Kitobni o'qish: «Ахматовские зеркала»

Алла Сергеевна Демидова

Ахматовские зеркала

Из разговора средневекового философа с сыном:

– Папа, а в человеке есть Бог?

– Есть.

– А в животных есть Бог?

– Есть.

– А в цветах есть Бог?

– Есть.

– А в цветах, которые отражаются в зеркале, есть Бог?

…И я не знал, что ему ответить.

Анна Ахматова
Поэма без героя

Deus conservat omnia

Бог сохраняет всё

(Девиз в гербе Фонтанного Дома)

Вместо предисловия

Иных уж нет, а те далече…

Пушкин

Первый раз она пришла ко мне в Фонтанный дом в ночь на 27 декабря 1940 г., прислав как вестника еще осенью один небольшой отрывок («Ты в Россию пришла ниоткуда…»).

Я не звала ее. Я даже не ждала ее в тот холодный и темный день моей последней ленинградской зимы.

Ее появлению предшествовало несколько мелких и незначительных фактов, которые я не решаюсь назвать событиями.

В ту ночь я написала два куска первой части («1913») и «Посвящение». В начале января я почти неожиданно для себя написала «Решку», а в Ташкенте (в два приема) – «Эпилог», ставший третьей частью поэмы, и сделала несколько существенных вставок в обе первые части.

Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей – моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады.

Их голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда оправданием этой вещи.

8 апреля 1943

Ташкент

До меня часто доходят слухи о превратных и нелепых толкованиях «Поэмы без героя». И кто-то даже советует мне сделать поэму более понятной.

Я воздержусь от этого.

Никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержит.

Ни изменять ее, ни объяснять я не буду.

«Еже писахъ – писахъ».

Ноябрь 1944

Ленинград

Посвящение

27 декабря 1940 года

Вс. К.

 
………………………………….
а так как мне бумаги не хватило,
Я на твоем пишу черновике.
И вот чужое слово проступает
И, как тогда снежинка на руке,
Доверчиво и без упрека тает.
И темные ресницы Антиноя…^{1 2}
Вдруг поднялись – и там зеленый дым,
И ветерком повеяло родным…
Не море ли?
Нет, это только хвоя
Могильная, и в накипанье пен
Всё ближе, ближе…
Marche funèbre…³
Шопен…
 

Ночь.

Фонтанный Дом

Второе посвящение

О. С.

 
Ты ли, Путаница-Психея⁴,
Черно-белым веером вея,
Наклоняешься надо мной,
Хочешь мне сказать по секрету,
Что уже миновала Лету
И иною дышишь весной.
Не диктуй мне, сама я слышу:
Теплый ливень уперся в крышу,
Шепоточек слышу в плюще.
Кто-то маленький жить собрался,
Зеленел, пушился, старался
Завтра в новом блеснуть плаще.
Сплю —
она одна надо мною.
Ту, что люди зовут весною,
Одиночеством я зову.
Сплю —
мне снится молодость наша,
Та,его миновавшая чаша;
Я ее тебе наяву,
Если хочешь, отдам на память,
Словно в глине чистое пламя
Иль подснежник в могильном рву.
 

25 мая 1945

Фонтанный Дом

Третье и последнее
(Le jour des rois)⁵

Раз в Крещенский вечерок…

Жуковский

 
Полно мне леденеть от страха,
Лучше кликну Чакону Баха,
А за ней войдет человек…
Он не станет мне милым мужем,
Но мы с ним такое заслужим,
Что смутится Двадцатый Век.
Я его приняла случайно
За того, кто дарован тайной,
С кем горчайшее суждено,
Он ко мне во дворец Фонтанный
Опоздает ночью туманной
Новогоднее пить вино.
И запомнит Крещенский вечер,
Клен в окне, венчальные свечи
И поэмы смертный полет…
Но не первую ветвь сирени,
Не кольцо, не сладость молений —
Он погибель мне принесет.
 

5 января 1956

Вступление

 
ИЗ ГОДА СОРОКОВОГО.
КАК С БАШНИ, НА ВСЕ ГЛЯЖУ.
КАК БУДТО ПРОЩАЮСЬ СНОВА
С ТЕМ, С ЧЕМ ДАВНО ПРОСТИЛАСЬ,
КАК БУДТО ПЕРЕКРЕСТИЛАСЬ
И ПОД ТЕМНЫЕ СВОДЫ СХОЖУ.
 

25 августа 1941

Осажденный Ленинград

Часть первая
Девятьсот тринадцатый год
Петербургская повесть

Di rider finirai

Pria dell’aurora.

Don Giovanni⁶

Глава первая

С Татьяной нам не ворожить…

Пушкин

Новогодний праздник длится пышно,

Влажны стебли новогодних роз.

1914

Новогодний вечер. Фонтанный Дом. К автору вместо того, кого ждали, приходят тени из тринадцатого года под видом ряженых. Белый зеркальный зал. Лирическое отступление – «Гость из Будущего». Маскарад. Поэт. Призрак.

 
Я зажгла заветные свечи,
Чтобы этот светился вечер,
И с тобой, ко мне не пришедшим,
Сорок первый встречаю год.
Но…
Господняя сила с нами!
В хрустале утонуло пламя,
«И вино, как отрава, жжет»⁷.
Это всплески жесткой беседы,
Когда все воскресают бреды,
А часы всё еще не бьют…
Нету меры моей тревоге,
Я сама, как тень на пороге,
Стерегу последний уют.
И я слышу звонок протяжный,
И я чувствую холод влажный,
Каменею, стыну, горю…
И как будто припомнив что-то,
Повернувшись вполоборота,
Тихим голосом говорю:
«Вы ошиблись: Венеция дожей —
Это рядом… Но маски в прихожей,
И плащи, и жезлы, и венцы
Вам придется сегодня оставить.
Вас я вздумала нынче прославить,
Новогодние сорванцы!»
Этот Фаустом, тот Дон Жуаном,
Дапертутто⁸, Иоканааном⁹,
Самый скромный – северным Гланом
Иль убийцею Дорианом,
И все шепчут своим дианам
Твердо выученный урок.
А для них расступились стены,
Вспыхнул свет, завыли сирены
И, как купол, вспух потолок.
Я не то что боюсь огласки…
Что́ мне Гамлетовы подвязки,
Что́ мне вихрь Саломеиной пляски,
Что́ мне поступь Железной Маски,
Я еще пожелезней тех…
И чья очередь испугаться,
Отшатнуться, отпрянуть, сдаться
И замаливать давний грех?
Ясно всё:
Не ко мне, так к кому же?¹⁰
Не для них здесь готовился ужин,
И не им со мной по пути.
Хвост запрятал под фалды фрака…
Как он хром и изящен…
Однако
Я надеюсь, Владыку Мрака
Вы не смели сюда ввести?
Маска это, череп, лицо ли —
Выражение злобной боли,
Что лишь Гойя мог передать.
Общий баловень и насмешник,
Перед ним самый смрадный грешник —
Воплощенная благодать…
Веселиться – так веселиться,
Только как же могло случиться,
Что одна я из них жива?
Завтра утро меня разбудит,
И никто меня не осудит,
И в лицо мне смеяться будет
Заоконная синева.
Но мне страшно: войду сама я,
Кружевную шаль не снимая,
Улыбнусь всем и замолчу.
С той, какою была когда-то,
В ожерелье черных агатов
До долины Иосафата¹¹
Снова встретиться не хочу…
Не последние ль близки сроки?..
Я забыла ваши уроки,
Краснобаи и лжепророки! —
Но меня не забыли вы.
Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет —
Страшный праздник мертвой листвы.
 

БЕЛЫЙ ЗАЛ

 
Звук шагов, тех, которых нету,
По сияющему паркету,
И сигары синий дымок.
И во всех зеркалах отразился
Человек, что не появился
И проникнуть в тот зал не мог.
Он не лучше других и не хуже,
Но не веет летейской стужей,
И в руке его теплота.
Гость из Будущего! – Неужели
Он придет ко мне в самом деле,
Повернув налево с моста?
 

 
С детства ряженых я боялась,
Мне всегда почему-то казалось,
Что какая-то лишняя тень
Среди них «без лица и названья»
Затесалась…
Откроем собранье
В новогодний торжественный день!
Ту полночную Гофманиану
Разглашать я по свету не стану
И других бы просила…
Постой,
Ты как будто не значишься в списках,
В калиострах, магах, лизисках¹², —
Полосатой наряжен верстой,
Размалеван пестро и грубо —
Ты…
ровесник Мамврийского дуба¹³,
Вековой собеседник луны.
Не обманут притворные стоны,
Ты железные пишешь законы,
Хаммураби, ликурги, солоны¹⁴
У тебя поучиться должны.
Существо это странного нрава,
Он не ждет, чтоб подагра и слава
Впопыхах усадили его
В юбилейные пышные кресла,
А несет по цветущему вереску,
По пустыням свое торжество.
И ни в чем не повинен: ни в этом,
Ни в другом и ни в третьем…
Поэтам
Вообще не пристали грехи.
Проплясать пред Ковчегом Завета¹⁵
Или сгинуть!..
Да что там!
Про это
Лучше их рассказали стихи.
Крик:
«Героя на авансцену!»
Не волнуйтесь: дылде на смену
Непременно выйдет сейчас
И споет о священной мести…
Что ж вы все убегаете вместе,
Словно каждый нашел по невесте,
Оставляя с глазу на глаз
Меня в сумраке с черной рамой,
Из которой глядит тот самый,
Ставший наигорчайшей драмой
И еще не оплаканный час?
 
 
Это все наплывает не сразу.
Как одну музыкальную фразу,
Слышу шепот: «Прощай! Пора!
Я оставлю тебя живою,
Но ты будешь моей вдовою,
Ты – Голубка, солнце, сестра!»
На площадке две слитые тени…
После – лестницы плоской ступени,
Вопль: «Не надо!» и в отдаленье
Чистый голос:
«Я к смерти готов».
 

Факелы гаснут, потолок опускается. Белый (зеркальный) зал¹⁶ снова делается комнатой автора. Слова из мрака:

 
Смерти нет – это всем известно,
Повторять это стало пресно,
А что есть – пусть расскажут мне.
Кто стучится?
Ведь всех впустили.
Это гость зазеркальный? Или
То, что вдруг мелькнуло в окне…
Шутки ль месяца молодого,
Или вправду там кто-то снова
Между печкой и шкафом стоит?
Бледен лоб и глаза открыты…
Значит, хрупки могильные плиты,
Значит, мягче воска гранит…
Вздор, вздор, вздор! – От такого вздора
Я седою сделаюсь скоро
Или стану совсем другой.
Что ты манишь меня рукою?!
За одну минуту покоя
Я посмертный отдам покой.
 

Через площадку

Интермедия

Где-то вокруг этого места («…но беспечна, пряна, бесстыдна маскарадная болтовня…») бродили еще такие строки, но я не пустила их в основной текст…

 
«Уверяю, это не ново…
Вы дитя, синьор Казанова…»
«На Исакьевской ровно в шесть…»
«Как-нибудь побредем по мраку,
Мы отсюда еще в “Собаку”…»¹⁷
«Вы отсюда куда?» —
«Бог весть!»
Санчо Пансы и Дон Кихоты
И, увы, содомские Лоты¹⁸
Смертоносный пробуют сок,
Афродиты возникли из пены,
Шевельнулись в стекле Елены,
И безумья близится срок.
И опять из Фонтанного грота¹⁹,
Где любовная стонет дремота,
Через призрачные ворота
И мохнатый и рыжий кто-то
Козлоногую приволок.
Всех наряднее и всех выше,
Хоть не видит она и не слышит —
Не клянет, не молит, не дышит,
Голова Madame de Lamballe²⁰,
А смиренница и красотка,
Ты, что козью пляшешь чечетку,
Снова гулишь томно и кротко:
«Que me veut mon Prince Carnaval?»²¹
 

И в то же время в глубине залы, сцены, ада или на вершине гётевского Брокена появляется Она же (а может быть – ее тень).

 
Как копытца, топочут сапожки,
Как бубенчик, звенят сережки,
В бледных локонах злые рожки,
Окаянной пляской пьяна, —
Словно с вазы чернофигурной,
Прибежала к волне лазурной
Так парадно обнажена.
А за ней в шинели и в каске
Ты, вошедший сюда без маски,
Ты, Иванушка древней сказки,
Что тебя сегодня томит?
Сколько горечи в каждом слове,
Сколько мрака в твоей любови,
И зачем эта струйка крови
Бередит лепесток ланит?
 

Глава вторая

Иль того ты видишь у своих колен,

Кто для белой смерти твой покинул плен?

1913

Спальня Героини. Горит восковая свеча. Над кроватью три портрета хозяйки дома в ролях. Справа она – Козлоногая, посредине – Путаница, слева – портрет в тени. Одним кажется, что это Коломбина, другим – Донна Анна (из «Шагов Командора»). За мансардным окном арапчата играют в снежки. Метель. Новогодняя полночь. Путаница оживает, сходит с портрета, и ей чудится голос, который читает:

 
Распахнулась атласная шубка!
Не сердись на меня, Голубка,
Что коснулась я этого кубка:
Не тебя, а себя казню.
Все равно подходит расплата —
Видишь, там, за вьюгой крупчатой,
Мейерхольдовы арапчата
Затевают опять возню?
А вокруг старый город Питер,
Что народу бока повытер
(Как народ тогда говорил), —
В гривах, в сбруях, в мучных обозах,
В размалеванных чайных розах
И под тучей вороньих крыл.
Но летит, улыбаясь мнимо,
Над Мариинской сценой prima —
Ты – наш лебедь непостижимый, —
И острит опоздавший сноб.
Звук оркестра, как с того света
(Тень чего-то мелькнула где-то),
Не предчувствием ли рассвета
По рядам пробежал озноб?
И опять тот голос знакомый,
Будто эхо горного грома, —
Наша слава и торжество!
Он сердца наполняет дрожью
И несется по бездорожью
Над страной, вскормившей его.
Сучья в иссиня-белом снеге…
Коридор Петровских Коллегий²²
Бесконечен, гулок и прям.
(Что угодно может случиться,
Но он будет упрямо сниться
Тем, кто ныне проходит там).
До смешного близка развязка:
Из-за ширм Петрушкина маска²³²⁴,
Вкруг костров кучерская пляска,
Над дворцом черно-желтый стяг…
Все уже на местах, кто надо,
Пятым актом из Летнего сада
Веет… Призрак цусимского ада
Тут же. – Пьяный поет моряк.
Как парадно звенят полозья.
И волочится полость козья…
Мимо, тени! – Он там один.
На стене его твердый профиль.
Гавриил или Мефистофель
Твой, красавица, паладин?
Демон сам с улыбкой Тамары,
Но такие таятся чары
В этом страшном дымном лице —
Плоть, почти что ставшая духом,
И античный локон над ухом —
Все таинственно в пришлеце.
Это он в переполненном зале
Слал ту черную розу в бокале
Или все это было сном?
С мертвым сердцем и мертвым взором
Он ли встретился с Командором,
В тот пробравшись проклятый дом?
И его поведано словом,
Как вы были в пространстве новом,
Как вне времени были вы, —
И в каких хрусталях полярных,
И в каких сияньях янтарных
Там, у устья Леты – Невы.
Ты сбежала сюда с портрета,
И пустая рама до света
На стене тебя будет ждать.
Так плясать тебе – без партнера!
Я же роль рокового хора
На себя согласна принять.
 
 
На щеках твоих алые пятна;
Шла бы ты в полотно обратно;
Ведь сегодня такая ночь,
Когда нужно платить по счету…
А дурманящую дремоту
Мне трудней, чем смерть, превозмочь.
Ты в Россию пришла ниоткуда,
О мое белокурое чудо,
Коломбина десятых годов!
Что глядишь ты так смутно и зорко,
Петербургская кукла, актерка,
Ты – один из моих двойников.
К прочим титулам надо и этот
Приписать. О подруга поэтов,
Я наследница славы твоей,
Здесь под музыку дивного мэтра,
Ленинградского дикого ветра
И в тени заповедного кедра
Вижу танец придворных костей…
Оплывают венчальные свечи,
Под фатой «поцелуйные плечи»,
Храм гремит: «Голубица, гряди!»²⁵
Горы пармских фиалок в апреле —
И свиданье в Мальтийской капелле²⁶
Как проклятье в твоей груди.
Золотого ль века виденье
Или черное преступленье
В грозном хаосе давних дней?
Мне ответь хоть теперь:
неужели
Ты когда-то жила в самом деле
И топтала торцы площадей
Ослепительной ножкой своей?..
Дом пестрей комедьянтской фуры,
Облупившиеся амуры
Охраняют Венерин алтарь.
Певчих птиц не сажала в клетку,
Спальню ты убрала, как беседку,
Деревенскую девку-соседку
Не узнает веселый скобарь²⁷.
В стенах лесенки скрыты витые,
А на стенах лазурных святые —
Полукрадено это добро…
Вся в цветах, как «Весна» Боттичелли,
Ты друзей принимала в постели,
И томился драгунский Пьеро, —
Всех влюбленных в тебя суеверней,
Тот, с улыбкой жертвы вечерней,
Ты ему как стали – магнит.
Побледнев, он глядит сквозь слезы,
Как тебе протянули розы
И как враг его знаменит.
Твоего я не видела мужа,
Я, к стеклу приникавшая стужа…
Вот он, бой крепостных часов…
Ты не бойся – дома́ не ме́чу, —
Выходи ко мне смело навстречу —
Гороскоп твой давно готов…
 

Глава третья

Ведь под аркой на Галерной…

А. Ахматова

В Петербурге мы сойдемся снова,

Словно солнце мы похоронили в нем.

О. Мандельштам

То был последний год…

М. Лозинский

Петербург 1913 года. Лирическое отступление: последнее воспоминание о Царском Селе. Ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя, бормочет:

 
Были святки кострами согреты,
И валились с мостов кареты,
И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
По Неве или против теченья, —
Только прочь от своих могил.
На Галерной чернела арка,
В Летнем тонко пела флюгарка,
И серебряный месяц ярко
Над серебряным веком стыл.
Оттого, что по всем дорогам,
Оттого, что ко всем порогам
Приближалась медленно тень,
Ветер рвал со стены афиши,
Дым плясал вприсядку на крыше
И кладбищем пахла сирень.
И царицей Авдотьей заклятый,
Достоевский и бесноватый
Город в свой уходил туман,
И выглядывал вновь из мрака
Старый питерщик и гуляка,
Как пред казнью бил барабан…
И всегда в духоте морозной,
Предвоенной, блудной и грозной,
Жил какой-то будущий гул…
Но тогда он был слышен глуше,
Он почти не тревожил души
И в сугробах невских тонул.
Словно в зеркале страшной ночи,
И беснуется и не хочет
Узнавать себя человек, —
А по набережной легендарной
Приближался не календарный —
Настоящий Двадцатый Век.
 
 
А теперь бы домой скорее
Камероновой Галереей
В ледяной таинственный сад,
Где безмолвствуют водопады,
Где все девять²⁸ мне будут рады,
Как бывал ты когда-то рад.
Там, за островом, там, за Садом,
Разве мы не встретимся взглядом
Наших прежних ясных очей?
Разве ты мне не скажешь снова
Победившее смерть слово
И разгадку жизни моей?
 

Глава четвертая и последняя

Любовь прошла – и стали ясны

И близки смертные черты.

Вс. К.

Угол Марсова Поля. Дом, построенный в начале XIX века братьями Адамини. В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942 году. Горит высокий костер. Слышны удары колокольного звона от Спаса на Крови. На Поле за метелью призрак дворцового бала. В промежутке между этими звуками говорит сама Тишина:

 
Кто застыл у померкших окон,
На чьем сердце «палевый локон»,
У кого пред глазами тьма? —
«Помогите, еще не поздно!
Никогда ты такой морозной
И чужою, ночь, не была!»
Ветер, полный балтийской соли,
Бал метелей на Марсовом Поле,
И невидимых звон копыт…
И безмерная в том тревога,
Кому жить осталось немного,
Кто лишь смерти просит у Бога
И кто будет навек забыт.
Он за полночь под окнами бродит,
На него беспощадно наводит
Тусклый луч угловой фонарь, —
И дождался он. Стройная маска
На обратном «Пути из Дамаска»
Возвратилась домой… не одна!
Кто-то с ней «без лица и названья»…
Недвусмысленное расставанье
Сквозь косое пламя костра
Он увидел. – Рухнули зданья…
И в ответ обрывок рыданья:
«Ты – Голубка, солнце, сестра!
Я оставлю тебя живою,
Но ты будешьмоей вдовою,
А теперь…
Прощаться пора!»
На площадке пахнет духами,
И драгунский корнет со стихами
И с бессмысленной смертью в груди
Позвонит, если смелости хватит…
Он мгновенье последнее тратит,
Чтобы славить тебя.
Гляди:
Не в проклятых Мазурских болотах,
Не на синих Карпатских высотах…
Он – на твой порог!
Поперек.
Да простит тебя Бог!
 
 
(Сколько гибелей шло к поэту,
Глупый мальчик, он выбрал эту. —
Первых он не стерпел обид,
Oн не знал, на каком пороге
Он стоит и какой дороги
Перед ним откроется вид…)
Это я – твоя старая совесть —
Разыскала сожженную повесть
И на край подоконника
В доме покойника
Положила —
и на цыпочках ушла…
 

Послесловие

 
ВСЁ В ПОРЯДКЕ: ЛЕЖИТ ПОЭМА
И, КАК СВОЙСТВЕННО ЕЙ, МОЛЧИТ.
НУ, А ВДРУГ КАК ВЫРВЕТСЯ ТЕМА,
КУЛАКОМ В ОКНО ЗАСТУЧИТ, —
И ОТКЛИКНЕТСЯ ИЗДАЛЁКА
НА ПРИЗЫВ ЭТОТ СТРАШНЫЙ ЗВУК —
КЛОКОТАНИЕ, СТОН И КЛЁКОТ —
И ВИДЕНЬЕ СКРЕЩЕННЫХ РУК?..
 

Часть вторая
Решка

…Я воды Леты пью,

Мне доктором запрещена унылость.

Пушкин

In my beginning is my end.

T.S. Eliot²⁹

Место действия – Фонтанный Дом. Время – 5 января 1941 г. В окне призрак оснеженного клена. Только что пронеслась адская арлекинада тринадцатого года, разбудив безмолвие великой молчальницы-эпохи и оставив за собою тот свойственный каждому праздничному или похоронному шествию беспорядок – дым факелов, цветы па полу, навсегда потерянные священные сувениры. В печной трубе воет ветер, и в этом вое можно угадать очень глубоко и очень умело спрятанные обрывки Реквиема. О том, что мерещится в зеркалах, лучше не думать.

…жасминный куст,

Где Данте шел и воздух густ.

Н.К.

I

 
Мой редактор был недоволен,
Клялся мне, что занят и болен.
Засекретил свой телефон
И ворчал: «Там три темы сразу!
Дочитав последнюю фразу,
Не поймешь, кто в кого влюблен,
 

II

 
Кто, когда и зачем встречался,
Кто погиб, и кто жив остался,
И кто автор, и кто герой, —
И к чему нам сегодня эти
Рассуждения о поэте
И каких-то призраков рой?»
 

III

 
Я ответила: «Там их трое —
Главный был наряжен верстою,
А другой как демон одет, —
Чтоб они столетьям достались,
Их стихи за них постарались,
Третий прожил лишь двадцать лет,
 

IV

 
И мне жалко его». И снова
Выпадало за словом слово,
Музыкальный ящик гремел.
И над тем флаконом надбитым
Языком кривым и сердитым
Яд неведомый пламенел.
 

V

 
А во сне все казалось, что это
Я пишу для кого-то либретто.
И отбоя от музыки нет.
А ведь сон – это тоже вещица,
Soft embalmer³⁰, Синяя птица,
Эльсинорских террас парапет.
 

VI

 
И сама я была не рада,
Этой адской арлекинады
Издалёка заслышав вой.
Всё надеялась я, что мимо
Белой залы, как хлопья дыма,
Пронесется сквозь сумрак хвой.
 

VII

 
Не отбиться от рухляди пестрой.
Это старый чудит Калиостро —
Сам изящнейший сатана,
Кто над мертвым со мной не плачет,
Кто не знает, что совесть значит
И зачем существует она.
 

VIII

 
Карнавальной полночью римской
И не пахнет. Напев Херувимской
У закрытых церквей дрожит.
В дверь мою никто не стучится,
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит.
 

IX

 
И со мною моя «Седьмая»,
Полумертвая и немая,
Рот ее сведен и открыт,
Словно рот трагической маски,
Но он черной замазан краской
И сухою землей набит.
 

X³¹

 
Враг пытал: «А ну, расскажи-ка»,
Но ни слова, ни стона, ни крика
Не услышать ее врагу.
И проходят десятилетья,
Пытки, ссылки и казни – петь я
В этом ужасе не могу.
 

XI

 
И особенно, если снится
То, что с нами должно случиться:
Смерть повсюду – город в огне,
И Ташкент в цвету подвенечном…
Скоро там о верном и вечном
Ветр азийский расскажет мне.
 

XII

 
Торжествами гражданской смерти
Я по горло сыта. Поверьте,
Вижу их, что ни ночь, во сне.
Отлучить от стола и ложа —
Это вздор еще, но негоже
То терпеть, что досталось мне.
 

XIII

 
Ты спроси у моих современниц,
Каторжанок, «стопятниц», пленниц,
И тебе порасскажем мы,
Как в беспамятном жили страхе,
Как растили детей для плахи,
Для застенка и для тюрьмы.
 

XIV

 
Посинелые стиснув губы,
Обезумевшие Гекубы
И Кассандры из Чухломы,
Загремим мы безмолвным хором,
Мы увенчанные позором:
«По ту сторону ада мы…»
 

XV

 
Я ль растаю в казенном гимне?
Не дари, не дари, не дари мне
Диадему с мертвого лба.
Скоро мне нужна будет лира,
Но Софокла уже, не Шекспира.
На пороге стоит – Судьба.
 

XVI

 
И была для меня та тема,
Как раздавленная хризантема
На полу, когда гроб несут.
Между «помнить» и «вспомнить», други,
Расстояние, как от Луги
До страны атласных баут³².
 

XVII

 
Бес попутал в укладке рыться…
Ну, а как же могло случиться,
Что во всем виновата я?
Я – тишайшая, я – простая,
«Подорожник», «Белая стая»…
Оправдаться… но как, друзья?
 

XVIII

 
Так и знай: обвинят в плагиате…
Разве я других виноватей?
Впрочем, это мне все равно.
Я согласна на неудачу
И смущенье свое не прячу.
У шкатулки ж тройное дно.
 

XIX

 
Но сознаюсь, что применила
Симпатические чернила,
Я зеркальным письмом пишу,
И другой мне дороги нету, —
Чудом я набрела на эту
И расстаться с ней не спешу.
 

XX

 
Чтоб посланец давнего века
Из заветного сна Эль Греко
Объяснил мне совсем без слов,
А одной улыбкою летней,
Как была я ему запретней
Всех семи смертельных грехов.
 

XXI

 
И тогда из грядущего века
Незнакомого человека
Пусть посмотрят дерзко глаза,
И он мне, отлетевшей тени,
Даст охапку мокрой сирени
В час, как эта минет гроза.
 

XXII

 
А столетняя чаровница³³
Вдруг очнулась и веселиться
Захотела. Я ни при чем.
Кружевной роняет платочек,
Томно жмурится из-за строчек
И брюлловским манит плечом.
 

XXIII

 
Я пила ее в капле каждой
И, бесовскою черной жаждой
Одержима, не знала, как
Мне разделаться с бесноватой:
Я грозила ей Звездной Палатой³⁴
И гнала на родной чердак³⁵.
 

XXIV

 
В темноту, под Манфредовы ели,
И на берег, где мертвый Шелли,
Прямо в небо глядя, лежал, —
И все жаворонки всего мира³⁶
Разрывали бездну эфира,
И факел Георг³⁷ держал.
 

XXV

 
Но она твердила упрямо:
«Я не та английская дама
И совсем не Клара Газуль³⁸,
Вовсе нет у меня родословной,
Кроме солнечной и баснословной,
И привел меня сам Июль.
 

XXVI

 
А твоей двусмысленной славе,
Двадцать лет лежавшей в канаве,
Я еще не так послужу.
Мы с тобой еще попируем,
И я царским моим поцелуем
Злую полночь твою награжу».
 

5 января 1941

Фонтанный Дом;

в Ташкенте и после

Часть третья
Эпилог

Быть пусту месту сему…

Евдокия Лопухина

Да пустыни немых площадей,

Где казнили людей до рассвета.

Анненский

Люблю тебя, Петра творенье!

Пушкин

Моему городу

Белая ночь 24 июня 1942 года. Город в развалинах. От Гавани до Смольного видно все как на ладони. Кое-где догорают застарелые пожары. В Шереметевском саду цветут липы и поет соловей. Одно окно третьего этажа (перед которым увечный клен) выбито, и за ним зияет черная пустота. В стороне Кронштадта ухают тяжелые орудия. Но в общем тихо. Голос автора, находящегося за семь тысяч километров, произносит:

 
Так под кровлей Фонтанного Дома,
Где вечерняя бродит истома
С фонарем и связкой ключей, —
Я аукалась с дальним эхом,
Неуместным смущая смехом
Непробудную сонь вещей,
Где, свидетель всего на свете,
На закате и на рассвете
Смотрит в комнату старый клен
И, предвидя нашу разлуку,
Мне иссохшую черную руку,
Как за помощью, тянет он.
А земля под ногой гудела,
И такая звезда³⁹ глядела
В мой еще не брошенный дом
И ждала условного звука…
Это где-то там – у Тобрука,
Это где-то здесь – за углом.
Ты, не первый и не последний
Темный слушатель светлых бредней,
Мне какую готовишь месть?
Ты не выпьешь, только пригубишь
Эту горечь из самой глуби —
Этой нашей разлуки весть.
Не клади мне руку на темя —
Пусть навек остановится время
На тобою данных часах.
Нас несчастие не минует,
И кукушка не закукует
В опаленных наших лесах.
 
 
А за проволокой колючей,
В самом сердце тайги дремучей —
Я не знаю, который год —
Ставший горстью лагерной пыли,
Ставший сказкой из страшной были,
Мой двойник на допрос идет.
А потом он идет с допроса,
Двум посланцам девки безносой
Суждено охранять его.
И я слышу даже отсюда —
Неужели это не чудо! —
Звуки голоса своего:
 
 
За тебя я заплатила
Чистоганом,
Ровно десять лет ходила
Под наганом,
Ни налево, ни направо
Не глядела,
А за мной худая слава
Шелестела.
 
 
А не ставший моей могилой,
Ты, крамольный, опальный, милый,
Побледнел, помертвел, затих.
Разлучение наше мнимо:
Я с тобою неразлучима,
Тень моя на стенах твоих,
Отраженье мое в каналах,
Звук шагов в Эрмитажных залах,
Где со мною мой друг бродил,
И на старом Волковом Поле⁴⁰,
Где могу я рыдать на воле
Над безмолвьем братских могил.
Все, что сказано в Первой части
О любви, измене и страсти,
Сбросил с крыльев свободный стих,
И стоит мой Город зашитый…
Тяжелы надгробные плиты
На бессонных очах твоих.
Мне казалось, за мной ты гнался,
Ты, что там погибать остался
В блеске шпилей, в отблеске вод.
Не дождался желанных вестниц…
Над тобой – лишь твоих прелестниц,
Белых ноченек хоровод.
 
 
А веселое слово – дома —
Никому теперь не знакомо,
Все в чужое глядят окно.
Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке,
И изгнания воздух горький,
Как отравленное вино.
Все вы мной любоваться могли бы,
Когда в брюхе летучей рыбы
Я от злой погони спаслась
И над полным врагами лесом,
Словнота, одержимая бесом,
Как на Брокен ночной неслась.
 
 
И уже предо мною прямо
Леденела и стыла Кама,
И «Quo vadis?»⁴¹ кто-то сказал,
Но не дал шевельнуть устами,
Как тоннелями и мостами
Загремел сумасшедший Урал…
И открылась мне та дорога,
По которой ушло так много,
По которой сына везли,
И был долог путь погребальный
Средь торжественной и хрустальной
Тишины Сибирской земли.
От того, что сделалось прахом,
Обуянная смертным страхом
И отмщения зная срок,
Опустивши глаза сухие
И ломая руки, Россия
Предо мною шла на восток.
И себе же самой навстречу
Непреклонно в грозную сечу,
Как из зеркала наяву, —
Ураганом – с Урала, с Алтая,
Долгу верная, молодая,
Шла Россия спасать Москву⁴².
 

Алла Демидова
Ахматовские зеркала

Но кто обязан верить автору?

И отчего думать, что будущих читателей (если они окажутся)

будут интересовать именно эти мелочи…

Анна Ахматова «Заметки к “Поэме без героя”»

…а началось это с Дмитрия Покровского. Вместе с тремя мальчиками из его ансамбля мы в середине 70-х годов стали репетировать «Поэму без героя». Собирались днем, после основных репетиций на сцене Таганки.

Я всегда понимала, что «Поэму» должна сопровождать не просто музыка, а какие-то странные звуки. Допустим, строчка Ахматовой: «Это ветер со мной говорит». Митя Покровский находил, как передать такие звуки с помощью невиданных мною доселе инструментов. Звон колоколов, например, передавали семь перевернутых печных горшков – получался глухой, отдаленный, словно через эхо, звук. Были и какие-то старые, незнакомые мне народные инструменты. Я тогда впервые услышала варган, и странный режущий звук его мне очень понравился.

Мы долго репетировали и должны были выступать в Ленинградской филармонии. Алису Фрейндлих пригласили читать Цветаеву в первом отделении, а меня – «Поэму без героя» Ахматовой во втором. Мы уже купили билеты в Ленинград, но… позвонила Раиса Моисеевна Беньяш и сказала, что кто-то заболел и ехать не надо. Я поняла, что «Поэму» не хотят слушать. Читать ее было преждевременно. Но она меня уже зацепила.

У меня свойство памяти: я присваиваю знания, совершенно не запоминая, как их получила. Не ссылаюсь, откуда цитаты, как это должно быть в серьезной литературоведческой работе. Просто я «просеяла» через себя очень много литературы о «Поэме», да и не только о ней – через меня прошло множество материалов об Ахматовой: мемуарная проза, письма, интервью, воспоминания современников и, конечно, ее стихи. Что-то из своих размышлений я заносила в тетрадь, что-то осталось на отдельных листочках. И в конце концов мне захотелось поделиться этими записками с читателями.

Но когда я стала расшифровывать «Поэму без героя», то чем больше я находила в ней двойников, которые, в свою очередь, раздваивались и так – до бесконечности (то же самое происходит, если подойти с зеркалом к стене зеркального зала и увидеть в нем бесконечную череду отражений), тем яснее я понимала, что буквально расшифровывать ее, наверное, не надо. Не так уж важны в «Поэме» конкретные лица, важен аромат времени, ведь в «Поэму», помимо всего прочего, вошел огромный пласт культуры целой эпохи, которая для многих нынешних молодых людей стала давно прошедшей историей.

Но, с другой стороны, этот пласт культуры создавали конкретные люди. И вот о них-то и хочется поговорить с читателем, напомнить некоторые забытые имена, стихи, кое-что из фактов биографии самой Ахматовой.

Вокруг «Поэмы» клубится очень много стихов Ахматовой и других поэтов, которые зашифрованы в ее тексте. Иногда я буду приводить эти стихи, но, повторяю, поскольку это не литературоведческая работа, многое останется за скобками.

Одну из «Северных элегий», например, я считаю почти эпиграфом к «Поэме». В элегии Ахматова пишет о свойствах памяти, что для «Поэмы» я считаю очень важным, поскольку в ней сталкиваются прошлое, настоящее и будущее. Здесь я хочу привести целиком эту ахматовскую элегию, чтобы она, как скрипичный ключ в нотной записи, нет-нет да и мелькнула бы в памяти читателей.

 
Есть три эпохи у воспоминаний.
И первая – как бы вчерашний день.
Душа под сводом их благословенным,
И тело в их блаженствует тени.
Еще не замер смех, струятся слезы,
Пятно чернил не стерто со стола, —
И, как печать на сердце, поцелуй,
Единственный, прощальный, незабвенный…
Но это продолжается недолго…
Уже не свод над головой, а где-то
В глухом предместье дом уединенный.
Где холодно зимой, а летом жарко,
Где есть паук и пыль на всем лежит,
Где истлевают пламенные письма,
Исподтишка меняются портреты,
Куда как на могилу ходят люди.
А возвратившись, моют руки мылом,
И стряхивают беглую слезинку
С усталых век – и тяжело вздыхают…
Но тикают часы, весна сменяет
Одна другую, розовеет небо.
Меняются названья городов.
И нет уже свидетелей событий,
И не с кем плакать, не с кем вспоминать.
И медленно от нас уходят тени,
Которых мы уже не призываем,
Возврат которых был бы страшен нам,
И, раз проснувшись, видим, что забыли
Мы даже путь в тот дом уединенный,
И, задыхаясь от стыда и гнева,
Бежим туда, но (как во сне бывает)
Там все другое: люди, вещи, стены,
И нас никто не знает – мы чужие.
Мы не туда попали… Боже мой!
И вот когда горчайшее приходит:
Мы сознаем, что не могли б вместить
То прошлое в границы нашей жизни,
И нам оно почти что так же чуждо,
Как нашему соседу по квартире,
Что тех, кто умер, мы бы не узнали,
А те, с кем нам разлуку Бог послал,
Прекрасно обошлись без нас – и даже
Все к лучшему…
 

В конце 50-х годов в Московском университете, где я тогда училась, ходили машинописные листочки, которые мы передавали друг другу, – список «Поэмы» (эти пожелтевшие листочки и сейчас хранятся у меня на антресолях). Список был неполный. Точнее, как я теперь понимаю, без тех строк, которые Ахматова в дальнейшем дописывала.

В первом варианте, воспринимаемом как единое целое, было, как пишут, 370 строк. Впоследствии из-за вставок, исправлений, дополнений «Поэма» приобрела еще столько же строк, не считая тех, что не вошли в окончательный вариант. Ахматова говорила: «Поэма оказалась вместительнее, чем я думала вначале. Она незаметно приняла в себя события и чувства разных временных слоев. В течение 15 лет эта поэма неожиданно, как припадки какой-то неизлечимой болезни, вновь и вновь настигала меня. И я не могла от нее оторваться, дополняя и исправляя, по-видимому, оконченную вещь». Первая версия «Поэмы без героя» (1940–1942) называлась пространно: «1913-й год, или Поэма без героя и Решка».

Итак, как стало мне теперь известно, первая редакция «Поэмы» была 1940 года и называлась «ленинградской», затем внесенные дополнения составили редакцию 1942 года – «ташкентскую», затем – 1946 год и, наконец, 1962-й – «окончательный» вариант, но и опять не последний, ходили списки редакции 1964 года. Последняя ахматовская запись о «просмотре» поэмы датирована 19 апреля 1965 года.

По свидетельству Ахматовой, сильнее всего поэма ее «терзала» в 1959 году: «…шли новые строки, что-то требовало замены <…>. Мне приходит в голову, что мне ее действительно кто-то продиктовал, причем приберег лучшие строфы под конец», – записывает она в «Прозе о Поэме».

Там же Ахматова пишет о зарождении темы «Поэмы»: «Определить, когда она начала звучать во мне, невозможно. То ли это случилось, когда я стояла с моим спутником на Невском (после генеральной репетиции “Маскарада” 25 февраля 1917 года), а конница лавой неслась по мостовой, то ли, когда я стояла уже без моего спутника на Литейном мосту в то время, когда его неожиданно развели среди бела дня (случай беспрецедентный), чтобы пропустить к Смольному миноносцы для поддержки большевиков (25 окт<ября> 1917 г.). Как знать?!»

Эта ахматовская цитата – поздняя, она сделана после того, как «Поэма» была в основном уже написана. Может быть, Ахматова хотела внушить читателям, что никаких влияний извне «Поэма» за это долгое время – с 17-го года – не впускала? Не знаю, может, в тот год у Ахматовой действительно зародилась идея написания какой-то поэмы, ведь 1917 год – год перелома эпох, когда рушилось все старое, привычное и наступало неведомое (кстати, как и в 1940 году, когда были написаны первые строчки «Поэмы»), но все же «Поэму без героя» Ахматова стала писать только после 40-го года, после ряда событий, речь о которых – впереди. Хотя все три временных пласта – прошлое, настоящее и будущее – в «Поэме» зашифрованы.

Но, может быть, мейерхольдовский «Маскарад» в Александринке и сыграл свою роль спустя много лет, аукнувшись в «Поэме без героя» не только карнавальными масками, за которыми скрываются реальные люди. Ведь и сама лермонтовская пьеса была достаточно мистична: здесь и игорный дом, и смерть, и Неизвестный с его местью. Может быть, Ахматовой вспомнилась декорация Головина, где на просцениуме стояли матовые зеркала, в которых отражался зал. Персонажи, маски, лица зрителей – всё соединялось в одно действо. А ведь среди зрителей на генеральной репетиции были не только Ахматова с Анрепом, но и Блок, и Судейкина, и Кузмин, и множество других известных людей того времени.

Среди героев спектакля был Пьеро в традиционном костюме. Именно он срывал браслет у Нины. А на Неизвестном был черный плащ, отделанный серебром, и белая маска с птичьим клювом – излюбленный костюм венецианского карнавала. И эта баута, и Пьеро, и зеркала, символизм Мейерхольда, мистика Лермонтова, февральская революция 1917 года, наложение одного времени на другое – всё это войдет потом в необъятный текст «Поэмы без героя».

Как-то меня поразила одна фотография: снимали березовую почку, а когда проявили пленку, то на фото был уже лист. Снято это было по методу Семена Давидовича Кирлиана, изобретателя газоразрядной фотографии. То есть можно сказать, что лист уже был заложен в почке, а может быть, и раньше.

Репетируя «Федру», я познакомилась с одним экстрасенсом, способным видеть ауру и ее цвет. Он рассказал мне историю про своего друга, который тоже видел ауру (очень, по его выражению, мучительное свойство): он стоял на одном из этажей высотного дома и ждал лифт. Рядом стоял какой-то человек, и экстрасенс видел его ауру. Лифт приехал, в нем были трое, но без ауры. В лифт вошел человек, стоявший рядом, – и у него тоже пропала аура. Экстрасенс хотел крикнуть: «Не надо ехать дальше!» – и не успел. Двери захлопнулись, он остался на площадке. Лифт упал.

Рассказ этот перекликается с фотографией по методу Кирлиана. Как в почке есть жизнь будущего листа, так и в этом состоянии перед концом «без ауры» – есть смерть. Прошлое, настоящее и будущее не существуют по отдельности. Пространство, как говорят ученые люди, замкнуто.

Пример из истории. Считается, что Иван Грозный стал Грозным тогда, когда это было уже не нужно, – он уже завоевал Казань, Астрахань и стал всесильным. Но у него случилась клиническая смерть, после которой он проснулся зверем, стал совершать необъяснимые дьявольские поступки. Мог согнать тысячу людей на мост и сбросить в полынью. Для чего?! В этой «почке» уже скрывался будущий «лист» – видимо, России было предначертано шагнуть к Европе через Петра Первого. Но один Петр ничего бы не смог сделать, если бы генетически в людях не был заложен страх и ужас перед волевыми поступками царя. А поскольку в народе этот ужас был, Петр смог быстро перевернуть всю Россию – народ «привык» к катаклизмам и был послушен.

 
Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет —
Страшный праздник мертвой листвы, —
 

пишет в «Поэме без героя» Ахматова.

Многие и до меня пытались расшифровывать «Поэму», искали реальные прообразы персонажей и ситуаций, в ней описанных. Сама Ахматова тоже – то в своих записных книжках, то в устной беседе с кем-нибудь пробовала разъяснить ее непонятные, «темные» места. Но, с другой стороны, Ахматова записывает: «…А есть еще и такие, что не хотят, чтобы им объясняли. Они сами все знают. Объясняя, автор их как бы обворовывает… Поэма – волшебное зеркало, в котором каждый видит то, что ему суждено видеть».

Признаюсь, меня к этим записям подвигла прекрасная работа Набокова «Комментарии к “Евгению Онегину”». Книжка эта – одно из любимых моих ночных чтений. Я не уверена, надо ли читателю, к примеру, знать, что начало пушкинского «Онегина» – «Мой дядя самых честных правил…» – аукалось в свое время с известной басней Крылова «Осел был самых честных правил…». Можно и без этого наслаждаться «Евгением Онегиным», но знать это, по-моему, приятно.

Я отлично понимаю, что ни одно произведение искусства, тем более поэзию, нельзя «расшифровать», пересказать «своими словами», что любая попытка такого рода – все равно что впрягать вместе «коня и трепетную лань», и что орган, который воспринимает искусство, еще не обозначен в физиологии. И хоть материалом поэзии служат слова, тем не менее, эту невесомую словесную ткань нельзя словами же перевести в «мир мер».

«Евгений Онегин», «Поэма без героя», как и любое поэтическое произведение, созданы благодаря гениальному расположению слов и звуков, переплетению воспоминаний и реальности. Эту стихию движения времени, запечатленную в каком-то особом состоянии души, ведомом только автору, нельзя, наверное, подменять для читателя своим суррогатом впечатлений, чувств, ассоциаций, воспоминаний. И я бы никогда не решилась опубликовать эти заметки, если бы не была актрисой.

Набоков взялся за «Комментарии», когда стал переводить «Онегина» на английский язык. Он заметил множество курьезов в предшествующих переводах и, устраняя их, сделал ряд литературоведческих открытий. Так родились его «Комментарии».

Думаю, что «Поэму», как и «Онегина», невозможно перевести адекватно. Так же, как и в «Онегине», в ней зашифрованы темы, события, житейские положения, свод правил, то есть огромный пласт жизни и культуры, который воспринимается на дословесном, генетическом уровне.

Белинский назвал «Онегина» энциклопедией русской жизни. Про «Поэму», используя это сравнение, можно сказать, что это энциклопедия русской культуры XX века. Но, несмотря на объемность этих определений, для поэзии они узки. Мандельштам написал в «Разговоре о Данте»: «Втискивать поэтическую речь в “культуру” как в пересказ исторической формации несправедливо потому, что при этом игнорируется сырьевая природа поэзии».

Я нисколько не претендую на значительность набоковского труда – труда ученого и литератора, я рассматриваю «Поэму» как актриса, но может быть, от этого некоторые известные строчки раскроются для читателя по-новому, в них послышатся новые интонации – то есть произойдет все то, что бывает, когда актер предлагает свое толкование привычной классической роли (например, Гамлета, которого я играла в спектакле Теодора Терзопулоса «Гамлет-урок»).

Я разбираю «Поэму», как разбирала бы роль, выдуманную и воплощенную на бумаге тоже не мной. Но чтобы эту роль сыграть, я обязана ее «присвоить», выдумать ее для себя заново, разложить на отдельные куски-образы, на резкие столкновения противоречивых чувств и т. д. – то есть проделать все то, что входит в мою актерскую профессию. Иначе – «слова, слова, слова».

В роли, когда я ее «схватываю» и делаю своей, я могу за автора пьесы написать или рассказать всю жизнь моего персонажа до и после событий, описанных в пьесе. Поэтому, кстати, мне легко было досочинить речь Спиридоновой на партийном съезде в фильме «Шестое июля» или последний монолог Милентьевны в спектакле «Деревянные кони» (что, кстати, вызвало полное одобрение автора – писателя Федора Абрамова).

Я не знаю, как Ахматова отнеслась бы к тому, что ее поэму, как роль, разлагают на куски, «подкладывая» под ее строчки свои субъективные впечатления. В «Записных книжках» Ахматова писала: «У поэта существуют тайные отношения со всем, что он когда-то сочинил, и они часто противоречат тому, что думает о том или ином стихотворении читатель».

Нет прямого пути ни от поэзии к жизни, ни от реального факта к поэзии. Слова как носители какого-то конкретного содержания – предположим, моей актерской мысли, и эти же слова, вернее их призрачные двойники, в поэзии – это не одно и то же. Как не одно и то же в театре сценическая жизнь актера и его реальная жизнь, протекающая одновременно каким-то неосознанным потоком. Ведь театр – это тоже тайна.

 
Кричит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган для шестого чувства…
 

Предположим, орган для шестого чувства у нас есть, так давайте учиться хотя бы косноязычно выражать словами то, что словами выразить невозможно. Извините меня за этот каламбур.

Анна Андреевна Ахматова

У Иосифа Бродского в поэме «Исаак и Авраам» есть замечательные строчки об этом «А.А.А.»:

 
По существу же, – это страшный крик,
Младенческий, прискорбный,
вой смертельный.
 

Когда мы с Евгением Колобовым в Новой Опере работали над «Поэмой без героя», а потом я читала ее со сцены в сопровождении его оркестра, за дирижерским пультом стоял сам Колобов. Он же подбирал отдельные музыкальные куски к «Поэме» и нашел звук, который музыкально повторял это «А.А.А.».

Евгений Владимирович, по-моему, один из самых тонких и замечательных людей, как никто вписывался в замысел этого странного вечера. И звук этот странный – «А.А.А.» – он нашел на виброфоне. С него и начинался наш вечер по «Поэме без героя», и им же, остановив аплодисменты, Колобов вечер заканчивал. После этого ноющего тонкого звука в зале наступала тишина.

А если и дальше цитировать Бродского из «Исаака и Авраама», то можно вспомнить и другие строчки:

 
И если сдвоить, строить: ААА,
Сложить бы воедино эти звуки,
Которые должны делить слова…
 

К сожалению, только через слова мне придется объяснять свое понимание «Поэмы без героя». Разгадывать тайну «А.А.А.».

Поэма без героя

Заглавие возникло, может быть, под впечатлением байроновского «Дон Жуана», где с самого начала Байрон говорит: «Мне нужен герой» и сетует, что в его время героев для поэм нет.

В то безвременье, когда Ахматовой писалась «Поэма», героев (не официально-советских) тоже не было.

Но, с другой стороны, можно сказать, что в названии «без героя» зашифрованы имена и персонажи, так или иначе связанные с автором в течение всей ее жизни. Во всяком случае, очень явно проступают силуэты Блока, Гумилева, Кузмина, Хлебникова, Маяковского, Мандельштама, Судейкиной, Князева, Недоброво, Анрепа. Недаром Ахматова потом напишет: «…там уже все были».

Можно также сказать, что герой в поэме – город: Петербург разных эпох, его атмосфера, война, разрушение. Городу, кстати, посвящена третья часть «Поэмы» – «Эпилог». О Петербурге-Ленинграде у Ахматовой есть много других стихов. Например:

 
И сада Летнего решетка,
И оснеженный Ленинград
Возникли, словно в книге этой
Из мглы магических зеркал.
 

Современность в «Поэме» сталкивается с историей, Ленинград встречается с Петербургом. Как у Мандельштама в стихотворении, написанном в 1930 году:

 
Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухших желез.
Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жирленинградских речных фонарей.
…………………………………………………
Петербург! Я еще не хочу умирать!
У тебя телефонов моих номера.
Петербург! У меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса…
 

…А можно наверняка сказать, что герой «Поэмы» – Время. Вернее, многослойность времени. Движение времени происходит не поступательно, иногда минуются целые временные пласты. Получается наложение одного времени на другое. Очень, кстати, похоже на актерское существование, когда играешь классику. Я помню, у Смоктуновского – Мышкина в «Идиоте» БДТ – было это самое наложение: с одной стороны, мы видели на сцене Смоктуновского, живущего в 60-х годах нашего века, а с другой – через него же проглядывало время Достоевского.

У Ахматовой в «Поэме» возникает тот же эффект, но с еще большей силой:

В воспоминаниях о Модильяни Ахматова пишет о том, что будущее «бросает свою тень задолго перед тем, как войти».

Известно, что некоторые йоги могут наблюдать за событиями, происходящими на огромных расстояниях и в любом времени: прошлом, настоящем и будущем. В Индии этих людей так и называют «трикала жна» – знающие три времени.

Видимо, Ахматова обладала в некоторой степени таким свойством. Например, когда день смерти Мандельштама был еще неизвестен, она в первом Посвящении к «Поэме» поставила дату – 27 декабря. Надежда Яковлевна Мандельштам впоследствии написала, что Ахматова «знала» эту дату.

Но с другой стороны, что написано пером – не вырубишь топором. Написанное слово уже, мне кажется, несет в будущее какую-то заложенную в него творческой энергией информацию.

Я, например, часто наблюдала за своим мужем-киносценаристом: он придумывал ситуацию, а она потом так или иначе воплощалась в его жизни.

Эти предвидения называют пророчеством. У пишущего человека ощущения, переданные словами, несут в будущее очень сильную энергию, которая и претворяет эти пророчества в события жизни.

Говорят, что творчество связано с правым полушарием, а что́ там у нас запрограммировано и что́ лежит невостребованным пластом – еще до конца никому не ведомо. Талантливый человек, как экстрасенс, черпает оттуда, и чем конкретнее он потом облекает это в слова, тем неизбежнее проявляется в будущем эта «интуитивная» информация.

Такие предчувствия бывали и у меня, но, не облеченные в слова, не переведенные из подсознания в сознание, они мне никак не помогали. Например, я неосознанно «видела» внутренним взором какую-то картинку, которая потом воплощалась в жизни. А если бы я эти видения сразу доводила до сознания, многих ошибок мне удалось бы избежать (ведь недаром говорят, что хорошие сны надо рассказывать, чтобы они исполнились, а про плохие – молчать). Общаясь с поэтами или с экстрасенсами в лаборатории академика Спиркина, я часто слышала об этих особого рода знаниях.

Марина Цветаева писала в 1928 году поэту Николаю Гронскому: «Стихи – ответственность. Скажется – сбудется. Некоторых вещей я просто не писала». А Олег Чухонцев, гуляя по ялтинской набережной, мне как-то рассказывал, что когда у него появляются видения чего-то страшного, чьей-нибудь смерти или грядущей беды, он, чувствуя приближение стихов, никогда не облекает эти видения в слова – в стихи. Боится.

Во всяком случае, кто-то из умных людей заметил, что русская идея заключается в том, что логос (слово) порождает действительность, а не наоборот.

«В начале было слово…» Бог увидел все перед глазами, сказал – и претворилось. В эту истину я уверовала с детства.

В одной из записных книжек, задолго до рождения Мура, Цветаева написала:

 
Да будет свет,
Да будет сын.
Стихосложение взяв за правило —
Я тебя выхотела: составила.
 

У самой Ахматовой предвидений можно найти множество. Например, в раннем стихотворении «Дай мне долгие годы недуга» она не наклика́ла на себя беду, а просто «видела» будущее.

Как рассказывал Кома (Вячеслав Всеволодович) Иванов, который был близко с ней знаком, Ахматова знала за собой и другими поэтами это ясновидение и боялась его:

 
Я гибель накликала милым,
И гибли один за другим.
О горе мне! Эти могилы
Предсказаны словом моим.
 

Можно назвать и другие ее стихи такого рода. Кома Иванов говорил, что в последние годы жизни Ахматова интересовалась новейшими физическими теориями, которые как-то соприкасались с объяснением ее субъективных предощущений будущего.

Еще в 10-е годы в Царском Селе Ахматова написала провидческое стихотворение, посвященное Валерии Сергеевне Срезневской, своей ближайшей подруге:

 
Жрицами божественной бессмыслицы
Назвала нас дивная судьба.
Но я точно знаю – нам зачислятся
Бденья у позорного столба.
 
 
И свиданья с тем, кто издевается,
И любовь к тому, кто не позвал…
Посмотри туда – он начинается,
Наш кроваво-черный карнавал…
 

«Кроваво-черный карнавал» – уж не предтеча ли «Петербургской повести тринадцатого года» в «Поэме без героя»?

И тогда же, в 10-е годы, были написаны такие строчки:

 
Не смущаюсь я речью обидною,
Никого и ни в чем не виню.
Ты кончину мне дай не постыдную
За постыдную жизнь мою.
 

Во всяком случае, я еще ни разу не встречала более или менее серьезной работы о семиотике предсказаний, сравнивающей поздние факты биографии Ахматовой с предсказаниями в ее ранних стихах.

С другой стороны, надо иметь в виду мифотворчество Ахматовой вокруг собственной биографии, ее вольное редактирование дат написания стихотворений (особенно у поздней Ахматовой, когда она стала очень пристрастна к числам и пристально следила за чужими воспоминаниями, касающимися ее жизни; во всяком случае, воспоминания своей подруги Срезневской она, как говорят, сильно подредактировала). В то же время нельзя не учитывать и ахматовскую иронию по поводу всех последующих толкований, «открытий» и по поводу предсказаний будущего тоже. (Я это очень хорошо понимаю и каждый раз одергиваю себя, чтобы не впасть в ересь, как говорят разумные люди.)

В записных книжках Ахматова пишет: «…Поэма перерастает в мои воспоминания, которые по крайней мере один раз в год (часто в декабре) требуют, чтобы я с ними что-нибудь сделала.

 
Это бунт вещей,
Это сам Кощей
На расписанный сел Сундук,
 

(поэма “зазвучала” в ночь с 26 на 27 декабря 1940 года)».

Вообще 40-й год был одним из самых плодотворных у Ахматовой. «Мой самый урожайный 1940-й год», – напишет она позже. Кстати, и другой предвоенный год – 1913-й – тоже был у Ахматовой «урожайным».

«О Муза плача…» – скажет Цветаева в стихотворении, посвященном Ахматовой. Я не буду объяснять, какой мерой измеряется страдание творческого человека, но то, что и 1913, и 1940 годы для Ахматовой были исключительными по глубине страдания, доказательств не требует.

 
Нет, это не я, это кто-то другой страдает.
Я бы так не могла…
 

Эти строчки были написаны к 1940 году, когда Ахматова, казалось, прошла уже через все страдания, отпущенные человеку. В 40-м было написано более 30 стихотворений. Из них, говоря о «Поэме», можно выделить цикл «В сороковом году», где в сжатых описаниях исторических событий звучит «второй шаг» – личное, «свое», скрывающееся в чужом. Например, стихотворение «Когда погребают эпоху…», написанное 5 августа 1940 года, по первому плану – о погибшем Париже, о погибшей тишине, но и без записей Лидии Корнеевны Чуковской ясно, что второй план – о своей боли (в 1938 году в очередной раз арестовали ее сына). Цитате всегда больше веры, поэтому привожу из дневников Чуковской: «Анна Андреевна прочла мне новое стихотворение – о тишине в Париже… которое меня потрясло… Стон из глубины души, как выдох “Лева!”. Она услышала горе всего мира. “Какие там теперь разлуки!” – сказала мне Анна Андреевна о Франции, о Париже. Что бы ни происходило с ней или возле нее, она всегда сквозь свои заботы слышит страну и мир».

Но с «Поэмой» происходили и более странные вещи. Она писалась, вернее дописывалась, в течение 20 лет, и конца этому не было бы, если бы не смерть самой Ахматовой. Она читала ее всем знакомым, пристально следила за отзывами, заносила их в записные книжки, переставляла строфы и четверостишия. «Странная вещь, – говорила Ахматова, – очень странная. Всегда я свои стихи писала сама. А вот “Поэму” иначе. Я всю ее написала хором, вместе с другими, как по подсказке».

В записных книжках Ахматовой остались отзывы некоторых читателей:

«Она кажется всем другой:

– Трагедия совести (Шкловский).

– Танец (Берковский).

– Исполненная мечта символистов (Жирмунский).

– Поэма Канунов, Сочельников (Б. Филиппов).

– Историческая картина, летопись эпохи (Чуковский).

– Почему произошла революция (Шток).

– Две фигуры русской пляски: с платочком, отступая, – это лирика, она прячется. Вперед, раскинув руки – это поэма (Пастернак).

– Как возникает магия (Найман).

– Музыка (почти все)».

«Что в ней присутствует музыка, – писала Ахматова о «Поэме», – я слышу уже 15 лет и почти от всех читателей вещи». Да и в самой «Поэме»:

 
Это все наплывает не сразу.
Как одну музыкальную фразу,
Слышу шепот…
 

Или:

 
А во сне мне казалось, что это
Я пишу для кого-то либретто,
И отбоя от музыки нет.
 

Высказываний первых слушателей «Поэмы» можно привести множество, но они ничего не раскрывают читателям. Это скорее темы для литературоведческих работ. Так, например, Жорж Нива написал статью, где очень убедительно доказывает, что «Поэма» носит барочный характер. Но для меня это утверждение ничего нового в ней не открывает.

Сама Ахматова сделала к «Поэме» «Примечания редактора» и по этому поводу пишет: «В отличие от примечаний редактора, которые будут до смешного правдивы, примечания автора не содержат ни одного слова истины, там будут шутки умные и глупые, намеки понятные и непонятные, ничего не доказывающие ссылки на великие имена (Пушкин) и вообще все, что бывает в жизни, главным же образом строфы, не вошедшие в окончательный текст».

Где-то я прочитала, что «Поэма» без героя – то есть без того, кого нельзя было называть в те времена вне общепринятого контекста, – без Сталина. Но у самой Ахматовой, до которой, видимо, доходили эти слухи, в примечании к «Поэме» написано: «Того же, кто упомянут в ее заглавии и кого так жадно искала Сталинская охранка, в Поэме действительно нет, но многое основано на его отсутствии».

Читая заметки о «Поэме без героя», поражаешься: кого только не подставляли на место этого «героя». И Недоброво, и Берлина, и Анрепа – людей, которые действительно присутствуют в «Поэме», но основными героями ее не являются. А если продолжать цитировать Ахматову и дальше, то: «Не надо узнавать его в герое “Царскосельского лирического отступления” (III-я главка)… Таинственный “Гость из Будущего”, вероятно, предпочтет остаться неназванным… Но ведь это нужно только для музыкальных характеристик, как в “Карнавале” Шумана, или для совсем пустого любопытства)».

Ахматова, по воспоминаниям Эммы Герштейн, называла себя «старой шаманкой», которая защищается «заклинаниями» и «посвящениями из музыки и огня». Может быть, защищается от слишком прямых толкований своей «Поэмы»? Она писала: «Конечно, каждое сколько-нибудь значительное произведение искусства можно (и до́лжно) толковать по-разному (тем более если оно относится к шедеврам). Например, “Пиковая дама”… Но когда я слышу, что “Поэма и “трагедия совести”… и объяснение, отчего произошла революция… и “Реквием по всей Европе”… трагедия искупления и еще невесть что, мне становится страшновато».

Прочитав, по-моему, почти все, что было написано о «Поэме», в том числе и людьми, хорошо знавшими Ахматову, я, пожалуй, соглашусь с Анной Андреевной.

Триптих

«Поэма» состоит из трех частей.

«I часть – “Девятьсот тринадцатый год”. Театрализованный сюжет: Пьеро – Арлекин – Коломбина; воспоминания наплывами, через зеркала, свечи. Петербург, Фонтанный Дом, отступления в реальность и в будущее, комментарии, живопись, портреты конкретных людей, фотографии.

II часть – “Решка”. Отстраненная нынешняя реальность. Лагерная тема.

III часть – “Эпилог”. Ленинград, военное время, разбомбленный город – жесткий, черно-белый, в руинах».

Так я пыталась много лет назад записать вкратце «сюжет» «Поэмы», предлагая ее как сценарий Семену Арановичу – режиссеру, который делал прекрасные документальные фильмы. Я в свое время озвучивала у него фильм о Горьком. И мне хотелось, чтобы Семен снял фильм о Ленинграде, Ахматовой, о 1913 годе и т. д. с моим голосом, читающим «Поэму». Помню, Семен слушал меня тогда, еле сдерживая смех…

Я обиделась, но теперь понимаю, что уж очень по-детски пыталась высказывать свои идеи. Впоследствии, в 1989 году, Аранович снял документальный фильм «Личное дело Анны Ахматовой», хотя к этому времени уже давно работал в художественном кинематографе.

В марте 1966 года, когда Ахматовой не стало, Семен Аранович снимал очередной фильм о Горьком и у него была своя съемочная группа. С этой группой, вернее с оператором, он заснял панихиду, отпевание и похороны Ахматовой. Тогда весь отснятый материал изъял КГБ, но в 1989 году Арановичу удалось включить в свой фильм съемки Ахматовой разных лет, а также кадры ее похорон.

Сама Ахматова считала, что передать некоторые сложные сцены «Поэмы» гораздо легче средствами кинематографа.

«Триптих» звучит как три серии или три акта, поэтому может восприниматься и как пьеса в стихах. Вернее – трагедия. Ритуал трагедии всегда совершается на пороге бездны, когда никаких средств к спасению уже нет, когда нужна, как говорит Ахматова:

 
…лира,
Но Софокла уже, не Шекспира.
На пороге стоит – Судьба.
 

Судьба в трагедии всегда Рок. Неизбежность. И спастись автору можно, только найдя «победившее смерть слово», что и происходит в конце концов в «Поэме».

«Поэма без героя» возникла не на пустом месте. Считалось, что после 1925 года Ахматова замолчала. Недаром Цветаева, прочитав подаренный ей Ахматовой в 1941 году сборник «Из шести книг», записала: «…Но что она делала: с 1914 по 1940 г.?.. Эта книга и есть “непоправимо-белая страница”». Однако сама Ахматова о своем творчестве была, естественно, другого мнения: «Перерыв между 1925 г. до 1935 (10 лет). В это время я действительно написала несколько стихотворений, но все же не так мало, как принято думать. (Не все они сохранились.)…с 1935 я снова стала писать стихи. И писала их до 1946 г…Возникает “Реквием” (1935–1940)… и “Путем всея земли» (“Китежанка”), т. е. большая панихида по самой себе, осенью одновременно – две гостьи: Саломея (“Тень”) и моя бедная Ольга (“Ты в Россию пришла ниоткуда”), и с этой таинственной спутницей я проблуждала 22 года».

В 40-е годы историческое время переламывалось и рождало метафизическое беспокойство, которое должно было вылиться стихами и заставляло обращаться к собственному прошлому. «Куда оно девается, ушедшее время? Где его обитель…» – записывает Ахматова в записной книжке.

В поэме «Путем всея земли» (март 1940) Ахматова называет себя «китежанкой», которая стремится вернуться в ушедшее время:

 
Великую зиму
Я долго ждала,
Как белую схиму
Ее приняла.
И в легкие сани
Спокойно сажусь…
Я к вам, китежане,
До ночи вернусь.
 

В 1939 году литературовед Орлов, который потом приведет к Ахматовой Исайю Берлина, подарит Анне Ахматовой свой труд по древнерусской литературе, где есть такая запись: «…(в “Поучениях Владимира Мономаха”: “В санях сидя, отправляясь путем всея земли”), а “сидя в санях” – это значит… “при смерти”, потому что в Киевской Руси покойников носили в церковь на санях». Поэтому Ахматова и назовет свою поэму «большой панихидой по самой себе».

Начиная работу над «Поэмой без героя», Ахматова мыслила ее как продолжение «Китежанки». Ведь Китеж, по легенде, должен опять выйти из воды – воскреснуть. Поэтому «Поэма без героя» воспринимается как «золотой мост из одного времени в другое», как сказал Ахматовой в Ташкенте один читатель после прочтения «Поэмы». Речь идет о мосте из прошлого в будущее, а не наоборот, как было в «Китежанке».

1940–1962

Годы, проставленные в начале поэмы или после каждой части, обозначают не время написания, а сжатое время, в котором работала память автора. Вариант «Поэмы» 40-х годов по значимости равен варианту 60-х (в обоих уже задействованы все персонажи), и некоторым, в том числе Иосифу Бродскому, первый вариант нравился больше, но в варианте 60-х к «Поэме» прибавилась жизнь автора за эти 20 лет. В 60-е Ахматова писала о «Поэме»: «Вышли замуж те, что родились / В ночь, когда ты приснилась мне».

И в тех, и в других вариантах ощущается незаконченность замысла. Но, с другой стороны, где конец? Видимо, в данном случае все обрывается смертью автора.

В 1959 году Ахматова записала: «Работа над ней напоминала проявление пластинки. Там уже все были. Демон всегда был Блоком, Верстовой столб – Поэтом вообще, Поэтом с большой буквы (чем-то вроде молодого Маяковского)».

Загадочное свойство письма Ахматовой – прятать больше, чем открывать. Иногда она начинала опасаться, что текст «Поэмы» слишком герметичен или кажется таким. Поэтому разъяснительные письма к NN то вставлялись в текст, то убирались.

«Я начала ее в Ленинграде (в мой самый урожайный 1940-й год), продолжала в “Константинополе для бедных”, который был для нее волшебной колыбелью, – Ташкенте», – писала Ахматова.

От себя же я могу добавить такое предположение: если бы Ахматова жила и в наше время, «Поэма» продолжала бы писаться…

Deus conservat omnia⁴⁴

Девиз в гербе Фонтанного дома

В «Поэме» очень явно прослеживается цикличность судьбы. А мне давно нравится подмечать эти загадочные замкнутые круги жизни. Например, я писала в своей книге «Бегущая строка памяти» о Галине Дмитриевне Катанян, у которой ее ближайшая подруга Лиля Юрьевна Брик увела мужа и прожила с ним более сорока лет. За это время Галина Дмитриевна ни разу не общалась со своей бывшей подругой, но когда умерла Лиля, а через год – Василий Абгарович Катанян, то в их квартиру переехал его сын Вася. Он переехал туда с женой и матерью. Так Галина Дмитриевна стала жить в комнате своей подруги, где на стенах висела собранная Лилей коллекция подносов, уникальная коллекция картин, бисерный коврик, подаренный в 16-м году Маяковским своей любимой Лиличке…

Так вот о кругах судьбы. Герб «Deus conservat omnia» был на Фонтанном доме Шереметевых, где жила Ахматова, и этот же герб был на странноприимном доме графа Шереметева в Москве (теперь больница имени Склифосовского). Там в морге после своей смерти 5 марта 1966 года лежала Ахматова, там же была московская панихида. Затем гроб с телом переправили в Ленинград, где, помимо отпевания в храме Николы Морского, 10 марта состоялась гражданская панихида в Ленинградском отделении Союза писателей, тоже помещавшемся в одном из бывших домов графа Шереметева, на котором – тот же герб с девизом: «Deus conservat omnia».

Естественно, что сама Ахматова не могла и предположить такого круга судьбы, ставя в 40-м году этот девиз эпиграфом к «Поэме». Но, как всегда бывает у больших поэтов, предвидение и здесь заявило о себе.

Я могла бы привести массу примеров такого рода предвидений в творчестве других поэтов. И у Гумилева в стихотворении о рабочем, отливающем для него пулю, и у Мандельштама в стихотворении «Это какая улица?.. «И потому эта улица, / Или верней эта яма, / Так и зовется по имени / Этого Мандельштама». (Как известно, Мандельштама похоронили в декабре 38-го года в общей могильной яме в пересыльном лагере на Дальнем Востоке.) И у Высоцкого в раннем стихотворении «Памятник», где он провидел и описал памятник на Ваганьковском кладбище, поставленный на его могиле.

Подмечать замкнутые круги судьбы в жизни Ахматовой можно и дальше. Например, в детстве в Царском Селе она жила на улице Широкая, а последняя ее ленинградская прописка была на улице Ленина, которая раньше тоже называлась Широкой.

«Бог сохраняет всё» – это и надежда на Бога, и на человеческую память, надежда через слово спасти то, что без этой словесной памяти могло бы кануть в Лету.

Вместо предисловия

Предисловия к «Поэме» Ахматова то сокращала, то дополняла, пытаясь разъяснить что-то читателю. В опубликованной «Прозе о Поэме», во «Втором письме», Ахматова, например, недоумевала: «Л. Я. Гинзбург считает, что ее («Поэмы». –А.Д.) магия – запрещенный прием – why?»⁴⁵. Но в стихах о «Поэме» сама Ахматова писала:

 
Не боюсь ни смерти, ни срама.
Это тайнопись – криптограмма,
Запрещенный это прием.
 

По воспоминаниям, 1-й вариант «Поэмы» возник быстро, «словно под чью-то диктовку». Ахматова давала ее читать знакомым, проверяя ее доходчивость. Но прояснять ее смысл в самом тексте она не хотела. «Ни изменять, ни объяснять ее я не буду. “Еже писахъ – писахъ”», – отмечает она в одном из очередных предисловий в 1944 году, повторяя слова Понтия Пилата из «Евангелия от Иоанна».

В 1955 году появилось еще одно объяснение в Предисловии «Из письма к NN», где Ахматова пишет, что, разбирая осенью 40-го года погибший впоследствии в блокаду архив, она наткнулась на письма и стихи о событиях 1913 года – о самоубийстве Всеволода Князева, одного из героев «Поэмы», и ссылается на свои строчки: «Бес попутал в укладке рыться…».

В 40-м году Ахматова написала стихотворение «Подвал памяти» – пример работы памяти вне зависимости от желания автора:

 
Но сущий вздор, что я живу грустя
И что меня воспоминанье точит.
Не часто я у памяти в гостях,
Да и она меня всегда морочит.
Когда спускаюсь с фонарем в подвал,
Мне кажется – опять глухой обвал
Уже по узкой лестнице грохочет.
Чадит фонарь, вернуться не могу,
А знаю, что иду туда, к врагу.
И я прошу, как милости… Но там
Темно и тихо. Мой окончен праздник!
Уж тридцать лет, как проводили дам,
От старости скончался тот проказник…
Я опоздала. Экая беда!
Нельзя мне показаться никуда.
Но я касаюсь живописи стен
И у камина греюсь. Что за чудо!
Сквозь эту плесень, этот чад и тлен
Сверкнули два зеленых изумруда.
И кот мяукнул. Ну, идем домой!
 
 
Но где мой дом и где рассудок мой?
 

Это стихотворение – тоже предтеча «Поэмы» и тоже может служить одним из ее предисловий.

 
Иных уж нет, а те далече…
 

Пушкин

Эпиграф взят из 8-й главы «Евгения Онегина». Не думаю, что надо его расшифровывать. Слова эти, кстати, аукнутся в 3-й части «Поэмы», в «Эпилоге»:

 
…Все в чужое глядят окно.
Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке.
И изгнания воздух горький —
Как отравленное вино.
 

В ранней редакции «Поэмы» был еще другой эпиграф, из Ларошфуко: «Все правы». Примечательно, что Ахматова сняла эту «максиму».

Ахматова то убирала эпиграфы, то снова вводила в «Поэму». Она как никто умела подобрать эпиграф так, чтобы через него раскрыть содержание дальнейшего. Эпиграфы были символами. Как известно, «символ» – греческое слово и переводится как «пластинка». Разломленная надвое, она потом служит паролем при встрече, когда сходятся, соединившись, две половины. Недаром одно из течений в искусстве было названо символизмом – в нем картины физической жизни соединялись с ее иррациональным (метафизическим) смыслом. Если нет зазубрин и все совпало – гармония. Может быть, поэтому многие ахматоведы, и в том числе Жирмунский, называли «Поэму без героя» «ответом символизму», ведь в ней соединились реальные и метафизические смыслы.

А что касается эпиграфов, которые у Ахматовой тоже «без зазубрин» соединялись с последующим текстом и служили «символами», то о некоторых прочитанных строчках она говорила, что они «просятся в эпиграф».

Первый раз она пришла ко мне в Фонтанный Дом в ночь на 27 декабря 1940 г., прислав как вестника еще осенью один небольшой отрывок («Ты в Россию пришла ниоткуда…»).

Я не звала ее. Я даже не ждала ее в тот холодный и темный день моей последней ленинградской зимы.

Ее появлению предшествовало несколько мелких и незначительных фактов, которые я не решаюсь назвать событиями.

В ту ночь я написала два куска первой части («1913») и «Посвящение». В начале января я почти неожиданно для себя написала «Решку», а в Ташкенте (в два приема) – «Эпилог», ставший третьей частью поэмы, и сделала несколько существенных вставок в обе первые части.

Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей – моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады.

Их голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда оправданием этой вещи.

8 апреля 1943

Ташкент

Это одно из предисловий Ахматовой к «Поэме». В первую очередь здесь обращает на себя внимание дата – 27 декабря 1940 г. (о ней чуть ниже) и то, что это происходило в шереметевском Фонтанном Доме. О нем поговорим подробней.

«Тридцать пять лет я прожила в одном из самых замечательных петербургских дворцов (Фонтанный Дом Шереметевых) и радовалась совершенству пропорций этого здания 18-го века», – писала Ахматова в 60-е годы.

В северном садовом флигеле она жила с 1918 по 1920 годы, в южном – с середины 20-х до 1952 года. В промежутках и позже было несколько петербургских адресов, не говоря уже о московских, где она жила подолгу. Но Ахматова связана с Фонтанным Домом не только местом жительства. Он вошел в ее поэзию, стал символом истории Петербурга и России, стал частью «Поэмы».

В доме Шереметевых, выходящем на Литейный проспект, и в его флигелях в 10-х годах сдавались внаем квартиры.

Владимир Казимирович Шилейко, второй муж Анны Андреевны, известный ассириолог, поселился в доме осенью 1916 года в качестве домашнего учителя внуков графа Сергея Дмитриевича Шереметева – Бориса и Николая (это было уже 5-е поколение Шереметевых, живущих в доме).

Научный авторитет Шилейко к этому времени был уже очень высок. Чтобы материально поддержать бедного ученого и обеспечить внукам достойное образование, Шереметев и предложил ему место учителя.

В 1916 году, по инициативе Шилейко, Павел Сергеевич Шереметев, старший сын Сергея Дмитриевича, посетил литературно-артистическое кабаре «Привал комедиантов». Об этом посещении он записал в своем дневнике: «Поехали в “Привал комедиантов”, где своды и стенная роспись мерзопакостного содержания и где целый ряд поэтов говорили стихи. В этом есть что-то больное и искривленное, но есть и здоровое искание красоты… Наш Владимир Казимирович Шилейко оказался здесь своим человеком и также говорил свои стихи, и лучше других».

После войны и октябрьской революции Шилейко вернулся в Фонтанный Дом и продолжал жить в северном садовом флигеле.

С Ахматовой они были знакомы с 10-х годов. Тогда он был тесно связан с «Цехом поэтов». Ахматова писала: «В 10-х годах составился некий триумвират: Лозинский, Гумилев и Шилейко. С Лозинским Гумилев играл в карты. Шилейко толковал ему Библию и Талмуд».

Одна из современниц Ахматовой вспоминала, как Шилейко, высокий, тощий, похожий на Фауста, с томом персидской поэзии под мышкой, ухаживал в «Бродячей собаке» за Ахматовой и посвящал ей стихи. В 1913 году Ахматова тоже написала ему стихи, начинавшиеся словами: «Косноязычно славивший меня…».

В апреле 1918-го, когда Гумилев вернулся из-за границы, Ахматова попросила у него развод и сказала, что выходит замуж за Шилейко. К этому времени она жила в семье Валерии Сергеевны Срезневской. Срезневская вспоминает: «Как-то Аня пришла и сказала: “Я переезжаю в Шереметевский Дом. Там живет один замечательный человек: знаешь, птица, я считаю его гениальным. Сейчас он тяжко болен. Я буду ухаживать за ним”… Я пошла к ней… Продолговатая комната. Постель. Диван. Круглый большой стол. Все очень странное, тяжелое и мрачное. Настольная лампа горит неярко, оставляя углы большой комнаты в тени. У стола сидит человек в солдатской шинели. Лицо очень тонкое и правильное, большие недобрые глаза за очками глядят неприветливо. Очень яркий рот криво усмехается. Аня наливает в чашку почти черный крепкий чай… замечаю большой эгоизм, капризы… Я иду и думаю: надолго ли хватит у такой свободолюбивой, у такой независимой Ани этого подвига, жертвы?»

С Шилейко Ахматова прожила несколько неспокойных лет, и часто они меняли адреса: жили то на Миллионной улице – в служебном флигеле знаменитого Мраморного дворца, то в Шереметевском дворце, то на Сергиевской улице – и тоже во дворце. А в Мраморном дворце было общежитие для ученых, где Шилейко получил две маленькие комнатки. С ними жил и огромный пес – сенбернар Тапа, которого Шилейко подобрал, умирающего, на Марсовом поле.

«Сыпняк, голод, расстрелы, темнота в квартирах, сырые дрова, опухшие до неузнаваемости люди», – писала об этом времени Ахматова.

Когда Гумилев разводился с Ахматовой, он сказал ей: «Я плохой муж… Но Шилейко – катастрофа, а не муж».

И действительно: «Три года голода. Владимир Казимирович был болен. Он без всего мог обходиться, но только не без чая и курева. Еду мы варили редко – нечего было и не в чем… мне самой приходилось и топить печи, и стоять в очередях за провизией». Он занимался наукой, знал 52 языка, а она рыла окопы и продавала ржавую селедку, которую по «разнарядке» литераторам давали на «прокорм».

А в начале августа 1918 года Шилейко и Анна Андреевна отправились в Москву, «чтобы поменять обстановку» (Шилейко получил мандат на право осматривать памятники старины). Жили они в Москве в Зачатьевском переулке («Переулочек, переул… / Горло петелькой затянул»). В сентябре вернулись в Петербург, и Анна Андреевна поселилась в комнате Шилейко в северном служебном флигеле Фонтанного дома.

«Ани» действительно надолго не хватило. Шилейко оказался «грубым и мелочным ревнивцем, капризным, требующим к себе безраздельного внимания». Он переводил с листа сложные ассирийские тексты и хотел, чтобы Анна Андреевна записывала за ним эти переводы. Запрещал ей писать стихи. Но природа брала свое.

 
Тебе покорной? Ты сошел с ума!
Покорна я одной Господней воле.
Я не хочу ни трепета, ни боли.
Мне муж – палач, а дом его – тюрьма, —
 

напишет она в 1921 году в цикле «Черный сон».

Друг Ахматовой и Судейкиной Артур Лурье, с которым Ахматова познакомилась еще в 1914 году, решил вырвать Анну Андреевну от Шилейко. Предложил переехать к ним (Лурье одно время был гражданским мужем Судейкиной, впоследствии она бросила его из-за какого-то случайного мальчика, который через две недели исчез). И Ахматова переехала к своей подруге Ольге Глебовой-Судейкиной. Они жили все вместе, втроем. «Квартирный вопрос», о котором впоследствии напишет Булгаков, в то время стоял очень остро…

У Ахматовой в то время была в Царском Селе подруга Наталия Рыкова (ей посвящено стихотворение «Всё расхищено, предано, продано…»). Ее отец, профессор-агроном, заведовал там сельскохозяйственной фермой. Несколько раз у них гостила и Ахматова. Позже она вспоминала: «Пешком на вокзал, в поезде все время – стоя… Уезжала с мешками – овощи, продукты, раз даже уголь для самовара возила… С вокзала… домой – пешком и мешок на себе тащила».

В сентябре 1920-го Ахматова по инициативе отца Рыковой поступила на первую и последнюю в своей жизни службу – в библиотеку Агрономического института. От работы она получила две комнаты на Сергиевской улице, дом 7, где жила до осени 1921 года. (Это был дом-дворец князей Волконских.)

Там целый год с ней прожил и Шилейко – фактически они уже расстались, но он был болен и беспомощен. В свое новое жилье Ахматова переехала, когда Шилейко был в больнице, а когда его оттуда выпустили, он, по воспоминаниям Ахматовой, плакался: «“Неужели бросишь? Я бедный, больной…” Ответила: “Нет, милый Володя, ни за что не брошу: переезжай ко мне!” Володе это очень не понравилось, но переехал. Но тут уж совсем другое дело было: дрова мои, комната моя, все мое… Совсем другое положение. Всю зиму прожил. Унылым, мрачным был».

Как странно читать сейчас эти воспоминания, но недаром тогда Ахматова называла себя «ведьмушкой» и, как говорила, стала жить с Шилейко, чтобы «очиститься», потому что была «темная». Позднее он переехал в служебный корпус Мраморного дворца, где окна его комнаты выходили на Марсово поле. Одно время у него потом опять жила бездомная Ахматова, пока окончательно не перебралась назад в Шереметевский дворец – к Николаю Николаевичу Пунину.

Когда Ахматова еще только познакомилась с Пуниным (они вместе оказались в одном поезде на пути в Царское Село), он записал в дневнике: «Она странна и стройна, худая, бледная, бессмертная и мистическая… Губы тонкие и больные, и немного провалившиеся, как у старухи или покойницы… Серые глаза, быстрые, но недоумевающие, останавливающиеся с глупым ожиданием или вопросом, ее руки тонки и изящны, но ее фигура – фигура истерички… Я ее слушал с восхищением, так как, взволнованная, она выкрикивает свои слова с интонациями, вызывающими страх и любопытство. Она умна… она великолепна. Но она невыносима в своем позерстве».

Эта противоречивая характеристика скажется потом на противоречивых отношениях Пунина и Ахматовой.

Все эти незначительные, на первый взгляд, детали аукнутся потом в «Поэме». Вот я и буду постепенно, круг за кругом, как Ахматова в «Поэме», рассказывать про людей, которые имели отношение к ее жизни.

В квартире Пуниных, помимо самого Пунина и Ахматовой, жила его первая жена Анна Аренс с их дочерью Ириной. Жили одной семьей, квартира была большая. У Ирины Пуниной впоследствии родилась дочь Аня. Ахматова время от времени, в зависимости от обстоятельств, переезжала из одной комнаты в другую. Но во время написания первоначального варианта «Поэмы» у нее была узкая комната, бывшая детская. Лидия Корнеевна Чуковская вспоминает о старом сундуке, развалившейся, стоящей на кирпичах, тахте (у Ахматовой сохранилась запись: «Кажется, я всю жизнь сплю на матрасе, поставленном на кирпичи»). Хотя какие-то детали ушедшего прошлого сохранились. Вдруг Анна Андреевна, пишет Чуковская, начинала искать серебряные ложки, чтобы накрыть на стол…

У меня на даче висит известная фотография: Ольга Берггольц в гостях у Ахматовой. Они сидят друг напротив друга, а на столе перед ними – старинные красивые чашки. После того как я сыграла Берггольц в «Дневных звездах» и познакомилась с ней, Ольга Федоровна рассказывала мне об этих мелких деталях, которые бросались в глаза в бедной комнате Анны Андреевны. Такие подробности часто заметны на ее поздних фотографиях: то на маленьком столе в «Будке» стоит бронзовый подсвечник, то красивая вазочка, то маленький том старинной книги. Видимо, несмотря на свою безбытность и скитальчество, Анна Андреевна любила и берегла эти детали прошлого, хотя, по воспоминаниям современников, не любила обрастать вещами и всегда раздаривала – чуть ли не на следующий день – принесенные ей подарки.

Окно ахматовской комнаты в Фонтанном доме выходило в сад. Судя по кольцам дуба, сад этот старше самого Петербурга.

Этот участок земли вместе с графским титулом Петр подарил своему фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву за победы над шведами. При шведах это была мыза. Отвоевав ее, Шереметев построил здесь дом, в котором устраивал знаменитые «машкерады». В его прославившемся на весь город крепостном театре ставились забавные спектакли, в которых использовалось, например, «двойное ряжение»: крепостные актеры переодевались в заезжую итальянскую труппу и уже как итальянские актеры разыгрывали какое-либо действо. Как видим, эта игра возникла задолго до вахтанговской «Принцессы Турандот», где тоже было двойное переодевание (и задолго до «Поэмы», где за каждой маской прячется по нескольку лиц).

О Борисе Петровиче Шереметеве Пушкин написал: «И Шереметев благородный…», поскольку тот не поставил своей подписи на смертном приговоре Алексею, сыну Петра. А сын Бориса Петровича граф Петр Борисович (при нем был построен Фонтанный дворец – памятник Елизаветинской эпохи) и внук Николай Петрович основали крепостной театр и в Москве, в Останкино.

Николай Петрович Шереметев с юности был дружен с великим князем Павлом Петровичем. Когда Павел взошел на престол, Шереметев переехал в Петербург и стал устраивать в Фонтанном доме концерты с участием гениальной крепостной актрисы Прасковьи Жемчуговой. Восхищенный ее пением, Павел снял с руки кольцо и подарил ей. (По другому преданию, он подарил ей жемчужное ожерелье, отсюда – ее «фамилия».)

Граф Николай Петрович Шереметев полюбил эту крепостную актрису. Он сделал ее хозяйкой своего дома, но их отношения не были освящены церковным благословением. Это ее мучило. У нее начался туберкулез, врачи запретили ей петь. «И тогда… я поборол бренные предрассудки света сего о неравенстве состояний, – писал Николай Петрович Шереметев в завещании сыну Дмитрию, – и соединился с нею священными узами брака, который совершен в Москве в 1801 год, ноября в 6 день, в церкви Симеона Столпника, что на Поварской…»

Шереметев хотел приурочить объявление о свадьбе к рождению наследника. Архитектор Кваренги принялся за создание в Фонтанном доме парадной галереи для свадебных торжеств. Однако после рождения сына Дмитрия Параша Шереметева умерла. Это было 23 февраля 1803 года. Свадьба не состоялась, о состоявшемся венчании было объявлено уже после ее смерти.

В записных книжках Ахматова упоминала «…знаменитый Белый зал работы Кваренги, где когда-то за зеркалами прятался Павел I и подслушивал, что о нем говорят бальные гости Шереметевых». Ахматова ошибалась. На самом деле Белый зал был построен архитектором Корсини на месте созданной Кваренги галереи. Строительство Белого зала относится к середине XIX века, когда ни Павла I, ни Н. П. Шереметева, ни Жемчуговой уже не было в живых.

Еще при жизни Прасковьи Ивановны (Параши) по ее желанию в Москве был заложен Странноприимный дом, который должен был «дать бесприютным ночлег, голодным обед и ста бедным невестам приданое». В этом Странноприимном доме, как я уже говорила, лежала полтора века спустя скончавшаяся Ахматова.

В саду шереметевского Фонтанного дома стоял саркофаг в память об умершей Параше, на нем – надпись, выбитая по-французски:

 
Я хочу видеть ее ускользающую тень,
Блуждающую вокруг этого дома.
Я приближаюсь, но вдруг эта тень пропадает
И возвращает меня к моей боли, исчезая
безвозвратно.
 

Памятник этот простоял в саду до середины 30-х годов, так что Ахматова его, конечно, застала. В конце 20-х годов она писала в стихотворении «Шереметевский сад»:

 
И неоплаканною тенью
Я буду здесь блуждать в ночи,
Когда зацветшею сиренью
Играют звездные лучи.
 

Образ Параши Жемчуговой то явно возникал, то шифровался и аукался с другой героиней «Поэмы» – Ольгой Судейкиной.

 
Что бормочешь ты, полночь наша?
Все равно умерла Параша.
Молодая хозяйка дворца.
Тянет ладаном из всех окон,
Срезан самый любимый локон,
И темнеет овал лица.
Не достроена галерея —
Эта свадебная затея,
Где опять под подсказку Борея
Это все я для вас пишу…
 

Эти строчки, к сожалению, не вошли в основной текст «Поэмы», но для объемности восприятия они важны, потому что потом мы встретим и локон, и галерею, и Борей, и Псишу – то есть почти саму Парашу, которую сыграет в 1913 году Олечка Судейкина.

По странной случайности у меня дома оказалось зеркало, перед которым гримировалась Параша Жемчугова. Оно досталось мне в наследство от Раисы Моисеевны Беньяш вместе с маленьким уникальным барельефом с изображением Ахматовой, подаренным Беньяш самой Анной Андреевной после Ташкента, где они одно время были дружны. У меня также осталось несколько фотографий, подписанных Ахматовой, и маленькая книжечка «Anno Domini», первого выпуска, с автографом автора: «Ты всегда таинственный и новый, / Я тебе послушней с каждым днем. / Но любовь твоя, мой друг суровый, / Испытание железом и огнем. 20 февраля 1922 года». Кому это посвящено – можно только догадываться. Может быть, Артуру Лурье? Но о нем речь впереди.

В 60-е годы, вспоминая, что послужило первым толчком для рождения «Поэмы без героя», Ахматова записала: «В дело вмешался и сам Фонтанный дом: древние, еще шведские дубы. Белый (зеркальный) зал, где пела сама Параша для Павла I, уничтоженный грот, какие-то призрачные ворота, и золотая клинопись фонарей в Фонтанке, и Шумерская кофейня…»

«Шумерской кофейней» называлась комната Шилейко, где стоял запах кофе и хранились дощечки с клинописью шумеров.

Белого зала, как мы выяснили, тогда еще не было, а пела Параша для Павла в так называемой Старой зале дворца. О гроте и о «призрачных» Литейных воротах, созданных в середине XVIII века, Ахматова знала из устных рассказов, потому что к началу XX века их уже давно не было. Или же она прочитала о них в знаменитой книжке Г. К. Лукомского «Старый Петербург. Прогулки по старинным кварталам столицы».

Художник Орест Кипренский тоже жил в Фонтанном Доме и до последнего отъезда в Италию держал там свою мастерскую. А предание добавляет, что в этом доме позировал ему для портрета Пушкин. Портрет был заказан Дельвигом в 1827 году.

К Шереметевым приезжал в гости Тютчев.

Внучка Петра Андреевича Вяземского вышла замуж за Сергея Дмитриевича Шереметева. Ахматова пишет: «П. А. Вяземский умер в Фонтанном Доме. В одной небольшой комнате окнами в сад, где еще в наше время стояла великолепная старинная печь и была медная доска: “В этой комнате умер князь Петр Андреевич Вяземский”. Там же был его письменный стол».

Ахматова считала, что Вяземский жил и умер в той самой комнате, где они жили с Шилейко. Но, к сожалению, это оказалось легендой, так как Вяземский умер за границей, в Баден-Бадене, в 1878 году.

Для Ахматовой характерно мифотворчество. Но не вымысел, а именно – творчество. Тому же, что Вяземский неоднократно бывал в Фонтанном доме, есть множество свидетельств.

В Фонтанном доме жил и умер его сын Павел Петрович, который был связан с Сергеем Дмитриевичем Шереметевым родственными и, главное, дружескими отношениями. Он скончался в Фонтанном доме в 1888 году. И доска действительно была, но о нем. В этой комнате Павел Петрович писал в свое время биографию Пушкина, так что, думаю, и дух Пушкина, дух Вяземских, Тютчева и многих, многих других оставался в этом доме.

Говорят, что в старых домах живут тени их обитателей, энергия их мыслей и творчества. Однажды мы с приятелем стояли и смотрели, как огромным чугунным шаром разбивают старый дом на Трубной площади в Москве. И когда, наконец, дом рухнул, сквозь нас прошел очень плотный сгусток энергии духа этого дома. Ничего конкретного я в нем не успела разобрать, но то, что он, несомненно, был, почувствовала абсолютно физически. Кажется, у Заболоцкого есть по этому поводу прекрасное стихотворение.

Когда в 21-м году Ахматова считала себя уже свободной от брака с Шилейко, возобновился ее роман с Артуром Лурье, и она, «ведьмушка», стала его «сладчайшей рабой».

Жили, как я писала, втроем. «Мы не могли разобраться, в кого из нас он влюблен», – скажет впоследствии Ахматова.

В августе 22-го Лурье эмигрировал. Звал с собой Ахматову, но она уехать из России отказалась. «Я очень спокойно отнеслась к этому, – писала Ахматова. – Его пугало мое спокойствие… Когда уехал – стало так легко! Я как песня ходила… 17 писем написал, я ни на одно не ответила…»

 
Кое-как удалось разлучиться
И постылый огонь потушить.
Враг мой вечный, пора научиться
Вам кого-нибудь вправду любить.
 

Оставшись с Ольгой Судейкиной вдвоем, они кочевали: с ноября 1923 года жили несколько месяцев на Казанской улице, затем на Фонтанке, 2, в квартире, полученной Ольгой Афанасьевной от Фарфорового завода, куда ее устроил работать Пунин (он служил там консультантом).

В конце октября 1924 года эмигрировала и Судейкина. Ахматова осталась в этой квартире одна. Видела с первого этажа своей комнаты наводнение 24-го года. В 60-е годы она рассказывала об этом: «Ураганный ветер на набережной, мокрые туфли… Перебегала от фонаря к фонарю, хватаясь за них. В Летнем саду рушились старые липы».

Здесь начался ее роман с Николаем Пуниным. В его дневнике читаем: «Сегодня пришел к АН., холодно… совсем больна – сердце. Починил печку, потом гуляли в Летнем саду. Повеселела, стала улыбаться… Зашли в булочную, накормила меня пирожным, купила елку, проводила до дому… Она чудесная… Удивляется часто тому, к чему мы уже привыкли; как я люблю эти радостные ее удивления: чашке, снегу, небу…»

В начале ноября 1924 года Ахматова вновь переехала в служебный флигель Мраморного дворца на Марсовом поле, в квартиру, которую в 21-м году получил Шилейко; сам он жил тогда в основном в Москве, где служил в Музее изящных искусств. Он присылал Ахматовой деньги, она платила за квартиру, кормила оставленного ей на попечение сенбернара Тапу и себя.

По воспоминаниям тех, кто хорошо знал быт Анны Андреевны, топить печь она не умела, подруги разъехались, а прислуги она не выносила и боялась. Надежда Яковлевна Мандельштам писала: «Трудно представить, как прожили Ахматова и Шилейко в голодные годы – оба абсолютно беспомощные… У Шилейко было две смежных комнаты. Нас встретил Тапка, сенбернар. Шилейко сказал, что у него всегда найдется приют для бродячих собак – “так было и с Аничкой”, – прибавил он».

В октябре 1922 года Ахматова впервые побывала в гостях у Пунина, жившего в южном садовом флигеле Шереметевского дворца. К концу 1926 года она окончательно переселилась к Николаю Николаевичу.

Н. Я. Мандельштам очень подробно описывает это нищенское для всех время. И если бы Ахматова, пишет она, остро не ощущала собственную нищету, одиночество, бездомность и беспомощность перед этой новой, надвигающейся жизнью, то вряд ли согласилась бы на переезд к Пуниным, где была абсолютно зависима от сложившихся в этой семье отношений.

Что же касается самого Шереметевского дворца, который называют Фонтанным домом, то в записных книжках Ахматова написала:

 
Особенных претензий не имею
Я к этому сиятельному дому,
Но так случилось, что почти всю жизнь
Я прожила под знаменитой кровлей
Фонтанного дворца… Я нищей
В него вошла и нищей выхожу.
 

В судьбе, если ее начинаешь разгадывать, все не случайно. Фонтанный Дом – дом Анны. Эти аллитерации нам еще будут встречаться.

В «Поэме» ничего не сказано в лоб. Сложнейшие отношения, глубочайшие катаклизмы изложены не на десятках страниц, как мы привыкли, а в двух-трех строчках, иногда, на первый взгляд, и непонятных.

Посвящение

27 декабря 1940 года

Вс. К.

Все даты для Ахматовой имеют большое значение – в них своя криптограмма, которую можно расшифровать.

Считалось, что в дате, выведенной в этом посвящении, зашифрован день смерти Мандельштама. Осип Эмильевич умер в пересыльном лагере под Владивостоком 27 декабря 1938 года. Ахматова узнала о его гибели только через два года – отсюда и 1940 год в подписи.

Вначале под Посвящением стояло имя Осипа Мандельштама, но потом Ахматова сняла его – к неудовольствию Надежды Яковлевны. Затем возникло имя Всеволода Князева. Впоследствии сняты оба и оставлено только число, вынесенное, в отличие от остальных дат, в начало. В некоторых изданиях под Посвящением стоит просто В.К. Эти инициалы встречаются и в ранних, перепечатанных на машинке, текстах «Поэмы». За двумя буквами можно разглядеть много имен. Это мог быть и Владимир Голенищев-Кутузов, догумилевская любовь юной Ахматовой. Если верить дневникам П. Н. Лукницкого, то в 1925 году Ахматова призналась ему, что в течение своей жизни любила только один раз. «Но как это было!» – говорила она. В Херсонесе и в Киеве, где жила Ахматова в то время, она три года ждала от него писем, ходила каждый день по жаре за несколько верст на почту, но Владимир Голенищев-Кутузов ей так и не написал. И хоть это имя, наверное, не впрямую относится к «Поэме», мне хочется напомнить читателям об этой любви Ахматовой. Он учился на факультете восточных языков в Петербургском университете, а Аня Горенко к этому времени (1905 год) – в последних классах гимназии. Он был красивый взрослый человек и влюбленности ее не замечал. После развода родителей Горенко переехали на Украину, жили в разных городах. Аня, учась в киевской гимназии, жила у родственников. И уже тогда сетовала, что жить приходится по чужим городам и чужим семьям.

Тосковала по Царскому Селу. Там, у своей старшей сестры Инны (впоследствии умершей от туберкулеза), которая была замужем за Сергеем Владимировичем фон Штейном, Ахматова сблизилась с поэтом Валентином Кривичем – сыном Иннокентия Анненского. Кривич был женат на сестре фон Штейна, и обе эти поэтические семьи дали юной Ахматовой толчок к написанию собственных стихов.

С Сергеем фон Штейном Анна Андреевна была в те годы откровенна как ни с кем. Сергей Владимирович был поэтом и переводчиком. Именно в доме у фон Штейнов Аня Горенко познакомилась с Голенищевым-Кутузовым. В 1906 году Ахматова пишет фон Штейну: «Я до сих пор люблю В.Г.-К. И в жизни нет ничего, ничего, кроме этого чувства». Весь год просит его прислать ей фото Голенищева-Кутузова: «Хотите сделать меня счастливой? Если да, то пришлите мне его карточку». В январе 1907 года опять просит фотокарточку: «Я так устала ждать», а 2 февраля этого же года, то есть через несколько дней, в другом письме: «Я выхожу замуж за друга моей юности Николая Степановича Гумилева. Он любит меня уже три года, и я верю, что моя судьба быть его женой. Люблю ли его, я не знаю, но кажется мне, что люблю… Хотите знать, почему я не сразу ответила Вам: я ждала карточку Г.-К. И только после получения ее я хотела объявить Вам о своем замужестве». И в этом же письме: «Нет ли у Вас теперь чего-нибудь нового Н. С. Гумилева? Я совсем не знаю, что и как он теперь пишет, а спрашивать не хочу». 11 февраля 1907 года, получив, наконец, долгожданную карточку, пишет фон Штейну: «Я не могу оторвать от него душу мою! Я отравлена на всю жизнь, горек яд неразделенной любви! Смогу ли я снова начать жить? Конечно, нет! Но Гумилев – моя Судьба, и я покорно отдаюсь ей».

В это же время Ахматова пыталась покончить жизнь самоубийством, но из штукатурки выскочил гвоздь. «Так стыдно перед мамой», – пишет она тому же адресату.

Женой Гумилева она стала в апреле 1910 года. В «Записных книжках» Ахматова позже записала: «Бесконечное жениховство Николая Степановича и мои столь же бесконечные отказы, наконец, утомили даже мою кроткую маму, и она сказала мне с упреком: “Невеста неневестная”, что показалось мне кощунством». Живя в Париже и ожидая от Анны Андреевны окончательного решения, влюбленный в нее – «Синюю звезду» – Гумилев тоже хотел покончить жизнь самоубийством. Его еле-еле спасли. Может быть, это известие и подтолкнуло ее дать согласие на брак. Несколько раз она брала свое согласие обратно. О чем это говорит: о своеволии характера? о самостоятельности? о нелюбви?.. Во всяком случае, предание гласит, что, когда Гумилев спросил ее, любит ли она его, она ответила: «Не люблю, но считаю Вас выдающимся человеком». Гумилев улыбнулся и спросил: «Как Будда или как Магомет?»

На венчание в Киеве никто из родственников невесты не пришел, потому что все считали этот брак заведомо обреченным на неудачу.

За два месяца до свадьбы Ахматова пишет в Царское Село своей подруге Вале Тюльпановой (будущей Срезневской): «Птица моя – сейчас еду в Киев. Молитесь обо мне. Хуже не бывает. Смерти хочу… если бы я умела плакать».

Незадолго до замужества, прощаясь со старой жизнью, Ахматова сожгла свои детские стихи и письма. Это было первое сожжение собственного творчества. Потом в разное время и по разным причинам сожженных стихов, дневников и переписки будет много.

У Гумилева есть такие строки:

 
Ее душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью дольней и отрадной
Высокомерна и глуха.
 

(А что касается признания Лукницкому о «единственной любви», я думаю, что здесь можно вспомнить и Бориса Анрепа. О нем поговорим позже, когда он встретится нам в «Поэме».)

Я привожу здесь эти факты ранней ахматовской биографии, чтобы напомнить читателю и о «яде неразделенной любви», и о попытке самоубийства – все это будет в «Поэме».

В экземпляре «Поэмы», которым я сейчас пользуюсь, под Посвящением стоит: «Вс. К.». То есть – Всеволоду Князеву.

Всеволод Князев родился 25 января 1891 года – в том же январе, в том же «девяносто одном ненадежном году» родился и Осип Мандельштам. Совпадения объединяют этих двух людей в первом Посвящении. Но не думаю, что этим все исчерпывается. Ведь сама Ахматова в 1961 году в «Прозе о Поэме» записала о Князеве: «…линия его настоящей биографии для меня слишком мало известна и вся восходила бы к сборнику его стихов».

Излюбленные приемы Ахматовой: эхо, отражение, двойники. Зеркальное отражение, в котором возникает не персонаж, а его двойник. Зеркала в ее поэзии повсюду, они создают дополнительную перспективу.

 
…………………………………………
…а так как мне бумаги не хватило,
Я на твоем пишу черновике.
И вот чужое слово проступает
И, как тогда снежинка на руке,
Доверчиво и без упрека тает.
И темные ресницы Антиноя
Вдруг поднялись – и там зеленый дым,
И ветерком повеяло родным…
Не море ли?
Нет, это только хвоя
Могильная, и в накипанье пен
Всё ближе, ближе…
Marche funèbre…
Шопен…
 

«Я на твоем пишу черновике», «чужое слово» – дело в том, что в «Поэме» много строчек, образов, цитат, событий, взятых у очень разных людей, и не только поэтов. Иногда эти «чужие слова» или образы возникают явно, иногда зашифрованно, а иногда при вроде бы определенном адресате неожиданно, как в перспективе зеркал, появляются бесконечные вереницы образов и персонажей.

Есть, например, прекрасные исследовательские работы о влиянии «Петербурга» Андрея Белого на «Поэму» или – о влиянии отдельных стихов Велимира Хлебникова, работы об отношениях Маяковского и Ахматовой, Цветаевой и Ахматовой и т. д., – но, повторяю, мои записи субъективны, я отбираю только то, что годится для моей «актерской» работы и удовлетворяет мое любопытство.

В ранних стихах Ахматовой «чужой голос» встречается довольно-таки часто, и это не очень скрывается. В поздних стихах, особенно в «Поэме», можно скорее встретить самоцитирование, или цитату из мировой культуры, или голос лирического героя, но все это спрятано и зашифровано.

Часто Ахматова начинает стих без подготовки, как, например, в этом Посвящении: «…а так как мне бумаги не хватило». Или: «А тот, кого учителем считаю…», или «Но я предупреждаю вас…» и т. д. Эта манера, видимо, взята у Иннокентия Анненского, которого Ахматова считала своим учителем. Она говорила о нем Л. К. Чуковской: «Вот сейчас Вы увидите, какой это поэт… Какой огромный. Удивительно, ведь все поэты из него вышли: и Осип, и Пастернак, и я, и даже Маяковский».

«И, как тогда снежинка на руке, / Доверчиво и без упрека тает» – Мне всегда казалось, что эта «снежинка на руке» встречалась где-то в ранних стихотворениях Ахматовой, но сколько потом я их ни перечитывала – не могла найти.

В воспоминаниях Н. Я. Мандельштам упоминается о «Поэме» и о первом Посвящении. О том, что иногда на этом посвящении стоит другая дата – 26 декабря. О длинных ресницах Мандельштама Надежда Яковлевна пишет: «сам О.М. иногда ощущал их как какой-то добавочный орган: “Колют ресницы…”, “Как будто я повис на собственных ресницах…”. Наконец, снежинка. Я думала, что снежинка есть где-нибудь в стихах, и спрашивала об этом А.А.: “Что там было с этой снежинкой?..” Она успокоила меня, что Ося сам знает».

В «Листках из дневника» у Ахматовой есть, в частности, такая запись: «Я познакомилась с Осипом Мандельштамом на башне Вячеслава Иванова весной 1911 года. Тогда он был худощавым мальчиком с ландышем в петлице, с высоко закинутой головой, с ресницами в полщеки…»

«И темные ресницы Антиноя / Вдруг поднялись – и там зеленый дым…» – Антиной, как написано в «Примечаниях редактора» к «Поэме» (писала их сама Ахматова), – это античный красавец. Он был любимцем и постоянным спутником римского императора Адриана (начало II века). После гибели Антиноя Адриан создал его культ.