начала военных действий. Революция и объединение назревали постепенно в период между 1760 и 1776 гг.». Адамс был наблюдательным и энергичным молодым адвокатом, и к его мнению стоит прислушиваться. Но его слова о том, что революция была только «в умах людей», указывают нам и на другое обстоятельство. В июле 1776 г. только меньшинство американских колонистов были убеждены в разумности откола от Британской империи. Надо полагать, что примерно половина американцев в тот момент желала предотвращения политического разрыва. По свидетельству самого Джона Адамса, на протяжении всей войны не менее трети колонистов было против восстания, а другая треть населения оставалась в стороне. Поэтому точнее было бы сказать, что до 1776 г. революция была в умах части народа, а борьба 1776–1781 гг. была борьбой за то, чтобы навязать ее всему народу и вынудить британское правительство к ее признанию.

Говоря об экономических причинах революции, мы должны проводить отчетливую грань между различными частями страны и различными экономическими интересами. Северный торговец был недоволен одним, южный плантатор – другим, земельный спекулянт на Западе – третьим.

Меркантильные или «навигационные» акты наносили гораздо больший ущерб северным колониям, чем южным. Северные колонии не располагали ценными товарами, которые они могли вывозить прямо в Англию в обмен на промышленные изделия. Им приходилось обычно платить за английский импорт в твердой валюте, для получения которой они должны были торговать с Вест-Индией. Они вывозили в Вест-Индию пшеницу, мясо и лес, а импортировали оттуда хлопок, индиго и сахар. Они ввозили также патоку, которую перерабатывали в ром, а на него покупали рабов в Африке. Этих рабов они продавали в Вест-Индии и в южных колониях. В 1733 г. парламент принял «Паточный акт», который путем высокой пошлины сводил торговлю Новой Англии с Вест-Индией только к островам, принадлежавшим Великобритании. Новая Англия понесла бы большие убытки в том случае, если бы этот закон строго проводился в жизнь. Но «Паточный акт» нарушался постоянно. К примеру, Род-Айленд импортировал приблизительно 14 тысяч бочек⁷патоки в год, из коих 11,5 тысячи были куплены во Французской и Испанской Вест-Индии. Контрабанда не считалась преступлением. Английские власти смотрели на нее сквозь пальцы, а некоторые английские должностные лица даже откровенно указывали, что в конечном счете выручка от этой незаконной торговли шла в карманы английских торговцев и английских промышленных предпринимателей. Семья Ливингстон в Нью-Йорке и Джон Хэнкок в Массачусетсе составили себе на контрабанде состояние.

«Сахарный акт» 1764 г. фактически был новым вариантом старого «Паточного акта» 1733 г., но составлен таким образом, что его нельзя было не соблюдать. Прежняя непомерно высокая пошлина – 6 пенсов за галлон, – которую невозможно было заставить людей платить, была снижена до 3 пенсов, и закон предусматривал захват всех судов, уклонявшихся от выполнения этого требования. 2 пенса, по всей вероятности, еще можно было оправдать, но группа, защищавшая в парламенте интересы Британской Вест-Индии, довела пошлину до 3 пенсов, и это явилось серьезным ударом по экономическим интересам Новой Англии. Род-Айленд протестовал, заявляя, что торговля с Вест-Индией – основа его торговли с Англией и что из 14 тысяч бочек патоки, ввозимых Род-Айлендом, британские острова Вест-Индии могут в лучшем случае дать не более 2,5 тысячи. Одна из статей закона предусматривала, что возникшие в связи с «Сахарным актом» дела подлежат юрисдикции любого вице-адмиральского суда в Америке. Это означало, что корабль и экипаж подсудимого торговца могли быть отправлены для суда в далекий Галифакс, а в том случае, если присяжные признали бы владельца невиновным, он не мог требовать возмещения убытков. Колониальный лидер Джаред Ингерсолл сравнил эту процедуру с поджогом амбара для того, чтобы поджарить яйцо, – определенно неприятный способ для владельца амбара!

Другая причина недовольства заключалась в том, что в 1764 г. налог на экспорт западноевропейских товаров, вывозимых в колонии из Англии, был повышен с 2,5 до 5 процентов. Таможенным чиновникам было приказано строже относиться к правонарушителям, а также были приняты другие меры к соблюдению закона: в американские воды были, например, посланы военные суда для захвата контрабандистов, а офицерам короны выдавались специальные «предписания о содействии», позволявшие им производить обыск.

Юг находился в совершенно ином положении. Он почти не торговал с Вест-Индией, вывозил свои собственные продукты: табак, индиго, смолу, деготь, лес, шкуры – непосредственно в Англию и получал в обмен промышленные изделия. Однако эта торговля с Англией была основана на системе, выгодной метрополии и невыгодной колонистам. Она находилась в руках британских торговых домов и их представителей и агентов, посылаемых в провинции. Эти представители часто закупали табак и другие продукты по непомерно заниженным ценам и продавали одежду, мебель, вино, экипажи и другие товары по непомерно завышенным. Беспечные плантаторы заказывали в Лондоне все, что хотели, подписывая долговые обязательства, и нередко эти долги грозили им полным разорением. Часто долги переходили от отца к сыну. После революции Джефферсон писал: «Эти плантаторы являлись своего рода собственностью некоторых торговых домов Лондона».

И действительно, Джефферсон подсчитал, что к моменту начала революции общая задолженность вирджинских плантаторов британским торговцам превышала 2 миллиона фунтов стерлингов – сумму в двадцать или даже в тридцать раз большую, чем все деньги, находившиеся в обороте Вирджинии. Совершенно естественно, что плантаторы недолюбливали своих английских кредиторов, так же как в более поздний период западные фермеры не любили восточных держателей ипотек. Они хорошо сознавали, что самым легким способом разделаться с этим тяжким бременем было – восстать против английского гнета и искать спасения в праве на отсрочку или в прощении долгов в результате войны. Британским кредиторам тоже было на что пожаловаться. Они давали кредиты для того, чтобы оказать услугу плантаторам, долг которых достиг двух миллионов фунтов, суммы достаточно большой, которую кредиторам не хотелось потерять!

После 1750 г. некоторые южные законодательные собрания в течение двадцати пяти лет принимали выгодные для должников законы о банкротстве и об отсрочке разбирательства их дел, но, когда эти законы доходили до Англии, Тайный совет почти неизменно налагал на них вето. В результате многие стали выставлять англичан в роли притеснителей бедных. Парламент к тому же пытался не допустить того, чтобы колонии прибегали к собственным бумажным деньгам, которые после 1730 г. выпускались в большинстве провинций и были узаконены некоторыми из них.

Это наталкивалось, конечно, на все растущую оппозицию Лондона. Наконец, в 1764 г. парламент категорически запретил колониям объявлять бумажные деньги законным средством платежа за долги. Тем самым парламент создал новую и значительную причину недовольства должников по всей Британской Америке.

Еще один крупный экономический интерес был связан со спекуляцией землей и с заселением Запада. На Западе разбогатеть можно было двояким путем: скупкой пушнины у индейцев и организацией земельных компаний с целью приобретения, раздела и продажи больших участков. Торговцы пушниной и земельные спекулянты хотели иметь полную свободу действия, точно так же, как в наши дни ее хотят искатели нефти или лесопромышленники. Наряду с этими двумя группами после 1760 г. мы находим еще одну недовольную группу – это колониальные ветераны Семилетней войны, получившие на Западе землю в качестве вознаграждения. Так, в частности, вознаградила своих солдат Вирджиния, а губернатор Динвидди обещал 200 тысяч акров земли (приблизительно 80 тысяч га) войскам, которые сумеют выбить французов из их огромных владений в долине р. Огайо.

О земле мечтало множество простых людей в Пенсильвании, в Вирджинии, в Каролинах. К концу войны стало ясно, что вскоре произойдет массовое переселение на Запад. Создавалась одна земельная компания за другой; в этом принимали участие величайшие люди на континенте – Бенджамин Франклин, Джордж Вашингтон, сэр Уильям Джонсон; поднялась неразбериха в претензиях, в покупках и в межевании.

Однако в то самое время, когда на западных землях появились новые хозяева, британское правительство решило проводить новую политику строгого контроля над Западом. Ради сохранения мира с индейцами, для предотвращения слишком широкого расселения колонистов на Западе (что затруднило бы английский контроль), а также для того, чтобы положить конец всему хаосу претензий на землю, в 1763 г. британское правительство объявило, что заселение должно остановиться на Аппалачах. Земли, расположенные за установленной этим указом линией, объявлялись «королевскими», а земли индейцев могли продаваться только британской короне. Британское правительство полагало, что задержка с дальнейшим переселением на Запад повредить не может, что встревоженным индейцам следует дать время успокоиться и что тогда эти земли можно будет постепенно открывать для колонизации. Департамент по делам торговли и плантаций поддерживал план создания новой колонии на Западе – Вандалии. Но королевский указ 1763 г. наносил сильнейший удар по интересам торговцев пушниной, земельных компаний, людей, получивших земельные награды, и вообще всех тех, кто стремился обзавестись землей на Западе. Он захлопывал ту дверь, которую американцы только что распахнули победой над Францией.

В области церковной жизни недовольство в колониях сосредотачивалось на взаимоотношениях с англиканской церковью, которая пользовалась государственной поддержкой во всех колониях к югу от Делавэра и в части Нью-Йорка. Правда, в трех колониях государственной была конгрегационная церковь, но, несмотря на то, что она была более строгой, антагонизм был направлен именно на англиканскую церковь.

В основе этого антагонизма были две причины: во-первых, многие колонисты решительно возражали против уплаты налогов на церковь и, во-вторых, они опасались политических тенденций епископального духовенства. Каждый англиканский священник на Юге имел свой приход, свой земельный участок, установленное жалованье из средств, полученных путем налогообложения, и плату от частных лиц. Во всех колониях члены епископальной церкви были в меньшинстве, хотя в Вирджинии почти все известные семьи низменной части колонии принадлежали к епископальной церкви – Вашингтоны, Ли, Рэндольфы, Картеры, Мейсоны, Кэри. К западу же от Ричмонда было гораздо больше членов других церквей – квакеров, баптистов, лютеран, пресвитериан. В Северной Каролине епископалов было совсем мало, но власти пытались заставить население содержать девять епископальных священников. В Южной Каролине церковь была сильнее, но и там большинство принадлежало к иным церквям, насчитывавшим примерно восемьдесят приходов. Тот факт, что людям приходилось платить за содержание епископального священника, наряду с членскими взносами в приход их собственного вероисповедания, ни у кого, разумеется, восторга вызвать не мог.

Еще одним поводом к разногласиям служила политика империи в вопросах обороны. Дальнейшие войны с индейцами были неизбежны; французы жаждали реванша; на испанцев, находившихся по ту сторону Миссисипи, тоже нельзя было полагаться. Британское правительство считало, что колонии могут сами обеспечить свою безопасность. Оно жаловалось на то, что в недавней войне колонии слишком медленно собирали войска и отпускали на них слишком мало средств и что колонии не действовали сообща. Единственным центральным органом было имперское правительство в Лондоне. В то время у власти находился Джордж Грен-вилл, и вскоре было решено держать в Северной Америке 10 тысяч солдат. Треть стоимости их содержания должны были покрывать колонии. Это означало, что колониям нужно было предоставлять 360 тысяч фунтов стерлингов в год. Дав колониям год на подготовку и заверив их в том, что если будет представлен лучший план, то он будет принят, Грен-вилл внес в парламент законопроект о введении в колониях гербового сбора на газеты, судебные и иные документы. Парламент принял этот закон в 1765 г. «при меньшей оппозиции, чем вызывают законопроекты о постройке новых дорог» и потребовал также, чтобы колонии обеспечили войска горючим, светом, постелями, кухонной утварью и оказали бы содействие в расквартировании. Англии все это казалось мелочью, но колонисты рассматривали Закон о гербовом сборе как яркий пример налогообложения без представительства в парламенте.

Наконец, Америка явилась благодатной почвой для идей республиканского или полуреспубликанского характера. На протяжении полутора веков население жило в демократической обстановке, или уравнения в правах. Экономических различий было мало; равные экономические возможности открывались перед всеми. Та немногочисленная аристократия, которая там существовала, лишь стимулировала укрепление демократических принципов. Против того немногочисленного класса, или, вернее, группы, жившей вдоль побережья, в руках которой находилась большая часть богатства, а в некоторых провинциях, например в Вирджинии и в Южной Каролине, – и политическая власть, крепнувшая внутри страны демократия вела длительную борьбу. Мелкие фермеры Хинтерланда, ирландские шотландцы и немецкие иммигранты, рабочие и ремесленники в городах неустанно противопоставляли себя купцам и плантаторам. Дореволюционное поколение проявило решимость, неприятно поразившую «высший слой». Тот же революционный дух был проявлен ими и против метрополии.

Перечень руководителей восстания против Англии делится на две главных группы. В первую группу входят образованные люди, писатели и мыслители: Сэмюэль Адамс, Джон Адамс, Джон Джей, Джеймс Отис, Александр Гамильтон, Джон Морин Скотт, Джордж Клинтон, Уильям Ливингстон, Бенджамин Франклин, Джон Дикинсон, Чарльз Кэрролл из Кэрролтона, Томас Джефферсон, Ричард Генри Ли, Джордж Мейсон, Уилли Джонс и Джон Ратледж. Их сподвижниками была группа радикалов из среды мастеровых, обитателей лесной глуши, людей либо вообще необразованных, либо имевших небольшое образование. Это были: Александр Макдугал, Исаак Сирс и Джон Лам в Нью-Йорке; Даниэль Робердо и Джордж Брайан в Пенсильвании; Патрик Генри в Вирджинии; Томас Персон и Тимоси Бладуорс в Северной Каролине; Кристофер Гадсден и Томас Самтер в Южной Каролине. В эту вторую группу входили люди порывистые, вспыльчивые и склонные к радикальным политическим взглядам. Они хотели чистой демократии, или нечто близкое к ней. Их вдохновителями были такие великие вожди, как Джефферсон и Сэмюэль Адамс, но после того, как революция началась, эти люди внесли в нее значительную долю ее грубой энергии. Первая группа, несомненно, играла гораздо более важную роль в деле поднятия восстания. Образованные люди боролись словом и пером; они рассылали в большом количестве памфлеты, заполняли газеты очерками и распространяли свои политические взгляды на публичных митингах.

Эти колониальные писатели и памфлетисты ссылались на две влиятельные группы британских мыслителей: на тех, кто обосновал учение пуританских общин, и на тех, кто дал обоснование революции вигов 1688 г. Иными словами, они пользовались аргументами Сиднея, Гаррингтона, Мильтона и, в особенности, Джона Локка. Вторая часть его «Двух трактатов о государстве» содержит зерна американской Декларации независимости. Локк доказывал, что верховная функция государства – это охрана жизни, свободы и имущества, на которые имеет право каждый. Политическая власть, писал он, сохраняется исключительно в целях народной пользы. Когда нарушаются естественные права человека, народ вправе, и даже обязан, упразднить или переменить правительство. Это учение включено в преамбулу к Декларации независимости. «Истинным средством против незаконной силы является сила», – утверждал Локк. Он заложил и другой краеугольный камень революции, высказав в «Письме о терпимости» свою точку зрения, что церковь и государство, по существу, занимают различные сферы и должны быть отделены друг от друга. Он показал, что церковь всего больше соответствует своему назначению, когда она является организацией добровольной и существует на добровольные пожертвования своих членов, а не на средства, добытые правительством путем налогообложения.

Образованные американцы, интересовавшиеся политикой, глубоко восхищались Локком и другими проповедовавшими аналогичные идеи мыслителями. Больше того, американцы переняли эту политическую философию как раз в момент, когда англичане от нее отходили. После 1688 г. британская конституционная практика привела к созданию извращенной и недемократической системы представительства. Возникла правящая олигархия, опиравшаяся на систему «гнилых местечек», отказа новым промышленным городам в представительстве и систематического лишения избирательных прав больших групп населения. Лишенные избирательных прав и «гнилые местечки» или их эквивалент – все это существовало и в Америке, но не в такой степени. В сущности, на всем протяжении XVIII в. в Америке велась постоянная борьба за расширение состава избирателей, за предоставление представительства новым округам и западным районам, наряду с более старыми поселениями. Американская система становилась все более представительной в то время, как английская превращалась в менее представительную. Оба народа были сторонниками естественных прав; Билль о правах (декларация прав человека) был великим британским наследием; но многие англичане готовы были признать почти абсолютную власть парламента, а большинство американцев на это не шло. В 1765 г., когда начался конфликт с метрополией, американцы располагали готовой политической философией, вполне соответствовавшей их нуждам.

Недоразумения

В истории мало примеров такого полного непонимания друг друга, какое проявлялось американскими колонистами и британской короной в течение десяти предшествовавших революции лет. Следует напомнить, что ни одно из ранних британских мероприятий не заключало в себе намерения «тиранизировать» Америку. Попытка решить индейский вопрос, разместить войска в колониях для их же собственной безопасности и укрепить таможенную систему – все это казалось лондонским министрам справедливыми и умеренными мероприятиями. Но многие американцы восприняли это как свидетельство хорошо организованного нажима и гнета.

После окончания Семилетней войны настало тяжелое время. Безработные и бедствующие стремились к переселению за горы, а установленная королевским указом «линия» преграждала им путь. Торговля шла плохо, денег было мало, а британская корона как раз в этот момент решила выкачивать из страны золото и серебро, установив новые, строго проводимые в жизнь таможенные сборы. По Закону о гербовом сборе английские власти обложили колонистов налогом без их согласия. На собранные деньги содержалась регулярная армия, в которой большинство колонистов не видело настоящей необходимости. К тому же этот мрачный гарнизон использовался для того, чтобы обеспечить соблюдение обременительных таможенных правил и несправедливых налоговых законов. В 1761 г. офицеры короны не видели ничего предосудительного в том, чтобы просить суды о выдаче «свидетельств о содействии», то есть ордеров на обыск помещений в целях борьбы с контрабандой. Но для колонистов эти затрагивавшие всех «свидетельства», которые давали абсолютную власть офицерам и позволяли им обыскивать жилища и лавки каждого, были нетерпимы. Британское правительство приняло ряд законов, ограничивавших или вовсе запрещавших производство в колониях. Оно считало это правильным, ибо думало, что империя добьется больших результатов, если колонии будут заниматься сырьем, а Великобритания – промышленными изделиями. Но многие колонисты негодовали по поводу этого вмешательства в дела колоний.

А за этими ссорами из-за практических вопросов было теоретическое расхождение, углубившее конфликт и создавшее непреодолимую пропасть.

Британские должностные лица по большей части считали, что парламент – общеимперский орган, обладающий такой же властью в колониях, как и в метрополии, и что он вправе издавать законы для Массачусетса, как он это делает для Беркшира. Правда, рассуждали они, колонии имеют собственные правительства, но они тем не менее просто корпорации и, как таковые, подлежат всем английским законам. Парламент вправе расширять полномочия этих правительств или их ограничивать; он может даже в любой момент вообще распустить их. Это не так, возражали американские лидеры, ибо никакого «имперского» парламента не существует. Согласно закону колонии имеют дело только с короной. Корона дала согласие на создание заморских колоний, и корона предоставила им право иметь собственные правительства. Король у Англии и у Массачусетса – общий, но английский парламент так же не вправе издавать законы для Массачусетса, как законодательное собрание Массачусетса не вправе издавать законы для Англии. Если король хочет получить деньги от колонии, – он должен обратиться к ней непосредственно; парламент не имеет права собирать эти деньги посредством Закона о гербовом сборе или любого другого налогового закона. Короче говоря, британский подданный, будь то в Англии или в Америке, мог облагаться налогом только своим парламентом, в избрании депутатов которого он сам участвовал.

Следует, однако, учесть, что и в Великобритании и в Америке единства общественного мнения по главному вопросу не было. Назревавший конфликт был не столько борьбой между колониями и метрополией, сколько гражданским конфликтом внутри колоний и внутри самой Великобритании. В парламенте знаменитые лидеры партии вигов: Чатам, Берк, Баррэ и Фокс – сильно склонялись на сторону американских патриотов, тогда как среди колонистов была стойкая группа приверженцев партии тори, поддерживавшая британское правительство. Следует учесть также и то обстоятельство, что некоторые приверженцы крайних взглядов были рады использовать назревавший конфликт в целях осуществления своих собственных идей. Лорд Бьют, например, охотно расправился бы с колонистами ради нанесения удара по духу демократии, который был проявлен в Англии Джоном Уилксом и другими. Равным образом Сэмюэль Адамс в Массачусетсе и Патрик Генри в Вирджинии готовы были воспользоваться конфликтом для продвижения своих радикальных идей в местной политике и перестройки общества на более благоприятных простым людям началах.

Организация восстания

Восстание против британского правительства не было широким, стихийным движением, – оно было тщательно подготовлено опытными людьми и осуществлено выдающимися головами. В противном случае оно не могло бы увенчаться успехом. Патриоты одержали победу именно благодаря тому, что, в отличие от лояльных тори, они были хорошо организованы.

Первым шагом оказались внезапные и не связанные друг с другом беспорядки, направленные против британских мероприятий. Закон о гербовом сборе 1765 г. вызвал волнения в нескольких колониях. Были заявлены протесты законодательных собраний; ряд особенно веских резолюций был принят Вирджинией; однако самыми эффективными оказались протесты толпы. В Массачусетсе, Нью-Йорке, Вирджинии, Северной Каролине и в других провинциях толпы людей уничтожали гербовую бумагу и печати, вынуждали сборщиков подавать в отставку или бежать и даже угрожали жизни королевским губернаторам. Вначале эти беспорядки встретили большую поддержку всего населения, но вскоре добропорядочные и зажиточные граждане стали выражать свое неодобрение. Наряду с этими беспорядками, была создана сеть организаций, именуемых «Сыны свободы», ставивших своей целью поддержку народного сопротивления британскому парламентскому гнету.

Вторым шагом было объявление экономического бойкота группой торговцев, которых в некоторых провинциях поддержали законодательные собрания. Бойкот был вызван законом 1767 г. о введении пошлин на чай, бумагу, стекло и краску («Акт Тауншенда»). Торговцы и зажиточные граждане во многих местах приняли решение не ввозить и не потреблять те английские товары, на которые была наложена пошлина. Это решение было принято в марте 1768 г. в Бостоне и распространилось по всем колониям. Через два года оно охватило почти все провинции. В некоторых колониях импорт английских товаров сократился почти наполовину; в других же бойкот больше осуществлялся на словах. В 1770 г. парламент отменил пошлину на все товары, кроме чая, и бойкот прекратился.

Третьим шагом было создание целой сети местных и межконтинентальных корреспондентских комитетов. Сэмюэль Адамс из Массачусетса, прирожденный пропагандист и организатор, был главным руководителем этого дела. Он был самой влиятельной личностью в общем собрании горожан Бостона, собиравшихся в Фанейл-холле и контролировавших жизнь города, и играл руководящую роль в законодательном собрании Массачусетса. Летом 1772 г. граждане узнали, что королевское правительство намерено предоставить губернатору и верховным судьям постоянное жалованье, освобождая их тем самым от контроля со стороны населения. 2 ноября было созвано городское собрание, которое предприняло шаг, «содержавший в себе всю революцию». На этом собрании был создан корреспондентский комитет для связи с другими городами провинции. Вскоре такие комитеты заработали в каждой местности, и вся провинция зажужжала, как обозленный улей. В результате все население от Массачусетского залива до Беркширских холмов было охвачено хорошо работавшей организацией. Позже один писатель-тори заметил: «Это был источник восстания. Я видел это малое зерно в момент, когда его сажали. Это было горчичное зерно. Я следил за тем, как это растение превратилось в большое дерево».

Аналогичные местные комитеты возникли и в других колониях. Вирджинские горожане создали первый межколониальный комитет в 1773 г. За ним последовали другие, и вскоре эта система распространилась по всему континенту.

Четвертым шагом к восстанию было создание революционных законодательных собраний, обычно именуемых «провинциальными конгрессами». Прежние законодательные собрания не удовлетворяли радикалов по двум причинам. Они состояли в значительной мере из консервативных элементов, главным образом плантаторов, привязанных к существовавшему порядку и тяжелых на подъем. Кроме того, эти законодательные собрания частично находились под контролем королевских губернаторов, которые могли по желанию откладывать и прерывать их сессии. Первые провинциальные конгрессы возникли в 1774 г. после вести о принятии Закона о Бостонском порте. Создавались они обычно чрезвычайно просто.

В Вирджинии, например, известие о принятии Закона о Бостонском порте пришло в мае 1774 г. и взбудоражило всю провинцию. Это совпало с сессией законодательного собрания. Джефферсон, Патрик Генри, Ричард Генри Ли и четыре или пять других членов собрания немедленно провели совещание в зале совета и решили объявить день поста и молитвы. Это было необычно торжественным актом, ибо подобных «дней» не объявлялось со времени окончания Семилетней войны. Инициаторы ознакомились с прецедентами в парламенте при Кромвеле и убедили членов собрания объявить этим днем 1 июня 1774 г. Губернатор Данмор тотчас же распустил собрание за неповиновение. Тогда члены собрания – восемьдесят девять человек – отправились пешком по длинной улице к таверне «Рэлей» и там, в зале Аполлона, где устраивались балы и банкеты, открыли собрание под председательством Пейтона Рэндолфа (Рэндолф был председателем законодательного собрания Вирджинии). Радикальные члены внесли предложение о недопущении ввоза английских товаров. Ричард Генри Ли высказался за ряд дополнительных мер, но часть участников не соглашались, ибо «было установлено различие между их тогдашним положением и их функциями в качестве членов законодательного собрания». Это продолжалось недолго. 29 мая из Бостона прискакали люди с посланиями из других колониальных столиц. Они привезли предложение о прекращении всякой торговли с Англией. Пейтон Рэндолф, по рекомендации двадцати пяти членов законодательного собрания, решил созвать на 1 августа всех членов прежнего собрания. Так возник первый Провинциальный конвент, первое революционное законодательное собрание.

Глава 4
Революция и конфедерация

С оружием в руках

Раздражение и непокорность в колониях постепенно нарастали. Присутствие в городах британских войск давало радикальным лидерам повод к возбуждению населения. В 1770 г. в Нью-Йорке произошла бескровная «битва при Голден-Хилле». По словам Кадвалладера Колдена, «между жителями города и солдатами были искусственно созданы скверные отношения». Наконец, «некоторые горожане взялись за оружие, и солдаты выбежали из бараков на помощь своим товарищам-солдатам». Только вмешательство армейских офицеров и членов магистратуры предупредило конфликт. В Бостоне произошло более серьезное столкновение. Звук военного оркестра, сопровождавший смену караула двух полков гарнизона, вызывал раздражение некоторых пуритански настроенных горожан, а более беспорядочные элементы открыто дразнили «спины омаров»⁸. Ввиду того что войскам было приказано проявлять максимальную сдержанность, эти оскорбления становились все более дерзкими.

Горожане 5 марта напали на двух солдат и избили их. Раздался звон колоколов, чтобы вызвать народ на улицу. Часовой у здания таможни подвергся оскорблениям. В него стали бросать куски льда и другие предметы. Когда появился капитан Престон с небольшим отрядом, чтобы защитить часового, оскорбления усилились и собравшиеся стали еще интенсивнее забрасывать их всем, что попадалось под руку. Толпа кричала: «Стреляйте, если смеете, стреляйте и будьте прокляты!» Солдаты вели себя сдержанно до тех пор, пока кто-то не повалил одного из них ударом на землю. Поднявшись, солдат выстрелил из мушкета. За этим последовала общая неразбериха, и другие солдаты тоже начали без приказа стрелять. Три человека были убиты наповал, а двое других – смертельно ранены. Когда забили барабаны, давая сигнал об общем отводе войск, появился губернатор, которому удалось восстановить порядок. Один из раненых, умирая, сказал, что «видел мятежные толпы еще в Ирландии, но никогда не видел войск, которые бы столько вынесли, не стреляя». Это «Бостонское избиение» многим показалось кульминационным пунктом британской тирании. Его годовщина была торжественно отмечена, и население оно возбудило больше, чем все иное, предшествовавшее этому событию.

Британское правительство, во главе которого стоял лорд Норс, не извлекло надлежащего урока из этого роста недоверия и враждебности. В 1772 г. произошел другой значительный инцидент. В июне небольшой военный корабль «Гэспи», с восемью орудиями, преследовавший контрабандистов в водах Род-Айленда, сел на мель близ Провиденса. Группа горожан напала на него, одолела экипаж и сожгла ненавистный им корабль.

К тому времени пошлина на все товары, наложенная «Актом Тоуншенда», была отменена; оставалась только пошлина на чай, и это исключение было сделано для сохранения в силе принципа. В результате в колониях почти совсем перестали пить чай, и Ост-Индская компания попала в затруднительное финансовое положение. Для того чтобы ей помочь, министерство разрешило компании в 1773 г. посылать чай в Америку на условиях, делавших его очень дешевым продуктом; но лорд Норс по-прежнему настаивал на сохранении пошлин в три пенса на фунт, заявляя, что король рассматривает это как испытание своей власти. Это «испытание власти» непосредственно привело к американскому восстанию. Американцам все это казалось уверткой и вызывало сильное негодование. Когда Ост-Индская компания послала в Америку ряд кораблей, население каждого портового города было преисполнено решимости сопротивляться. В Чарлстоне чай был заперт в подвалах. В Филадельфии и Нью-Йорке чай был отослан обратно в Англию на привезших его кораблях, а в Бостоне было особенно сильное волнение. В ночь на 16 декабря 1773 г. человек пятьдесят во главе с Сэмюэлем Адамсом, переодевшись индейцами, влезли на борт кораблей, раскрыли триста сорок три ящика с чаем и выбросили чай в воду. Ни одно городское должностное лицо не пыталось предотвратить это уничтожение собственности. Этим актом насилия, которому аплодировали от Мэна до Джорджии, Бостон бросил вызов короне, и британское правительство не замедлило его принять.

Георг III и большинство в парламенте решили наказать непокорный Бостон. Бёрк и Чатам отстаивали политику примирения. Тем не менее министерство провело через парламент пять крутых законов. Первый – коренным образом менял массачусетскую хартию, которой так дорожили жители провинции, и упразднял некоторые из наиболее либеральных ее положений. Второй закон назначал британского военного командующего в Америке генерала Гейджа губернатором Массачусетса и обеспечивал ему поддержку четырех полков, причем разрешал расквартирование солдат в частных домах. Третий закон предусматривал, что офицеры, которым было предъявлено обвинение в совершении уголовных преступлений при исполнении обязанностей, могут вернуться в Англию со свидетелями для того, чтобы там предстать перед судом. Четвертый закон закрывал бостонский порт для торговли, пока не будет уплачена компенсация за уничтоженный чай и не будет дана гарантия лояльного подчинения закону об уплате пошлины. Наконец, «Квебекским актом» была присоединена к Канаде вся территория к северу от р. Огайо и к западу от Аллеганских гор. Эта последняя мера не носила карательного характера; ее давно уже собирались провести на основании тщательного изучения всего положения для того, чтобы лучше регулировать северо-западную торговлю пушниной и дать французским католикам, жившим на территории Мичигана и Иллинойса, близкую по духу власть. Но момент был выбран неудачный. Население приатлантических колоний, естественно, решило, что это закрывает им путь на Северо-Запад.

Принятые парламентом суровые законы вызвали недоумение и озлобление. Пришли в движение межколониальные корреспондентские комитеты. Стали проводиться митинги, писаться газетные статьи и широко распространяться памфлеты. Когда члены законодательного собрания Вирджинии на совещании в таверне «Рэлей» постановили обратиться с призывом к созыву ежегодного конгресса в целях обсуждения «общих интересов Америки», – воззвание это немедленно встретило восторженный отклик. Провинциальный конвент Вирджинии избрал своих делегатов, а за ним последовали другие колонии. 5 сентября 1774 г. в Филадельфии собрался Первый континентальный конгресс, на котором были представлены все колонии, кроме Джорджии. В числе пятидесяти одного делегата были Вашингтон, Бенджамин Франклин, Джон Адамс и другие выдающиеся люди. Намеренно игнорируя британский парламент, они приняли непосредственное обращение к королю и к народам Великобритании и Америки. Делегаты выработали жесткую декларацию прав колоний, в которой говорилось, что провинции обладают «исключительным правом» законодательства у себя, предоставляли право вето только королю и выражали согласие на парламентские законы в области внешней торговли при условии, что законы эти отражают подлинные интересы империи.

Наряду с этим, Континентальный конгресс принял, однако, две меры, которые неизбежно должны были привести к разрыву с британским правительством. Было подготовлено, предназначенное для широкого оглашения, соглашение. Все подписавшие его лица давали обязательство в течение трех месяцев прекратить ввоз английских товаров, а в течение года – весь экспорт из Америки в британские порты, включая и вест-индские. Это было связано с большими жертвами. Плантаторы Вирджинии должны были прекратить вывоз табака, предназначенного английским потребителям; массачусетские капитаны торговых судов должны были отказаться от выгодной вест-индской торговли. Тем не менее это соглашение, или «ассоциация», как оно называлось, было ратифицировано одиннадцатью колониями при двух воздержавшихся – Нью-Йорк и Джорджия, – а энергичные местные комитеты взяли на себя работу по проведению в жизнь этой «ассоциации» во всех тринадцати колониях. Они приводили людей к присяге, опубликовывали списки нарушителей, а порой прибегали даже к публичному бичеванию или мазали нарушителей дегтем и вываливали в перьях. Вторым мероприятием было составление резолюции – почти ультиматума, – согласно которой конгресс не только одобрял сопротивление Массачусетса недавним парламентским законам, но заявлял, что в случае применения насилия «вся Америка должна будет поддержать» население этой колонии в его борьбе.

Столкновение стало неизбежным. Британский парламент находился перед дилеммой: либо допустить, что его законы останутся мертвой буквой, либо применить силу для их проведения в жизнь. При создавшемся положении ни одна из сторон не могла отступить. Парламент объявил Массачусетс в состоянии мятежа и предоставил короне все ресурсы империи для подавления восстания. По всей Америке население приобретало оружие и началось обучение воинских частей. В Бостоне генерал Гейдж считал, что весной 1775 г. произойдет нападение на его войска. Решив захватить некоторые незаконные военные склады колонистов в Конкорде, он послал туда вечером 18 апреля колонну в 800 человек. Но патриоты были наготове. С башни Северной церкви был дан сигнал фонарем Полю Ревиру, находившемуся по другую сторону р. Чарльз, и он помчался поднимать всю местность. Прошедшие через боевую закалку фермеры собрались на заре с мушкетами и, как впоследствии писал Эмерсон, дали залп, прозвучавший по всему миру. Находившийся неподалеку Сэмюэль Адамс, услышав стрельбу, воскликнул: «Какое славное утро!»

Революционная война

Несколько дней спустя недисциплинированная и наполовину безоружная, но грозная масса патриотов вела осаду Бостона, где находились Гейдж и его армия; несколько недель спустя были свергнуты последние королевские правительства в стране. Второй Континентальный конгресс, собравшийся 10 мая в Филадельфии как открыто мятежный орган (хотя он и обратился к королю с последним примирительным посланием), организовал войска, находившиеся в районе Бостона, в американскую континентальную армию и назначил Джорджа Вашингтона главнокомандующим. Блестящей операцией войск, находившихся под командой Итана Аллена, предводителя «зеленогорцев», была захвачена крепость Тикондерога, преграждавшая путь в Канаду. Когда американские войска осадили Бостон, Гейдж понял, что его позиции уязвимы на юге со стороны Дорчестер-Хайтса, а на севере – со стороны холмов, лежащих за Чарлстоном. 16–17 июня патриоты приступили к штурму последней позиции, и произошло первое большое сражение революционной войны – сражение при Банкер-Хилле.

Как и битва у р. Балл-Ран, имевшая место восемьдесят семь лет спустя, сражение при Банкер-Хилле имело совершенно несоразмерное с его непосредственными результатами значение. Ночью американцы численностью в 3500 человек заняли Бридс-Хилл, где ими был построен редут, и Банкер-Хилл. На заре их присутствие было обнаружено англичанами. Гейдж созвал военный совет и, несмотря на то, что у него была возможность отрезать американцев с тыла, решил идти в лобовую атаку. Эта смелость, очевидно, была вызвана британским нетерпением, желанием открытого прямого боя. Пехота построилась ниже американской позиции в ряды и в три часа пополудни, несмотря на палящий зной, была брошена в атаку. В парадных мундирах, неся на себе ранцы, трехдневный паек, амуницию и мушкеты, что составляло примерно 125 фунтов веса на каждого солдата, они шли, медленно, в полном порядке. Когда они были в сорока ярдах от американских укреплений, патриоты, целясь в талию английских солдат, открыли большой силы огонь. Англичане отступили, перестроили ряды и снова пошли в атаку. На расстоянии двадцати ярдов их опять встретили ураганным огнем. Сначала они снова отступили, перестроились, атаковали в третий раз и ворвались в американские укрепления, так как у патриотов вышли последние патроны. Это восхитительное по своей отваге сражение было преступно бессмысленным. С теми же силами, заняв при поддержке военных судов Чарлстонский перешеек, англичане могли взять американцев измором. В сражении при Банкер-Хилле британская сторона потеряла 1054 человека, американская – только 441.

Это сражение доказало американцам, что даже без надлежащей организации и вооружения они способны отразить лучшие регулярные части Европы, и вселило в них уверенность, которой прежде не было. Командовавший британскими войсками Хау был в ужасе от понесенных потерь и никогда не мог забыть этого сражения. Когда, попав в немилость, Гейдж был отозван в Англию, сменивший его Хау проявил в военных операциях большую нерешительность, и это явилось одной из причин потери войны Англией.

Американские недостатки

Война продолжалась шесть лет. Военные действия велись во всех колониях. Важных сражений было примерно двенадцать. Силы патриотов неоднократно были на краю полной катастрофы. Вашингтону трудно было создать настоящую армию из находившихся в его распоряжении смешанных и плохо обученных сил и еще труднее было сохранить эту армию. Лоялистские настроения были широко распространены, но чувство безразличия было еще более общим. Решительный боевой дух был проявлен населением Новой Англии, Вирджинии и некоторых частей Каролин. В Нью-Йорке было примерно столько же приверженцев тори, сколько и патриотов. В Пенсильвании квакеры не хотели сражаться, а большинство немцев не желало оставлять свои хозяйства. Многие поселенцы горной части Северной Каролины, ненавидевшие жителей равнин, активно выступили на стороне короля. Значительная часть Джорджии, находившаяся под угрозой со стороны индейцев и испытывавшая благодарность королю за особую финансовую поддержку, воздержалась от участия в войне. По самым скромным подсчетам, на стороне короля сражалось по крайней мере двадцать пять тысяч американцев, и, если бы силы лоялистов были полностью мобилизованы, хорошо обучены и имели хорошее руководство, исход войны был бы иным.

Силы патриотов вначале были организованы из рук вон плохо. Когда штабной офицер Фридриха Великого, барон фон Стюбен, приехал в 1778 г. в качестве добровольца и намеревался улучшить положение американских войск (вскоре он стал генеральным инспектором), – он нашел полки с составом от трех до двадцати трех рот. Качество офицерского состава было низким, ибо в некоторых колониях любой человек с хорошо подвешенным языком и внушающей доверие внешностью мог убедить людей служить под его начальством и превратиться в капитана, а при помощи рома и денег мог быть избран и на более высокую должность. Демократический уклад Новой Англии и других частей страны приводил к неповиновению. Фермер или житель деревни, который знал своего капитана, как соседа, неохотно принимал от него приказы; и Вашингтон писал, что для янки их офицеры не что иное, как просто «метла». Кроме того, мало у кого из солдат было развито чувство ответственности. Они считали, что вступили в армию на тот срок, на какой им заблагорассудится. Когда наступали зимние холода, когда они узнавали, что урожай поспел, а собирать его некому, когда их осенью тянуло домой или когда они были обескуражены, – солдаты просто уходили из казарм. Вашингтон просил конгресс обеспечить законодательными мерами долгосрочное пребывание в армии, что и было проведено в сентябре 1776 г. Но этого было недостаточно. Наконец, для того, чтобы поднять дисциплину, Вашингтон обратился к конгрессу с предложением предоставить военным судам право наказывать дезертиров плетью до пятисот ударов.

Тем не менее войско снова стало таять. В марте 1776 г. патриоты заняли Бостон. Но когда Вашингтон перевел свои войска в Нью-Йорк, он установил, что у него только восемь тысяч человек, годных к военной службе. Британских войск было тридцать пять тысяч. Хау высадился на Лонг-Айленде по крайней мере с двадцатитысячным войском и, разумеется, без особого труда разбил небольшое войско патриотов, обнаруженное им в Флэтбуше. Перед ним оставалось всего около пяти с половиной тысяч вражеских солдат. Он мог бы захватить их всех в плен, если бы действовал быстро. Но Хау упустил эту возможность, и Вашингтон под прикрытием тумана переправился на остров Манхэттен. За этим последовали поражения патриотов на Манхэттене и при Уайт-Плейнсе, и по мере отступления Вашингтона через Нью-Джерси его армия таяла и почти совершенно распалась. Милиция Нью-Йорка и Новой Англии дезертировала в большом количестве. Он потерял значительную часть продовольствия, обозов и пушек. Еще до р. Делавэр его бросила милиция Нью-Джерси и Мэриленда. Когда он занял зимние позиции, у него оставалось приблизительно три тысячи человек, из коих половина были люди, на которых он не мог положиться. В ту зиму страну спасли только смелость Вашингтона, его умение и блестящие победы при Трентоне и Принстоне. Ему удалось начать кампанию 1777 г. – «года трех виселиц», как говорили тори, – с одиннадцатитысячным войском. Такова была численность войск, маршировавших по улицам Филадельфии 24 августа 1777 г. По словам одного свидетеля, это были «оборванные, вшивые, голые полки». Хау двинулся на Филадельфию с двадцатитысячным обученным войском, и Вашингтон, разбитый при Джермантауне, вынужден был отступить и провести тяжелую зиму в Велли-Фордже.

Другой трудностью патриотов было отсутствие возможности эффективного финансирования войны. Они не могли выпускать облигации, а о налогообложении, по существу, не могло быть и речи. Конгресс должен был просить все тринадцать колоний о сборе налогов, а ввиду того, что отдельные штаты завидовали друг другу, были скупы и к тому же плохо управлялись, они помогали неохотно, и помощь их была недостаточной. Общая сумма, собранная вплоть до 1784 г. на национальные нужды путем штатного налогообложения, составила менее 6 миллионов долларов, иначе говоря, менее двух долларов на душу населения. Займы также дали совершенно недостаточные суммы: внутренние займы – неполных 12 миллионов долларов, заграничные займы (главным образом из Франции, а также из Нидерландов и Испании) – неполных 8 миллионов. В революционной борьбе Соединенным Штатам пришлось главным образом полагаться на бумажные деньги.

И деньги эти буквально наводнили страну. Они так быстро падали в цене, что, хотя их номинальная стоимость достигла 240 миллионов долларов, казна получила золотом и серебром всего 38 миллионов долларов. К весне 1781 г. стоимость континентальных бумажных денег была почти равна нулю. Ими обклеивались стены парикмахерских, а возвращающиеся из плавания неунывающие матросы забирали кипы обесцененных денег, в которых им платили жалованье, делали себе из них костюмы и в этом шутовском наряде шествовали по улицам. Обесценение денег, естественно, явилось источником большого недовольства и дезорганизации. Как писал обозреватель того времени Паласайя Уэбстер, «бумажные деньги загрязнили наши справедливые законы, превратили их в орудие угнетения, разложили нашу справедливую общественную администрацию, уничтожили состояние тысяч людей, доверявших этим деньгам, расстроили торговлю, животноводство и мануфактуры нашей страны и нанесли сильный удар по нравственности нашего народа».

Помимо всего прочего, дело патриотов сильно страдало от глубокого недоверия отдельных колоний к конгрессу и от их зависти друг другу. Сильное континентальное правительство создать было совершенно невозможно; нельзя упускать из виду, что колонии восстали против централизованной власти и являлись сторонниками местного самоуправления. К тому же после того, как спал первый порыв патриотических чувств, колонии перестали питать братские чувства друг к другу. Вирджинцы не любили янки, которых считали вульгарными, алчными и ультрадемократическими заговорщиками. Даже сдержанный Вашингтон неодобрительно отозвался об их манерах. Янки же, со своей стороны, считали, что южане проявляют аристократическую надменность. Каждая колония жила настолько изолированно, что, когда Джон Адамс поехал на Континентальный конгресс, он едва знал имена главных нью-йоркских и пенсильванских лидеров. Конгресс должен был на коленях просить о поддержке армии и казны, и его мольбы оставались без внимания.

К этому следует добавить, что у американцев почти не было флота, что, впрочем, не помешало Джону Полу Джонсу вскоре совершить ряд замечательных подвигов в английских водах. До 1778 г. Великобритания полностью господствовала над океаном, а после 1778 г. сохранила над ним частичный контроль. Англичане могли проводить десантные операции почти в любом пункте на всем протяжении тысячи пятисот миль побережья. У них было много денег и снабжения; они перевезли в Америку почти 30 тысяч немецких наемных войск; их офицеры были отлично обучены в военном деле. Неудивительно, что вначале они были уверены в победе.

Американские преимущества

Помимо серьезных недостатков, на американской стороне были и свои большие преимущества, в конечном итоге склонившие чашу весов в пользу патриотов. Одним из преимуществ был театр военных действий. Американцы воевали на собственной, редко заселенной земле, значительная часть которой была в то время еще дикой. Они воевали на территории, находившейся к тому же на расстоянии трех тысяч миль от Великобритании. Войско патриотов могло быть разбито в одном месте, а в другом, на расстоянии сотен миль, возникало новое войско. Англичане не могли удержать такую огромную территорию, как не могли бы пригвоздить к стене желе из смородины. Доставка войск и снабжение через широкий океан были затруднительны и дорогостоящи, а правильное руководство стратегией из Лондона было невозможным. Другим преимуществом был замечательный боевой дух, проявленный американскими войсками в некоторые критические моменты. Эти фермеры-солдаты, еще недавно шедшие по охотничьей тропе или за плугом, эти подверженные колебаниям индивидуалисты бывали часто невыносимы, но иногда они сражались как одержимые. Северные войска, разгромившие в 1777 г. нападавшую армию Бергойна, и южные солдаты, терпевшие в 1780–1781 гг. одно поражение за другим и все-таки, вплоть до конечной победы, неизменно переходившие в нападение, доказали, что патриотически настроенные фермеры иной раз непобедимы. После 1778 г. у американцев появилось еще одно преимущество – союз с Францией, жаждавшей реванша по отношению к Великобритании, союз, благодаря которому к американцам потекли войска и средства, союз, который явился источником моральной поддержки и в последний критический момент принес американцам господство над побережьем. Наконец, далеко не последнюю роль играло то обстоятельство, что Бергойн, Хау и Клинтон руководили британскими войсками до глупости неумело. Вульф к тому времени уже умер, а Веллингтон еще не появился.

Что же касается американского руководства, то в этом заключалось главное преимущество патриотов перед англичанами, т. к. у них был Джордж Вашингтон. Избранный конгрессом, который имел о его способностях лишь поверхностное представление, Вашингтон, в общем, оказался лучшим руководителем и самой прочной опорой дела патриотов. Его можно критиковать с узко военной точки зрения. Вашингтон никогда не руководил армией больше современной дивизии, совершил много ошибок и неоднократно терпел поражения. Тем не менее, став в возрасте сорока трех лет главнокомандующим, Вашингтон явился душой патриотической войны. Этот вирджинский плантатор и пограничный полковник стал вдохновителем дела, благодаря целому ряду своих выдающихся качеств: непоколебимому патриотизму, спокойной мудрости и мужеству; в самые тяжелые минуты он никогда не терял своего достоинства, спокойствия и решимости; он умел сочетать предприимчивость с осторожностью; честность, идеализм и великодушие никогда не покидали его; сила духа его была непоколебимой. Вашингтон умел выжидать момент для нанесения удара, и его терпеливая бдительность стяжала ему прозвище Фабия⁹.

Он был способен выйти из себя, когда мера терпения его бывала переполнена, и предатель Чарльз Ли испытал это на себе в сражении при Монмусе, но в общем у Вашингтона было железное самообладание, настолько полное, что несколько лет спустя, когда на президентском банкете ему сообщили об ужасном поражении Уэйна в войне с индейцами, он перед гостями не проявил ни малейших признаков волнения. До щепетильности добросовестный, он предъявлял к своим войскам высокие требования и строго наказывал за проступки; однако его справедливость и преданность своим войскам завоевали их полную верность. Многие плакали, когда Вашингтон обратился к недовольным войскам в Ньюберге со следующими словами: «Господа, разрешите мне надеть очки, ибо я не только поседел, но почти ослеп на службе моим соотечественникам». Характерным для Вашингтона было то, что он не принимал за участие в революции никакого вознаграждения и позволял только оплачивать свои расходы, которым вел тщательный учет. Когда кончилась война, он, подобно римскому военачальнику Цинциннату, думал только о том, как бы вернуться на свою любимую ферму, которую хотел сделать лучшей в Америке. «Сельское хозяйство всегда было моим любимым развлечением в жизни», – писал он; и тем не менее, Вашингтон остался и выполнил свой долг до конца. Менее привлекательный по своим человеческим качествам, чем некоторые другие герои революции, Вашингтон, благодаря своему титаническому характеру, твердой устремленности к высокой цели, мудрости и широте ума, остается самой выдающейся личностью того времени. Голдуин Смит справедливо заметил, что три лучших явления в революции были: «характер Вашингтона, поведение его армии при Велли-Фордже и преданность лучших из лоялистов».

Независимость

Началась война как борьба за «права англичан», но не прошло и года с небольшим, как эта борьба недовольных превратилась в войну за независимость. Это было совершенно естественным процессом. Вначале конгресс всячески подчеркивал свою преданность короне, но горечь, вызванная кровопролитием и разрушением, негодование, порожденное непреклонной позицией Георга III, и чувство неотъемлемого права американцев на решение собственной судьбы вскоре привели к полному отделению. В начале 1776 г. армия Вашингтона подняла свой особый американский флаг. Это событие совпало с глубоким впечатлением, произведенным памфлетом «Здравый смысл», написанным блестящим молодым радикалом Томасом Пейном, незадолго перед тем приехавшим в Америку из Англии. Он доказывал, что независимость – это единственное решение вопроса и что чем дальше это оттягивать, тем труднее будет ее добиться. Только независимость, утверждал он, сделает возможным объединение Америки. К июню многие члены конгресса стали проявлять нетерпение. Делегат из Вирджинии Ричард Генри Ли внес резолюцию о провозглашении независимости, которую поддержал Джон Адамс. Комитет пяти, секретарем которого был Томас Джефферсон, составил формальную Декларацию независимости, принятую конгрессом 2 июля и провозглашенную 4 июля 1776 г.

Составившие и принявшие этот исторический документ люди не удовольствовались простой декларацией независимости. Они отдавали свою «дань уважения мнениям человечества» и старательно изложили подробные причины, «побудившие их к отделению», и философию, оправдывавшую этот шаг. Перечень двадцати пяти – тридцати причин, вызвавших отделение, приводится в Декларации не в качестве оправдания этого решительного шага, а скорее как доказательство того, что Георг III был намерен навязать им «абсолютный деспотизм». Тот факт, что на самой заре их национальной истории американцы выдвинули определенные принципы и провозгласили свою философию, имеет чрезвычайно важное значение.

Посмотрим, каковы были эти принципы управления государством, увековеченные в Декларации независимости. «Мы считаем следующие истины самоочевидными, – писал Джефферсон, – что все люди созданы равными, что они наделены Создателем известными неотъемлемыми правами, среди которых – право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью; что с целью обеспечения этих прав люди создают правительства, получившие свои справедливые права с согласия управляемых; что, когда любая форма правления становится разрушительной по отношению к этим целям, народ вправе изменить или упразднить ее и создать новое правительство, устанавливая его основы на таких принципах и организуя его власть в такой форме, какая, по их мнению, наилучшим образом обеспечит их безопасность и счастье».

В этих словах, конечно, выражена философия демократии, философия, которая до того никогда не была сформулирована столь кратко и красноречиво. Есть некоторые вещи, заявляли американцы, в которых не может сомневаться ни один разумный человек; это – самоочевидные истины. Есть истина, что все люди сотворены равными, что все они равны перед Богом и перед законом. Конечно, в Америке, как писал даже сам Джефферсон, было много неравенства: неравенство богатых и бедных, мужчин и женщин, черных и белых. Но если общество не достигает идеала, это не значит, что идеал неверный. После того как учение о равенстве было открыто провозглашено, оно стало закваской всей американской общественно-политической мысли.

Другая провозглашенная в Декларации великая истина гласит, что люди наделены неотъемлемыми правами, среди которых – право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью. Это не права, дарованные каким-либо благорасположенным правительством, которое их может снова отменить, а права, с которыми родились все люди и которых они не могут быть лишены. Этот принцип тоже явился источником вдохновения как для самих американцев, так и для других. Он менял отношение людей к власти, ибо, как указывается в Декларации, именно для обеспечения этих прав и созданы правительства. Мы имеем здесь так называемую договорную теорию государства, теорию о том, что люди первоначально жили «в естественном состоянии», постоянно подвергаясь опасности, и что они собрались и создали правительства, передав им ровно столько власти, сколько было необходимо для организации защиты их жизни, свободы и собственности. Короче говоря, люди создали правительство для того, чтобы оно творило добро, а не зло; для того, чтобы оно защищало их, а не причиняло им вред. В тот момент, когда правительство не выполняет той задачи, ради которой оно создано, оно больше не заслуживает ни поддержки, ни преданности людей.

Раз люди могли создавать правительства, рассуждали американцы, они вправе изменить или даже вообще упразднить плохое правительство и создать новое. Вскоре они доказали, что это была не просто теория. Они начали претворять эту идею в жизнь еще в ходе революции, еще во время испытаний и бедствий войны. Собрав конвент, они законным путем упразднили старые правительства и создали новые; они вписали в свои конституции прочные гарантии жизни, свободы и права на счастье. Идеи, являвшиеся на протяжении столетий достоянием философов, были взяты из области философии и претворены в законы.

Походы и сражения

Решающим сражением войны, ее поворотным пунктом в военном отношении была Саратога. В начале 1777 г. англичане располагали большими силами в Канаде и сильной армией в Нью-Йорке под командованием Хау. Если бы все войска были сосредоточены в Нью-Йорке, англичане могли бы располагать 35-тысячной прекрасно вооруженной армией, которую какой-нибудь энергичный британский командующий мог использовать для нанесения систематических ударов по небольшой армии Вашингтона, располагавшего 8 тысячами солдат Континентальной армии в Нью-Джерси, подобно тому, как сделал в 1864 г. Грант, напав в Вирджинии на Ли, и восстание, вероятно, было бы подавлено. Вашингтон больше всего опасался сосредоточения британских войск. Лондон, однако, полагавшийся на плохие советы приехавшего в отпуск Бергойна, решил оставить свои силы разъединенными. Одна армия, под командованием Бергойна, должна была двигаться из Канады на юг по направлению к Олбани, откуда начинается судоходство по Гудзону, а армия Хау в Нью-Йорке идти берегом Гудзона на север к Олбани. Король одобрил этот план, и канадским властям был отдан приказ начать северную операцию. Но Хау, не получивший точных инструкций, двинулся не на Олбани, а на Филадельфию!

Основным недостатком плана Бергойна было то, что он не предусматривал объединения британских войск, которое сыграло бы решающую роль. Другим важным недостатком было то, что, проникнув на американскую территорию, северная армия оказалась очень далеко от своей базы. Когда Бергойн достиг форта Эдуарда в верхней части Нью-Йорка, он находился на расстоянии 185 миль от Монреаля, и с каждым шагом его отделяла от базы снабжения все большая и труднопроходимая территория. Бергойн вынужден был искать продовольствия на месте. В Беннингтоне, на юге нынешнего штата Вермонт, были большие запасы хлеба и скота, охраняемые лишь небольшой группой милиции. Для того чтобы захватить эти запасы и нанести удар по району, который, писал он, «кишит самыми активными и самыми мятежными элементами континента и который навис над моим левым флангом, подобно угрожающей туче», он послал на Беннингтон приблизительно тысячу триста немцев и солдат других национальностей. Они, образно выражаясь, попали в осиное гнездо. Территориальная конница Новой Англии, численностью в 2 тысячи человек под командой Джона Старка, ветерана англо-французской войны, разгромила их. Тем временем быстро увеличившаяся американская армия предстала перед главными силами Бергойна в верховьях Гудзона. Сражение произошло при Фрименсфарме 19 сентября 1777 г. Американцев было около 9 тысяч, у англичан около 6 тысяч войск. Последовавшие стычки вскоре поставили Бергойна в еще более трудное положение. Вскоре он оказался завлеченным в дикую местность, стал нести тяжелые потери, и армия его выдохлась. Американская армия тем временем достигла численности в 20 тысяч человек. 17 октября, окруженный со всех сторон, Бергойн капитулировал. План увода армии почти на 200 миль от базы в дикую местность, кишащую вражескими солдатами, оказался безумной затеей.

Поражение Бергойна было чревато большими последствиями. Одним ударом была уничтожена в Америке почти четверть всех королевских войск, и американцы навсегда овладели Гудзоном. Патриоты воспрянули духом. В Париже Бенджамин Франклин упорно добивался от министра иностранных дел Вержена помощи американцам. Когда пришли вести о том, что Хау находился в Филадельфии, а Бергойн занял Тикондерогу, пыл французов охладел. Но, услышав о капитуляции английских войск при Саратоге, друг Франклина Бомарше так заторопился на радостях уведомить короля, что вывихнул себе руку. 6 февраля 1778 г. Франция и Соединенные Штаты подписали договор о союзе, в результате которого война приняла совсем иной оборот. Доблестный Лафайет, приехавший в Соединенные Штаты за собственный счет, чтобы служить в любой должности, был произведен уже конгрессом в генерал-майоры. Короли Франции и Испании предоставили тайные займы, на которые было приобретено большое количество оружия и боеприпасов. Теперь французы готовились прислать в подкрепление Вашингтону более 6 тысяч обученных войск под командованием Рошамбо. Они предоставили, кроме того, дополнительные средства и снабжение, а действия французского флота сделали снабжение английских войск гораздо более затруднительным.

Англичанам не удалось завоевать Север, и теперь они обратились к Югу. Они рассчитывали захватить Джорджию, которая была известна своей слабостью, с тем, чтобы затем продвигаться на север и по мере своего продвижения заручиться поддержкой лоялистов. В последние дни 1778 г. они заняли Саванну, а в 1779 г. захватили внутренние районы Джорджии и Южной Каролины. Американцы послали туда генерала Бенджамина Линкольна, но он дал окружить себя в Чарлстоне, и в мае 1780 г. англичане взяли его в плен, вместе с пятью тысячами солдат, и овладели главным морским портом Юга. Это было одним из самых тяжелых ударов революционной войны. Вся Южная Каролина вскоре оказалась во власти англичан. Тогда, для того чтобы дать отпор английскому наступлению на юг, был послан другой американский военачальник, герой Саратоги, Горацио Гейтс; но его трехтысячная армия, наполовину состоявшая из милиционеров, 16 августа 1780 г. была разбита при Камдене лордом Корнуэльсом. Потери убитыми, ранеными и пленными составили 2 тысячи человек. Гейтс спасся бегством, покрыв почти 200 миль.

При Кингс-Маунтине тем временем потерпела поражение тысяча лоялистов из западной части Каролины, которые были разбиты численно превосходящими силами патриотов. На южный фронт приехал третий американский военачальник – Натаниэль Грин, намного превосходивший способностями своих предшественников. Он тоже был разбит в начале 1781 г. при Гилфорд-Кортхаузе, однако проявил удивительное умение в длинных и стремительных походах. Несмотря на четыре проигранных в течение девяти месяцев сражения, он изнурил английские войска, которые под его угрозой и при враждебном отношении населения вынуждены были отступить в Чарлстон и Саванну. Как и Вашингтон, Грин проигрывал сражения, но выигрывал кампании.

В то время как Грин очищал нижнюю часть Юга, назревала гибель другой британской армии. Корнуэльс поздней весной покинул мыс Фир и двинулся на север – на соединение с войском изменника Бенедикта Арнольда в Вирджинии. После неудачной погони за американской армией, которой командовал Лафайет, он отошел к Йорктауну, в устье р. Йорк, и там укрепился. В это время Вашингтон располагал примерно шестьютысячным войском близ Нью-Йорка, а Рошамбо – приблизительно пятьютысячным в Ньюпорте (Род-Айленд). В тот самый момент, когда Корнуэльс отошел к побережью, пришло сообщение от французского главнокомандующего в Вест-Индии адмирала де Граса о том, что он готов оказать свою поддержку Америке. Вашингтон оценил открывавшуюся возможность и блестяще воспользовался ею. Поразительно быстрыми переходами он собрал у Йорктауна американо-французскую армию численностью в 16 тысяч человек. 8 тысяч солдат Корнуэльса были отрезаны с моря эскадрой де Граса. Внешние редуты были захвачены, а внутренние укрепления разрушены американской артиллерией. 19 октября Корнуэльс капитулировал и послал Вашингтону свою шпагу. Последний приказал, чтобы ее принял генерал Линкольн. Британские войска сложили оружие в то время, как их оркестр играл «Мир, перевернутый вверх тормашками».

Война была почти закончена. В течение некоторого времени король отказывался признать поражение, но в 1782 г. все южные порты были эвакуированы, и вскоре королевские войска не обладали властью уже нигде, кроме одного города – Нью-Йорка.

Мирный договор

По договору, положившему в 1783 г. конец войне, Великобритания предоставила Америке великодушные условия. Если бы ее правительство пожелало, оно могло бы оговорить невыгодные территориальные условия, так как британский флот под командованием Родни только что одержал решительную победу над французами в Вест-Индии, а колонистам никак не удавалось вынудить британские войска покинуть Нью-Йорк. Правда, американские стрелки под водительством Джорджа Роджерса Кларка проникли в дикую местность к северу от р. Огайо и захватили там английские посты на территории нынешних штатов Индиана, Иллинойс и Мичиган. Главный британский министр Шелберн, который вел переговоры с американскими уполномоченными Бенджамином Франклином, Джоном Адамсом и Джоном Джейем, мог бы задержать это продвижение. Вместо этого он отдал новой республике всю территорию между Ал-леганами и Миссисипи с северной границей, проходившей там же, где она находится теперь. Он отдал Флориду Испании и предоставил американцам широкие рыболовные права вдоль канадского берега.

Эта щедрость впоследствии принесла большую пользу. Если бы англичане пытались удержать большую часть Северо-Запада, и без того имевшие место трения с Соединенными Штатами были бы постоянными и серьезными. Естественное продвижение республики шло в западном направлении, и ее экспансия в конце концов вынудила французов отказаться от Луизианы, а мексиканцев – отдать территорию к северу от Рио-Гранде, но Британскую империю – особенно после 1815 г. – американская экспансия не очень затрагивала. По существу, Канада и Соединенные Штаты продвигались к Тихому океану бок о бок и в настоящее время разделяют лучшую часть континента как прочные друзья и союзники.

Рост демократии

Во внешних сношениях Америка произвела поистине революционную перемену, но и внутри страны произошли не менее значительные сдвиги. Происшедшие за эти годы внутри американского общества глубокие перемены были не менее важными, чем разрыв с Великобританией.

Отделение от Англии, естественно, означало значительный шаг вперед на пути к политической демократии. Губернаторы теперь избирались народом, а не назначались королем. Верхние палаты законодательных собраний тоже стали выборными. Законы, которых требовало большинство населения, не подлежали больше вето. Столь же важными оказались и внутренние реформы, которые расширили состав избирателей и сделали представительство более справедливым. В 1775–1776 гг. в Пенсильвании раздалось громкое требование о проведении двух демократических мер. Первой было предоставление западным округам права представительства в собрании в соответствии с численностью населения, чего они долгое время не имели; другой – упразднение имущественного ценза и ценза натурализации, ограничивавших право голоса лишь небольшим кругом привилегированного класса. Обе реформы были проведены. В марте 1776 г. законодательное собрание приняло дополнительных 17 депутатов, в большинстве представителей западных округов, а избирательное право было вскоре распространено на всех мужчин-налогоплательщиков. В некоторых штатах, например в Вирджинии, старые заселенные районы продолжали удерживать в законодательном собрании несправедливое большинство, а в других, как в Массачусетсе, продолжал существовать имущественный ценз; но в Пенсильвании, Делавэре, Северной Каролине, Джорджии и Вермонте все ограничения избирательного права были отменены, так что вскоре, по выражению одного возмущенного консерватора, голосовать могло каждое платящее налоги «лесное двуногое».

Делу демократизации помогло также рассеяние лоялистов. Многие консервативно настроенные и состоятельные тори относились с неприязнью к тем, кого Доротея Хатчинсон называла «грязной толпой». Преданные старому порядку, они отправлялись в изгнание, неся в себе страстное чувство презрения и скорби. Когда Хау эвакуировал Бостон, с ним уплыла почти тысяча лоялистов, а вскоре за ними последовала еще тысяча. Их лозунг был: «В ад, в Гулль или в Галифакс». Почти все крупные помещики в провинции Нью-Йорк были тори, а когда англичане эвакуировали Чарлстон, сто судов, выстроенные в форме полумесяца, уплывали из бухты вместе с лоялистами, – великолепное, но трагическое зрелище. Верхняя Канада и Приморские провинции приняли более 60 тысяч человек, Вест-Индия – тысячи других, а на долю Англии пришлось несметное количество подавленных беженцев. Один из них писал: «Когда все мы умрем, в Англии едва ли найдется деревня, в которой бы не покоился американский прах». После отъезда лоялистов простые, трудолюбивые фермеры, лавочники и ремесленники могли создавать близкую их сердцу цивилизацию. С этого момента меньше значения стало придаваться достоинству, отдыху и культуре, больше – энергии и грубому самоутверждению. В американском обществе стал выдвигаться предприимчивый торговец и спекулянт. Все считались равными, все спешили и почти все думали, главным образом, о долларе.

Сильным толчком к демократизации явилась успешная борьба с привилегиями; упразднение майората, раздел больших поместий тори и упразднение англиканской церкви как церкви государственной. Вирджиния была колонией, где майорат укрепился наиболее прочно, благодаря чему большие семейные поместья оставались в целости. Как писал Джефферсон в «Заметках о Вирджинии», провинция оказалась в руках известных аристократических фамилий, объединенных в «патрицианский орден, отличающийся великолепием и роскошью своего образа жизни». Владельцы таких поместий, как Уэстовер, Шерли или Такахо, могли обозревать из своих окон поистине княжеские имения. Томас Джефферсон повел наступление на требование о нераздельности унаследованного имущества в законодательном собрании Вирджинии, и почти сразу, в 1776 г., добился его упразднения. После этого все поместья могли продаваться без всяких ограничений. В 1785 г. Джефферсону удалось добиться также упразднения майората. Кто-то предложил, чтобы старший сын получал по крайней мере вдвое больше, чем другие. «Только в том случае, – возразил Джефферсон, – если он вдвое больше работает и ест». Когда французский путешественник Бриссо де Варвиль вскоре после этого посетил Вирджинию, он констатировал, что «классовые различия начинают исчезать». Большие поместья делились между сыновьями и продавались по частям новоприбывшим, а наследники брали деньги и ехали на запад. Другие южные штаты – Джорджия, Южная Каролина, Мэриленд – вскоре последовали примеру Вирджинии.

Конфискация огромных земельных наделов владельцев колоний и богатых тори также благоприятствовала возникновению демократической системы мелкого землевладения. Двумя главными землевладельцами были семья Пеннов в Пенсильвании и семья лорда Балтимора в Мэриленде. В память основателя колонии – Уильяма Пенна – Пенсильвания предоставила семье Пенн 130 тысяч фунтов стерлингов, но Гарфорд получил от штата Мэриленд только 10 тысяч фунтов. Вирджиния конфисковала ряд поместий, в частности поместье добродушного друга Вашингтона, шестого лорда Ферфакса. Северная Каролина отобрала миллион акров, принадлежавших семье Гранвилль. Нью-Йорк перенял все земли короны и, кроме того, еще 59 поместий тори, включая владения Филипса, охватывавшие примерно 300 квадратных миль. Поместье Де Ланси в Вестчестере и земли Роджера Морриса в округе Патнэм были проданы более чем пятистам новым владельцам. В конфискованном имении сэра Джона Джонсона в верхней части штата Нью-Йорк впоследствии поселилось 10 тысяч фермеров. Массачусетс захватил ряд владений, в том числе поместье, принадлежавшее в Мэне сэру Уильяму Пепперелу, который мог ехать 30 миль по прямой, не покидая пределов своих земель. На всей территории от Нью-Гэмпшира, где потерял свои владения сэр Джон Уэнтуорт, до Джорджии, где та же судьба постигла сэра Джеймса Райта, мелкие фермеры радостно занимали земли богачей, на которых прежде они могли жить лишь в качестве арендаторов.

Связанная с британским режимом церковная аристократия потеряла свои привилегии, наряду с аристократией земельной и правительственной. В Новой Англии продолжали существовать особые привилегии конгрегационной церкви, ибо она никак не была связана с британской короной. В Массачусетсе эти привилегии даже расширились; но привилегии, которыми на Юге пользовалась англиканская церковь, были упразднены.

В Северной Каролине революция привела к тому, что все приходы англиканской церкви опустели. В других штатах революция открыла блестящие возможности для политических радикалов и таких сект, как баптисты и пресвитериане. В 1776 г. в Северной Каролине была принята конституция, обеспечивавшая религиозную свободу и запрещавшая установление какой-либо официальной церкви. В 1778 г. Южная Каролина приняла аналогичную конституцию. Джорджия сделала то же самое по конституции 1777 г. В Вирджинии по церковному вопросу произошла наиболее острая борьба. Там официальная церковь была прочно укоренена, ибо к англиканской церкви принадлежало большинство аристократических семей. Даже такой радикальный политический деятель, как Патрик Генри, считал, что для набожности и добрых нравов необходима государственная поддержка церкви. Секты инакомыслящих, однако, нашли защитников в лице двух великих либералов, вышедших из среды англиканской церкви, Томаса Джефферсона и Джеймса Мэдисона.

Выиграть первый этап борьбы было легко, получив гарантию веротерпимости. Мэдисон вписал в конституцию 1776 г. простую декларацию: «Все люди равным образом вправе свободно практиковать религию». Официальная церковь, однако, продолжала существовать, и для того, чтобы ее низвергнуть, потребовалась десятилетняя борьба. Джефферсон назвал это самой острой борьбой, в которой он когда-либо участвовал. Начиная с 1776 г. ему и его друзьям удавалось из года в год временно отменять церковные налоги, а в 1779 г. окончательно упразднить их. Однако еще в 1776 г. их противники провели резолюции, по которым вопрос об общем налоге на поддержку всех церквей должен был оставаться открытым, и за этими людьми стояла сильная партия. По существу, этот план объявил бы официальными все христианские вероисповедания, сделал бы их государственной религией и содержал бы церкви за счет налогоплательщиков. Самым ярым поборником этого плана был Патрик Генри.

Кризис наступил в 1784–1786 гг. Генри, пользуясь своим неотразимым красноречием адвоката, провел через палату горожан резолюцию, в которой говорилось: «Народ этого содружества должен платить умеренный налог или вносить пожертвования на поддержку христианской религии, или одной из христианских церквей, или вероисповеданий, или общин христиан». Однако, когда была сделана попытка провести эту резолюцию в жизнь путем принятия соответствующего закона, оппозиция собралась с силами. В ожесточенных прениях между Генри и Мэдисоном последний одержал полную победу. Вопрос о законопроекте был отложен, и это дало либеральным лидерам время на проведение разъяснительной кампании. В 1786 г. законопроект был окончательно похоронен и принят знаменитый законопроект Джефферсона о религиозной свободе, в котором говорилось, что правительство не должно вмешиваться в дела церкви и совести и не имеет права принимать никаких стеснительных мер по отношению к лицам, исповедующим какие-либо религиозные убеждения. Это историческое мероприятие стало краеугольным камнем религиозной свободы не только в Вирджинии, но и во многих новых штатах Запада.

Многое можно сказать и о мерах, принятых вскоре после революции для укрепления основ образования. Военный конфликт сильно отразился на частных школах и колледжах. Йельский колледж был на время закрыт, равно как и Королевский колледж (ныне Колумбийский университет). Президент Колледжа Вильгельма и Марии все еще обучал в 1797 г. лишь небольшую группу босоногих ребят, а весь педагогический персонал Гарварда состоял в 1800 г. из ректора, трех профессоров и четырех учителей. Между 1780 и 1784 гг. ни один книготорговец не помещал своих объявлений в главных бостонских газетах.

В одном отношении, однако, революция оказала на образование благотворное влияние: она возбудила всенародное требование о всеобщем обучении и создании бесплатных общественных школ. С самого начала было ясно, что демократическая система самоуправления требует образованных избирателей. Губернатор Нью-Йорка Джордж Клинтон заметил в 1782 г.: «На обязанности правительства свободного государства, в котором самые высокие посты могут быть заняты гражданами, принадлежащими к любому сословию, лежит особая задача путем создания школ и семинарий пытаться распространить образование в той мере, в какой это необходимо для установления общественного попечения». А Джефферсон писал так: «Будучи убежден, что лучшая гарантия сохранения надлежащей степени свободы лежит в здравом смысле рядовых граждан, я превыше всего надеюсь на то, что удастся обеспечить их образование». Вначале в некоторых штатах созданию школ препятствовало отсутствие средств; позднее, однако, это требование о школах привело к тому, что условия получения начального образования стали значительно лучше, чем до войны. Важным событием в истории народного образования явился земельный указ 1785 г., согласно которому миллионы акров общественной земли стали достоянием народных школ.

Отсутствие национального правительства

Итак, мы видим, что перед молодой республикой открывались радужные перспективы. Но на этом светлом горизонте все еще оставалось одно темное пятно: тринадцати объединившимся штатам так и не удалось создать настоящего федерального правительства. В марте 1781 г. они приняли известные «Статьи конфедерации», но эта система «лиги дружбы» была расплывчатой и недостаточно крепкой. В стране не существовало общегосударственной системы судов, а Континентальный конгресс, состоявший из одной палаты, где каждый штат имел один голос, был слишком слабой организацией для того, чтобы иметь возможность развивать успешную деятельность. Континентальный конгресс не мог собирать налоги, вербовать солдат, наказывать тех, кто нарушал принятые им законы, или вынуждать отдельные штаты подчиняться условиям заключенных конгрессом с иностранными государствами договоров. Хуже всего было, однако, то, что конгресс не мог собрать достаточно средств для выполнения правительственных функций и для выплаты процентов с государственного долга.

Короче говоря, революция дала американскому народу независимое место в семье других народов; дала ему новый социальный строй, при котором наследственные права, богатство и другие привилегии стали играть меньшую, а принцип равенства людей – большую роль; она дала строй, при котором произошло временное падение культурного уровня и снижение общих норм поведения при одновременном повышении норм равноправия. Кроме того, революция дала американскому народу множество памятных событий и эпизодов, углубляющих его чувства патриотизма. Он запомнил Вашингтона, стоящего под сенью вяза в Кембридже и обнажающего свою шпагу, окровавленные склоны Банкер-Хилла, смерть Монтгомери у стен Квебека, слова Натана Хейла: «Сожалею лишь о том, что у меня только одна жизнь, которую могу отдать за свою страну», корабли с пленными на Гудзоне, предотвращение попытки Бенедикта Арнольда предать свою страну, леденящий холод Велли-Форджа, партизаны Мариона в Южной Каролине, заслужившие ему прозвище «болотной лисицы», слова Бенджамина Франклина: «Мы должны сплотиться, иначе будем порознь висеть», Роберт Моррис, этот патриот-финансист, терпеливо собиравший деньги на великое дело, Александр Гамильтон, штурмующий редут у Йорктауна, наконец, великий исход британского флота из Нью-Йоркского залива.

Наряду со всем этим, американскому народу еще предстояло доказать свою способность к самоуправлению, доказать жизнеспособность республики. Ему все еще предстояло разрешить проблему общегосударственного устройства: в то время его «лига дружбы», казалось, начала превращаться в лигу разногласий, конгресс опускался в бездну всеобщего презрения, расхождения между отдельными штатами принимали угрожающие размеры. От этого хаотического положения больше всего страдала армия, которая нередко оставалась без необходимого продовольствия, обмундирования и даже жалованья. Излюбленным тостом офицеров в то время было: «Выпьем за обруч для бочки». Без этого обруча, бочка, казалось, готова была рассыпаться на груду клёпок.

Глава 5
Создание конституции

Великое достижение

У Соединенных Штатов одна из самых искусных и действенных конституций в мире. В отличие от английской – это конституция писанная и достаточно гибкая для того, чтобы отвечать эволюции американской нации. Возникновение ее необычайно интересно. Гладстон однажды сказал: «В то время как британская конституция – самый тонкий механизм, когда-либо возникший в ходе постепенного исторического развития, американская конституция – самое замечательное творение, когда либо созданное умом и волей человека». Американская конституция является в значительной мере и продуктом эволюции; но разработана она была на одном из самых замечательных конвентов Новой истории.

Счастливым обстоятельством, очевидно, было то, что принятые штатами к концу революции «Статьи конфедерации» оказались в общем явно несостоятельными. Будь они немного лучше в качестве основы государственного строя, с ними бы мирились, и в течение долгих десятилетий страна оставалась бы с плохой конституцией. «Статьи» были отброшены в сторону именно потому, что почти сразу обнаружилась их полная несостоятельность. Этот провал был следствием их слабости, – новая конституция поэтому явилась исключительно сильной. Удачным совпадением в этом отношении было и то, что в 1786 г. американские дела шли из рук вон плохо и в стране царила серьезная торговая депрессия. Только явный кризис мог заставить многих недоверчивых американцев согласиться на создание нового, мощного центрального правительства.

Слабость правительства конфедерации

В 1786 г. будущее выглядело мрачно. Страна не только была лишена настоящего государственного аппарата, но между тринадцатью штатами были столь большие разногласия, что уже стали поговаривать о возможности войны между ними. Штаты ссорились из-за границы, – в Пенсильвании и в Вермонте дело доходило даже до настоящих драк. Их суды выносили противоречивые решения. Национальное правительство, которое должно было бы иметь право устанавливать необходимые пошлинные тарифы и регулировать торговлю, этого не делало. Оно должно было бы иметь право собирать налоги в национальных целях, но и этого права у него не было. Оно должно было бы иметь полный контроль над внешними сношениями, но ряд штатов уже начал вести самостоятельные переговоры с иностранными государствами. То же правительство должно было бы иметь полный контроль в вопросах сношений с индейцами, но отдельные штаты вели в отношении индейцев выгодную для себя независимую политику, а Джорджия даже успела начать и закончить с индейцами войну.

Когда внутренние беспорядки быстро распространились и стали угрожать безопасности имущества, это вызвало беспокойство трезвых средних классов населения. В 1785–1786 гг. депрессия приняла наибольшие размеры и вызвала страшную нужду среди тех, кто и без того существовал на прожиточный минимум. Вдоль всего «пограничья» денег было мало, торговля остановилась, урожай гнил на корню, и никто не хотел его покупать. Люди обратились к торговле в натуре. Группы должников требовали, чтобы правительства штатов начали выпускать бумажные деньги, которые дали бы возможность сбыть урожай и выплачивать долги. Они просили также об объявлении моратория и о проведении законов, по которым скот и зерно были бы объявлены законным средством уплаты. В петиции города Гринвича (шт. Массачусетс) от января 1786 г. говорилось, что каждый день производится продажа отнятых кредиторами земель за треть их настоящей стоимости, что скот продается за полцены и что налоги за минувшие пять лет равняются общей сумме, уплаченной за наем ферм. Политическое соперничество приняло форму борьбы между кредиторами и должниками. Во многих штатах антагонизм между бедными классами и зажиточными обострился до крайности. Типичными явились слова группы жителей в Южной Каролине, направленные против губернатора Ратледжа и других аристократов: «Набобы¹⁰этого штата, их раболепные лизоблюды – бобы, и раболепно раболепные орудия и подлизы и тех и других – бобчики».

В 1786 г. сторонники бумажных денег в семи штатах провели соответствующие мероприятия через легислатуры. В Род-Айленде они провели законы, по которым каждый мог выполнить свои финансовые обязательства при помощи почти ничего не стоящей валюты. Как писал какой-то рифмоплет:

Банкроты с озлоблением преследуют своих кредиторов;
Должники не дают передохнуть; милости от них не ждать!

Ввиду того, что бумажные деньги являлись законным средством уплаты за долги в других штатах, Коннектикут и Массачусетс с негодованием приняли контрмеры. В результате сторонникам бумажных денег не удалось провести соответствующих законов в двух важнейших легислатурах Новой Англии – Массачусетса и Нью-Гэмпшира, – после чего там произошли вооруженные беспорядки. Массачусетская конституция была весьма консервативна. Она предусматривала имущественный ценз в отношении права голоса и права на занятие официальных должностей. Консервативно настроенная массачусетская легислатура взимала большие налоги на уплату революционного долга, который в значительной мере приходился на долю спекулянтов. Неудивительно, что это привело к аграрному восстанию, сигналом к которому послужило прекращение работы легислатуры в июле 1786 г. Восстание возглавил ветеран сражения при Банкер-Хилле, и оно вошло в историю как восстание Даниэла Шейса.

Под руководством губернатора Боудойна, генерала Линкольна и нескольких богачей, предоставивших заем на то, чтобы справиться с кризисом, штат принял решительные меры; попытка Шейса захватить национальный арсенал в Спрингфильде не удалась, и восстание было подавлено. Однако эта недолгая борьба глубоко встревожила консервативные круги всей страны. Она как будто предвещала левое революционное движение. Генерал Нокс писал Вашингтону, что в Новой Англии двенадцать, а то и пятнадцать тысяч отчаянных людей со взглядами, которые в наши дни назвали бы «коммунистическими». «Они считают, что имущество в Соединенных Штатах спасено от конфискации Англии общими усилиями всех и поэтому должно стать всеобщим достоянием». Люди эти потрясли «каждого, у кого имущество в Новой Англии и кто имеет принципы». Явно озабоченный, Вашингтон, считавший, что массачусетские власти должны были действовать еще суровее, писал: «В каждом штате есть горючий материал, который может воспламениться от искры». Это было общим мнением, из которого логически вытекало желание иметь более сильное национальное правительство, которое помогло бы штатам в случае нужды справиться с беспорядками. «Мне ясно, – писал Натаниэлю Дейну Стивен Хиггинсон из штата Массачусетс, – что при теперешней системе мы долго не просуществуем; если мы вскоре тем или иным способом не укрепим Союз, появятся повстанцы, которые отнимут у нас бразды правления. Мы неизбежно окажемся брошенными… в конвульсиях, которые после большого кровопролития приведут к установлению одного или нескольких правительств».

Ссоры между правительствами отдельных штатов вызывали уже большое недовольство среди тех групп населения, заработок которых зависел от известной доли сотрудничества. Купцы были в отчаянии от отсутствия общей валюты. Им приходилось иметь дело со странным набором монет десятка различных стран, многие монеты были обрублены и недостаточного веса; им также приходилось иметь дело с фальшивыми монетами и с ужасающим разнообразием штатных и национальных ассигнаций, быстро терявших стоимость. Было очевидно, что делу могло помочь только одно – введение общей национальной валюты. Люди, занимавшиеся экспортом, сожалели об отсутствии защиты своих предприятий при попытках сбывать американские товары за границу. Слабый Континентальный конгресс не смог восстановить прежних торговых сношений с Британской империей и, в особенности, с Вест-Индией. Испания закрыла для американской торговли устье Миссисипи. Даже у себя дома купцы не могли быть уверены в том, что получат причитавшиеся им деньги. Житель Нью-Йорка должен был судиться с пенсильванским должником в Пенсильвании, где присяжные естественно брали сторону их согражданина. Растущее число американских промышленных предпринимателей находилось во власти снижавших цены европейских конкурентов.

Самым большим злом было, однако, преднамеренное установление преград в области межштатной торговли. Ряд штатов в целях предотвращения бросового экспорта европейских товаров в Америку, а также для получения известного дохода установил пошлину на весь импорт. В этом процессе было три главных стадии. Во время войны только Вирджиния взимала пошлину с большого числа товаров. Она могла это делать по той причине, что вела значительную по объему торговлю, экспортируя табак и ввозя много различных товаров. Потом в течение трех лет после заключения мира все штаты, кроме Нью-Джерси, ввели пошлину на импорт, но сделали это в целях извлечения дохода, а не ради защиты собственного хозяйства. Наконец, в 1785 г. в Новой Англии и в большинстве средних штатов возникла местная промышленность, имевшая большие шансы на дальнейшее развитие и страдавшая от европейской конкуренции. Поэтому там были введены протекционные тарифы.

Вскоре к этому примешалась и доля межштатного сведения счетов. Южные штаты и некоторые малые северные штаты не имели достаточного количества своих промышленных предприятий и нуждались в импортированных товарах. Делавэр и Нью-Джерси создали свободные порты для европейских товаров. Коннектикут тоже принял законы, поощрявшие непосредственный ввоз европейских товаров. На движение судов были также наложены ограничения, и жители Нью-Джерси, например, не могли переправиться через Гудзон для того, чтобы продавать овощи в Нью-Йорке, не уплатив местной высокой пошлины. Естественно, что отношения между штатами совершенно испортились. Жители Северной Каролины, нападая на Вирджинию и Южную Каролину, сравнивали свой штат с бочонком, пробуравленным с двух сторон. Оливер Элсворт заявил, что его малый Коннектикут подобен «Иссахару древности, сильному ослу, еле стоящему под тяжестью двух нош».

Помимо торговцев и предпринимателей, от отсутствия центральной власти, которая могла бы сдерживать «уравнительные тенденции» радикальных легислатур, страдали и многие другие кредиторы. Среди них были ростовщики и держатели ипотек, озабоченные повсеместным выпуском бумажных денег и законами, которые позволяли приостанавливать разбирательство жалоб на должников. Были среди них и американцы, представлявшие английских кредиторов, ибо радикальные группы, в чьих руках находились некоторые легислатуры и суды, лишили их возможности требовать расчета за долги. В числе кредиторов были офицеры и солдаты, получившие право на бесплатное владение землей в частичную оплату за службу в революционной армии. Среди них были также земельные спекулянты, скупившие по низкой цене большие солдатские и конфискованные земли и стремившиеся их перепродать. Эти землевладельцы хотели достаточно сильного центрального правительства, которое могло бы защищать границу от индейцев, поддерживать порядок в новонаселенных районах и ограждать собственность от незаконного захвата.

Наконец, за финансовым хаосом того времени и за нежеланием народа платить налоги с тревогой наблюдала важная группа держателей федеральных и штатных ценных бумаг. За последние четырнадцать месяцев существования «Статей конфедерации» проценты с внутреннего и внешнего государственного долга составили приблизительно 14 миллионов долларов, а национальный доход равнялся только 400 тысячам долларов! В 1785 г. в письме к Джеймсу Уоррену Вашингтон подвел итог положению: «Правительственные колеса завязли».

Указ о Северо-Западе

Правительство конфедерации добилось все-таки одного крупного успеха. По вопросу о судьбе незаселенных земель к западу от Аллеганских гор (ибо штаты один за другим отказались от этих земель в пользу общего правительства) оно разработало мудрый план, который во многом помог США стать тем, чем они являются в настоящее время. Оно решило открыть эти земли для постепенного, упорядоченного заселения, поощрять самоуправление отдельными стадиями и, наконец, создать новые штаты с правами, аналогичными тем, которыми обладали первоначальные тринадцать штатов. В 1787 г. этот план получил выражение в Указе о Северо-Западе, касавшемся района к северу от р. Огайо. Он предусматривал образование из этих земель от трех до пяти штатов. Рабства там не должно было быть. Были предусмотрены три стадии самоуправления. Конгресс сначала создавал «территорию», назначив губернатора и судей, с правом издавать подлежавшие вето конгресса законы. В дальнейшем, когда население достигало пяти тысяч человек, оно должно было получить легислатуру, состоявшую из двух палат, причем депутаты нижней палаты должны были избираться населением. Наконец, когда численность населения достигала шестидесяти тысяч, территория становилась полноправным штатом. Таким образом, США разрешили свою «колониальную проблему». Был установлен план, которого страна придерживалась в течение всего процесса расширения в направлении к Тихому океану и который в конце концов привел к образованию сорока восьми штатов¹¹.

В остальном, однако, опыт конфедерации оказался неудачным. Вашингтон писал, что штаты соединены лишь «песчаным канатом», а другой наблюдатель заметил, что «наше недовольство толкает страну к гражданской войне».

В конгрессе было слишком мало способных людей, и его престиж стоял слишком низко для того, чтобы он мог выработать более удачную форму правления. Томас Пейн давно предлагал «созыв континентальной конференции в целях выработки континентальной хартии», и несколько дальновидных деятелей, собравшихся для обсуждения экономических вопросов, осуществили это пожелание.

Созыв конвента

Подготовка к Конституционному конвенту хорошо известна. Пока мыслящие люди страны были озабочены национальной слабостью и распрями штатов, неотложного внимания требовала одна конкретная торговая проблема. Мэриленд обладал суверенитетом над Потомаком в том месте, где река отделяет его от Вирджинии. Вирджинцы опасались, что Мэриленд будет препятствовать свободе их судоходства по этой реке, и в 1785 г. представители Вирджинии и Мэриленда собрались вместе с Джорджем Вашингтоном в Маунт-Верноне для того, чтобы обсудить вопрос о судоходстве по р. Потомак и в Чесапикском заливе. Мэдисон, присутствовавший на этом совещании, был подавлен хозяйственной неразберихой и считал, что следует созвать более широкое совещание с целью убедить штаты в необходимости передать конгрессу право на регулирование торговли. Это совещание состоялось в 1786 г. в Аннаполисе; появились только представители пяти штатов, и казалось, что совещание обречено на неудачу.

К счастью, среди делегатов был решительный Александр Гамильтон, которому удалось превратить поражение в победу. Он убедил собрание обратиться к штатам с предложением назначить специальных уполномоченных, которые собрались бы в мае 1787 г. в Филадельфии для обсуждения общего положения в Соединенных Штатах и «выработали бы дальнейшие меры… для того, чтобы привести конституцию федерального правительства в соответствие с требованиями Союза». Континентальный конгресс сначала был возмущен этим смелым шагом, но его бесполезные протесты прекратились при вести о том, что Вирджиния избрала своим делегатом Вашингтона. Тогда конгресс принял это предложение и назначил собрание на второй понедельник мая 1787 г. В течение осенних и зимних месяцев все штаты, кроме упрямого малого Род-Айленда, избрали своих делегатов.

Делегаты были избраны легислатурами. Некоторые легислатуры находились в руках радикальных аграрных групп, и во всех них были сильны защитники суверенитета штатов. Тем не менее большинство дали своим делегатам наказ создать сильное национальное правительство и послали в Филадельфию людей, подавляющее большинство которых было настроено консервативно в общих политических взглядах и националистично по своим убеждениям. Произошло это отчасти потому, что люди еще не вполне осознали идею партий в ее современном понимании, отчасти – в результате особого внимания, уделявшегося новым торговым правилам, которые требовали избрания людей, сведущих в коммерческих делах. Не малую роль имело также то обстоятельство, что Вирджиния заблаговременно объявила об избрании своим делегатом Джорджа Вашингтона, и это заставило другие штаты также избрать волевых, здравомыслящих людей.

В одиночку и по двое делегаты в мае начали стекаться в Филадельфию. Вашингтон по своему обыкновению был точен и приехал 13-го числа. Он был одет в черный бархат, при церемониальной шпаге, и его фигура немедленно стала центром всеобщего внимания. 16-го числа Бенджамин Франклин дал исторический обед в честь уже прибывших делегатов, на котором был открыт подаренный другом бочонок портера и, надо думать, не одна бутылка старой мадеры. Среди гостей был представитель Вирджинии Джеймс Мэдисон, который ростом был невелик, но зато обладал подлинно гигантской силой политического анализа. Мэдисон получил образование в Принстоне, был адвокатом и плантатором, проводил много времени в собственной прекрасной библиотеке. После Франклина он был самым ученым членом конвента, а в ходе работы конвента показал себя также самым работящим и конструктивно-мыслящим из делегатов. Другой гость – шестидесятипятилетний Джордж Уайз, который обучил Джефферсона, Мэдисона, Джона Маршалла и других светил вирджинской адвокатуры многому из того, что они знали в области права. Еще одним гостем из Вирджинии был ее губернатор, владелец тысяч семи акров и двухсот рабов, Эдмунд Рэндольф.

Из Пенсильвании на Конвент прибыл Роберт Моррис, представительный банкир, собравший в самые мрачные дни революции деньги, которые дали Вашингтону возможность продолжать войну. В его прекрасном доме Вашингтон остановился на время сессии. Были там и Говернер Моррис, вышедший из богатой нью-йоркской семьи и ставший видным филадельфийским адвокатом и дельцом, а также Джаред Ингерсолл, получивший образование в Миддл-Темпле и превратившийся в одного из лучших адвокатов Пенсильвании, и Джеймс Вильсон, резкий, упрямый человек, шотландец по рождению и образованию, самый начитанный юрист Америки. В 1787 г. едва ли было возможно в каком-нибудь другом месте земного шара собрать за обеденным столом более талантливых и самобытных гостей; ни одна группа людей в Старом Свете не могла бы включать более внушительных личностей, чем стойкий, величавый Вашингтон и обаятельный, мудрый и добродушный Франклин, который, по определению своего современника, казалось, «излучал неограниченную свободу и счастье».

Следует отметить, однако, что некоторые из самых активных инициаторов и деятелей революции не были делегатами конвента. Джефферсон был во Франции, Патрик Генри отказался от кандидатуры, Джон Адамс был посланником в Англии, а трое зачинщиков революции – Томас Пейн, Сэмюэль Адамс и Кристофер Гадсден – не были избраны. Короче говоря, радикалы были представлены слабо. Некоторые историки придавали особое значение тому, что делегаты были людьми с имуществом и держателями континентальных или штатных ценных бумаг. Нельзя, однако, забывать, что американское население, в основном, принадлежало к среднему, имущему слою. Богатых было мало, бедных – почти совсем не было.

Конвент за работой

Конвент явился редким в истории явлением по продуктивности своих совещаний. Это тем более поразительно, что каждый штат мог послать сколько угодно делегатов, ибо на голосовании это все равно не могло отразиться: каждый штат имел один голос. Правда, из соображений экономии большинство штатов прислало малочисленные делегации. Всего на конвенте присутствовало 55 человек; некоторые оставались недолго, и к концу конвента присутствовало только 39 человек; к тому же некоторые делегаты, в том числе и Вашингтон, во время дебатов, как правило, молчали. Приблизительно половина делегатов были люди с высшим образованием, а большинство были адвокаты, умевшие сжато и хорошо излагать свои мысли. Дословного отчета прений не велось, а в том, что мы находим в дневниках Мэдисона и других участников, упразднена значительная доля многословия. Нельзя, однако, читать эти сводки и не поражаться логической убедительности большинства высказываний. Работе конвента помогало и то, что она хранилась в строгой тайне. Огласка только усугубила бы разногласия; она побудила бы делегатов выступать с речами, предназначенными для галерки и печати, и это дало бы избирателям возможность оказывать на них давление. Уравновешенные жители Филадельфии заслуживают похвалы за то, что не старались выпытывать сведений о работе конвента. Однажды за обедом Франклин упомянул о старой басне про двуглавого змея, умершего с голоду от того, что головы не могли договориться, с какой стороны подойти к дереву, и сказал, что мог бы дать иллюстрацию к этой басне из недавнего происшествия на конвенте; но друзья остановили Франклина, напомнив ему об обязанности хранить тайну.

С самого начала делегаты единодушно решили не пересматривать «Статей конфедерации», а составить совершенно новую конституцию. Этим они превысили свои полномочия, т. к. Континентальный конгресс созвал конвент «ради исключительной цели пересмотра статей конфедерации». Однако, как впоследствии писал Мэдисон, делегаты, «обладая мужественной уверенностью в своей стране», просто отбросили «Статьи конфедерации» и приступили к выработке новой формы правления. Гамильтон заметил, что это явилось революционным шагом, а видный специалист в этом вопросе, Джон У. Бёрджесс, впоследствии заявил, что, если бы подобную вещь сделал Наполеон, это было бы объявлено государственным переворотом. Тем не менее следует помнить, что многие штаты определенно поручили своим делегатам создать государственный союз, отвечающий всем требованиям момента.

Излагая ход работы конвента, следует особо подчеркнуть некоторые важные соображения общего характера. Делегаты понимали, что аппарат должен быть создан сложный, что простая форма правления окажется недостаточной. Для начала им необходимо было, тщательно учитывая все подробности, согласовать два отличных друг от друга вида власти: власть местную, которая к тому времени уже осуществлялась тринадцатью полунезависимыми штатами, с властью создаваемого центрального правительства. Единственный прецедент решения подобной задачи можно было найти в истории Британской империи. До 1763 г. в Британской империи, по существу, была федеральная система – разделение власти между центральными и местными органами управления. Другие созданные до того федерации почти без исключения были очень небольшие и почти все были менее тесно организованы. К тому же они просуществовали недолго. Джеймс Мэдисон и некоторые другие досконально изучили теории государства вообще и особенно интересовались историей греческой, швейцарской и нидерландской конфедераций, а большинство делегатов много читали из области политической теории. Они приняли принцип, по которому следовало точно определить функции и полномочия национального правительства и оставить все остальные функции и полномочия в ведении штатов. Полномочия центрального правительства, как нового в американской истории явления, необходимо было перечислить не только в общих статьях, но также изложить их как можно подробнее.

Конечный результат

Наряду с этим изложением конституции шла разработка схемы национального аппарата, в основу которого тоже был положен один общий принцип. Было решено произвести разделение власти на власть законодательную, исполнительную и судебную, поставив их в такой взаимосвязи, которая дала бы возможность гармоничного сотрудничества, и вместе с тем так уравновесив их, чтобы ни одна из них не смогла господствовать над двумя другими. Эта идея XVIII в. – идея равновесия сил была, по существу, концепцией Ньютона в политическом преломлении. Утверждение этого принципа явилось естественным следствием колониального опыта, подкрепленного писаниями Локка и Монтескье, с которыми было знакомо большинство делегатов. Американцы считали, что правительство превращается в деспотическое тогда, когда один из этих трех элементов становится господствующим. Естественным было и то, что законодательная власть, подобно колониальным легислатурам и британскому парламенту, должна была состоять из двух палат. Не все хотели единой исполнительной власти; но под влиянием аргументов, указывавших на пример единой исполнительной власти в колониях и в штатах, противники ее отказались от своей идеи.

Решение создать двухпалатный законодательный орган помогло разрешить коренные разногласия, возникшие на конвенте в вопросе о правах малых и больших штатов. Малые штаты утверждали, что, как и при конфедерации, они вправе располагать такими же правами, как и большие штаты, что малый Коннектикут никогда не должен попираться большим Нью-Йорком, а малый Мэриленд – большой Вирджинией. Большие же штаты доказывали, что власть должна быть пропорциональна величине, численности населения и богатству отдельных штатов.

По достигнутому в конце концов компромиссу, в сенате малые штаты представлены на равных началах с большими штатами, но в палате представителей места распределяются в соответствии с численностью населения. Когда дело дошло до исполнительной власти, главной трудностью было выработать систему выборов. Если бы президент избирался конгрессом, то это ставило бы его в известную зависимость от законодательной власти и нарушало, таким образом, равновесие властей. Прямое голосование населения казалось неосуществимым ввиду того, что население Соединенных Штатов было разбросано на огромной, все расширявшейся территории, а средства сообщения были плохие; следовательно, населению трудно было бы сосредоточиться на одном или на нескольких кандидатах; избиралось бы множество кандидатов одновременно, и никто бы из них не мог получить необходимого большинства голосов. В конце концов было решено создать коллегию выборщиков, причем на долю каждого штата было положено число выборщиков, равное общему числу его сенаторов и членов палаты представителей (конгрессменов). На практике эта система стала действовать совсем не так, как думали ее основатели, ибо они не предвидели возникновения партий, что, кстати, произошло немедленно. Что касается третьей власти – судебной, – было решено, что судьи должны назначаться президентом, с совета и согласия сената и, при условии безупречности поведения, занимать эту должность пожизненно.

Нельзя не поражаться изобретательности и мудрости, проявленными авторами конституции. Они создали самую сложную форму правления из всех, когда-либо и кем-либо выработанных, самую уравновешенную и наиболее прочно застрахованную от злоупотреблений. Все три вида власти независимы друг от друга, но взаимосвязаны, и каждый из них ограничен двумя другими. Принятые конгрессом законопроекты становятся законом только после их утверждения президентом. Президент, в свою очередь, должен представлять на утверждение сената многие из производимых им назначений и все заключаемые им договоры. Кроме того, конгресс может привлечь президента к ответственности и сместить его. Судебная власть решает все связанные с законами и с конституцией дела и, поэтому, вправе истолковывать конституцию и законы. Однако судьи назначаются президентом, утверждаются сенатом и тоже могут привлекаться к ответственности конгрессом. Ввиду того, что сенаторы избирались легислатурой своего штата¹²на шестилетний срок, президент избирается коллегией выборщиков, а судьи назначаются, только палата представителей из всех государственных органов находилась под непосредственным давлением со стороны общественности. Кроме того, продолжительность полномочий должностных лиц – от двух лет до пожизненного срока – столь различна, что полную смену личного состава быстро произвести невозможно – разве что путем революции.

Некоторые историки, рассматривая конвент в роли экономической, а не политической конференции, заявляли, что конституция содействует «классу» владельцев недвижимого имущества, коммерсантам и кредиторам. Однако следует опять напомнить, что в 1787 г. Америка была страной, где почти все – фермеры, плантаторы, лавочники, люди свободных профессий – были зажиточными, классовых различий было мало и они не были острыми. Обеспеченность, безусловно, шла на пользу всем. В таком экономическом толковании есть поэтому доля правды, но оно может легко привести к преувеличенным выводам.

Решения, которыми конвент обеспечил достаточную силу федерального правительства для того, чтобы оно было в состоянии поддерживать порядок и охранять имущество, при других обстоятельствах могли оказаться причиной опасных раздоров. Большая часть этих решений, однако, была вынесена после кратких и спокойных прений. Федеральному правительству добровольно и полностью передали право собирать налоги, тем самым давая ему возможность запоздалого погашения государственного долга, восстановления кредита и ассигнования средств на общее благо. Правительство получило право производить займы, устанавливать единую систему пошлин, налогов и акциза и принимать общие для всех законы о банкротстве. Ему была дана власть чеканить монету, устанавливать меры протяжений, емкости и веса, давать патенты и авторские права, создавать почтовые отделения и строить почтовые дороги. Ему была дана власть создавать и содержать армию и флот, а также регулировать межштатную торговлю. В его ведение были целиком переданы все вопросы, касавшиеся взаимоотношений с индейцами, международные отношения и войны. Федеральное правительство получило право вмешиваться во «внутренние беспорядки» штатов в том случае, если о помощи просит легислатура или губернатор штата. Оно могло принимать законы о натурализации иностранцев, и ввиду того, что общественные земли находились под его контролем, правительство могло принимать новые штаты в Союз на основе полного равноправия со старыми. Было решено, что у правительства должна быть собственная столица на территории округа, не превышающего по площади 10 квадратных миль. Короче говоря, согласно замыслу его основателей, федеральное правительство с самого начала было сильным органом, а вскоре – в результате истолкования конституции Верховным судом – стало еще сильнее. Сила федерального правительства явилась естественной реакцией на слабость конфедерации.

Штаты, однако, тоже остались сильными. Они сохранили за собой полноту власти в вопросах местного самоуправления, и именно они ведали вопросами каждодневной жизни граждан. Школы, местные суды, полиция, предоставление хартий городам, признание банков и акционерных обществ законно созданными корпорациями, забота о мостах, дорогах и каналах – все это, и многое другое, находилось в ведении штатов. Сами штаты должны были решать, кто обладает правом голоса, и устанавливать процедуру выборов. Они несли главную ответственность в деле охраны гражданских свобод. В течение долгого времени люди считали себя в первую очередь вирджинцами, пенсильванцами или гражданами Джорджии, а уже во вторую очередь – американцами.

1.Индейское имя – Метаком. (Здесь и далее примеч. пер.)

2.Дочь индейского вождя Поухатана.

3.Период первой английской революции (1649–1660).

4.Саккоташ – блюдо из кукурузы, бобов и свинины.

5.Красные камзолы – прозвище английских солдат.

6.Сенегамбия – район Западной Африки в междуречье Сенегала и Гамбии.

7.Каждая бочка (hogslead) = 63 галлона.

8.Так пренебрежительно называли одетых в красные мундиры английских солдат.

9.Имя римского полководца, прозванного Медлителем.

10.Набоб – титул крупных мусульманских аристократов в Индии.

11.Пятидесяти после приема Аляски и Гавайских о-вов.

12.По 17-й поправке к Конституции США, принятой конгрессом 16 мая 1912 г. и ратифицированной штатами 31 мая 1913 г., сенаторы ныне избираются непосредственно населением отдельных штатов.

Bepul matn qismi tugad.