Kitobni o'qish: «Золотое рандеву»

Name: Золотое рандеву
Author: Алистер Маклин
ISBN: 978-5-389-30233-4

Алистер Маклин

Shrift:

Alistair MacLean THE GOLDEN RENDEZVOUS

First published in Great Britain by Collins 1962

FEAR IS THE KEY

First published in Great Britain by Collins 1961

SAN ANDREAS

First published in Great Britain by Collins 1984

THE WAY TO DUSTY DEATH

First published in Great Britain by Collins 1984

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Золотое рандеву

Посвящается А. А. Ламонт

Глава 1

Вторник, полдень – 17:00

Моя рубашка потеряла должный вид и превратилась в бесформенную, липкую, пропитавшуюся потом тряпку. Раскаленный металл палубы жег ноги. Ноющий под козырьком лоб тугим кожаным обручем стягивала форменная белая фуражка, обещая оставить меня сегодня без скальпа. Глаза резал нестерпимый блеск солнечных лучей, отражавшихся от металла, воды и беленых зданий порта. Горло терзала неумолимая жажда. Я был крайне несчастен.

Несчастным был я. Несчастным был экипаж. Несчастными были пассажиры. Несчастным был также капитан Буллен, и это последнее обстоятельство делало меня несчастным вдвойне, поскольку, когда дела шли наперекосяк, капитан Буллен имел привычку вымещать свое недовольство на старшем помощнике. А его старшим помощником был я.

Опершись на леерное ограждение, я под скрипучий аккомпанемент тросов и дерева следил за тем, как тяжеловесная грузовая стрела с трудом поднимает с причала особенно крупный контейнер, как вдруг почувствовал прикосновение к руке. Опять капитана Буллена принесло, мрачно подумал я, но тут же сообразил, что уж чем-чем, а любовью к «Шанель номер пять» капитан Буллен никогда не отличался. Должно быть, пожаловала мисс Бересфорд.

Так оно и оказалось. Аромат «Шанели», белое шелковое платье и та лукавая, смешливая улыбка, что сводила с ума едва ли не весь командный состав, но меня лишь раздражала. Я не лишен слабостей, но высокие, рассудительные и утонченные молодые дамочки с несколько язвительным чувством юмора, которым палец в рот не клади, к ним не относятся.

– Добрый день, мистер старший помощник, – проворковала она. У нее был нежный мелодичный голос, в котором едва проскальзывал намек то ли на высокомерие, то ли на снисходительность, когда она разговаривала с чернью вроде меня. – А мы все гадали, куда вы запропастились. Вы же обычно не пропускаете предобеденные коктейли.

– Виноват, мисс Бересфорд. Приношу свои извинения. – Не сказать чтобы дамочка ошибалась: вот только она не знала, что на предобеденные коктейли с пассажирами я хожу едва ли не под дулом пистолета. По внутреннему регламенту нашей компании развлечение пассажиров входит в обязанности командного состава в той же мере, что и управление судном, а поскольку капитан Буллен ненавидел всех своих пассажиров лютой, смертельной ненавистью, он делал все, чтобы переложить их развлечение на мои плечи. Я кивнул на огромный контейнер, зависший над люком пятого трюма, а затем на гору таких же на причале. – Боюсь, отлучиться не выйдет. Тут работы еще часа на четыре, а то и на все пять. Даже обед придется пропустить, не говоря уже о коктейлях.

– Никаких «мисс Бересфорд». Просто Сьюзен. – Похоже, почти все мои слова пролетели мимо ее ушей. – Сколько мне еще вас просить?

Пока не доберемся до Нью-Йорка, подумал я про себя. Впрочем, и тогда ничего не изменится. Вслух же с улыбкой сказал:

– Не нужно ставить меня в трудное положение. По уставу мы должны относиться ко всем нашим пассажирам с учтивостью, внимательностью и уважением.

– Вы безнадежны! – рассмеялась она. Я был слишком мелкой сошкой, чтобы хоть сколько-нибудь уязвить раздутое самодовольство, скрывавшееся за улыбками этой дамочки. – Да еще и без обеда остались, бедолага. Иду мимо, а вы тут стоите весь такой угрюмый. – Она скользнула взглядом по лебедчику, потом по матросам, вручную отводившим подвешенный груз на предназначенное для него место в трюме. – Ваши люди тоже не сказать что в восторге от перспективы остаться голодными. Вон какие хмурые.

Я мельком глянул на своих подчиненных. Вид у них и правда был самый что ни на есть хмурый.

– Не беспокойтесь. Будет перерыв – поедят. Просто ребятам сейчас несладко приходится. Там внизу, в трюме, градусов за сорок, а по неписаному правилу в тропиках белые в самый солнцепек не работают. И потом, они еще не отошли от понесенных убытков. Не забывайте, не прошло и трех дней с инцидента на ямайской таможне.

Да уж, инцидента: таможенники одним махом конфисковали у примерно сорока членов экипажа тысяч двадцать пять сигарет и двести с лишним бутылок крепкого алкоголя, которые полагалось оформить как судовые запасы до входа в воды Ямайки. То, что алкоголь должным образом оформлен не был, вполне объяснимо: команде строго-настрого запретили хранить у себя спиртное. Ну а то, что и сигареты оказались неучтенными, было связано с планами команды – по обыкновению, тайно – пронести выпивку с куревом на берег, чтобы неплохо подзаработать, толкнув их местным. Ямайцы готовы дорого платить за такую роскошь, как беспошлинный американский бурбон и сигареты. Вот только команда и подумать не могла, что впервые за пять лет своего хождения в Вест-Индию пароход «Кампари» подвергнется обыску столь тщательному и обстоятельному, что после него на всем судне от носа до кормы не останется ни одного не обшаренного уголка. То был поистине черный день.

Впрочем, и сегодняшний не лучше. Мисс Бересфорд как раз утешительно похлопывала меня по руке, бормоча напоследок слова сочувствия, слабо сочетавшиеся с насмешливым блеском ее глаз, когда я заметил, что у начала трапа, ведущего с основной палубы, застыл капитан Буллен. От него буквально разило недовольством. Спустившись по трапу и приблизившись к мисс Бересфорд, капитан героическим усилием изобразил на лице некое подобие улыбки и даже ухитрился удерживать его целых две секунды, но, оставив женщину за спиной, тут же вернул себе свой прежний недовольный вид. Человеку, облаченному с ног до головы в ослепительно-белое, крайне непросто создать своим приближением ощущение надвигающейся грозовой тучи, но капитану Буллену это удавалось без малейших усилий. Он был крупным мужчиной, шести футов двух дюймов ростом, необычайно плотного телосложения, с соломенно-желтыми волосами и бровями, гладко выбритым красным лицом, которое не брал никакой загар, и ясными голубыми глазами, которые не смог бы затуманить и галлон виски. Капитан скользнул равнодушно-неприязненным взглядом по причалу, трюму, потом перевел его на меня.

– Ну что, мистер, – тяжело уронил он. – Как тут у вас дела? Смотрю, взяли мисс Бересфорд в помощницы. – В дурном расположении духа он неизменно обращался ко мне «мистер», в нейтральном «стар», ну а в хорошем, что, сказать по чести, бывало почти всегда, не иначе как «Джонни, мой мальчик». Сегодня меня назвали «мистером», исходя из чего я подобрался и сделал вид, будто не понял завуалированного упрека в пустой трате времени. Завтра капитан сменит свой тон на грубовато-извинительный. Как уже делал не раз.

– Не слишком плохо, сэр. Небольшая заминка на берегу. – Я кивнул на группу мужчин, отчаянно пытавшихся зацепить стропами контейнер футов восемнадцать в длину, футов шесть в высоту и столько же в ширину. – Похоже, докеры Каррачио не привыкли иметь дело с таким грузом.

Капитан пригляделся повнимательней.

– Эти безрукие и с тачкой бы не сладили, – наконец бросил он. – Ладно, мистер, к шести управитесь? – В пять прилив достигнет высшей точки. Если не сможем пройти отмель у входа в гавань по высокой воде, придется проторчать здесь еще десять часов.

– Думаю, да, сэр, – ответил я и, чтобы отвлечь его от грустных размышлений и движимый любопытством, спросил: – Что в этих контейнерах? Автомобили?

– Автомобили? Вы не рехнулись ли, часом?! – Взгляд его холодных голубых глаз скользнул по нагромождению беленых домиков и темной зелени лесистых холмов, вздымавшихся за ними. – Да в этой дыре и клетку для кроликов на экспорт сделать не могут, не то что автомобиль. Оборудование. Это судя по накладным. Динамо-машины, генераторы, холодильники, кондиционеры и очистная аппаратура. Пункт назначения – Нью-Йорк.

– Вы хотите сказать, – осторожно начал я, – что генералиссимус демонтирует и продает американцам оборудование с сахарных производств, которые некогда благополучно реквизировал у тех же самых американцев? Это же неприкрытое воровство!

– Воровство – это мелкая кража, совершенная одним человеком, – мрачно проговорил капитан Буллен. – Крупная кража, совершенная правительством, называется экономикой.

– Неужели генералиссимус и его правительство так отчаянно нуждаются в средствах?

– Сами-то как думаете? – проворчал Буллен. – Никто не знает, сколько людей погибло в результате голодных бунтов, вспыхнувших во вторник в столице и еще в десятке городов. По оценке ямайских властей, количество жертв исчисляется сотнями. После того как они вышвырнули из страны большинство иностранцев, позакрывали или изъяли в пользу государства почти все иностранные предприятия, о получении доходов из-за границы можно забыть. В закромах революции хоть шаром покати. Простой народ бедствует.

Буллен отвернулся и уставился неподвижным взглядом на гавань. Его широко расставленные ручищи лежали на поручне ограждения. Спина была неестественно прямой. Хорошо знакомая мне поза. Да и как иначе: все-таки я с ним три года прослужил. Капитана распирало, хотелось выпустить пар, и лучшей, более испытанной и надежной отдушины для этого, чем старший помощник Картер, у него не было. Вот только гордость никогда не позволяла ему самому завести нужный разговор. Догадаться, что его беспокоит, большого труда не составляло. Я не заставил себя ждать и непринужденно поинтересовался:

– Сэр, а что с теми радиограммами, которые мы отправили в Лондон? Ответ пришел?

– Десять минут назад. – Он не спеша повернулся, как будто уже успел об этом забыть, но его выдавало побагровевшее лицо, да и в голосе явственно слышалось напряжение. – Они дали мне по рукам, мистер, вот что они сделали. Дали по рукам. Моя родная компания. И Министерство транспорта. Никто не поддержал. Сказали выкинуть все из головы, заявили, что мои возражения идут вразрез с имеющимися правилами, и предупредили о возможных последствиях отказа от сотрудничества с компетентными органами. Какими еще компетентными органами, черт их подери! И это они мне! Моя родная компания! Я тридцать пять лет прослужил на судах «Блу мейл», и вот теперь… теперь… – Его руки сжались в кулаки, а гнев стиснул горло, заставив капитана замолчать.

– Значит, кто-то хорошенько на них надавил, – пробормотал я.

– Так и есть, мистер, так и есть. – Холодные голубые глаза совсем заледенели, массивные кулаки разжались и снова сжались, крепко, до побелевших костяшек. Буллен был капитаном, но это еще не все: он был коммодором¹ флота «Блу мейл». Даже члены совета директоров в его присутствии не позволяли себе лишнего и уж точно не обращались с ним как с мальчишкой-посыльным. – Если я когда-нибудь все-таки доберусь до доктора Слингсби Кэролайна, – уже спокойнее продолжил он, – сверну шею этому говнюку.

Капитан Буллен мечтал добраться до доктора со странным именем Слингсби Кэролайн. Ту же мечту лелеяли десятки тысяч полицейских, правительственных агентов и американских военнослужащих, задействованных в его поисках. Как, впрочем, и миллионы обычных граждан, хотя бы по той веской причине, что за сведения, ведущие к его поимке, полагалась награда в пятьдесят тысяч долларов. Однако интерес капитана Буллена и команды «Кампари» имел куда более личный характер: разыскиваемый субъект был главным виновником всех наших неприятностей.

Пропал доктор Слингсби Кэролайн в созвучном своему имени месте – штате Южная Каролина. Он работал в одном сверхсекретном правительственном научно-исследовательском центре по разработке вооружения, располагавшемся к югу от города Колумбии. Как выяснилось только на прошлой неделе, это учреждение занималось созданием малогабаритных ядерных боеприпасов для оснащения истребителей и мобильных ракетных установок, предназначавшихся для локального нанесения тактических ядерных ударов. В сравнении с уже созданными США и Россией пятимегатонными монстрами этот тип боезарядов представлялся сущим пустяком, поскольку не обладал и тысячной долей их мощности и был способен испепелить все вокруг в радиусе не более мили. Хотя тротиловый эквивалент в пять тысяч тонн тоже не шутка.

И вот в один прекрасный день, а точнее, ночь доктор Cлингсби Кэролайн пропал. Так как он являлся директором упомянутого научно-исследовательского центра, дело уже приняло серьезный оборот, однако стало совсем скверным, когда оказалось, что исчезнувший прихватил с собой действующий прототип ядерного боеприпаса. Его явно застали врасплох два ночных охранника, которых он убил, воспользовавшись, по-видимому, оружием с глушителем, поскольку никто ничего не слышал и не заподозрил неладное. Доктор выехал через ворота центра около десяти часов вечера, сидя за рулем своего собственного синего «шевроле»-универсала: охранники, узнав и автомобиль, и своего начальника, имевшего привычку допоздна засиживаться на работе, пропустили его без лишних вопросов. Они стали последними, кто видел доктора Кэролайна и «Твистер» – так по неведомой причине назвали новое ядерное оружие. А вот синий «шевроле» нашли брошенным в окрестностях порта Саванны через девять с лишним часов после совершения преступления, но меньше чем через час после того, как подняли тревогу. Все-таки кое-кто в полиции недаром ест свой хлеб.

Нам же просто жутко не повезло: «Кампари» зашел в Саванну именно в тот день, когда все и случилось.

Не прошло и часа после обнаружения трупов охранников в научно-исследовательском центре, как все внутреннее и международное, воздушное и морское сообщение на юго-востоке США было приостановлено. С семи часов утра самолеты могли подниматься в воздух только после тщательного обыска борта, с этого же времени полиция останавливала и досматривала все до единого грузовики, пересекающие границу штата, и, уж конечно, ни одному судну крупнее весельной лодки не разрешался выход в море. К сожалению для властей и к несчастью для нас, пароход «Кампари» вышел из порта Саванны в шесть часов утра того самого дня. Судно по умолчанию стало номером один в списке мест, где мог скрываться беглый преступник.

Первый вызов по радио поступил в восемь тридцать утра. Не мог бы капитан Буллен немедленно вернуться в Саванну? Капитан, человек прямой, спросил, за каким чертом ему это делать. Было сказано, что вернуться необходимо безотлагательно. Капитан отказался до оглашения убедительного довода. Таковой ему представлен не был, и капитан Буллен подтвердил свой отказ вернуться. Переговоры зашли в тупик. Тогда за неимением другого выбора федеральные власти, принявшие бразды расследования от администрации штата, представили ему основные факты.

Капитан Буллен запросил подробности, в частности описание пропавшего ученого и снаряда, и заявил, что сам быстро проверит, нет ли его у них на борту. Спустя пятнадцать минут, несомненно потребовавшихся для получения разрешения на разглашение сверхсекретных сведений, запрошенные приметы были со скрипом переданы.

Между двумя пропажами обнаружилось любопытное сходство. В высоту и «Твистер», и доктор Кэролайн были точно 75 дюймов. Оба отличались стройностью форм – снаряд был всего одиннадцать дюймов в диаметре. Доктор весил 180 фунтов, «Твистер» – 275. Боезаряд был помещен в единый неразъемный корпус из гладкого анодированного алюминия, доктор – затянут в костюм-двойку из серого габардина. Головку снаряда покрывал обтекатель из серого пирокерама, голову доктора венчала шапка черных волос с приметной седой прядью на макушке.

Указания были следующие: доктора следовало опознать и задержать, «Твистер» – опознать и – это было подчеркнуто отдельно – ни в коем случае не трогать. Сам по себе снаряд особой опасности как будто не представлял, и на то, чтобы привести его в боевую готовность, потребовалось бы по меньшей мере десять минут и усилия одного из двух достаточно хорошо разбирающихся в его устройстве специалистов. Однако никто не мог предсказать, как подействует неизбежная при перемещении тряска на тонкий механизм «Твистера».

Спустя три часа капитан Буллен смог с полной уверенностью доложить, что ни пропавшего ученого, ни ядерного оружия на борту нет. Назвать проведенный обыск основательным было бы явным преуменьшением: каждый квадратный фут от цепного ящика до румпельного отделения прочесывался по нескольку раз. Капитан Буллен радировал федеральным властям и выкинул произошедшее из головы.

А в Кингстоне нас ждал неприятный сюрприз. Не успели мы войти в гавань, как к нам пожаловала администрация порта с просьбой допустить на борт «Кампари» поисковую команду с американского эсминца, дрейфовавшего тут же. Команда эта, насчитывавшая человек сорок, уже выстроилась на палубе.

Где и простояла последующие четыре часа. Капитан Буллен парой простых, но доходчивых фраз, разнесшихся звучно и далеко над залитыми солнцем водами гавани Кингстона, сообщил портовой администрации, что коли Военно-морским силам США так угодно средь бела дня вторгнуться на судно британского торгового флота, находящееся в британской же гавани, то они вольны попробовать. И добавил, что ровно так же они вольны понести урон, как физический в виде ранений и литров пролитой крови, так и материальный в форме весьма солидных компенсаций, которые им придется выплатить в соответствии с решением международного суда по морскому праву вслед за обвинениями в нападении, пиратстве и акте вооруженной агрессии. Того самого суда, многозначительно добавил Буллен, что заседает не в Вашингтоне, округ Колумбия, а в голландской Гааге.

Это их изрядно охладило. Администрация ретировалась для переговоров с американцами. Как нам стало известно позднее, между Вашингтоном и Лондоном произошел обмен шифрованными радиограммами. Капитан Буллен оставался непреклонен. Наши пассажиры, на девяносто процентов американцы, с энтузиазмом его поддержали. Из штаб-квартиры компании и Министерства транспорта поступили распоряжения, требующие от капитана Буллена сотрудничества с ВМС США. Давление усиливалось. Буллен порвал радиограммы и ухватился за предложение судового радиотехника провести давно запланированную проверку радиооборудования как за небом посланную благодать. Под этим предлогом он снял с дежурства радистов и приказал старшине, несшему вахту у трапа, не принимать никаких сообщений.

Это безобразие растянулось на тридцать часов. А поскольку беда никогда не приходит одна, на следующее утро после нашего прибытия семейства Гаррисон и Кертис, находившиеся между собой в родстве и занимавшие две носовые блок-каюты на палубе А, получили ужасные известия о том, что кто-то из членов их семей погиб в автомобильной аварии, и в тот же день покинули судно. Над «Кампари» сгустились тучи.

Ближе к вечеру ситуацию удалось переломить благодаря капитану американского эсминца – тактичному, любезному и крайне смущенному коммандеру по фамилии Варси. Ему разрешили подняться на борт «Кампари», с неприветливым видом провели в салон капитана Буллена, где гость принял предложение выпить и в примирительно-уважительной манере представил выход из создавшегося затруднительного положения.

Что, если обыск проведут не его люди, а сотрудники британской таможни – в порядке исполнения своих прямых служебных обязанностей? А его подчиненные будут присутствовать при этом исключительно в качестве наблюдателей. Капитан Буллен сначала долго и сердито хмыкал и что-то невнятно бормотал, но в итоге согласился. Это предложение хоть как-то позволяло ему не только сохранить лицо и не уронить честь, но и разрешить ситуацию, ставшую теперь совершенно безвыходной, что он сам прекрасно осознавал. До завершения обыска власти Кингстона отказывали капитану в выдаче санитарного свидетельства, а без него нельзя было разгрузить шестьсот тонн доставленного продовольствия и оборудования. К тому же администрация порта могла окончательно осложнить нам жизнь, отказав еще и в выдаче разрешения на выход из порта.

И вот, кажется, из дому были выдернуты все до единого сотрудники ямайской таможни. Обыск начался в девять часов вечера и продолжался до двух часов ночи. Капитан Буллен мерно клокотал от злости, разве что не изрыгая ядовитые пары, как вулкан перед извержением. Пассажиры тоже кипятились, отчасти из-за унизительных обысков, устроенных в их личных каютах, отчасти из-за невозможности до поздней ночи лечь спать. Однако сильней всех ярилась команда, поскольку на сей раз даже обычно вполне лояльно настроенные таможенники вынуждены были взять на заметку перевозку сотен бутылок спиртного и тысяч сигарет, обнаруженных во время обыска.

Ничего другого, конечно, отыскать не удалось. Извинения были принесены и пропущены мимо ушей. Получив санитарное свидетельство, мы приступили к разгрузке. Из Кингстона вышли уже поздней ночью. Все последующие сутки капитан Буллен размышлял над недавними событиями, после чего отправил две каблограммы²: одну в лондонскую штаб-квартиру компании, другую в Министерство транспорта. В них капитан выразил свое мнение об этих учреждениях. А теперь, судя по всему, они в ответ выразили свое мнение о нем. Я с легкостью мог понять его чувства к доктору Слингсби Кэролайну, который к этому времени добрался уже, наверное, до Китая.

Пронзительный окрик резко вернул нас в настоящее и окружающую действительность. Один из двух цепных стропов, удерживающих здоровенный контейнер точно над люком номер четыре, неожиданно оторвался, и контейнер накренился, заставив затрястись от натуги тяжеловесную грузовую стрелу. По всей вероятности, сейчас контейнер должен был выскочить из второго стропа и грохнуться на дно трюма. Так бы оно и случилось, если бы не скорость реакции двух матросов, сообразивших повиснуть на угловом направляющем тросе, чтобы не дать контейнеру накрениться еще больше и соскользнуть вниз. Но удерживать такую громадину в столь ненадежном положении долго бы не получилось.

Контейнер вместе с вцепившимися в направляющий трос двумя мужчинами качнуло назад, в сторону борта. Я мельком увидел двух грузчиков внизу на причале – на их лицах застыл страх. Недавно установившаяся в стране демократическая власть провозгласила свободу и равенство всех своих граждан. За халатность подобного рода им, похоже, грозил расстрел, ничем иным безотчетный ужас в их глазах объяснить было нельзя. Контейнер качнуло обратно к люку. Я крикнул парням внизу, чтобы те отбежали, и одновременно подал сигнал к аварийному спуску груза. К счастью, лебедчик мог похвастаться не только внушительным опытом, но и отличной реакцией. Он поймал момент, когда бешено раскачивающийся контейнер оказался аккурат над люком, и в нарушение всех правил безопасности лихо опустил его, затормозив за считаные секунды до того, как нижний угол контейнера должен был с треском грохнуться об пол. Я и глазом моргнуть не успел, как вся громада контейнера благополучно покоилась на дне трюма.

Капитан Буллен выудил из кармана носовой платок, снял фуражку с золотым позументом и медленно протер взопревший под рыжеватыми волосами лоб, похоже продолжая вести с самим собой непростой диалог.

– Ну все, – наконец произнес он. – Нам крышка. Капитана Буллена сбросили со счетов. Экипаж смотрит зверем. Пассажиры злые как черти. Мы на два дня выбились из графика. Нас от киля до клотика обшарили американцы. Как паршивых контрабандистов. А может статься, мы такие и есть. От новых пассажиров ни слуху ни духу. К шести нужно выйти из гавани. А теперь еще эти недоумки пытаются пустить нас на дно. Такое выше человеческих сил, старший, точно выше. – Он водрузил фуражку на место. – Вроде у Шекспира имеется что-то на этот счет, а, старший?

– Вы про целое море бед, сэр?

– Да нет, другое. Хотя и это вполне подойдет. – Капитан вздохнул. – Пусть второй помощник вас сменит. Третий сейчас проверяет судовые запасы. Отправьте четвертого… хотя нет, только не этого пустомелю, лучше боцмана, он как раз по-испански не хуже местных шпарит, пусть проконтролирует все на причале. Начнут бухтеть – сразу сворачиваем погрузку. А нам с вами, старший, пора пообедать.

– Я сказал мисс Бересфорд, что не смогу…

– Если вы думаете, – сурово перебил меня капитан Буллен, – что я с самых закусок до кофе собираюсь слушать, как эти богатеи, позвякивая кошельками, плачутся о своей тяжелой доле, то вы, верно, спятили. Пообедаем у меня в каюте.

Так мы и поступили. Для «Кампари» поданные блюда были самыми обыкновенными, то есть такими, о которых мог мечтать даже самый пресыщенный гурман, и капитан Буллен впервые, хоть и по вполне понятным причинам, нарушил им же установленное правило, согласно которому во время обеда ни он, ни его помощники даже не притрагиваются к спиртному. К тому времени, как с едой было покончено, капитан снова почувствовал себя почти человеком и один раз даже назвал меня «Джонни, мой мальчик». Надолго его не хватит, но все равно приятно. Я с неохотой вышел наконец из кондиционированной прохлады капитанской каюты на палящее солнце и направился к четвертому трюму, чтобы сменить второго помощника.

Он широко мне улыбнулся. Томми Уилсон вообще всегда улыбался. Это был смуглый жилистый валлиец среднего роста с заразительной ухмылкой и огромным непоколебимым жизнелюбием.

– Как дела? – поинтересовался я.

– Сами можете полюбоваться. – Он самодовольно махнул рукой в сторону нагромождения контейнеров на причале, которое со времени моего ухода уменьшилось на добрую треть. – Скорость и мастерство. Когда за дело берется Уилсон, пусть никто даже…

– Боцмана зовут Макдональд, а не Уилсон, – напомнил я.

– Так и есть! – засмеялся он и посмотрел вниз, где боцман, высокий, крепкий и надежный как скала уроженец Гебридских островов, эмоционально вразумлял бородатых грузчиков, и с восхищением покачал головой. – Вот бы понять, что он им там говорит.

– Это лишнее, – сухо сказал я. – Я приму вахту. А вас старик отправляет на берег.

– Правда? – просиял второй. За последние пару лет его похождения на берегу уже стали легендой. – Теперь никто не посмеет сказать, будто Уилсон пренебрег своим долгом. Двадцать минут на душ, бритье и приведение себя в надлежащий вид…

– Агентство располагается прямо за воротами дока, – перебил его я. – Можно сходить и так. Выясните, что стряслось с нашими новыми пассажирами, а то капитан начинает волноваться. Не появятся к пяти – отходим без них.

Уилсон ушел. Солнце начало клониться к закату, но жара не спадала. Благодаря профессионализму Макдональда и его безупречному владению нюансами разговорного испанского количество грузовых контейнеров на причале быстро и неуклонно уменьшалось. Вернувшийся Уилсон доложил, что о наших пассажирах ничего не слышно. Агент сам весь на нервах: «Это очень серьезные люди, сеньор, очень-очень серьезные. Один из них – самый важный человек во всей провинции Камафуэгос. На их поиски уже выехал джип. Он направился на запад по прибрежной дороге им навстречу. Всякое могло случиться, сеньор же понимает. Шину там спустило, или рессора полетела». Когда Уилсон невинно осведомился, не вина ли в том революционных властей, не имеющих средств на заделку огромных выбоин на дорогах, агент разволновался пуще прежнего и с негодованием заявил, что все дело в низкопробном металле, из которого эти шакалы-гринго делают свои машины. В итоге Уилсон остался под впечатлением, будто в Детройте имеется особая линия сборки заведомо некачественных автомобилей, предназначенных исключительно для этого уголка Карибов.

Уилсон удалился. Загрузка четвертого трюма шла своим чередом. Около четырех часов пополудни до меня донесся скрежет коробки передач и астматическое сипение по-видимому изрядно пожившего мотора. А вот и припозднившиеся пассажиры, подумал было я, но ошибся: из-за угла ворот дока с лязгом выкатился ветхий грузовичок, с кузова которого сошла почти вся краска, на изношенных покрышках кое-где белела парусина, а под снятым капотом с моего возвышения просматривалось нечто смахивающее на цельную глыбу ржавчины. Похоже, одно из тех творений Детройта особого назначения. В его растрескавшемся щелистом кузове находились три недавно сколоченных продолговатых ящика среднего размера, окантованных металлом.

Окутанный сизыми клубами из кашляющей выхлопной трубы, дрожа, как сломанный камертон, и дребезжа каждым болтом своей древней ходовой, грузовичок неуклюже проехал по булыжникам и остановился в трех шагах от Макдональда. Из проема, где у драндулета некогда имелась дверца, выскочил маленький человечек в белых парусиновых брюках и кепке, постоял пару секунд, заново привыкая к ощущению тверди под ногами, после чего поспешил к нашему трапу. Я узнал в нем нашего местного агента, того самого – с невысоким мнением о Детройте. Интересно, какие еще неприятности нам сулит его появление.

Гадать мне оставалось недолго. Ровно через три минуты на палубе появился капитан Буллен, следом за которым со встревоженным видом семенил агент. Голубые глаза капитана сверкали, и так красное лицо побагровело; он явно был на пределе, но пока сдерживался.

– Гробы, мистер, – сквозь зубы процедил он. – Гробы, вот так вот!

Полагаю, подобное начало беседы заслуживало быстрого и изящного продолжения, но я сразу не нашелся и потому вежливо переспросил:

– Гробы, сэр?

– Гробы, мистер. Да не порожние. Для отправки в Нью-Йорк. – Он помахал какими-то бумагами. – Разрешения, накладные на погрузку, всё в полном порядке. Включая скрепленное печатью ходатайство самого посла. Три тела. Два подданных Великобритании и один американец. Погибли во время голодных бунтов.

– Команде это не понравится, сэр. Особенно стюардам с Гоа. Сами знаете, насколько они суеверны и как…

– Не извольте тревожиться, сеньор, – поспешно вмешался коротышка в белом. Уилсон был прав насчет нервозности агента, хотя к ней еще примешивалось странное беспокойство, граничащее с отчаянием. – Мы договорились, чтобы…

– Заткнись! – коротко бросил капитан Буллен. – Команде это знать ни к чему, мистер. Пассажирам тоже. – Было заметно, что о пассажирах он вспомнил в последнюю очередь. – Гробы помещены в ящики. Вон они, в грузовике.

– Так точно, сэр. Погибли во время бунтов. На прошлой неделе. – Я помолчал и осторожно продолжил: – На такой жаре…

– По его словам, они освинцованы. Так что их можно разместить в трюме. Куда-нибудь в угол, мистер. Один из… мм… усопших приходится родственником нашему новому пассажиру. Полагаю, не дело ставить гробы рядом с динамо-машинами. – Он тяжело вздохнул. – Мы теперь, помимо всего прочего, еще и в похоронный бизнес влезли. Дальше, старший, уже некуда.

– Так вы принимаете этот… груз, сэр?

– Ну конечно, а как же, – опять встрял коротышка. – Один из них приходится двоюродным братом сеньору Каррерасу, отплывающему с вами. Сеньору Мигелю Каррерасу. Сеньор Каррерас, как у вас говорят, убит горем. А сам сеньор Каррерас самый важный человек…

– Помолчи уже, – устало оборвал его капитан Буллен и демонстративно тряхнул бумагами. – Да, принимаю. Писулька от посла. Опять нажим. Хватит с меня этих нескончаемых радиограмм с того берега Атлантики. Сплошная нервотрепка. А я, старший, всего лишь бедный, побитый жизнью старик, просто побитый жизнью старик. – Он оперся на ограждение, усиленно, но без особого успеха изображая бедного, побитого жизнью старика, но почти сразу резко выпрямился: через ворота порта въехала и направилась к «Кампари» целая вереница автомобилей.

– Ставлю фунт против пенни, мистер, что к нам пожаловала очередная порция неприятностей.

– Хвала Господу, – прочувственно пробормотал агент-коротышка, преисполнившись благодарности. Хорошо хоть на колени не бухнулся. – Сам сеньор Каррерас! Вот наконец и ваши пассажиры, капитан!

– О чем я и говорил, – проворчал Буллен. – Новые неприятности.

Процессия, состоявшая из двух большущих довоенных «паккардов», один из которых тянул на буксире джип, как раз поравнялась с трапом, и из машин начали выбираться пассажиры. Правда, только те, кто был в силах, потому что один из них явно не мог проделать этого без посторонней помощи. Шофер, в зеленой полевой тропической форме и такой же широкополой панаме, открыл багажник своего автомобиля, достал оттуда складное кресло-коляску с ручным приводом и ловко, продемонстрировав недюжинный опыт, собрал ее за каких-нибудь десять секунд. Одновременно с этим второй шофер вместе с высокой худой медсестрой, одетой во все белое – от кокетливой накрахмаленной шапочки до длинной, по щиколотку, юбки, – бережно поднял с заднего сиденья соседнего «паккарда» скрюченного старика и аккуратно усадил его в коляску. Старик – даже с такого расстояния я мог разглядеть морщины, избороздившие его лицо, и белоснежную, но по-прежнему густую шевелюру – изо всех сил старался им помочь, но проку от его стараний было немного.

Капитан Буллен посмотрел на меня. Я посмотрел на капитана Буллена. Сказать тут было вроде как нечего. Присутствие беспомощного инвалида на борту – головная боль для всей команды: от него одно беспокойство и судовому врачу, которому придется постоянно следить за его самочувствием, и каютным стюардам, которые должны у него убираться, и стюардам-официантам, которые должны обслуживать его в ресторане, и стюардам на палубе, которым будет поручено катать его на коляске. А когда инвалид еще и престарелый, а в придачу еще и очень слабого здоровья – сильно удивлюсь, если в данном случае я ошибся в своих предположениях, – так он еще и помереть может, не дотянув до ближайшей швартовки. Тут уж для моряка сквернее ничего не придумать. Да и пассажиров потом на такой круиз калачом не заманишь.

– Что ж, – тяжело вздохнул капитан Буллен, – полагаю, мне стоит пойти поприветствовать на борту наших припозднившихся гостей. Заканчивайте тут поскорее, мистер.

– Будет сделано, сэр.

Кивнув, Буллен удалился. Я наблюдал за тем, как шоферы просунули пару длинных шестов под сиденье инвалидного кресла, выпрямились и легко понесли его вверх по деревянным доскам трапа.

За ними проследовала высокая, угловатая медсестра, а за ней другая, одетая точно так же, как первая, но пониже ростом и покоренастей. Старик прибыл со своим собственным медицинским корпусом, а это означало, что или ему некуда девать деньги, или он ипохондрик, или совсем плох, или все, вместе взятое.

Однако меня куда больше заинтересовали двое, выбравшиеся из «паккардов» последними.

Первым был мужчина примерно моего возраста и комплекции, но на этом сходство между нами заканчивалось. Он выглядел как потерянный брат Рамона Новарро³ и Рудольфа Валентино, но обходил их в привлекательности. Высокий, широкоплечий, дочерна загорелый, с идеально вылепленными чертами лица, выдававшими его латиноамериканское происхождение, блестящей шапкой тугих черных кудрей, узкой ниточкой усов и крепкими ровными зубами, похоже сиявшими одинаково ослепительно хоть в самый полдень, хоть в кромешной темноте. На территории любого женского колледжа такому экземпляру не дали бы и шагу ступить. Вместе с тем мужественности ему хватало с лихвой. Волевой подбородок, уверенная осанка, легкая, пружинистая походка боксера – все выдавало в нем человека, идущего по жизни победителем. На худой конец, кисло подумал я, мисс Бересфорд хотя бы переключится на новую жертву.

Второй мужчина представлял собой немного уменьшенную копию первого. Те же черты лица, те же зубы, те же усы и волосы, только с проседью. На вид ему было около пятидесяти пяти. Его окутывала неуловимая аура властности и уверенности в себе, подпитываемая высоким положением и большими деньгами или тщательно культивируемым притворством. Я предположил, что это и есть сеньор Мигель Каррерас, который внушает такой страх нашему местному агенту. Любопытно почему.

Десять минут спустя весь наш груз оказался на борту. Остались только три ящика с гробами в кузове старого грузовичка. Я наблюдал за тем, как боцман подводит строп под первый из них, когда за моей спиной раздался на редкость противный голос:

– Это мистер Каррерас, сэр. Меня прислал капитан Буллен.

Я обернулся и смерил четвертого помощника Декстера взглядом, предназначенным только для него. Декстер был исключением из правила, согласно которому коммодору флота всегда доставались только лучшие в компании офицеры и матросы, но вряд ли в том была вина старины-капитана: с отдельными людьми приходится мириться даже коммодору флота, и Декстер был одним из них. Довольно привлекательный юноша двадцати одного года от роду, со светлыми волосами, с голубыми, слегка навыкате глазами, до рези в ушах безукоризненным выговором выпускника привилегированной частной школы и более чем скромными умственными способностями, Декстер приходился сыном – и, по несчастью, наследником – лорду Декстеру, президенту и председателю правления «Блу мейл». Лорда Декстера, который в возрасте пятнадцати лет унаследовал около десяти миллионов и, понятное дело, не любил об этом вспоминать, посетила странная идея заставить собственного сына начать карьеру с самых низов, и пять лет назад он отправил своего отпрыска на флот простым кадетом. Декстер не пришел в восторг от этой затеи, но и никто на корабле, начиная с Буллена и заканчивая последним юнгой, не пришел в восторг ни от этой затеи, ни от самого Декстера, но тут уж ничего не поделаешь.

– Здравствуйте, сэр. – Я пожал протянутую руку Каррераса и внимательно посмотрел на него.

Ни пристальный взгляд темных глаз, ни любезная улыбка не могли скрыть того факта, что с двух футов морщин у него обозначилось гораздо больше, чем с пятидесяти. Однако они также не могли скрыть и того, что аура властности и уверенности теперь только усилилась, и я выбросил из головы любые подозрения в притворстве. Вот такой это был человек, и точка.

– Мистер Картер? Рад знакомству. – Рукопожатие было твердым, а учтивый кивок более походил на поклон. Безупречный английский выдавал в нем выпускника колледжа американской Лиги плюща. – У меня есть свой интерес к погрузке этих ящиков, и если вы, конечно, позволите…

– Ну что вы, сеньор Каррерас, конечно. – Неотесанный англосакс Картер, хоть и не любил всех этих реверансов, не собирался уступать в учтивости латиноамериканцу. – Я махнул в сторону люка. – Не будете ли вы так любезны держаться правого борта – то есть по правую руку от люка…

– Я могу отличить правый борт от левого, – улыбнулся он. – Сам когда-то командовал судами. Но такая жизнь никогда меня не привлекала.

Его внимание задержалось на Макдональде, который как раз закреплял строп, а я повернулся к Декстеру – тот и не думал сдвинуться с места. У Декстера никогда не было срочных дел. Поразительно непробиваемый малый.

– Чем сейчас занят, четвертый? – осведомился я.

– Помогаю мистеру Каммингсу.

Это означало, что он ничем не занят. Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, был на редкость толковым офицером и не нуждался в сторонней помощи. У него был только один недостаток, оказавшийся следствием многолетнего и тесного общения с пассажирами, – он был слишком вежлив. Особенно с Декстером.

– Помнишь те карты, которыми мы разжились в Кингстоне? В них не помешает внести поправки, не так ли? – Похоже, не пройдет и пары дней, как с помощью этого молодого человека мы сядем на рифы где-нибудь у Багамских островов.

– Но мистер Каммингс ждет, чтобы я…

– А карты тоже не ждут, Декстер.

Он уставился на меня долгим взглядом, лицо его постепенно мрачнело, затем развернулся на каблуках и пошел прочь. Я дал ему отойти на три шага и негромко позвал:

– Декстер.

Он остановился и медленно обернулся.

– Карты не ждут, Декстер, – повторил я.

Он простоял так секунд пять, не сводя с меня глаз, потом отвел взгляд.

– Есть, сэр. – Слово «сэр» он произнес подчеркнуто весомо. Потом снова повернулся и зашагал прочь. Шея сзади побагровела, а спина сделалась прямой как шомпол.

Мне было плевать. К тому времени, как Декстер займет кресло председателя правления, от меня здесь и духу не останется. Проводив его взглядом, я развернулся к Каррерасу, который неторопливо и вдумчиво меня разглядывал. Старик хорошенько приценивался к старшему помощнику Картеру, но делиться своими соображениями не собирался. Каррерас неторопливо развернулся и направился по правому борту к четвертому трюму. Я впервые заметил узенькую ленточку черного шелка, пришитую к левому лацкану его серого костюма. Она не слишком гармонировала с белой розой, что он носил в петлице, но, кто знает, может, в тех краях их сочетание являлось знаком траура.

Не исключено, что так оно и было, потому что, пока ящики поднимали на борт, Каррерас стоял совершенно неподвижно, почти по стойке смирно, опустив руки по швам. Когда над палубой завис уже третий ящик, старик небрежным жестом стянул с головы шляпу, словно желая насладиться только что повеявшим с севера, со стороны открытого моря, прохладным ветерком, а затем, почти украдкой оглядевшись по сторонам и прикрываясь своим головным убором, который он держал в левой руке, быстро перекрестился правой. Несмотря на гнетущий зной, по моим плечам морозной волной пробежал озноб. Сам не знаю почему, не могло же мне померещиться, будто люк четвертого трюма на мгновение обернулся разверзнутой пастью свежей могилы. Одна из моих бабушек была шотландкой. Может, у меня открылся третий глаз или я обрел дар предвидения, или как там говорят у них в горной Шотландии. А может статься, я просто слишком плотно пообедал.

Что бы меня ни встревожило, сеньора Каррераса это, похоже, ничуть не обеспокоило. Он снова надел шляпу и, когда последний из ящиков мягко коснулся дна трюма, прикипел к нему взглядом, после чего развернулся и проследовал в носовую часть. Проходя мимо меня, он приподнял шляпу и улыбнулся мне ясной безмятежной улыбкой. Я не нашел ничего лучше, как улыбнуться в ответ.

Пять минут спустя с причала бесследно исчезли древний грузовичок, два «паккарда», джип и все до одного докеры. Макдональд следил за тем, чтобы баттенсы⁴ на люк четвертого трюма уложили как положено. В пять часов, за целый час до означенного срока и на высшей точке прилива, пароход «Кампари» медленно прошел над отмелью у входа в гавань и взял курс на вест-норд-вест, навстречу заходящему солнцу, неся на борту контейнеры, оборудование и покойников, кипящего от злости капитана, недовольную команду и донельзя взбешенных пассажиров. В пять часов того изумительного июньского вечера об атмосфере неги и безмятежности на борту «Кампари» оставалось только мечтать.

Глава 2

Вторник, 20:00 – 21:30

К восьми часам вечера состояние контейнеров с оборудованием и ящиков с гробами, по всей видимости, оставалось прежним, а вот среди живого груза определенно произошли заметные изменения к лучшему, глубокое недовольство сменилось чем-то близким к ощущению беззаботной удовлетворенности.

На то, конечно, у каждого были свои причины. Капитан Буллен был доволен – он дважды обратился ко мне «Джонни, мой мальчик» – тем, что наконец убрался из зловонной дыры, так он именовал порт Каррачио, тем, что снова находился в открытом море, тем, что вернулся на свой мостик и придумал отличную причину отправить меня вниз, а самому остаться наверху и не спускаться к обеду, избежав таким образом пытки общения с пассажирами. Команда радовалась тому, что капитан счел нужным, отчасти из чувства справедливости, отчасти для того, чтобы отплатить головному офису за те унижения, которым они его подвергли, щедрой рукой выписать всем гораздо больший объем сверхурочных, чем они на самом деле заработали за выход во внеслужебное время за последние три дня. Ну а офицеры с пассажирами просто следовали некоторым четким и вполне определенным законам человеческой натуры, один из которых исключал всякую возможность долго оставаться несчастным на борту парохода «Кампари».

«Кампари» не следовал регулярными маршрутами и располагал весьма ограниченным количеством пассажирских кают, но при этом имел вместительные и редко пустовавшие трюмы, поэтому его по праву можно было отнести к категории трамповых судов. Таким он и числился в туристических буклетах «Блу мейл». Но, как указывалось в этих же буклетах – с должной сдержанностью, не иначе как соответствующей утонченному вкусу необычайно состоятельной клиентуры, для которой они и издавались, – пароход «Кампари» не был обычным трамповым судном. В нем действительно не было ничего обычного. Цитируя буклет, выдержанный в подчеркнуто простом, лишенном всякой вычурности стиле, это было «грузовое судно среднего размера, предлагающее самые роскошные каюты и самую лучшую кухню из всех современных судов в мире».

Единственное, что мешало всем крупным судоходным компаниям, занимавшимся пассажирскими перевозками, начиная с «Кунард уайт стар», подать в суд на «Блу мейл» за это нелепое заявление, – это то, что оно было абсолютно правдивым.

Его автором был президент «Блу мейл» лорд Декстер, явно предпочитавший пользоваться своими мозгами исключительно для собственных нужд и воздерживавшийся от передачи хотя бы их толики своему сыну, нашему четвертому помощнику. По единодушному признанию всех его конкурентов, которые предпринимали теперь любые усилия, чтобы застолбить себе место на перспективном рынке, ход оказался поистине гениальным. Лорд Декстер придерживался того же мнения.

Началось все довольно прозаично, еще в пятидесятые, с другого судна «Блу мейл» – парохода «Бренди». (По некой странной прихоти, объяснимой разве что с помощью психоаналитика, лорд Декстер, сам ярый трезвенник, решил называть свои корабли в честь различных вин и прочих спиртных напитков.) «Бренди» был одним из двух судов «Блу мейл», совершавших регулярные рейсы между Нью-Йорком и Британской Вест-Индией. Лорд Декстер, наблюдая за тем, как роскошные круизные лайнеры курсируют между Нью-Йорком и Карибами, и не увидев веских причин, почему бы ему не попробовать свои силы на прибыльном, сулящим немалые долларовые доходы рынке, оборудовал на «Бренди» несколько кают и разместил соответствующую рекламу в ряде избранных американских газет и журналов, давая ясно понять, что заинтересован исключительно в сливках общества. Изюминкой предлагаемого отдыха значилось полное отсутствие оркестров, танцев, концертов, костюмированных балов, плавательных бассейнов, лотерей, игр на палубе, экскурсий и званых вечеров. Только гений мог столь увлекательно и заманчиво преподнести неимение каких бы то ни было круизных развлечений. Что наличествовало в избытке, так это таинственная романтика трампового судна, плывущего в неизвестном направлении. Хотя маршрут у корабля все-таки имелся, просто капитан держал названия портов захода при себе и оглашал их только перед самым прибытием. Кроме того, на судне располагался прекрасно оснащенный и комфортный телеграфный салон, который поддерживал непрерывную связь с биржами Нью-Йорка, Лондона и Парижа.

Поначалу успех был фантастический. Выражаясь биржевым языком, подписки в сотни раз превысили ожидания. Это совершенно не устраивало лорда Декстера: он пока привлекал слишком много честолюбцев, только сколачивающих свои первые миллионы и еще не входящих в верхушку общества. Настоящая белая кость общением с ними брезговала. Он удвоил цены. Ничего не изменилось. Тогда он их утроил, сделав в процессе приятное открытие: оказывается, в мире есть куча людей, готовых отдать практически все не столько за то, чтобы быть непохожими на других и принадлежащими к элите, сколько за то, чтобы все знали о них как о непохожих на других и принадлежащих к элите. Лорд Декстер приостановил постройку своего нового корабля «Кампари», спроектировал и оборудовал на нем дюжину немыслимо роскошных кают, после чего отправил судно в Нью-Йорк в полной уверенности, что оно вскоре окупит дополнительные расходы в размере четверти миллиона фунтов стерлингов, затраченных на его создание. Как обычно, его расчеты оправдались.

Естественно, не обошлось без подражателей, но с тем же успехом можно было попытаться скопировать Букингемский дворец, Большой каньон или алмаз «Куллинан». Лорду Декстеру они были не конкуренты. Он нашел рецепт успеха и неукоснительно ему следовал: комфорт, удобство, покой, отличная еда и первоклассное общество. Что касается комфорта, то, чтобы поверить в сказочную роскошь кают, нужно было увидеть их воочию. Удобство, по мнению подавляющего большинства пассажиров «Кампари» мужского пола, заключалось в невообразимом соседстве в помещении телеграфного салона биржевого телетайпа и бара с широчайшим выбором напитков. Покой достигался усиленной звукоизоляцией кают и машинного отделения, рядом правил, принятых также на королевской яхте «Британия», – к примеру, приказы не отдавались в полный голос, а палубная команда и стюарды неизменно носили обувь на резиновой подошве, – а еще отказом от оркестров, вечеринок, игр и танцев, необходимых – по мнению круизных пассажиров рангом пониже – для наслаждения жизнью на борту лайнера. Отличная еда была заслугой двух коков, которых удалось переманить на «Кампари» ценой огромных затрат и долгих уговоров. Один раньше работал в крупном посольстве Лондона, другой – в одном из лучших отелей Парижа. Теперь эти мастера кулинарного искусства работали поочередно, и о дивных результатах их стараний превзойти друг друга с завистью судачили во всем Западном полушарии.

Другие судовладельцы, возможно, и преуспели в воссоздании некоторых, а то и всех этих изюминок, хотя с оригиналом, конечно, сравниться не могли.

Но лорд Декстер не был обычным судовладельцем. Он, как уже говорилось, был гением и доказывал это прежде всего своей настойчивостью заполучить к себе на борт нужных людей.

«Кампари» не проделал ни одного рейса без того, чтобы в списке пассажиров не фигурировала персона, статус которой был от «значимой» до «всемирно известной». Для столь важных персон резервировалась специальная каюта. Выдающиеся политики, министры, популярные звезды эстрады и кино, изредка известные писатели и художники – если выглядели опрятно и знали, как пользоваться бритвой, – и не самые титулованные представители английской элиты проживали в этой каюте по значительно сниженным ценам. Члены королевских семей, экс-президенты, экс-премьеры и самая верхушка дворянства с титулом не ниже герцогского путешествовали бесплатно. Поговаривали, что, если бы «Кампари» мог разом удовлетворить все поданные британскими пэрами заявки, палату лордов пришлось бы прикрыть. Вряд ли стоит уточнять, что от безвозмездного гостеприимства лорда Декстера филантропией даже не пахло: он просто взвинчивал расценки для тех богатеев, которые размещались в остальных одиннадцати каютах и были готовы отдать последнее за возможность путешествовать в столь высоком обществе.

Спустя несколько лет плавания новичков среди пассажиров практически не встречалось. Многие путешествовали с нами по три раза в год, что недвусмысленно указывало на немалую глубину их карманов. На сегодняшний день попасть в списки пассажиров «Кампари» стало все равно что войти в самый закрытый клуб в мире. Выражаясь предельно откровенно, лорд Декстер собрал в одном месте самых записных снобов мира финансов и политики и обнаружил, что держит в руках неиссякаемую золотую жилу.

Я поправил салфетку и оглядел собравшихся толстосумов. В роскошном обеденном салоне вот так запросто, устроившись в серовато-бежевых бархатных креслах и дыша кондиционированным воздухом, расположилось не менее пятисот миллионов долларов. А то, пожалуй, и миллиард. Один старик Бересфорд тянул не меньше чем на триста миллионов.

Джулиус Бересфорд, президент и держатель контрольного пакета акций горнодобывающего предприятия «Харт-Маккормик майнинг» сидел там же, где и обычно во время полудюжины своих последних круизов, за капитанским столом, по правую руку от капитана Буллена, то есть на самом почетном месте, которое ему досталось не благодаря толщине кошелька, а по личному настоянию капитана. Из каждого правила есть исключения, и Джулиус Бересфорд был исключением из правила Буллена всячески избегать любого общения с пассажирами, и точка. Бересфорда, высокого, худого, спокойного мужчину с густыми черными бровями, подковой седеющих волос, обрамляющих его загорелую лысину, и живыми карими глазами, сверкающими на морщинистом, выдубленном солнцем лице, интересовали только покой, комфорт и еда. Перспектива вращения в кругах элиты его совершенно не трогала, что высоко ценил капитан Буллен, полностью разделявший его чувства. Бересфорд, сидевший от меня по диагонали, поймал мой взгляд:

– Добрый вечер, мистер Картер. – В отличие от своей дочери, он не делал вид, будто снисходит до разговора со мной, оказывая тем самым величайшую милость. – Чудесно снова оказаться в открытом море, не правда ли? А где же наш капитан?

– Боюсь, его не отпустила служба, мистер Бересфорд. Мне поручено передать извинения гостям, приглашенным за его стол. Капитан не смог отлучиться с мостика.

– Он на мостике? – На меня обернулась сидевшая напротив своего супруга миссис Бересфорд. – Разве обычно это не ваше время нести вахту, мистер Картер?

– Так и есть, – улыбнулся я ей. Полноватая крашеная блондинка, обвешанная драгоценностями и разнаряженная в пух и прах, но не растерявшая к пятидесяти годам женской привлекательности, миссис Бересфорд всегда находилась в прекрасном настроении, со всеми была улыбчива и обходительна. Это был ее первый круиз, но миссис Бересфорд уже успела стать моей любимой пассажиркой. – На нашем пути столько маленьких островков, рифов и отмелей, что капитан Буллен предпочитает сам следить за навигацией. – Я не добавил, хотя мог бы, что, будь сейчас ночь и все пассажиры тихо-мирно почивали в своих постелях, капитан Буллен тоже отправился бы на боковую, нисколько не переживая за профессионализм своего старшего помощника.

– А я-то думала, что старший помощник имеет все необходимые навыки, чтобы управлять судном, – снова с милой улыбкой поддела меня мисс Бересфорд. На чуть тронутом загаром лице ее ясные зеленые глаза казались какими-то неправдоподобно огромными. – Я имею в виду, на тот случай, если что-нибудь случится с капитаном. У вас ведь есть удостоверение на право управления судном?

– Есть, – подтвердил я. – У меня и водительские права есть, но вы ни за что не заставите меня в час пик сесть за руль автобуса где-нибудь в центре Манхэттена.

Старик Бересфорд усмехнулся. Его супруга улыбнулась. Мисс Бересфорд некоторое время задумчиво смотрела на меня, затем склонилась над своими закусками, демонстрируя мне блестящие каштановые волосы, уложенные в пышную прическу, которая выглядела так, словно парикмахер орудовал граблями и секатором, но стоила, вероятно, целое состояние. Однако мужчина, сидевший с ней рядом, не собирался сдаваться так просто. Он отложил вилку, откинул голову назад так, чтобы его выдающийся орлиный нос не помешал ему смерить меня взглядом, и высоким протяжным голосом произнес:

– Полноте вам, старший помощник. Ваше сравнение совсем не кажется мне уместным.

«Старший помощник» должно было поставить меня на место. Герцог Хартвелл тратил значительную часть времени, проводимого на борту «Кампари», на то, чтобы ставить людей на место. Некрасиво с его стороны, учитывая, что сам он путешествовал совершенно бесплатно. Против меня лично он ничего не имел, просто прилюдно оказал поддержку мисс Бересфорд. Даже тех весьма значительных сумм, которые он зарабатывал, пуская вполне уважаемых представителей низших классов в свое родовое поместье за мзду в два шиллинга и шесть пенсов зараз, отчаянно не хватало на уплату внушительного налога на наследство. Тогда как брачный союз с мисс Бересфорд разрешил бы раз и навсегда его материальные затруднения. Положение несчастного герцога осложнялось еще и тем, что, хотя умом он понимал всю привлекательность для него мисс Бересфорд, его внимание и взор постоянно отвлекались на вызывающе пышные прелести и неоспоримую красоту платиновой блондинки-киноактрисы, переживающей очередной развод, что сидела по другую руку от него.

– Полагаю, вы правы, сэр, – признал я. Капитан Буллен наотрез отказывался обращаться к нему «ваша светлость», а я уж и подавно не буду этого делать. – Но с ходу ничего лучшего придумать не вышло.

Герцог Хартвелл кивнул, словно мое объяснение его удовлетворило, и вернулся к закускам. Старый Бересфорд разглядывал его пытливо, миссис Бересфорд – с полуулыбкой, мисс Харкорт, киноактриса, – с восхищением, а мисс Бересфорд так и не подняла головы с художественно растрепанными каштановыми волосами.

Блюда сменяли одно другое. В тот вечер была смена Антуана. Судя по блаженной тишине, воцарившейся в столовой, гости оценили его усилия по достоинству. Легконогие официанты-гоанцы бесшумно скользили по темно-серому ворсу персидского ковра, блюда появлялись и исчезали словно по волшебству. В самый подходящий момент перед гостями материализовывалась рука с самым подходящим вином. Перед всеми, кроме меня. Я пил содовую. Это было прописано в моем контракте.

Подали кофе. Пора начинать отрабатывать свое жалованье. Когда выпадала смена Антуана и он был в своей лучшей форме, разговоры казались святотатством, а благоговейное молчание, граничащее с религиозным экстазом, – единственно верным способом выразить свое восхищение. Но восторженное молчание длилось от силы минут сорок, никогда дольше. Я еще ни разу не встречал богатого мужчину – или женщину, если уж на то пошло, – которые не любили бы поговорить, причем предпочтительно о себе. И главной мишенью для упражнений в остроумии неизменно оказывался сидевший во главе стола офицер.

Я осмотрелся, пытаясь угадать, кто же начнет первым. Возможно, мисс Харбрайд – уроженка одной из центральноевропейских стран; ее настоящая фамилия была совершенно непроизносима, – худая, даже костлявая, с несгибаемым характером дама лет шестидесяти, сколотившая состояние на безумно дорогих, но совершенно бесполезных косметических препаратах, которые благоразумно не использовала на себе. Или мистер Гринстрит, ее супруг, неприметный мужчина с серым, осунувшимся лицом, женившийся на ней бог знает по какой причине, все же он и сам был весьма состоятельным человеком. Тони Каррерас? Его отец Мигель Каррерас? За моим столом всегда сидело шестеро, однако семью Кертис из трех человек, как и Гаррисонов, поспешно отозвали домой из Кингстона, а старик на коляске, похоже, к общему столу выходить не собирался и трапезничал в своей каюте в компании сиделок. Четверо мужчин и одна женщина – неудачное соотношение гостей за одним столом.

Первым заговорил Мигель Каррерас.

– Расценки «Кампари», мистер Картер, просто чудовищны, – спокойно сказал он и с наслаждением затянулся сигарой. – Откровенный грабеж, иначе и не скажешь. С другой стороны, кухня соответствует заявленному уровню. Ваш шеф-повар – настоящий кудесник.

– Вы не одиноки в своем мнении, сэр. Искушенные путешественники, которые останавливались в лучших отелях по обе стороны Атлантики, утверждают, что Антуану нет равных ни в Европе, ни в Америке. За исключением, пожалуй, Энрике.

– Энрике?

– Нашего второго шеф-повара. Его смена завтра.

– С моей стороны, наверное, нескромно, мистер Картер, выдвигать претензии к «Кампари»? – Судя по улыбке, это было сказано без всякого желания меня задеть.

– Вовсе нет, сэр. Но дайте себе еще немного времени. Следующие сутки и Энрике убедят вас скорее, чем я.

– Ваша взяла! – Он снова улыбнулся и потянулся за бутылкой «Реми Мартен». Подав кофе, официанты удалились из столовой. – А что насчет расценок?

– Они ужасны, – согласился я. Я говорил так всем пассажирам, и, похоже, им нравилось это слышать. – Мы предлагаем то, чего не предлагает ни одно другое судно в мире, но цены у нас все же за гранью приличий. Мне об этом сказало не меньше дюжины гостей из тех, что присутствуют сейчас здесь. При этом для большинства из них это уже третий круиз с нами.

– Справедливое замечание, мистер Картер, – вмешался в наш разговор Тони Каррерас. Говорил он именно так, как можно было ожидать: неторопливо, взвешивая каждое слово, глубоким звучным голосом. Тони посмотрел на отца. – Помнишь список желающих попасть на «Кампари» в конторе «Блу мейл»?

– А как же. Мы были в самом низу списка, и какого списка. В нем половина всех миллионеров Центральной и Южной Америки. Полагаю, мы можем считать, что нам повезло, мистер Картер, поскольку мы были единственными, кто смог принять ваше приглашение в столь сжатые сроки. Но совершенно неожиданно на Ямайке одна из кают освободилась. Не могли бы вы хотя бы в общих чертах рассказать о маршруте нашего плавания?

– Предполагается, что это как раз то, что добавляет нам привлекательности, сэр. Отсутствие заданного маршрута. Наше расписание главным образом зависит от наличия и назначения грузов. Одно могу сказать наверняка: в конечном счете мы прибудем в Нью-Йорк. Большинство наших пассажиров сели на борт именно там, а пассажирам нравится, когда их возвращают в порт посадки. – Про Нью-Йорк он и так знал, потому что гробы направлялись именно туда. – Возможно, сделаем остановку в Нассау. Все зависит от настроения капитана. Компания предоставляет ему свободу действий в выборе маршрута – конечно, с учетом пожеланий пассажиров и прогноза погоды. Сейчас сезон ураганов, мистер Каррерас, или он вот-вот наступит. Если прогноз будет неблагоприятный, капитан Буллен направится в открытое море и остановки в Нассау не будет. – Я улыбнулся. – Мы на «Кампари» гордимся тем, что делаем все возможное, чтобы не вынуждать наших пассажиров мучиться морской болезнью.

– Какая предупредительность с вашей стороны, – пробормотал Каррерас и испытующе на меня посмотрел: – Но насколько я понимаю, в один-два порта на Восточном побережье мы все-таки зайдем?

– Не имею представления, сэр. Обычно заходим. Но опять же все зависит от капитана, а как поведет себя он, зависит от доктора Слингсби Кэролайна.

– Они все еще его не поймали! – провозгласила мисс Харбрайд своим резким, сиплым голосом. Она осуждающе нахмурилась, демонстрируя пылкий патриотизм свежеиспеченной американки, и оглядела сидящих за ее столом с равной долей подозрения. – Невероятно! Совершенно невероятно. Я до сих пор не могу в это поверить. Американец в тринадцатом поколении!

– Мы наслышаны об этом персонаже. – Как и его отец, Тони Каррерас получил образование в одном из университетов Лиги плюща, но по-английски изъяснялся с куда меньшей щепетильностью. – Я имею в виду Слингсби Кэролайна. Но какое отношение этот парень имеет к нам, мистер Картер?

– Пока он в бегах, каждое грузовое судно, отчаливающее от Восточного побережья, тщательнейшим образом досматривается, чтобы убедиться, что ни его, ни «Твистера» на борту нет. Оборачиваемость грузовых и пассажирских судов снизилась в разы, портовые грузчики сидят без работы. Они объявили забастовку, и все идет к тому, что, вдрызг разругавшись с властями, они продолжат бастовать до тех пор, пока доктора Кэролайна не поймают. Если его вообще поймают.

– Предатель! – воскликнула мисс Харбрайд. – В тринадцатом поколении!

– Значит, мы будем держаться подальше от Восточного побережья? – уточнил Каррерас-старший. – Во всяком случае, до тех самых пор?

– Как можно дольше, сэр. Но в Нью-Йорк зайдем точно. Когда – не знаю. Но если забастовка там еще не закончится, возможно, сначала пройдем вверх по реке Святого Лаврентия. Посмотрим, как сложится.

– Романтика, тайны и приключения, – улыбнулся Каррерас. – В точности как обещают ваши буклеты. – Он заглянул мне через плечо. – Похоже, это к вам, мистер Картер.

Я развернулся на стуле. Пришедший был действительно по мою душу. Ко мне в безупречно выглаженной форме, крепко зажав под мышкой левой руки форменную фуражку, приближался Рыжик Уильямс – так его прозвали из-за копны огненно-рыжих волос. Рыжику, нашему самому юному кадету, было всего шестнадцать. Он был отчаянно застенчив и до крайности впечатлителен.

– В чем дело, Рыжик? – По старинному обычаю к кадетам всегда обращались по фамилии, но только не к Рыжику. Назвать его как-то иначе даже язык не поворачивался.

– Капитан желает всем хорошего вечера, сэр. Не могли бы вы подняться на мостик, мистер Картер?

– Сейчас поднимусь. – Рыжик развернулся к выходу, и тут я заметил блеск в глазах Сьюзен Бересфорд, который обычно предвещал какой-нибудь выпад в мой адрес. Можно было предположить, что она пройдется по моей незаменимости, по отчаявшемуся капитану, призывающему в последний момент своего верного слугу, чтобы спасти ситуацию, и хотя я не думал, что она будет вести подобные разговоры при кадете, рисковать не хотел, поэтому поспешно поднялся, обронив: – Извините, мисс Харбрайд, извините, джентльмены. – И торопливо последовал за Рыжиком, ожидавшим меня в коридоре.

– Капитан у себя в каюте, сэр. Он попросил зайти к нему.

– Что? Но ты же сказал мне…

– Я знаю, сэр. Я исполнял приказ капитана. На мостике остался мистер Джеймисон. – (Джордж Джеймисон был у нас третьим помощником.) – А капитан Буллен у себя в каюте. С мистером Каммингсом.

Я кивнул. Теперь я вспомнил, что, выходя, не заметил Каммингса за его любимым столом, хотя он определенно был там в начале ужина. Каюта капитана находилась сразу под мостиком, и я был там уже через десять секунд. Постучал в полированную тиковую дверь и, услышав грубоватый ответ, вошел.

«Блу мейл» определенно не скупилась на своего коммодора. Даже капитан Буллен, отнюдь не сибарит, никогда не жаловался на слишком тепличные условия. Его каюта состояла из трех комнат и ванной, отделанных будто для проживания миллионера. Салон, где я сейчас находился, служил прекрасным примером убранства во всех остальных помещениях: винно-красный ковер, в котором ноги буквально утопали, темно-малиновые шторы, полированные панели из белого клена, узкие дубовые балки по потолку, дубовые, отделанные зеленоватой кожей кресла и небольшой диванчик. Стоило мне войти, как я наткнулся на взгляд капитана Буллена: он не был похож на человека, наслаждающегося домашним уютом.

– Что-то случилось, сэр? – спросил я.

– Садитесь, – махнул он на кресло и вздохнул. – Еще как случилось. Бенсон Банановые Ноги пропал. Уайт доложил десять минут назад.

«Бенсон Банановые Ноги» звучало как кличка одомашненного примата или же в лучшем случае как профессиональное прозвище борца в захудалом провинциальном цирке, но на самом деле так звали нашего сверхобходительного, лощеного, опытнейшего старшего стюарда Фредерика Бенсона. Он обладал заслуженной репутацией поборника строгой дисциплины, и именно один из его разобиженных подчиненных, получая суровую, но справедливую выволочку, обратив внимание на незначительный зазор между коленями Бенсона, окрестил его заново, как только тот повернулся к нему спиной. Прозвище прилипло главным образом из-за своей абсурдности и совершеннейшей неуместности. Уайт был помощником старшего стюарда.

Я ничего не сказал. Буллен не любил, когда кто-нибудь, особенно его помощники, переспрашивал или выказывал лишние, по его мнению, эмоции. Вместо этого я посмотрел на человека, сидящего за столом напротив капитана. На Говарда Каммингса.

Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, маленький, пухленький, добродушный и дьявольски проницательный ирландец, был вторым после Буллена человеком на «Кампари». Никто этого не оспаривал, хотя сам Каммингс и виду не подавал, что это так. На пассажирском корабле хороший начальник хозяйственной службы ценится на вес золота, а Каммингс так и вовсе был бесценной находкой. За три года, что он проработал на «Кампари», мы почти не сталкивались с разногласиями или недоразумениями со стороны пассажиров, не говоря уже о жалобах. Говард Каммингс был гением в разрешении споров, нахождении компромиссов, обузданию задетых чувств и вообще по части обращения с людьми. Капитан Буллен скорее согласился бы отрубить себе правую руку, чем отпустить Камминга с борта «Кампари».

Я обратил внимание на присутствие Каммингса по трем причинам. Он знал обо всем, что происходит на «Кампари», от сделок о покупке контрольных пакетов акций, которые тайно планировались в телеграфном салоне, и до любовных переживаний самого юного кочегара в машинном отделении. Именно он отвечал за всех стюардов на корабле. И наконец, он был близким другом Банановых Ног.

Каммингс поймал мой взгляд и покачал темноволосой головой:

– Извините, Джонни. Я знаю не больше вас. Видел его незадолго до ужина, было примерно без десяти восемь, как раз когда я пропускал по стаканчику с нашими гостями. – Себе Каммингс всегда наливал из специальной бутылки из-под виски, наполненной имбирным элем. – Здесь только что был Уайт. Говорит, что во время вечерней уборки видел Бенсона в шестой каюте примерно в восемь двадцать – полчаса назад… нет, теперь уже около сорока минут. Он думал, что скоро увидит его опять, потому что за последние пару лет они с Бенсоном обзавелись привычкой в хорошую погоду устраивать себе перекур на палубе, пока пассажиры заняты ужином.

– Всегда в одно и то же время? – перебил я.

– Именно. Около восьми тридцати, самое позднее в восемь тридцать пять. Но сегодня что-то пошло не так. В восемь сорок Уайт отправился за Бенсоном в его каюту. Там его не было. Собрал на поиски с полдюжины стюардов, но пока безуспешно. Тогда он послал за мной, а я пошел к капитану.

А капитан послал за мной, подумал я. Всякий раз, когда впереди маячит грязная работенка, зовут старого верного Картера.

Я взглянул на Буллена:

– Обыск, сэр?

– Так точно, мистер. Вот же непруха! Одна чертова головная боль за другой. Действуйте по возможности тихо.

– Конечно, сэр. Могу я привлечь Уилсона, боцмана, нескольких стюардов и матросов?

– Вы можете привлечь хоть самого лорда Декстера вместе с его советом директоров, только найдите Бенсона, – проворчал Буллен.

– Есть, сэр! – Я повернулся к Каммингсу. – У него ведь не было проблем со здоровьем? Головокружений, склонности к обморокам, сердечным приступам и тому подобного?

– Плоскостопие, да и только, – улыбнулся Каммингс, хотя ему сейчас было не до улыбок. – Месяц назад прошел медицинское освидетельствование у доктора Марстона. Здоров на все сто. А плоскостопие – это профессиональное.

Я снова повернулся к капитану Буллену:

– Будет ли у меня минут двадцать, от силы полчаса, чтобы для начала провести негласный осмотр, сэр? Вместе с мистером Каммингсом. Без ограничений, сэр?

– В разумных пределах, конечно.

– Без ограничений, – настаивал я. – Или я только зря потрачу время. Вы же понимаете, сэр.

– Боже мой! Прошло всего пара дней после нашей той заварухи на Ямайке! Помните, как отреагировали пассажиры, когда таможня с американским ВМФ шерстили их каюты? Совет директоров придет в восторг, когда узнает. – Он устало поднял глаза. – Полагаю, вы имеете в виду пассажирские помещения?

– Мы все сделаем тихо, сэр.

– У вас есть двадцать минут. Я буду на мостике. Постарайтесь по возможности не спровоцировать конфликта.

Мы вышли, спустились на палубу А, свернули сначала направо, потом налево в стофутовый центральный коридор между каютами. На палубе А их было всего шесть, по три с каждой стороны. В середине коридора обнаружился Уайт, который нервно расхаживал взад-вперед. Я поманил его, и он торопливо направился к нам – худой, лысеющий индивид с выражением вечной муки на лице, страдающий от двух недугов сразу: хронического несварения и излишней добросовестности.

– У вас при себе все ключи, Уайт? – уточнил я.

– Да, сэр.

– Прекрасно. – Я кивнул на первую главную дверь справа, каюту номер один по левому борту. – Откройте ее, пожалуйста.

Он открыл. Я скользнул в каюту, Каммингс за мной. Свет зажигать не пришлось, он и так горел. Просить пассажиров «Кампари», спустивших целое состояние на билеты, выключать за собой свет все равно без толку, они еще и оскорбятся.

В каютах «Кампари» не было коек. Массивные кровати с пологом на четырех столбиках были снабжены скрытыми бортами, они автоматически поднимались при сильной качке. Отличная работа метеорологической службы и широты, в которых проходило плавание, позволяли капитану Буллену избегать штормов по пути нашего следования, а если добавить к этому стабилизаторы качки системы «Денни-Браун», то не думаю, чтобы эти борты хотя бы раз испытывались в деле. Морской болезни на «Кампари» места не было.

Каюта состояла из спальни, примыкающего к ней салона и ванной комнаты. За салоном располагалось еще одно помещение. Все иллюминаторы с листовыми стеклами выходили на левый борт. Нам хватило минуты, чтобы обойти все помещения, заглянув под кровати, в буфеты, шкафы, за шторы – одним словом, везде. Ничего. Мы вышли.

Снова оказавшись в коридоре, я кивнул на дверь напротив. Каюта номер два.

– Теперь сюда, – сказал я Уайту.

– Извините, сэр. Сюда нельзя. Здесь старик со своими сиделками. Сегодня вечером им отнесли три подноса с ужином, дайте-ка вспомнить… да, сэр, около шести пятнадцати, и мистер Каррерас, джентльмен, который сегодня поднялся на борт, распорядился, чтобы его не беспокоили до утра. – Уайт явно наслаждался сложившейся ситуацией. – Строго распорядился, сэр.

– Каррерас? – Я посмотрел на начальника хозяйственной службы. – Какое он имеет к этому отношение, мистер Каммингс?

– Вы разве не слышали? Видимо, нет. Похоже, мистер Каррерас-отец является старшим партнером в одной из крупнейших юридических фирм страны – «Сердан и Каррерас». Мистер Сердан, основатель фирмы, и есть тот самый пожилой джентльмен из этой каюты. Вроде как его восемь лет назад разбил паралич, но он довольно крепок для калеки. Все это время он находился на попечении своего сына и невестки – Сердан-младший станет следующим старшим партнером Каррераса – и, полагаю, попортил им немало крови. Как я понял, Каррерас взял мистера Сердана с собой в круиз главным образом для того, чтобы дать им передохнуть. Каррерас, естественно, чувствует за него ответственность, поэтому, наверное, и дал Бенсону такое распоряжение.

– Как-то не очень он похож на умирающего, – заметил я. – Никто не желает ему смерти, я просто задам ему пару вопросов. Или сиделкам.

Уайт открыл было рот, чтобы снова возразить, но я бесцеремонно протиснулся мимо него и постучал в дверь.

Ответа не последовало. Я подождал с полминуты, затем постучал снова, погромче. Уайт с осуждающим видом стоял рядом, окаменев от возмущения. Я не обращал на него внимания и уже поднял руку, чтобы от души ударить по двери, когда услышал шаги и дверь вдруг отворилась.

Дверь открыла та из двух сиделок, что пониже ростом, полненькая. На голове у нее был старомодный льняной чепчик на завязках, а в руке женщина сжимала края легкой шерстяной накидки, из-под которой виднелись лишь носки ее шлепанцев. В полумраке помещения за ее спиной я разглядел пару кроватей, одна из них была смята. По тому, как она потерла глаза свободной рукой, стало понятно, что мы ее разбудили.

– Примите мои искренние извинения, мисс, – сказал я. – Не знал, что вы отдыхаете. Я старший помощник капитана этого корабля, а это мистер Каммингс, начальник хозяйственной службы. Пропал наш главный стюард. Возможно, вы сможете нам помочь. Вдруг вы что-то видели или слышали?

– Пропал? – Она еще крепче сжала в руке шаль. – Вы хотите сказать… вы хотите сказать, что он просто исчез?

– Скажем так – нам его не найти. Вы можете нам чем-нибудь помочь?

– Даже не знаю. Я спала. Видите ли, мы дежурим у постели мистера Сердана по три часа, – объяснила она. – Ему необходим постоянный присмотр. Я пыталась хоть немного поспать, прежде чем мне надо будет сменить мисс Вернер.

– Извините, – повторил я. – Значит, вам нечего нам рассказать?

– Боюсь, что нет.

– Наверное, ваша подруга мисс Вернер сможет?

– Мисс Вернер? – Она растерянно хлопнула глазами. – Но мистера Сердана нельзя…

– Прошу. Дело очень серьезное.

– Ну хорошо. – Как и все опытные сиделки, она знала, когда нужно настоять на своем, а когда лучше уступить. – Но я должна попросить вас вести себя потише и никоим образом не тревожить мистера Сердана.

Она не упомянула о том, что мистер Сердан сам может нас растревожить, а могла бы и предупредить. Когда мы через открытую дверь зашли к нему в спальню, он сидел на кровати. Перед ним на одеялах лежала книга. Бра в изголовье ярко освещало малиновый колпак с кисточкой, а лицо мистера Сердана скрывала густая тень, которая тем не менее не скрывала недобрый блеск глаз из-под прямой линии кустистых бровей. Мне показалось, что этот недобрый блеск является столь же неотъемлемой особенностью его лица, что и большой крючковатый нос, нависающий над торчащими в стороны седыми усами. Приведшая нас сиделка попыталась нас представить, но Сердан повелительным взмахом руки заставил ее умолкнуть. Властный старикан, подумал я, к тому же раздражительный и вздорный до крайности.

– Надеюсь, вы сможете объяснить это чудовищное безобразие, сэр? – От его ледяного тона в озноб бросило бы даже полярного медведя. – Ворваться в мою личную каюту без разрешения! – Старик перевел сверлящий взгляд на Каммингса. – Вы! И вы здесь! У вас же был приказ, черт возьми! Полное уединение, абсолютное. Объяснитесь, сэр.

– Я не могу выразить, как я сожалею, мистер Сердан, – мягко начал Каммингс. – Только исключительные обстоятельства…

– Чушь собачья! – Что бы ни продлевало жизнь этого старого пердуна, это определенно не было желанием пережить своих друзей, потому что он разругался со своим последним другом еще в яслях. – Аманда! Наберите мне капитана. Немедленно!

Долговязая худая сиделка, сидевшая у кровати на стуле с высокой спинкой, начала собирать с коленей свое вязание – почти готовый бледно-голубой кардиган, но я жестом показал ей оставаться на месте.

– Нет никакой необходимости связываться с капитаном, мисс Вернер. Он в курсе происходящего. Сам нас сюда отправил. У нас к вам с мистером Серданом имеется маленькая просьба…

– И у меня к вам, сэр, имеется одна маленькая просьба! – Его голос сорвался на фальцет, то ли от перевозбуждения, то ли от гнева, то ли от старости, то ли от всего сразу. – Убирайтесь отсюда к черту!

Я сделал было глубокий вдох, чтобы успокоиться, но даже двух-трехсекундная задержка грозила обернуться новым взрывом, поэтому сразу же сказал:

– Очень хорошо, сэр. Но сначала мне хотелось бы узнать, не слышали ли вы или присутствующая здесь мисс Вернер каких-нибудь странных звуков в последний час? Или, может, видели что-то показавшееся вам необычным? Пропал наш старший стюард. Пока мы не нашли ничего, что могло бы объяснить его исчезновение.

– Пропал, говорите? – фыркнул Сердан. – Напился, верно, или дрыхнет где-нибудь. – И после недолгого раздумья добавил: – Или и то и другое.

– Это не в его характере, – тихо заметил Каммингс. – Так вы можете нам помочь?

– Мне жаль, сэр. – Мисс Вернер, сиделка, оказалась обладательницей низкого, хрипловатого голоса. – Мы ничего не слышали и не видели. Ничего, что могло бы вам помочь. Но если вам нужна какая-то помощь…

– Обойдутся! – грубо прервал ее Сердан. – Займитесь лучше своей работой. Мы ничем не можем вам помочь, джентльмены. Всего хорошего!

Опять оказавшись в коридоре, я наконец смог поддаться желанию, обуревавшему меня последние пару минут, и сделал глубокий вдох, после чего повернулся к Каммингсу.

– Сколько бы этот старый хрыч ни выложил за свою каюту, – жестко сказал я, – с него явно содрали недостаточно.

– Теперь я могу понять, почему Сердан-младший с женой были так рады хоть ненадолго сбагрить его с рук, – отозвался Каммингс. В устах обычно невозмутимого и дипломатичного хозяйственника, это была высшая степень осуждения. Он бросил взгляд на часы. – Недалеко мы продвинулись. А через пятнадцать-двадцать минут пассажиры начнут расходиться по каютам. Как насчет того, чтобы вы сами здесь закончили, а мы с Уайтом пока проверим внизу?

– Договорились. У вас десять минут. – Я взял у Уайта ключи и приступил к осмотру оставшихся четырех кают, Каммингс тем временем спустился палубой ниже, где располагались еще шесть.

Десять минут спустя, так ничего и не обнаружив в трех из четырех оставшихся кают, я оказался в последней из них, самой большой по левому борту, в кормовой части, принадлежащей Джулиусу Бересфорду и его семье. Обыскал спальню Бересфорда и его жены. По нулям. Хотя обыск я устроил на совесть, пытаясь обнаружить если не самого Бенсона, то хотя бы какие-либо следы его пребывания там. В гостиной и ванной тоже ничего. Я перешел во второе помещение, размером поменьше, которое служило бересфордской дочке спальней. Ничего за мебелью, ничего за шторами, ничего под кроватью на четырех столбиках. Я подошел к кормовой переборке и открыл раздвижные двери, превращавшие эту часть спальни в один огромный гардероб.

Мисс Сьюзен Бересфорд, отметил я, определенно не ограничивала себя в нарядах. Тут было около шести-семи десятков вешалок, и готов поспорить, ни на одной из них не висело ничего дешевле двухсот-трехсот долларов. Я с трудом пролез в скопление «Баленсиаг», «Диоров» и «Живанши» и осмотрел их со всех сторон. Ничего.

Закрыв раздвижные дверцы, я подошел к небольшому, стоящему в углу платяному шкафу. Он был забит мехами, шубами, накидками, палантинами. Зачем понадобилось тащить их с собой в круиз по Карибскому морю, было для меня загадкой. Я положил руку на особенно великолепное длиннополое изделие, сдвигая его в сторону, чтобы заглянуть за него, когда услышал слабый щелчок дверной ручки и знакомый голос произнес:

– Норка и правда просто чудо, не так ли, мистер Картер? И стоит ровно столько, сколько вы зарабатываете за два года.

Глава 3

Вторник, 21:30 – 22:15

Сьюзен Бересфорд на самом деле была красавицей, спору нет. Идеальный овал лица, высокие скулы, блестящие каштановые волосы, брови чуть темнее, зеленющие глаза, каких не сыскать больше на всем белом свете: от нее потеряли голову все офицеры корабля, даже те, которых она нещадно изводила. Ну то есть все, кроме Картера. Неизменно отстраненно-ироничное выражение лица вкупе с любовью к развлечениям за чужой счет меня к себе не располагает.

Правда, в тот момент она себе изменила: ни иронии, ни отстраненности я на ее лице не заметил. На тронутых загаром щеках от гнева, а может, и от страха горели два темно-пунцовых пятна, а губы дрожали, будто бы готовясь искривиться в гримасе отвращения, как у человека, заметившего мерзкого насекомого у себя под подушкой. То, как дернулся уголок ее рта, было видно невооруженным глазом. Я отпустил норку и закрыл дверь шкафа.

– Нельзя же так пугать! – укорил ее я. – Вам следовало постучаться.

– Мне следовало… – Она поджала губы, ей все еще было не до смеха. – Что вы собирались сделать с этим манто?

– Ничего. Я не ношу норку, мисс Бересфорд. Она мне не идет. – Я улыбнулся, она нет. – Могу объяснить.

– Уверена, что можете. – Она развернулась в дверном проеме, собираясь скрыться в коридоре. – Но думаю, будет лучше, если вы объяснитесь с моим отцом.

– Как вам будет угодно, – легко согласился я. – Только, пожалуйста, поторопитесь. У меня срочное дело. Вот, позвоните по телефону. Или мне самому?

– Оставьте телефон в покое! – раздраженно отмахнулась она, вздохнув, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Я вынужден был признать, что любая дверь, даже обшитая роскошными панелями дверь «Кампари», выглядит вдвое прекрасней, когда к ней прислоняется Сьюзен Бересфорд. Она покачала головой, затем снизу-вверх посмотрела на меня своими поразительно зелеными глазами. – У меня богатое воображение, мистер Картер, но образ нашего уважаемого старшего помощника, гребущего на спасательной шлюпке к какому-нибудь необитаемому острову с моей норкой на корме, никак не укладывается в моем сознании. – (Начинает приходить в себя, с сожалением отметил я.) – Да и, вообще говоря, зачем она вам? Вон в том выдвижном ящике лежат драгоценности, наверное, не меньше чем на пятьдесят тысяч долларов.

– Это я проглядел, – признался я. – Ящики проверять не стал. Я ищу одного человека: возможно, ему стало плохо и он лежит сейчас где-нибудь без сознания, а то и хуже того. Такого ящика, в котором поместился бы Бенсон, я еще не видел.

– Бенсон? Наш старший стюард? Такой приятный мужчина? – Она сделала пару шагов в мою сторону, и мне было странным образом отрадно заметить промелькнувшую в ее глазах тревогу. – Он пропал?

Я рассказал ей все, что знал сам. Это не заняло много времени. Стоило мне закончить, как она воскликнула:

– Ну надо же! Столько шума из ничего! Он мог решить прогуляться по палубе, присесть где-нибудь в уголочке покурить, а вы почему-то первым делом начали рыскать по каютам…

– Вы не знаете Бенсона, мисс Бересфорд. Он никогда в жизни не покидал пассажирский отсек раньше одиннадцати вечера. Мы бы меньше тревожились, если бы узнали, что с мостика исчез вахтенный офицер или рулевой отошел от штурвала. Извините, я на минуту.

Я открыл дверь каюты, чтобы определить, откуда доносятся голоса, и увидел в дальнем конце коридора Уайта в компании еще одного стюарда. Радость, вспыхнувшая в глазах Уайта при виде меня, сменилась неодобрением, когда он заметил возникшую за моей спиной в дверном проеме Сьюзен Бересфорд. Чувство приличия Уайта подверглось в тот вечер серьезным испытаниям.

– А я все гадал, где вы, сэр, – сказал он с упреком. – Мистер Каммингс отправил меня наверх. Внизу, увы, тоже ничего, сэр. Мистер Каммингс сейчас осматривает наши каюты. – Он на мгновение замер, и неодобрение на его лице уступило место беспокойству. – Что мне теперь делать, сэр?

– Ничего. Вам лично ничего делать не требуется. Будете за главного, пока мы не разыщем старшего стюарда. Сами знаете, в первую очередь следует позаботиться о пассажирах. Через десять минут пришлите стюардов к переднему входу в жилой отсек А. Один пусть обыщет офицерские каюты в носовой части, другой – в кормовой, третий – камбузы, кладовые и подсобные помещения. Только дождитесь моей команды. Мисс Бересфорд, если вы не против, я бы хотел воспользоваться вашим телефоном.

Не став дожидаться разрешения, я снял трубку, набрал номер коммутатора, попросил соединить меня с каютой боцмана и понял, что мне повезло. Он был у себя.

– Макдональд? Говорит старший помощник. Не хотел вас беспокоить, Арчи, но у нас неприятности. Пропал Бенсон.

– Старший стюард, сэр? – Было что-то бесконечно обнадеживающее в этом глубоком медленном голосе, который за двадцать лет в море ни на йоту не утратил певучих интонаций жителя Западного Хайленда; этот голос ничему не удивлялся и никогда не волновался. Удивляться или волноваться было не в характере Макдональда. Он оставался не просто моей верной опорой – на палубе корабля не было человека важнее него. И незаменимее. – Значит, вы уже обыскали каюты пассажиров и стюардов?

– Да. И ничего. Возьмите людей, вахтенных, подвахтенных, не важно, и пройдитесь по верхним палубам. По вечерам там толпится бо́льшая часть экипажа. Узнайте, не видел ли кто из них Бенсона. Или, может, видел или слышал что-нибудь необычное. Вдруг он заболел, может, упал и неудачно ударился, может, вообще вывалился за борт.

– А если мы ничего не выясним? Снова будем весь корабль перетряхивать, так я понимаю?

– Боюсь, что да. Сможете управиться за десять минут и подняться сюда?

– Вне всякого сомнения, сэр.

Я завершил звонок, потом набрал вахтенного механика, попросил его направить нескольких человек к пассажирским каютам, еще раз связался с Томми Уилсоном, вторым помощником, а потом попросил соединить меня с капитаном. Пока ждал, мисс Бересфорд снова одарила меня сладчайшей улыбкой, так и сочившейся ехидством.

– Бог ты мой! – восхищенно протянула она. – Какие мы деловые! Звонок туда, звонок сюда, все четко и по делу. Генерал Картер готовит свою кампанию. Старший помощник открывается мне новой стороной.

– Много ненужной суеты, – сказал я извиняющимся тоном. – Особенно из-за стюарда. Но у него есть жена и трое ребятишек, которые в нем души не чают.

Мисс Бересфорд покраснела до корней своих каштановых волос, и на мгновение мне показалось, что она сейчас размахнется и влепит мне затрещину. Но она развернулась на каблуках, прошла по пушистому ковру через всю комнату и, остановившись у окна, вгляделась в темноту. Я раньше и не догадывался, что спина способна выражать целую гамму эмоций.

Затем к телефону подошел капитан Буллен. Говорил он, как обычно, хрипло и отрывисто, но даже металлическая безликость телефонной связи не могла скрыть его обеспокоенности.

– Как успехи, мистер?

– Никак, сэр. Я собрал поисковую группу. Разрешите начать через пять минут?

Последовала пауза, затем он ответил:

– Видимо, придется. Сколько времени это у вас займет?

– Минут двадцать, полчаса.

– Вы ведь поторопитесь?

– Сомневаюсь, что Бенсон от нас прячется, сэр. Если он приболел или поранился или ему зачем-то понадобилось срочно покинуть пассажирский отсек, думаю, мы найдем его в каком-нибудь видном месте.

Буллен хмыкнул:

– Я ничем не могу помочь? – Ответа здесь как будто и не требовалось.

– Ничем, сэр. – Зрелище снующего по верхней палубе капитана, заглядывающего под чехлы спасательных шлюпок, подорвало бы доверие пассажиров к «Кампари».

– Хорошо, мистер. Если понадоблюсь, буду в телеграфном салоне. Постараюсь отвлечь пассажиров на время ваших поисков. – Это заявление доказывало, что капитан озабочен всерьез, не на шутку. Да он скорее зашел бы в клетку с бенгальскими тиграми, чем согласился вести светские беседы с пассажирами.

– Отлично, сэр. – Я повесил трубку.

Сьюзен Бересфорд снова пересекла комнату и встала рядом со мной, ввинчивая сигарету в нефритовый мундштук едва ли не в фут длиной. Мундштук безотчетно меня раздражал, как раздражало меня все в мисс Бересфорд, и не в последнюю очередь то, как она стояла, уверенно ожидая, что я поднесу ей огонь. Интересно, когда мисс Бересфорд в последний раз доводилось самой зажигать себе сигарету? Давненько, подумал я, когда в радиусе сотни ярдов от нее не оказалось ни одного представителя мужского пола. Она закурила, лениво выпустив облачко дыма, и уточнила:

– Значит, поисковая группа? Вечер обещает стать интересным. Можете на меня рассчитывать.

– Сожалею, мисс Бересфорд, – сказал я без тени сожаления в голосе. – Это наше внутреннее дело. Капитан не одобрит.

– Как и его старший помощник, так ведь? Не утруждайтесь с ответом. – Она задумчиво посмотрела на меня. – Не хотите, чтобы я вам жизнь облегчила, могу, наоборот, усложнить. Что, например, скажете, если я сниму трубку и сообщу своим родителям, что только что застала вас роющимся в наших личных вещах?

– Я только за, леди. Я знаю ваших родителей. С удовольствием посмотрю, как вас отшлепают за то, что вы ведете себя как избалованный ребенок, когда в опасности жизнь человека.

В тот вечер румянец на ее высоких скулах то загорался, то угасал, точно неоновая вывеска. Сейчас он снова вспыхнул: она вовсе не была такой сдержанной и отстраненной, как бы ей хотелось выглядеть. Затушив только что зажженную сигарету, мисс Бересфорд тихо спросила:

– А что, если я пожалуюсь на вас капитану за проявление неуважения к гостям?

– Тогда не стойте и не мелите попусту языком. Телефон рядом. – Когда она не сделала ни малейшего движения в сторону телефонного аппарата, я продолжил: – Откровенно говоря, леди, мне отвратительны вы и вам подобные. Вы пользуетесь огромным состоянием своего отца и собственным привилегированным положением пассажира «Кампари», чтобы подшучивать, чаще всего зло, над членами экипажа, которые не могут ответить вам тем же. Они должны молча все это проглатывать, потому что они вам не ровня. У большинства из них нет круглого счета в банке, зато есть семья, которую нужно кормить, мать, нуждающаяся в помощи. Они знают, что должны улыбаться, когда мисс Бересфорд отпускает шуточки на их счет, ставит их в неловкое положение или злит, потому что в противном случае мисс Бересфорд и ей подобные сделают все, чтобы они вылетели с работы.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросила она, неожиданно замерев.

– Мне нечего добавить. Злоупотребление властью, даже в таких мелочах, недостойно. А когда кто-нибудь вроде меня рискнет дать вам отпор, вы пригрозите ему увольнением, потому как этим все и закончится. И это хуже чем недостойно – это подло.

Я повернулся и направился к двери. Сперва найду Бенсона, а потом скажу Буллену, что ухожу. Хватит с меня «Кампари».

– Мистер Картер!

– Да? – Я обернулся, но руку с дверной ручки не убрал.

Механизм, подсвечивающий ее щеки, явно работал на износ. На этот раз даже загар не мог скрыть ее бледность. Она подошла и положила ладонь мне на предплечье. Ее рука была не слишком твердой.

– Мне очень-очень жаль, – сказала она тихим голосом. – Я и не подозревала. Мне нравятся шутки, но не злые. Я думала… ну, я думала, что это безобидно и никто не против. И мне бы в голову не пришло лишать кого-либо работы.

– Ха! – выпалил я.

– Вы мне не верите. – Все тот же тихий голос, на моем предплечье по-прежнему ее ладонь.

– Конечно верю, – неубедительно соврал я, а потом посмотрел ей в глаза, что было серьезной и опасной ошибкой, потому как я впервые заметил, что эти большие зеленые глаза обладают странной способностью лишать мужчину самообладания и твердости духа, отчего у того может перехватить дыхание. У меня, во всяком случае, дыхание перехватило. – Конечно верю! – повторил я с убежденностью, которая поразила даже меня самого. – Пожалуйста, простите за грубость, но мне нужно спешить, мисс Бересфорд.

– Можно мне пойти с вами? Ну пожалуйста!

– Да пропади все пропадом! Хорошо! – раздраженно бросил я. Сумев оторвать взгляд от ее глаз, я снова начал свободно дышать. – Идите, если так хотите.

В переднем конце коридора, сразу за входом в каюту Сердана, я наткнулся на Каррераса-старшего. Он курил сигару с тем довольным и удовлетворенным видом, который неизменно возникал у пассажиров после тесного общения с шедеврами Антуана.

– Ах вот вы где, мистер Картер! – воскликнул он. – А я все гадал, почему вы не вернулись к столу. Позвольте спросить, что случилось? У входа в пассажирский отсек толпится не меньше дюжины членов экипажа. Мне казалось, правила запрещают…

– Они ожидают меня, сэр. Бенсон – вам, вероятно, еще не представилось возможности с ним познакомиться, это наш старший стюард, – так вот он пропал. Снаружи собралась поисковая группа.

– Пропал? – Его седые брови поползли вверх. – Что за чертовщина… Ну конечно, вы понятия не имеете, что с ним приключилось, иначе не стали бы устраивать эти поиски. Могу я чем-то помочь?

Я замешкался, вспомнив мисс Бересфорд, которая уже пробила себе дорогу в ряды помощников, и понял, что теперь никак не смогу остановить пассажиров, желающих внести свою лепту в поиски.

– Спасибо, мистер Каррерас. Вы, похоже, наблюдательны и имеете острый глаз.

– Мы с вами одной породы, мистер Картер.

Я пропустил его загадочное замечание мимо ушей и поспешил к выходу. Безоблачная ночь, небо, как обычно усыпанное невероятным количеством звезд, нежный теплый ветерок с юга. Поперечная зыбь на море не была сильной, ничего такого, с чем не смогли бы справиться наши стабилизаторы системы «Денни-Браун». Им нипочем скомпенсировать тридцатиградусный крен судна на двадцать пять градусов. От скрытой в тени переборки отделился черный силуэт. Ко мне подошел Арчи Макдональд, боцман. При всей своей внушительной комплекции и пятнадцати стоунах⁵ веса он двигался легко, как танцор.

– Есть успехи, боцман? – спросил я.

– Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. А сегодня вечером, между восьмью и девятью, на палубе было не меньше дюжины человек.

– Мистер Уилсон, случайно, не здесь? Ага, вот он. Мистер Уилсон, возьмите парней из машинного отделения и трех матросов. На вас главная палуба и все, что ниже. Теперь вы уже должны знать, где искать, – с горечью добавил я. – Макдональд, мы с вами займемся верхними палубами. Левый борт ваш, правый – мой. С каждым два матроса и кадет. У нас полчаса. Встречаемся здесь.

Одного человека я направил осмотреть шлюпки. Зачем Бенсону забираться в шлюпку, я даже представить себе не мог, но шлюпки всегда почему-то привлекают тех, кто хочет спрятаться, хотя непонятно, чего бы ему вдруг взбрело в голову прятаться; другого отправил обыскать надстройку за мостиком. Сам я с Каррерасом начал обходить помещения на шлюпочной палубе, штурманскую, флагманскую и радарную рубки. Рыжик, наш младший матрос, отправился на корму в сопровождении мисс Бересфорд, которая, вероятно, догадалась, и правильно, что я не в настроении терпеть ее общество. Зато Рыжик крайне обрадовался. Это было в его духе. Что бы Сьюзен Бересфорд ни говорила ему или о нем, его это совершенно не задевало. Он был ее рабом и не считал нужным скрывать это. Если бы она попросила его просто развлечения ради сигануть в трубу нашего парохода, он бы счел это за честь. Я запросто мог представить, как он рыщет по верхним палубам в тесной компании Сьюзен Бересфорд, а лицо парня сравнялось цветом с его огненной шевелюрой.

Выйдя из радарной рубки, я буквально налетел на него. Он запыхался, как будто пробежал марафон, и я понял, что был не прав насчет оттенка его физиономии: в полумраке палубы она казалась серой, как старая газета.

– Радиорубка, сэр! – задыхаясь, выдохнул он и схватил меня за руку. В обычных обстоятельствах он бы никогда себе такого не позволил. – Пойдемте быстрее, сэр. Пожалуйста.

Я и так уже перешел на бег.

– Вы нашли его?

– Нет, сэр. Там мистер Браунелл. – (Браунелл был нашим старшим радистом.) – С ним что-то не так.

За десять секунд я домчался до рубки, проскользнул мимо бледного силуэта Сьюзен Бересфорд, стоявшей прямо за дверью, перескочил через комингс⁶ и остановился.

Браунелл уменьшил яркость реостата, и рубка тонула в полумраке. Довольно частая практика среди радистов, несущих ночную вахту. Сам он склонился над столом, уронив голову на правую руку. Мне были видны лишь его плечи, темные волосы и плешь, отравлявшая всю его жизнь. Левая рука мужчины была вытянута, пальцы едва касались телефона для связи с мостиком. Телеграфный ключ находился в нажатом положении. Я на пару дюймов сдвинул его правую руку вперед. Передача сигнала прекратилась.

Я попытался нащупать пульс на запястье вытянутой левой руки. Потом на шее сбоку. После чего повернулся к Сьюзен Бересфорд, по-прежнему стоявшей в дверях:

– У вас есть с собой зеркало?

Она молча кивнула, порылась в сумочке, достала пудреницу и открыла ее. В крышке обнаружилось зеркальце. Я выкрутил реостат на полную, и радиорубку залил яркий свет. Слегка повернув голову Браунелла, я секунд десять подержал зеркальце около рта и ноздрей, посмотрел на него и отдал обратно.

– С ним действительно кое-что не так, – неестественно ровным голосом проговорил я. – Он мертв. По крайней мере, я думаю, что он мертв. Рыжик, немедленно приведи мне доктора Марстона. В это время он обычно в телеграфном салоне. И сообщи капитану, если он там. Больше никому ни слова.

Рыжик исчез, а на его месте, рядом со Сьюзен Бересфорд, возникла новая фигура. Каррерас. Он остановился, занеся ногу над комингсом.

– Бог ты мой! Бенсон!

– Нет, Браунелл. Радист. Мне кажется, он мертв. – На тот маловероятный случай, если Буллен еще не спустился в салон, я снял трубку с телефона внутренней связи с надписью «Каюта капитана» и стал ждать ответа, глядя на распростертого на столе мертвеца. Средних лет, жизнерадостный весельчак, с единственным безобидным пунктиком – необычайной озабоченностью собственной внешностью, которая однажды даже толкнула его на покупку накладки для маскировки своей плеши – хотя общественное мнение на корабле впоследствии вынудило его отказаться от нее, Браунелл был одним из самых популярных и искренне любимых офицеров на «Кампари». Да уж, теперь говорить о нем придется только в прошедшем времени. Я услышал щелчок снимаемой трубки.

– Капитан? Говорит Картер. Не могли бы вы спуститься в радиорубку? Прямо сейчас, пожалуйста.

– Бенсон?

– Браунелл. Полагаю, что он мертв, сэр.

Последовала пауза, затем щелчок. Я повесил трубку и потянулся к другому телефону, который был подключен напрямую к каютам радистов. У нас было три радиста, и тот, кто нес вахту с полуночи до четырех часов утра, обычно вместо ужина в столовой отправлялся к себе на койку. В трубке раздался голос:

– Питерс слушает.

– Говорит старший помощник. Сожалею, что пришлось вас побеспокоить, но вам нужно немедленно подняться в радиорубку.

– В чем дело?

– Узнаете на месте.

Верхний свет казался чересчур ярким для помещения, в котором находится покойник. Я приглушил свет, и ослепительно-белое сияние сменилось спокойным желтым свечением. В дверном проеме возникла физиономия Рыжика. Он уже не выглядел мертвенно-бледным, но, может, все дело было в приглушенном свете.

– Врач сейчас подойдет, сэр, – выдал он, едва переводя дыхание. – Только захватит из лазарета свой чемоданчик.

– Спасибо. Будь добр, сходи за боцманом. И не носись ты так, Рыжик. Спешка уже ни к чему.

Когда он ушел, Сьюзен Бересфорд тихо спросила:

– Что тут произошло? Что… что с ним случилось?

– Вам не следует здесь находиться, мисс Бересфорд.

– Что с ним случилось? – повторила она.

– Это должен установить судовой врач. Мне кажется, смерть наступила внезапно. Сердечный приступ, коронарный тромбоз, что-то в этом роде.

Она поежилась, но ничего не ответила. Мне мертвецы были не в диковинку, но ледяное покалывание в затылке, прокатившееся россыпью мурашек по спине, тоже заставило меня поежиться. Теплый пассатный ветерок всего за несколько минут стал ощущаться прохладнее, гораздо прохладнее.

Появился доктор Марстон. Доктор Марстон никогда не срывался на бег, никогда никуда не спешил: это был неторопливый, размеренный человек с неторопливой, размеренной походкой. Густая грива седых волос, аккуратно подстриженные седые усы, необычайно гладкое для столь преклонного возраста лицо без морщин, спокойные, внимательные, ясные глаза с удивительно цепким взглядом. Вы сразу инстинктивно понимали: вот этому врачу можно всецело довериться, что лишний раз доказывало – коли желаете себе блага, на инстинкты полагаться нельзя. Хотя стоит признать, даже от одного взгляда на него больной чувствовал облегчение, и это было замечательно, но пойти дальше и вручить свою жизнь в его руки было совсем другим, весьма рискованным предприятием, потому что обратно свою жизнь вы, скорее всего, могли и не получить. Его пытливый взгляд ни разу не впился жадно в страницы «Ланцета», еще с довоенной поры не зацепился ни за одно достижение медицины. Да и зачем ему это? Они с лордом Декстером ходили в одни и те же частные школы, учились в одном университете. Пока доктор мог удержать в руке стетоскоп, за свою работу он мог не беспокоиться. И если уж начистоту, когда дело доходило до лечения богатых, страдающих ипохондрией старушек, ему не было равных на всем белом свете.

– Ну-с, Джон, – прогудел он. За исключением капитана Буллена, он обращался ко всем офицерам корабля по имени, словно директор частной школы обращается к своему подающему надежды ученику, за которым тем не менее надо постоянно приглядывать. – Что у вас стряслось? Красавчик Браунелл занемог?

– Боюсь, что все еще хуже, доктор. Умер.

– Боже милостивый! Браунелл? Умер? Дайте-ка посмотрю. Прибавьте, пожалуйста, света, Джон. – Он плюхнул на стол свой чемоданчик, выудил из него стетоскоп, послушал Браунелла там и сям, пощупал пульс и со вздохом выпрямился. – В расцвете лет, Джон. И уже довольно давно. Здесь жарко, но я бы сказал, что он скончался больше часа назад.

В дверях я заметил темный силуэт капитана Буллена. Он стоял молча, прислушиваясь к разговору.

– Сердечный приступ, доктор? – рискнул предположить я. Все же он не был совсем уж несостоятелен как врач, просто на четверть века отстал от жизни.

– Дайте-ка посмотрю, дайте-ка посмотрю, – повторял он, поворачивая голову Браунелла и разглядывая ее в упор. Ему пришлось разглядывать ее в упор. Доктор этого не знал, но на корабле ни для кого не было секретом то, что, несмотря на всю пытливость его голубых глаз, он был близорук как крот, а очки носить отказывался. – Ага. Поглядите-ка сюда. Язык, губы, глаза, а главное, цвет лица. Тут не может быть никаких сомнений, никаких. Кровоизлияние в мозг. Обширное. В его-то годы. Сколько ему, Джон?

– Сорок семь или восемь. Что-то около того.

– Сорок семь. Всего сорок семь. – Доктор покачал головой. – Смерть забирает все более молодых. Вот она, жизнь в постоянном напряжении.

– А эта протянутая рука, доктор? – уточнил я. – Он же тянулся к телефону. Думаете…

– Увы, это лишь подтверждает мой диагноз. Почувствовал неладное, попытался позвать на помощь, но все произошло слишком быстро. Вот же бедолага наш Красавчик Браунелл! – Он обернулся и заметил маячившего в дверях Буллена. – А, вот и вы, капитан. Скверное дело, очень скверное.

– Скверное, – угрюмо согласился Буллен. – Мисс Бересфорд, вам нельзя здесь находиться. К тому же вы замерзли и дрожите. Сейчас же возвращайтесь к себе в каюту. – Когда капитан Буллен говорил таким тоном, все миллионы Бересфордов казались сущим пустяком. – Попозже доктор Марстон занесет вам успокоительное.

– Возможно, мистер Каррерас будет столь любезен… – начал я.

– Конечно, – тут же подхватил мою мысль Каррерас, – для меня будет честью проводить юную леди до ее каюты.

Он коротко поклонился и предложил ей руку. Она с нескрываемой радостью ухватилась за нее, и они удалились.

Спустя пять минут порядок в радиорубке был восстановлен. Питерс занял место покойника, доктор Марстон вернулся к своему излюбленному времяпровождению – светской болтовне и распитию спиртного в компании наших миллионеров, капитан отдал мне распоряжения, которые я в свою очередь передал боцману, а Браунелл, завернутый в парусину, отправился в плотницкую.

Я задержался в радиорубке еще на несколько минут: перебросился парой слов с потрясенным до глубины души Питерсом и мельком взглянул на последнюю поступившую радиограмму. Все радиограммы записывались в двух экземплярах: оригинал шел на мостик, а копия подкалывалась в журнал ежедневного учета.

Верхний листок не содержал ничего важного, просто предупреждение об ухудшении погоды к юго-востоку от Кубы, которое могло или не могло перерасти в ураган. Обычное дело, да и слишком далеко, чтобы нас обеспокоить. Я взял блокнот с бланками для радиограмм, лежавший у локтя Питерса:

– Я могу его забрать?

– Берите. – Он все еще был слишком расстроен, чтобы поинтересоваться, зачем он мне понадобился. – У нас таких еще много.

Я оставил Питерса в радиорубке, походил некоторое время взад-вперед по палубе, потом направился в каюту капитана, куда мне было велено явиться, когда я закончу. Буллен сидел на своем обычном месте за столом, на диванчике расположились Каммингс и старший механик. Присутствие Макилроя, приземистого, плотно сбитого уроженца Ньюкасла, выражением лица и прической смахивающего на приятеля Робин Гуда Брата Тука, означало, что капитан встревожен настолько, что собрал военный совет. Гениальность Макилроя не ограничивалась поршневыми двигателями. За пухлым улыбчивым лицом скрывался, пожалуй, самый острый ум на «Кампари», и это учитывая мистера Джулиуса Бересфорда, который явно обладал незаурядным интеллектом, раз смог сколотить состояние в триста миллионов долларов, или сколько там у него было.

– Присаживайтесь, мистер, присаживайтесь, – проворчал Буллен. «Мистер» вовсе не означало, что я сегодня в немилости, просто служило очередным свидетельством обеспокоенности капитана. – Что с Бенсоном?

– Никаких следов.

– Вот же чертов рейс! – Буллен подтолкнул в мою сторону поднос с виски и бокалами. – Угощайтесь, мистер. – Непривычная для него щедрость была еще одним доказательством того, что он не на шутку обеспокоен.

– Спасибо, сэр. – Я от души угостился – все же такая возможность выпадала нечасто – и спросил: – Что мы будем делать с Браунеллом?

– Что, черт возьми, вы хотите сказать этим своим: «Что мы будем делать с Браунеллом?» Родственников у него нет, уведомлять некого, никаких согласий получать не нужно. В правление уже сообщили. Будет погребение в море, на рассвете, пока пассажиры еще спят. Чтобы не испортить им этот окаянный рейс.

– Не лучше было бы доставить его в Нассау, сэр?

– Нассау? – Капитан уставился на меня поверх своего бокала, затем осторожно поставил его на стол. – Ну умер человек и умер, чего сразу с ума сходить?

– В Нассау или на любую другую британскую территорию. Или же в Майами. В любое место, где мы сможем привлечь компетентные органы, полицию к расследованию.

– Расследованию чего именно, Джонни? – поинтересовался Макилрой, склонив набок голову, отчего стал похож на толстого пузатого филина.

– Да, чего именно? – спросил Буллен с совершенно другой интонацией. – Только потому, что поисковая группа еще не нашла Бенсона, вы…

– Я отозвал поисковую группу, сэр.

Буллен отодвинулся с креслом назад и, выпрямив руки, положил ладони на стол.

– Значит, вы отозвали поисковую группу, – мягко проговорил он. – А кто, черт возьми, дал вам право на подобные вольности?

– Никто, сэр. Но я…

– Зачем вы это сделали, Джонни? – очень-очень тихо спросил Макилрой.

– Потому что мы никогда уже не найдем Бенсона. То есть живым. Бенсон мертв. Убит.

Секунд десять никто ничего не говорил. Тишину нарушал громкий шум прохладного воздуха, вырывавшегося из вентиляционной решетки под потолком.

– Убит? – сурово уточнил капитан. – Бенсон убит? Вы сами-то в себе, мистер? Что значит «убит»?

– Это значит, что его убили.

– Убили? Убили? – Макилрой беспокойно заерзал на своем диванчике. – Вы его видели? У вас есть доказательства? Откуда вы можете знать, что его убили?

– Я его не видел. И у меня нет никаких доказательств. Ни единой улики. – Я мельком заметил, что начальник хозяйственной службы сидит, сцепив руки, и не спускает с меня глаз, и вспомнил, что Бенсон едва ли не двадцать лет является его лучшим другом. – Но у меня есть доказательства того, что Браунелл был убит сегодня вечером. И я могу связать эти два убийства.

На этот раз молчание растянулось на минуты.

– Вы спятили, – наконец с суровой убежденностью резюмировал Буллен. – Теперь, значит, Браунелла тоже убили. Точно спятили, совсем умом тронулись. Вы хоть слышали, что сказал доктор Марстон? Обширное кровоизлияние в мозг. Ну конечно, он всего лишь врач с сорокалетним стажем. Откуда ему знать…

– А может, дадите мне самому во всем разобраться, сэр? – перебил его я в не менее грубой манере. – Я знаю, что он врач. Также знаю, что у него неважно со зрением. А у меня оно отличное. Я заметил то, что он проглядел: грязное пятнышко сзади на воротничке рубашки Браунелла. На этом корабле хоть кто-нибудь когда-нибудь видел Браунелла с грязным воротничком? Не зря же его прозвали Красавчиком Браунеллом. Его с огромной силой ударили чем-то тяжелым по затылку. Еще я обратил внимание на почти незаметное потемнение на коже под левым ухом – заметил, когда он еще лежал в рубке. Когда мы с боцманом перенесли его в плотницкую, то там мы его вместе осмотрели. Нашли такой же небольшой синяк под правым ухом и крупинки песка под воротником. Его оглушили мешком с песком, а потом, когда он потерял сознание, ему пережимали сонную артерию, пока он не умер. Сходите убедитесь сами.

– Я пас, – пробормотал Макилрой. Было видно, что даже его обычно отменная выдержка пошатнулась. – Я пас. Я вам верю. Безоговорочно. Все это легко проверить. Так что я верю, но принять все равно не могу.

– Черт меня подери! – Буллен сжал кулаки. – Но ведь доктор сказал, что…

– Я не медик, – перебил его Макилрой. – Но могу предположить, что симптомы в обоих случаях весьма схожи. Тут нет вины старины Марстона.

Буллен пропустил его слова мимо ушей и смерил меня тяжелым коммодорским взглядом.

– Слушайте, мистер, – медленно проговорил он. – Что-то вы запели на новый лад. Когда я был там, вы согласились с доктором Марстоном. Даже сами предположили, что не выдержало сердце. И вида не подали, что…

– Там присутствовали мисс Бересфорд и мистер Каррерас, – вмешался я. – Я не хотел, чтобы они заподозрили неладное. Если по кораблю разнесется слух, – а это было бы неизбежно – о том, что мы заподозрили убийство, то убийцы будут вынуждены нанести следующий удар, и не тянуть с ним, чтобы предупредить любое действие с нашей стороны. Не знаю, что бы они там выкинули, но, судя по уже случившемуся, что-то чертовски малоприятное.

– Мисс Бересфорд? Мистер Каррерас? – Буллен перестал сжимать кулаки, но было видно, что надолго его выдержки не хватит. – Мисс Бересфорд вне подозрений. Но вот Каррерас? И его сын? Только сегодня поднялись на борт, и к тому же при весьма необычных обстоятельствах. Может, там есть какая-нибудь связь.

– Нет там ничего. Я проверил. Каррерасы, и старший, и младший, все два часа до того, как мы обнаружили Браунелла, провели либо в телеграфном салоне, либо в обеденном зале. У них стопроцентное алиби.

– Вдобавок это было бы слишком очевидно, – согласился Макилрой. – Мне кажется, капитан, нам пора снять перед мистером Картером шляпы: пока мы тут сидели сложа руки, он бегал по всему кораблю и активно шевелил мозгами.

– А что Бенсон? – спросил капитан Буллен, не выказывая ни малейшего желания снимать свой головной убор. – Как быть с Бенсоном? Как он вписывается во все это?

– Вот так. – Я толкнул ему через стол блокнот с отрывными телеграфными бланками. – Я проверил последнюю радиограмму, отправленную на мостик. Обычная метеосводка. Время: «двадцать ноль семь». Но позднее в этом блокноте было записано еще одно сообщение, как обычно через копирку. Слов не разобрать, но специалистам с современным криминалистическим оборудованием прочесть его – пара пустяков. Я смог разобрать только отпечаток двух последних цифр. Посмотрите сами. Он довольно четкий. Тридцать три, что значит: «двадцать тридцать три». Именно в это время пришло сообщение, причем настолько срочное, что, вместо того чтобы по заведенному порядку дождаться рассыльного с мостика, Браунелл сразу же решил передать его по телефону. Вот почему, когда мы его нашли, его рука была протянута к телефону, а не потому, что он внезапно почувствовал себя плохо. И тут его убили. У этого неназванного убийцы не было выбора. Просто оглушив Браунелла и украв сообщение, он бы ничего не добился, так как, придя в себя, тот бы вспомнил содержание радиограммы и немедля передал бы его на мостик. Судя по всему, – добавил я задумчиво, – это было чертовски важное сообщение.

– А что Бенсон? – нетерпеливо повторил Буллен. – Как быть с Бенсоном?

– Бенсон оказался жертвой своей давнишней привычки. Хауи тут рассказывал, что Бенсон неизменно выходил покурить на палубу между половиной девятого и без двадцати пяти девять, пока пассажиры ужинают. Радиорубка находится непосредственно над тем местом, где он обычно прогуливался. Радиограмма поступила, и Браунелл был убит как раз в течение тех пяти минут. Скорее всего, Бенсон услышал или увидел что-то странное и пошел проверить. Возможно, он даже стал свидетелем убийства. Поэтому тоже должен был умереть.

– Но почему?! – взвился капитан Буллен. Он все еще не мог уложить случившееся в голове. – Почему, почему, почему?! Что было такого до крайности важного в том сообщении? Вся эта история – бред сумасшедшего! Что же, в конце концов, могло быть в той радиограмме?

– Чтобы выяснить это, нам и надо зайти в Нассау, сэр.

Буллен с отсутствующим выражением посмотрел на меня, потом на бокал, явно решил, что предпочитает его содержимое мне, точнее, тем дурным новостям, что я принес, и осушил его в два глотка.

Макилрой к своему не притронулся. Он с минуту задумчиво его разглядывал, а потом сказал:

– Вы учли почти все, Джонни, кроме одного. Дежурный радист – Питерс, не так ли? Как вы можете быть уверены, что та же самая радиограмма не придет снова? Может, она требовала подтверждения о получении? Если так и подтверждения не было, ее наверняка отправят еще раз. Где в таком случае гарантия, что Питерса не постигнет та же печальная участь?

– Гарантию, стармех, обеспечит боцман. Он сидит в укромном уголке, в тени, не далее чем в десяти ярдах от радиорубки со свайкой в руке и жаждой убийства в сердце. Все же горцы – кровожадный народ. Вы знаете Макдональда. Господи, упокой душу смельчака, рискнувшего появиться поблизости от радиорубки.

Буллен плеснул себе еще виски, устало улыбнулся и бросил взгляд на широкую коммодорскую нашивку на своем рукаве.

– Мистер Картер, думаю, нам с вами впору обменяться кителями. – Это было самое глубокое извинение, на которое был способен капитан Буллен. И он с ним на полсуток поспешил. – Полагаете, вам понравится оказаться с моей стороны стола?

– Не имею ничего против, – согласился я. – Особенно если при этом вы возьмете на себя развлечение пассажиров.

– В таком случае оставим все как есть. – Еще одна улыбка тронула его губы и сразу бесследно исчезла. – Кто на мостике? Вроде бы Джеймисон? Лучше бы вам его сменить, старший.

– С вашего позволения, сэр, сделаю это попозже. Осталось разобраться еще с одним важным обстоятельством. Но я даже не представляю, как к нему подступиться.

– Только не говорите мне, что есть что-то еще, – мрачно произнес Буллен.

– Просто у меня было время немного поразмыслить на этот счет, вот и все. К нам в радиорубку поступило сообщение – сообщение настолько важное, что его надо было перехватить любой ценой. Но каким образом кому-то постороннему стало известно о его передаче? Радиограммы поступают на борт «Кампари» исключительно через наушники, надетые на голову Браунелла. Тем не менее некто принимал эту радиограмму в тот же самый момент, что и Браунелл. Выходит, так. Едва Браунелл закончил записывать сообщение в блокнот, как потянулся к телефону, чтобы связаться с мостиком, и не успел он до него дотянуться, как был убит. Где-то на «Кампари» есть еще один приемник, настроенный на ту же волну, и он находится в двух шагах от радиорубки, потому что подслушивающий успел добраться туда за считаные секунды. Дело за малым – найти тот приемник.

Буллен посмотрел на меня. Макилрой посмотрел на меня. Потом они оба посмотрели друг на друга.

– Но ведь радист все время меняет длину волны, – возразил Макилрой. – Откуда кому-то стало известно, на какой волне идет прием радиограммами в данный момент?

– Откуда вообще что-то кому-то может стать известно? – Я кивнул на блокнот с бланками для радиограмм на столе. – Пока мы не разберем, что там написано.

– Раз загвоздка в сообщении, – Буллен вперился взглядом в блокнот и решительно определился, – значит идем в Нассау. Дать полный ход, стармех, но прибавлять понемногу, в течение получаса, чтобы никто не заметил увеличения оборотов. Старший, свяжитесь с мостиком. Выясните наши координаты. – Пока я записывал данные, он достал карту, линейки, измерительные циркули и кивнул мне, когда я повесил трубку. – Проложите кратчайший курс.

Это не заняло у меня много времени.

– Сэр, отсюда следуем курсом сорок семь градусов приблизительно двести двадцать миль, потом ложимся на триста пятьдесят градусов.

– Прибытие?

– Ход полный?

– Конечно.

– Завтра, ближе к полуночи.

Он взял блокнот, черкал в нем с минуту, затем зачитал:

– «Управлению порта Нассау. Пароход „Кампари“. Координаты такие-то. Прибытие завтра в среду в двадцать три тридцать. Просьба вызвать полицию для немедленного расследования. Одно убийство, одно исчезновение. Срочно. Буллен, капитан». Этого должно хватить. – Он потянулся к телефону.

Я коснулся его руки:

– Тот, у кого этот приемник, может перехватывать исходящие радиограммы так же легко, как и поступающие. Они узна́ют, что мы идем по их следу. Одному богу известно, что тогда случится.

Буллен медленно перевел взгляд сначала на меня, потом на Макилроя, затем на Каммингса, так и не проронившего ни слова со времени моего появления в каюте, и наконец снова на меня. После чего разорвал радиограмму на мелкие клочки и выбросил их в мусорную корзину.

Глава 4

Вторник, 22:15 – среда, 8:45

Хоть сколько-нибудь продвинуться в расследовании тем вечером мне не удалось. Я уже придумал, с чего начну, но все упиралось в то, что мне нужно было дождаться, пока пассажиры не встанут и не покинут свои каюты. Никому не нравится, если его выдергивают из кровати посреди ночи, миллионерам в особенности.

С осторожностью подобравшись к вооруженному свайкой боцману – очень уж мне не хотелось обзавестись лишней дыркой в черепе, – я добрых пятнадцать минут кружил вокруг радиорубки, изучая ее расположение относительно других помещений корабля, как служебных, так и жилых. Радиорубка располагалась по правому борту, в носовой части, непосредственно над пассажирскими каютами палубы А. Как раз под ней находилась каюта старика Сердана. Исходя из моего предположения, убийца, даже если бы он не стал дослушивать сообщение до конца, имел в своем распоряжении не более десяти секунд, чтобы добраться до рубки от того места, где у него спрятан приемник. А это значит, что все пространство вокруг радиорубки, которое можно пересечь за десять секунд, автоматически подпадает под подозрение.

В указанных пределах помещений оказалось немало. Мостик, флагманская рубка, радиолокационная рубка, штурманская рубка и жилые каюты офицеров и кадетов. Их можно было исключить сразу. Дальше шли столовая, камбуз, кладовые провизии, офицерская кают-компания, телеграфный салон и примыкающий к нему еще один салон, гордо именовавшийся гостиной и предназначавшийся для жен и дочерей миллионеров, не разделявших горячей любви своих мужей и отцов к поглощению спиртного и изучению тикерной ленты. Я обошел их за сорок минут. Так поздно вечером в них не было ни души. Если бы существовали транзисторные приемники компактнее спичечного коробка, я бы, возможно, и мог его проглядеть, но что-нибудь покрупнее нашел бы точно.

Таким образом, оставались лишь пассажирские каюты, и главными подозреваемыми становились обитатели кают палубы А, которые располагались как раз под радиорубкой. Находящиеся одним уровнем ниже каюты палубы Б тоже были достаточно близко, но, стоило мне мысленно окинуть взглядом компанию престарелых колченогих ипохондриков, населявших эти каюты, я не нашел никого, кто мог бы домчаться до радиорубки менее чем за десять секунд. И я определенно не рассматривал женщин: кто бы ни порешил Браунелла, одновременно не только прикончил Бенсона, но и оттащил его тело в укромное место, а в том было ни много ни мало сто восемьдесят фунтов веса.

Итак, палубы А и Б. Завтра нужно будет хорошенько их прочесать. Я уповал на хорошую погоду, которая выманит пассажиров на верхние прогулочные палубы и даст стюардам возможность произвести тщательный обыск под предлогом заправки постелей и уборки кают. Ямайские таможенники, правда, один уже провели, но тогда они искали механизм длиной более шести футов, а не приемник, который в наш век миниатюризации можно было легко спрятать, скажем, в одну из тех увесистых шкатулок для драгоценностей; без них не путешествует ни одна жена миллионера.

Мы уже почти легли на курс норд-ост. Под сине-фиолетовым, густо усыпанном звездами небом «Кампари» мягко покачивался, разрезая килем тронутую мертвой зыбью водную поверхность. Мы растянули поворот на восемьдесят градусов почти на полчаса, чтобы ни один пассажир-полуночник, оказавшийся ночью на палубе, не смог определить изменение направления движения по кильватерному следу. Разумеется, все эти предосторожности оказались бы тщетными, если бы кто-то из наших пассажиров имел хоть малейшее представление о навигации по звездам или, на худой конец, базовое умение находить на небе Полярную звезду.

Я не спеша прогуливался по шлюпочной палубе вдоль левого борта, когда заметил капитана Буллена, идущего мне навстречу. Он жестом указал мне на утопавшее в густой тени местечко у одной из спасательных шлюпок.

– Так и думал, что найду вас где-нибудь неподалеку, – негромко сказал он и, сунув руку под китель, вложил мне в ладонь что-то холодное и твердое. – Надеюсь, вы знаете, как с ним обращаться.

Вороненая поверхность тускло блеснула отраженным светом звезд. Кольт, один из трех, хранившихся в стеклянном шкафчике под замком в капитанской каюте. Капитан Буллен явно осознал всю серьезность сложившегося положения.

– Знаю, сэр.

– Отлично. Засуньте его себе за пояс, или куда еще там засовывают эти чертовы штукенции. Никогда не думал, что их так дьявольски трудно на себе спрятать. А вот и запасная обойма. Молю Бога, чтобы нам не пришлось пустить их в дело.

Выходит, сам капитан тоже вооружился.

– Что с третьим револьвером, сэр?

– Не знаю… – заколебался он. – Хотел отдать Уилсону.

– Он неплохой парень. Но лучше отдайте оружие боцману.

– Боцману?! – Буллен едва не сорвался на крик, но, вовремя вспомнив о необходимости соблюдать секретность, понизил голос до заговорщического шепота. – Вы знаете правила, мистер. Это оружие можно использовать только в случае военного столкновения, нападения пиратов или мятежа. И передавать его можно только лицам в звании офицера.

– Соблюдение правил заботит меня куда меньше сохранности собственной шеи. Вам известен послужной список Макдональда. Самый молодой старшина за всю историю коммандос, длиннющий список наград. Отдайте его Макдональду, сэр.

– Посмотрим, – проворчал он. – Посмотрим… Я только что был в плотницкой. С доктором Марстоном. Впервые видел этого старого прохвоста потрясенным до глубины души. Он согласен с вами, говорит, Браунелл, вне всяких сомнений, был убит. Слушая его оправдания, можно было подумать, что он угодил на скамью подсудимых в Олд-Бейли. Но мне кажется, Макилрой был прав, когда сказал, что симптомы практически одни и те же.

– Что ж, – с сомнением сказал я, – надеюсь, сэр, это нам не аукнется.

– Что вы имеете в виду?

– Вы знаете старого дока Марстона не хуже меня, сэр. У него в жизни две страсти: ямайский ром и желание показать, что он всегда в курсе происходящего. Опасное сочетание. Помимо Макилроя, Каммингса, вас и меня, единственный, кто знает, что Браунелл умер не своей смертью, – это боцман, а он никогда не проболтается. А вот док Марстон – совсем другое дело.

– Пусть вас это не волнует, мой мальчик, – не без самодовольства успокоил меня Буллен. – Я предупредил нашего почтенного доктора: если хоть раз увижу его со стаканом рома в руке до нашего прибытия в Нассау, спишу на берег в течение недели и никакая дружба с лордом Декстером его не спасет.

Я попытался представить себе, каково это – угрожать подобным образом нашему маститому доктору с его аристократическими замашками, и потерпел бесславное поражение. Такое было уму непостижимо. Но старика Буллена заслуженно повысили до коммодора компании. Я был уверен, что свое слово он сдержит.

– Он не снимал с Браунелла ничего из одежды? – уточнил я. – Рубашку, к примеру?

– Нет. А какое это имеет значение?

– Вполне вероятно, что тому, кто душил Браунелла, удобнее всего было держать его пальцами за шею сзади. Мне кажется, сегодня полиция может снять отпечатки пальцев практически с любой поверхности, даже с некоторых видов ткани. Им не составит особого труда снять отпечатки с одного из столь любимых Браунеллом идеально накрахмаленных воротничков.

– Все-то вы подмечаете, – задумчиво произнес Буллен. – Вот только, пожалуй, призвание свое упустили. Еще что-нибудь?

– Да. Насчет похорон в море завтра на рассвете.

Последовала продолжительная пауза, и тоном донельзя измученного страдальца, собравшего все свои запасы выдержки, он спросил:

– Каких еще, к черту, похорон на рассвете? Нам нечего предъявить полиции Нассау, кроме тела Браунелла.

– Похороны состоятся завтра, сэр, – повторил я. – Но не на рассвете, а, скажем, около восьми утра, когда пассажиры уже покинут каюты и будут совершать свой утренний моцион. Вот что я имею в виду, сэр.

Я подробно объяснил ему свой план, и Буллен выслушал меня с бо́льшим спокойствием, чем можно было ожидать. Когда я закончил, он медленно кивнул раз, еще раз и еще, развернулся и, не проронив ни слова, ушел.

Я шагнул на освещенный участок палубы между двумя шлюпками и взглянул на часы. Было двадцать пять минут двенадцатого. Я пообещал Макдональду, что сменю его в полночь. Подошел к леерному ограждению, встал, опершись о него руками, рядом с ящиком для хранения спасательных жилетов и глядел, как лениво колышется мерцающая зыбь, тщетно пытаясь разгадать, что же все-таки стоит за событиями этого вечера.

Когда ко мне вернулось сознание, было без двадцати час. Очнувшись, я не сразу понял, сколько прошло времени. В тот момент я вообще ничего толком не соображал. Да и как тут соображать, когда голову как будто зажали в гигантских тисках, а глаза ослепли. Осознаёшь только эти тиски и слепоту. Слепота… Мои глаза… Состояние глаз вызывало беспокойство. Я поднял руку, пошарил по лицу и наконец их нащупал. Они были покрыты какой-то коркой, а когда я эту корку содрал, под ней обнаружилось что-то липкое. Кровь. Мои глаза были залиты кровью – кровью, которая склеивала мои веки и лишала меня возможности видеть. По крайней мере, я смутно надеялся, что виновницей моей слепоты была именно кровь.

Тыльной стороной ладони я стер еще немного крови с глаз, и зрение ко мне наконец вернулось. Видел я не слишком хорошо, не так, как обычно: звезды из привычно ярких точек на небе превратились в тусклые размытые пятнышки, будто видневшиеся сквозь покрывшееся изморозью окно. Я протянул дрожащую руку в попытке дотронуться до этого стекла, но оно вдруг растворилось и исчезло, а моя рука уперлась во что-то холодное и металлическое. Я с усилием раскрыл глаза шире и увидел, что передо мной действительно нет никакого стекла, а рукой я касаюсь нижней перекладины палубного ограждения.

Зрение мое чуть прояснилось, по крайней мере, я больше не ощущал себя слепцом. Я лежал, упершись головой в шпигаты⁷, в нескольких дюймах от шлюпбалок⁸. Что, во имя всего святого, я там делал, упершись головой в шпигаты, в нескольких дюймах от шлюпбалок? Ухитрившись подсунуть по себя обе руки и перенеся вес на один из локтей, я пьяным рывком привел себя в полусидячее положение. Это было большой, просто громадной ошибкой, потому что нестерпимая жгучая боль, сравнимая лишь с невообразимой мукой казнимого в те последние мгновения утекающей жизни, когда лезвие гильотины рассекает кости и плоть перед тем, как окончательно остановиться, огнем прокатилась от головы по шее и плечам и повалила меня обратно на палубу. Должно быть, я с силой приложился головой о железные шпигаты, но, кажется, даже не застонал.

Медленно, бесконечно медленно ко мне возвращалось сознание. В некотором роде. Я чувствовал себя так, будто тону в патоке и силюсь выплыть на поверхность со скованными руками и ногами. Следом пришло смутное осознание: что-то касается моего лица, моих глаз, моего рта. Что-то холодное, влажное и сладковатое. Вода. Кто-то обтирал мне лицо водой, с осторожностью стирая кровь с глаз. Я собрался было повернуть голову, чтобы посмотреть, кто это, смутно вспомнил, что случилось в последний раз, когда двигал головой. Вместо этого поднял правую руку и коснулся чьего-то запястья.

– Не торопитесь, сэр. Не торопитесь. – У человека с губкой рука должна быть необычайно длинной, он был от меня милях в двух, не меньше, но голос оказался знакомым. Арчи Макдональд. – Попытайтесь пока не шевелиться. Чуть-чуть погодите. С вами все будет в порядке, сэр.

– Арчи? – Мы с ним просто два бестелесных голоса, как в тумане подумалось мне. Я тоже находился где-то в паре миль отсюда. Хорошо бы мои две мили были в том же направлении, что и его. – Это вы, Арчи? – Видит бог, я в этом ни капли не сомневался. Просто хотел подстраховаться, услышать, как он это скажет.

– Я, сэр. Я сам все сделаю. – Это и вправду был боцман. За все время нашего знакомства я слышал от него эту фразу пять тысяч раз, не меньше. – Полежите только спокойно.

Я и так никуда не рвался. Пройдет не один десяток лет, прежде чем я забуду свою последнюю попытку пошевелиться. Если, конечно, протяну так долго. В данный момент мне это представлялось маловероятным.

– Шея, Арчи. – Мой голос как будто бы приблизился на несколько сот ярдов. – Мне кажется, она сломана.

– Уверен, вам так сейчас кажется, сэр, но, думаю, все может быть не так уж и плохо. Увидим.

Не знаю, сколько времени я так пролежал, наверное минуты две-три, пока боцман смывал с меня кровь. Постепенно звезды снова начали обретать былую четкость. Затем боцман просунул руку мне под плечи и начал понемногу, дюйм за дюймом, поднимать меня в сидячее положение.

Я ожидал, что гильотина упадет снова, но обошлось. На этот раз я словно попал в мясорубку, притом мясорубку с тупыми лезвиями: за считаные секунды «Кампари» успел несколько раз обернуться вокруг себя и снова лечь на прежний курс. Сорок семь градусов, насколько мне помнится. И на этот раз сознания я не терял.

– Который час, Арчи? – Вопрос глупый, но и я был не в лучшей форме. Мой голос наконец-то прозвучал совсем рядом со мной, чему я был несказанно рад.

Он повернул мое левое запястье:

– Без четверти час – по вашим часам, сэр. Думаю, вы тут не меньше часа пролежали. В тени шлюпки вас было трудно заметить.

Я попробовал сдвинуть голову вбок на дюйм и скривился от боли. Сдвинул бы на два – и голова отвалилась бы.

– Что, черт возьми, со мной стряслось, Арчи? Обморок или что? Я не помню…

– Скажете еще! – тихо и сухо ответил он. Я почувствовал, как его пальцы ощупали мне шею сзади. – Наш приятель с мешком песка снова совершил вылазку, сэр. Рано или поздно, – мечтательно добавил он, – я до него доберусь.

– Мешок с песком! – Я попытался встать, но без помощи боцмана у меня бы ничего не вышло. – Радиорубка! Питерс!

– Сейчас дежурит молодой мистер Дженкинс, сэр. С ним все в порядке. Вы сказали, что смените меня на средней ночной вахте. В двадцать минут первого я понял: что-то случилось. Так что сразу пошел в радиорубку и позвонил капитану Буллену.

– Капитану?

– А кому еще я мог позвонить, сэр? – (И правда, кому? Не считая меня, капитан был единственным офицером, который знал, что произошло на самом деле, где боцман прятался и зачем. В данный момент Макдональд, обхватив мой торс одной рукой, вел меня к радиорубке.) – Он явился тут же. Он и сейчас там, беседует с мистером Дженкинсом. Жутко переживает, боится, что вас постигла судьба Бенсона. Перед тем как я отправился на ваши поиски, он мне кое-что вручил. – Одним движением он продемонстрировал мне ствол пистолета, скрывавшийся в его огромной лапе. – Надеюсь, мне выпадет шанс воспользоваться его подарком, мистер Картер. И церемониться я не буду. Вы же понимаете, что если бы вы завалились не вбок, а вперед, то полетели бы прямиком в море?

Интересно, мрачно подумал я, почему же они – или он – действительно не столкнули меня за борт, но ничего не сказал, сосредоточившись на том, чтобы добраться до радиорубки.

Капитан Буллен ждал нас прямо за дверью, и карман его форменного кителя оттопыривался явно не потому, что он держал в нем руку. Капитан торопливо двинулся нам навстречу, вероятно, чтобы радист не услышал нашего разговора. Его реакция на мой внешний вид и на мою историю оказалась вполне ожидаемой. Он был просто вне себя от ярости. Со времени нашей встречи три года назад я еще никогда не видел его в подобном состоянии с трудом сдерживаемого гнева. Немного успокоившись, он поинтересовался:

– Вот только какого черта они не довели дело до логичного конца и не выбросили вас за борт, если уж на то пошло?

– Не было такой необходимости, сэр, – устало пояснил я. – Они не хотели меня убивать. Им нужно было просто вывести меня из игры.

В меня впился внимательный взгляд его холодных глаз.

– Вы говорите так, словно знаете, за что вас огрели.

– Знаю. По крайней мере, думаю, что знаю. – Я осторожно потер шею сзади. Теперь я был почти уверен, что, несмотря на все мои ощущения, позвоночник мне все-таки не перебили. – Сам виноват. Упустил очевидное. По большому счету мы все упустили очевидное. Поскольку они убили Браунелла, мы сделали закономерный вывод, что они же убили и Бенсона, и я потерял к Бенсону всякий интерес. Просто предположил, что они от него уже избавились. Все, что меня занимало, все, что всех нас занимало, – это проследить за тем, чтобы не допустить больше нападения на радиста, попытаться определить местонахождение приемника и выяснить подоплеку всего этого дела. Мы были уверены, что Бенсон мертв, а мертвый Бенсон нам был без надобности. Поэтому мы забыли о Бенсоне. Бенсон остался в прошлом.

– Вы что, пытаетесь намекнуть, что Бенсон был… или все еще жив?

– Да какое там жив. – Я чувствовал себя девяностолетним стариком, девяностолетним изувеченным стариком; тиски, сжимавшие мою голову, и не думали ослабевать. – Мертв, конечно, но от тела они не избавились. То ли им не подвернулось удобного случая, то ли они хотели дождаться наступления темноты. Но избавиться от него им нужно было непременно: найдя его, мы бы уже наверняка знали, что у нас на борту убийца. Скорее всего, они спрятали его в каком-нибудь укромном месте, куда мы бы даже не подумали заглянуть: забросили на крышу рубки, засунули в вентиляционную шахту, затолкали за один из шезлонгов на прогулочной палубе, да где угодно. А я оказался либо слишком близко к тому месту, где они спрятали тело, и они не могли до него добраться, либо не стали рисковать и перекидывать его за борт, пока я стоял там у ограждения. Им мешал только я. В остальном они чувствовали себя в полной безопасности. На полном ходу, с такой носовой волной, которую сейчас поднимает «Кампари», в безлунную ночь никто бы ничего не увидел и не услышал, когда они сбрасывали его за борт. Им оставалось только разобраться со мной, и они справились с этим в два счета, – закончил я с горечью.

Буллен покачал головой:

– И вы совсем ничего не слышали? Ни шороха шагов, ни хотя бы свиста дубинки в воздухе?

– Надо полагать, наш тихоня – довольно опасный тип, сэр, – задумчиво проговорил я. – Он не издал ни малейшего звука. Я и не думал, что такое возможно. И вообще, я мог потерять сознание и при падении приложиться головой о шлюпбалку. Сначала я и сам так подумал и даже выдвинул это предположение боцману. Им же буду делиться завтра со всеми интересующимися. – Я ухмыльнулся и подмигнул Макдональду, хотя подмигивать оказалось больно. – Скажу им, что вы загрузили меня работой и я отключился от переутомления.

– Зачем вообще кому-то что-то говорить? – недовольно осведомился Буллен. – Следа от удара не видно, он где-то над виском под волосами. При желании его легко замаскировать. Согласны?

– Нет, сэр. Кое-кто точно знает о том, что со мной произошел несчастный случай. И тот, кто мне его устроил, сочтет чертовски странным, если я даже не упомяну о случившемся. А вот если я ничего не буду скрывать и представлю все как едва ли не девичий обморок, есть неплохой шанс, что он поверит. Если так, за нами сохранится преимущество: мы знаем, что убийца проворачивает на борту свои грязные делишки, а он даже не подозревает, будто нам что-то известно.

– Ваш разум, – недружелюбно пробурчал капитан Буллен, – наконец-то начинает проясняться.

Когда я проснулся утром, солнце уже вовсю припекало через незашторенный иллюминатор. Моя каюта, расположенная сразу за капитанской, располагалась по правому борту, солнце светило спереди, а это значило, что мы все еще следуем курсом норд-ост. Я приподнялся на локте, чтобы взглянуть на море, так как «Кампари» мягко, но ощутимо покачивало. В этот самый момент я обнаружил, что мою шею плотно обхватывает гипсовая повязка. По крайней мере, ощущение у меня было именно такое. Я мог двигать головой не больше чем на дюйм в сторону, потом мышцы шеи сковывал спазм и вспыхивала боль, тупая, ноющая, но терпимая. Я все же попытался сдвинуть голову дальше, пересилив спазм, но мне хватило одной попытки. Дождавшись, когда каюта перестанет вращаться у меня перед глазами, а раскаленные провода в шее остынут до приемлемой температуры, я с трудом спустился койки. Если им угодно, пусть зовут меня «Картер с Кривой Шеей». Плевать.

Я подошел к иллюминатору. На по-прежнему безоблачном небе сияло солнце, белое и палящее. Оно уже поднялось довольно высоко над горизонтом, проложив по синеве моря ослепительно сверкающую дорожку. Волны были выше, длиннее и тяжелее, чем я ожидал, и набегали с правого борта. Я опустил стекло, но ветра не почувствовал, значит легкий бриз дул нам в корму, но он был слишком слаб, чтобы украсить барашками мерно вздымавшиеся волны.

Приняв душ и побрившись – никогда раньше не задумывался, как трудно бриться, когда голова практически не поворачивается, – я осмотрел рану. При свете дня она выглядела скверно, куда хуже, чем ночью: выше и позади левого виска зиял двухдюймовый порез, широкий и очень глубокий. Он довольно сильно пульсировал, и это мне совсем не нравилось. Я поднял трубку и попросил соединить меня с доктором Марстоном. Он был еще в постели, но, конечно, мог принять меня сейчас же. В столь ранний час такая готовность нашего Гиппократа оказать мне помощь была совершенно не в его характере, но, возможно, его мучила совесть за поставленный вчера вечером неверный диагноз. Я оделся, надел фуражку, щегольски сдвинул ее чуть набок, чтобы околыш не тревожил рану, и отправился к доктору.

Доктор Марстон, свежий, отдохнувший, необыкновенно ясноглазый – несомненно, благодаря предупреждению Буллена отказаться от рома, – не был похож на снедаемого угрызениями совести человека, который провел бессонную ночь, ворочаясь с боку на бок. Казалось, его даже не слишком беспокоил тот факт, что у нас на борту находился пассажир, который, если бы ему довелось честно указать свой род занятий, написал бы «убийца». Единственное, что, по-видимому, его волновало, – это вчерашняя запись в судовом журнале. Когда я сообщил ему, что никакого упоминания о Браунелле произведено не было и не будет до прибытия в Нассау и даже тогда его имя никак не будет связано с установлением причины смерти Браунелла, доктор решительно повеселел. Он выбрил небольшой участок на моей голове, вогнал под кожу обезболивающее, промыл и зашил рану, заклеил ее сверху пластырем и пожелал мне хорошего дня. На сегодня его работа была закончена.

Было без четверти восемь. Преодолев череду забортных трапов, ведущих к баку, я направился к плотницкой. Для довольно раннего утра на баке было на удивление многолюдно. Там собралось почти четыре десятка членов судовой команды – палубный персонал, механики, коки и стюарды – все они хотели проводить Браунелла в последний путь. Но это были еще не все зрители. Задрав голову, я увидел, что прогулочная палуба, огибавшая носовую надстройку «Кампари», была усеяна пассажирами. Всего человек одиннадцать-двенадцать, не так уж много, но это были почти все пассажиры мужского пола на борту, за исключением разве что Сердана и еще пары человек. Женщин среди них я не заметил. Дурные вести разлетаются быстро, и даже миллионерам нечасто выпадает возможность увидеть похороны в море. В самой середине стоял герцог Хартвелл, выглядевший настоящим морским волком – в ладно сидящей на голове фуражке Королевского яхт-клуба, шелковом шарфе и темно-синем замшевом пиджаке с медными пуговицами.

Обогнув трюм номер один, я мрачно подумал, что в старых суевериях, наверное, все же что-то есть. Бывалые моряки говорили, что мертвые зовут к себе, и покойники, которых погрузили только вчера днем и которые лежат сейчас на дне четвертого трюма, не замедлили увеличить свою компанию. Две смерти всего за несколько часов, третьей удалось избежать по чистой случайности: только потому, что я завалился на бок, а не перекувырнулся через ограждение. Я снова почувствовал ледяное прикосновение к своей шее и поежился, затем прошел в полумрак плотницкой, расположенной прямо на форпике⁹.

Все было готово. Похоронные носилки – наспех сколоченное из досок основание, семь на два фута – лежали на палубе. Красный флаг английского торгового флота, привязанный за два угла к ручкам в верхней части носилок, но свободный на другом конце, покрывал завернутую в парусину фигуру. В помещении были только боцман и плотник. Посмотрев на Макдональда, вы бы ни за что не догадались, что он не спал прошлой ночью. Он сам вызвался дежурить у рубки до рассвета. Ему также принадлежала идея выделить после завтрака двух человек драить палубу возле радиорубки хоть целый день, если потребуется, притом что вероятность нового нападения днем была минимальна. Тем временем радиорубка была закрыта и надежно заперта на висячий замок, чтобы Питерс и Дженкинс смогли присутствовать на похоронах своего товарища. Это было в порядке вещей: существовала стандартная схема, согласно которой всякий раз, когда на «Кампари» поступал сигнал бедствия или вызов на рабочей частоте, раздавался звонок либо на мостике, либо в каюте старшего радиста.

Легкая вибрация корпуса «Кампари» стихла: обороты снизились и двигатели замедлили ход до наименьшего, при котором судно при сильной зыби все еще слушается руля. По трапу спустился капитан, держа под мышкой увесистую Библию в латунном переплете. Тяжелая стальная дверь баковой надстройки по левому борту была распахнута настежь и с лязгом зафиксирована в открытом положении. Из проема выдвинулся длинный деревянный ящик, один конец которого находился на уровне просвета в борту судна. Затем Макдональд и плотник, с непокрытой головой, вынесли носилки вместе с ношей и водрузили их на ящик.

Прощальная церемония вышла предельно простой и краткой. Капитан Буллен сказал несколько слов о Браунелле, настолько правдивых, насколько это принято в подобных обстоятельствах, прочел заупокойную службу, затянул гимн «Пребудь со мной», который нестройно подхватили присутствующие, и кивнул боцману. На Королевском военно-морском флоте такие мероприятия проводятся торжественнее, но у нас на «Кампари» не было ни одного горна. Макдональд приподнял край носилок, завернутая в парусину фигура медленно выскользнула из-под красного флага и с тихим всплеском ушла под воду. Я взглянул на прогулочную палубу. Герцог Хартвелл стоял, вытянувшись по стойке смирно и приложив правую руку к козырьку своей форменной фуражки. И без того не красавец, в этой позе он являл собой смешное и жалкое зрелище. Конечно, для непредвзятого наблюдателя его вид приличествовал случаю куда больше, чем мой, но мне трудно было убедительно изображать благоговейное почтение, зная, что в морские глубины сейчас отправляются завернутые в парусину отходы машинного отделения и пятьдесят фунтов ржавой цепи, утягивающие груз на дно.

Дверь надстройки с лязгом захлопнулась, капитан Буллен передал Библию кадету, двигатели прибавили обороты, и «Кампари» вернулся к обычной жизни. Первым пунктом повестки дня был завтрак.

За три года, проведенные на борту «Кампари», мне редко доводилось видеть за завтраком в обеденном салоне более полудюжины пассажиров. Большинство из них предпочитали, чтобы завтрак им накрывали в каюте или на примыкающей к ней собственной веранде. Оказалось, что, за исключением парочки аперитивов, за которыми следует вкушение кулинарных шедевров Антуана и Энрике, ничто не пробуждает в наших пассажирах жажды общения так, как старые добрые похороны. Отсутствовало всего человек семь-восемь, не больше.

За моим столом собрались все, за исключением, конечно, колясочника Сердана. Я должен был заступить на вахту, но капитан решил, что, раз у штурвала стоит опытный рулевой, а в радиусе семидесяти миль не было ни одного клочка суши, юный Декстер, который обычно нес вахту со мной, до окончания завтрака справится сам.

Не успел я устроиться на своем стуле, как оказался под прицелом глаз-бусинок мисс Харбрайд.

– Что, бога ради, с вами случилось, молодой человек? – требовательно поинтересовалась она.

– По правде говоря, мисс Харбрайд, я и сам толком не знаю.

– Не знаете?

– Именно так. – Я пристыженно улыбнулся. – Стоял себе вчера вечером на шлюпочной палубе, а пришел в себя, лежа у шпигатов с рассеченной головой. Должно быть, ударился о шлюпбалку, когда падал. – Весь рассказ я подготовил заранее. – Доктор Марстон предположил, что меня подкосил солнечный удар и недосып. Вчера я почти весь день следил за погрузкой, и могу вас заверить, солнце пекло нещадно, а из-за сложностей, которые у нас возникли в Кингстоне, и вызванной ими задержки последние три дня я почти не спал.

– Должен заметить, что на борту «Кампари» творятся странные дела, – с серьезным видом присоединился к разговору Мигель Каррерас. – Один человек умирает от сердечного приступа или чего-то еще, другой пропадает без вести. Вы ведь до сих пор не нашли нашего старшего стюарда?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Теперь еще и вы чуть не убились. Будем надеяться, что на этом все напасти закончатся.

– Несчастья всегда приходят по трое, сэр. Так что я уверен, на этом все. У нас никогда раньше…

– Молодой человек, позвольте-ка мне на вас взглянуть, – повелительным тоном донеслось от капитанского столика. Миссис Бересфорд, моя любимая пассажирка.

Я развернулся на стуле и обнаружил, что миссис Бересфорд, обычно сидевшая ко мне спиной, смотрит в мою сторону. Расположившийся позади нее герцог Хартвелл, в отличие от предыдущего вечера, с удовольствием уделял все свое внимание Сьюзен Бересфорд. Его соседка справа в лучших традициях театрального мира редко поднималась с кровати раньше полудня. Миссис Бересфорд молча рассматривала меня секунд десять.

– Вы неважно выглядите, мистер Картер, – наконец резюмировала она. – Вы ведь в придачу себе еще и шею вывихнули? Раньше вам не пришлось бы разворачиваться на стуле, чтобы мне ответить.

– Есть немного, – признался я. – Трудно вертеть головой.

– А в довершение всего еще и повредили спину, – торжествующе добавила она. – Это заметно по тому, как вы неловко сидите.

– Она почти не болит, – смело оправдался я. Спина действительно совсем не болела, просто я еще не привык носить за поясом пистолет, и его рукоятка больно впивалась мне в ребра.

– Говорите, солнечный удар? – На ее лице отразилось неподдельное беспокойство. – И недосып. Вам следует быть в постели. Капитан Буллен, боюсь, вы совсем заморили молодого человека работой.

– Я и сам не устаю повторять это капитану, мэм, но он пропускает мои слова мимо ушей.

Капитан Буллен коротко усмехнулся и поднялся. По взгляду, которым он медленно обвел помещение, легко читалось, что ему требуются внимание и тишина. На получение желаемого результата капитану понадобилось ровно три секунды. Такой это был человек.

– Леди и джентльмены… – начал он.

Герцог Хартвелл разглядывал скатерть с таким видом, как будто ему под нос сунули тухлую рыбу. Это выражение появлялось на его лице, когда герцогу приходилось выслушивать арендаторов, просящих о снижении ренты, и капитанов торгового флота, забывающих предварять свое обращение словами «ваше сиятельство».

– Я глубоко опечален, – продолжил капитан, – событиями последних двенадцати часов. Уверен, что вы все разделяете мои чувства. Видит бог, то, что мы потеряли нашего старшего радиста, пусть его смерть и наступила по естественным причинам, прискорбно, но чтобы в тот же вечер исчез и наш старший стюард… Такого за все тридцать шесть лет, что я провел в море, еще не случалось. Мы не можем сказать с какой-либо уверенностью, что именно произошло со старшим стюардом Бенсоном, но я рискну выдвинуть предположение, которое также послужит и предостережением. Известны и описаны буквально сотни случаев, когда люди ночью падали за борт, и я почти не сомневаюсь в том, что Бенсон погиб по той же причине. Даже на самого опытного моряка, склонившегося над ограждением, вид пробегающей внизу темной воды странным образом оказывает гипнотическое воздействие. Полагаю, что-то сродни головокружению, подобное испытывает множество людей, убежденных, что, если они приблизятся, скажем, к парапету высотного здания, некая неведомая сила заставит их свалиться вниз, как бы ни протестовал рассудок. Вот только когда человек склоняется над ограждением корабля, он не боится. Просто медленно погружается в забытье. Человек всего лишь склоняется все ниже и ниже, пока неожиданно не оказывается за бортом. И тогда ему уже не спастись. – (Не самое плохое обоснование, если рассматривать его в качестве алиби или объяснения исчезновения Бенсона. Капитан ни словом не погрешил против правды.) – И поэтому, леди и джентльмены, я бы настоятельно посоветовал вам никогда не подходить к палубному ограждению без сопровождения. Буду очень вам признателен, если вы хорошенько это запомните.

Я оглядел пассажиров, насколько мне это позволила моя негнущаяся шея. Этот совет они еще долго не забудут. Их теперь силком не затащишь к ограждению «Кампари» ночью.

– Но, – с чувством продолжил Буллен, – поддавшись сейчас унынию, мы не поможем этим несчастным, да и себе окажем медвежью услугу. Я не могу просить вас сразу выбросить эти смерти из головы, но попрошу вас не слишком на них зацикливаться. На корабле, как и везде, жизнь должна продолжаться, причем на корабле, я бы сказал, в особенности. Вы здесь, на борту «Кампари», чтобы наслаждаться круизом, а наша задача – помочь вам в этом. Я был бы очень признателен, если бы вы постарались всячески поспособствовать нам в скорейшем возвращении жизни на борту в нормальное русло.

Послышался негромкий рокот одобрения, затем со своего места рядом с капитаном поднялся Джулиус Бересфорд.

– Вы не будете возражать, если я скажу несколько слов, сэр? – начал он. Бересфорд мог бы не моргнув глазом купить «Блу мейл» с потрохами, но все же просил разрешения выступить и обратился к старику Буллену «сэр».

– Разумеется, нет, сэр.

– Дело вот в чем. – За свою жизнь Джулиус Бересфорд выступил на таком множестве заседаний правлений, что теперь чувствовал себя совершенно непринужденно, обращаясь к любой аудитории вне зависимости от количества миллионов долларов на их счетах. – Я совершенно согласен со всем, что сказал наш капитан. Мистер Буллен заявил, что у него и его команды есть определенная работа, заключающаяся в том, чтобы обеспечить максимальный комфорт и удобство для пассажиров. В тех довольно печальных обстоятельствах, при которых мы встречаемся сегодня утром, думаю, что у нас, пассажиров, появилась своя работа: по возможности облегчить задачу капитана, офицеров и команды и помочь им поскорее вернуть жизнь на борту в нормальное русло. Мне хотелось бы сделать первый шаг в этом направлении и пригласить вас стать моими гостями на сегодняшний вечер. Сегодня, леди и джентльмены, моя супруга отмечает свой день рождения. – Он улыбнулся миссис Бересфорд. – Она запамятовала, какой именно. Я не могу пригласить вас на праздничный ужин, поскольку чем можно удивить тех, кто каждый вечер наслаждается изысками, созданными Антуаном и Энрике? Но мы с миссис Бересфорд будем признательны, если вы заглянете к нам на коктейли сегодня вечером. В семь сорок пять. В гостиной. Благодарю.

Я оглядел сидящих за моим столом. Мигель Каррерас слегка кивал, как будто одобряя и высоко оценивая мотивы Бересфорда. Мисс Харбрайд прямо-таки сияла от довольства: она едва не молилась на Бересфордов, и вовсе не из-за денег, а потому, что они принадлежали к одному из старейших американских семейств, за которыми стояло бог знает сколько поколений предков. Мистер Гринстрит, ее муж, изучал скатерть в своей обычной сосредоточенной манере. А Тони Каррерас, еще более красивый, чем обычно, откинулся на спинку стула и разглядывал Джулиуса Бересфорда с легким задумчивым интересом. Или, быть может, он рассматривал Сьюзен Бересфорд. Сейчас я был больше прежнего уверен в том, что у Тони Каррераса не все в порядке с глазами: было почти невозможно определить, куда они смотрят. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.

– Вы пойдете, мистер Картер? – поинтересовался он в той непринужденной манере, которая свойственна людям с увесистым банковским счетом, но без обычного налета снисходительности. Тони Каррерас мог оказаться неплохим парнем.

– К сожалению, если только ненадолго. Мне в восемь вечера заступать на вахту, – улыбнулся я. – Если к полуночи вы еще не разойдетесь, буду рад к вам присоединиться. – Черта с два я туда сунусь: в полночь я буду принимать на борту полицию Нассау. – А сейчас прошу меня извинить. Надо сменить вахтенного офицера.

На палубе я чуть было не столкнулся с рыжеволосым матросом по фамилии Уайтхед, который обычно нес со мной вахту на мостике, совмещая обязанности телеграфиста машинного отделения, впередсмотрящего, посыльного и кофевара.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросил я. Пока вахту нес Декстер, я хотел, чтобы рядом с ним было побольше цепких глаз и сметливых умов. Уайтхед обладал и тем и другим. – Ты же знаешь, что в мое отсутствие тебе запрещено оставлять мостик.

– Виноват, сэр. Но меня прислал Фергюсон. – (Фергюсон был рулевым утренней вахты.) – Мы пропустили два изменения курса, и он очень беспокоится по этому поводу.

Каждые четверть часа мы забирали по три градуса к северу, чтобы постепенно, не привлекая лишнего внимания, лечь на курс норд-вест.

– Ну и зачем дергать меня по такой ерунде? – раздраженно спросил я. – Такие вопросы вполне способен решить четвертый помощник Декстер. – Что было неправдой, но одним из недостатков совместной службы с офицером Декстером была постоянная необходимость привирать, чтобы поддерживать видимость, так сказать, цеховой солидарности.

– Да, сэр. Но на мостике его нет, мистер Картер. Он уже минут двадцать как ушел и до сих пор не вернулся.

Я грубо оттолкнул Уайтхеда в сторону и со всех ног припустил к мостику, перепрыгивая зараз по три ступеньки на трапах. Заворачивая за угол, я заметил, что Уайтхед смотрит мне вслед с очень странным выражением лица. Он, наверное, решил, что я спятил.

Глава 5

Среда, 8:45 – 15:30

Фергюсон, высокий, угрюмый смуглый кокни с лысой как бильярдный шар головой, оглянулся, когда я ворвался в рулевую рубку с правого крыла мостика. На его лице отразилось облегчение.

– Боже, как я рад вас видеть…

– Где четвертый помощник? – потребовал я ответа.

– А я почем знаю, сэр? Эти изменения курса…

– К черту изменения курса! Куда он пошел?

Фергюсон удивленно моргнул. На его лице появилось то же выражение, что несколько секунд назад было у матроса Уайтхеда, – настороженное недоумение человека, наблюдающего за помешанным.

– Не знаю, сэр. Он не сказал.

Я подошел к ближайшему телефону, вызвал обеденный салон и попросил Буллена. Капитан взял трубку.

– Говорит Картер, сэр. Не могли бы вы немедленно подняться на мостик?

Последовала недолгая пауза, потом вопрос:

– Зачем?

– Декстер пропал, сэр. Нес вахту, но двадцать минут назад ушел с мостика.

– Ушел с мостика. – Голос Буллена звучал ровно, но это явно стоило ему усилий. Декстер-младший распрощается с «Кампари», если не сможет объяснить причину своей отлучки, и никакой папа его не спасет. – Вы его еще не искали? Он может быть где угодно.

– Именно этого я и боюсь, сэр.

Раздался щелчок, и я повесил трубку. В рубку зашел юный Уайтхед. Вид у него был по-прежнему опасливый.

– Зайди к третьему помощнику, – распорядился я. – Он у себя в каюте. Передай ему от меня привет и попроси заступить на мостик на несколько минут. Фергюсон?

– Сэр? – все еще недоверчиво отозвался тот.

– Мистер Декстер перед уходом сказал хоть что-нибудь?

– Да, сэр. Он сказал что-то вроде: «Минутку, что тут за чертовщина творится?» Вроде так, точно не помню. А потом добавил: «Держись курса. Вернусь мигом», – и был таков.

– Это все?

– Все, сэр.

– Где он тогда стоял?

– На правом крыле, сэр. Прямо за дверью.

– И спустился с той же стороны?

– Да, сэр.

– Где в это время был Уайтхед?

– На левом крыле, сэр. – Выражение лица и тон Фергюсона безошибочно указывали на то, что он имеет дело с чокнутым, но старается сохранять спокойствие.

– Вы не пошли посмотреть, куда направился мистер Декстер?

– Нет, сэр… – Он запнулся. – Вернее, не сразу. Но мне это все показалось странным, и я попросил Уайтхеда посмотреть. Он ничего не увидел.

– Черт! Как долго отсутствовал мистер Декстер, прежде чем Уайтхед все-таки выполнил поручение?

– С минуту. Даже, наверное, две. Не уверен, сэр.

– Но то, что увидел мистер Декстер, находилось на корме?

– Да, сэр.

Я вышел на крыло мостика и посмотрел в сторону кормы. Ни на одной из двух нижних палуб никого не было видно. Команда уже давно закончила драить палубы, а пассажиры все еще были заняты завтраком. Никого и ничего интересного. Даже радиорубка была пуста, ее дверь закрыта и заперта на ключ. Я отчетливо видел латунный висячий замок, поблескивающий и переливающийся в лучах утреннего солнца, а «Кампари» тем временем неспешно, плавно переваливался с волны на волну.

Радиорубка! На целых три секунды я застыл как вкопанный, представляя собой, на взгляд Фергюсона, претендента на смирительную рубашку, если бы таковая имелась у нас на борту, затем помчался вниз, опять перескакивая на трапах через три ступеньки. Только грамотное торможение с моей стороны и удивительно ловкий маневр капитана уберегли наши лбы от жесткого столкновения у подножия трапа. Буллен высказал мысль, очевидно набиравшую популярность на мостике.

– Вы что, мистер, черт бы вас побрал, совсем рехнулись?!

– Радиорубка, сэр! – бросил я. – Быстрей!

Через несколько секунд я уже был на месте, Буллен следовал за мной по пятам. Я подергал за замок, добротный двойной замок американского производства, но он был надежно заперт.

Тут я заметил ключ, который торчал из скважины снизу. Попробовал провернуть его сначала в одну сторону, потом в другую, но его заклинило напрочь. Выдернуть его тоже не вышло. Я чувствовал, как Буллен тяжело дышит мне в спину.

– Какого хрена здесь происходит, мистер?! Что за бес в вас вселился?

– Минутку, сэр. – Я заметил Уайтхеда, который как раз поднимался на мостик, и жестом подозвал его. – Позови боцмана, и пусть захватит пассатижи.

– Есть, сэр. Сейчас принесу.

– Я сказал, пусть их принесет боцман! – свирепо одернул его я. – Потом попроси у мистера Питерса ключ от этой двери. Пошевеливайся!

Уайтхед тут же сорвался с места. Явно обрадовался возможности сбежать.

– Послушайте, мистер… – не выдержал Буллен.

– Декстер покинул мостик, потому что увидел что-то странное. Так сказал Фергюсон. Где еще, как не здесь, сэр?

– Почему именно здесь? Почему не…

– Посмотрите. – Я взял замок в руку. – Ключ погнут. И все, что уже произошло, было связано с этим местом.

– А окно?

– Смотрел. Без толку. – Я провел капитана за угол к единственному квадратному иллюминатору. – Занавески задернуты еще с ночи.

– А мы не можем просто выбить эту чертову стекляшку?

– А смысл? Мы уже опоздали.

Буллен странно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Полминуты прошло в молчании. С каждой секундой Буллен беспокоился все больше, а я – нет, я уже и так был обеспокоен до предела. Нарисовался Джеймисон, который направлялся на мостик, заметил нас и хотел было подойти, но Буллен жестом показал ему не отвлекаться от намеченного курса. Наконец заявился боцман с парой здоровенных монтерских пассатижей.

– Откройте эту чертову дверь! – отрывисто приказал капитан.

Макдональд попытался вытащить ключ пальцами, потерпел неудачу и пустил в ход пассатижи. С первой же попытки ключ в замке аккуратно разломился пополам.

– Отлично, – тяжело выдохнул Буллен. – Прекрасная работа.

Макдональд посмотрел на него, на меня, потом снова на зажатый пассатижами обломок ключа.

– Я его даже не повернул, сэр, – тихо ответил он. – И если это родной американский ключ, то я – англичанин, – добавил он с легким презрением и передал ключ для изучения. Металл на изломе оказался серым, шероховатым и пористым. – Кустарная работа и к тому же не слишком качественная.

Буллен сунул обломок ключа в карман.

– Второй кусок достать сможете?

– Нет, сэр. Застрял намертво. – Он порылся в карманах своих штанов и выудил оттуда ножовку. – Может, попробуем этим, сэр?

– Молодец!

Три минуты напряженной работы – дужка, в отличие от корпуса замка, была сделана из закаленной стали – и ножовка прошла насквозь. Макдональд вынул замок и вопросительно посмотрел на капитана.

– Зайдете с нами, – сказал Буллен. На лбу у него выступил пот. – Проследите, чтобы никто не приближался. – Он толкнул дверь и вошел внутрь, я последовал за ним.

Декстера мы нашли, хотя и слишком поздно. Он лежал бесформенной кучей старого тряпья, как это могут делать только мертвые: распластавшись лицом вниз на напольном покрытии, он занимал едва ли не все пространство рубки, почти не оставив нам с Булленом места.

– Мне позвать доктора, сэр? – раздался голос Макдональда с порога. Костяшки пальцев, которыми он держался за дверь, белели сквозь натянутую кожу.

– Доктора звать уже поздно, боцман, – невозмутимо ответил Буллен. И тут выдержка ему изменила, и он взорвался: – Боже мой, мистер, да когда это наконец кончится?! Он мертв, вы же видите, он мертв. Что за… какому кровожадному чудовищу могло… почему они его убили, мистер? Почему им позарез нужно было его убить? С какой целью эти изверги, черт их раздери, решили его убить?! Молодой парень, едва не ребенок, кому этот юноша успел испортить жизнь? – Многое говорило о капитане Буллене по тому, что в тот момент ему даже в голову не пришло, что покойный приходился сыном председателю правления и генеральному директору «Блу мейл». До него это дойдет позже.

– Он умер по той же причине, что и Бенсон, – объяснил я. – Увидел лишнее. – Я опустился на колени и осмотрел спину и шею трупа. Никаких отметин. Я поднял голову и спросил: – Я могу его перевернуть, сэр?

– Что ж, хуже уже не сделаешь. – Со всегда красноватого лица Буллена сошли краски, губы сжались в тонкую жесткую линию.

Поднатужившись, я сумел худо-бедно перевернуть Декстера на бок. На проверку дыхания и пульса времени тратить не стал. Когда в тебя всадили три пули, о дыхании и пульсе можно смело забыть. А судя по белой форменной рубашке с тремя аккуратными дырочками, из которых выступила кровь и вокруг которых чернели следы пороха, в него действительно выстрелили трижды. Все три пулевых отверстия можно было накрыть игральной картой. Действовали наверняка. Я поднялся на ноги, перевел взгляд с капитана на боцмана, и обратился к Буллену:

– Это выдать за сердечный приступ уже не выйдет, сэр.

– В него выстрелили трижды, – буднично заметил Буллен.

– Мы имеем дело с маньяком, сэр. – Я смотрел на Декстера, не в силах отвести глаз от его лица, искаженного мучительной гримасой понимания того, что ты находишься на пороге смерти. – Любая из этих пуль могла оказаться смертельной. Но тот, кто его убил, решил это сделать трижды. Ему просто нравится нажимать на спусковой крючок и видеть, как пули впиваются в уже мертвое тело.

– Вы уж как-то очень спокойно об этом рассуждаете, мистер. – Буллен снова странно на меня посмотрел.

– А я спокоен, – парировал я и продемонстрировал Буллену свой пистолет. – Укажите мне на того, кто это сотворил, и он прочувствует на своей шкуре все, что испытал Декстер. В точности. И к чертям капитана Буллена и внутренний регламент. Вот как я спокоен.

– Извините, Джонни, – произнес капитан и уже более жестко добавил: – Никто ничего не слышал. Как так получилось, что никто ничего не слышал?

– Он стрелял в упор, возможно даже приставив ствол вплотную к телу. Это видно по следам сгоревшего пороха. Тогда звука выстрела могло быть почти не слышно. Кроме того, все указывает на то, что этот человек или люди – профессионалы. На оружии наверняка были глушители.

– Понятно. – Буллен повернулся к Макдональду. – Боцман, вы не могли бы вы позвать сюда Питерса? Прямо сейчас.

– Есть, сэр.

Макдональд повернулся, чтобы уйти, но тут поспешно вмешался я:

– Сэр, позвольте пару слов, прежде чем боцман уйдет.

– В чем дело? – В напряженном голосе капитана сквозило нетерпение.

– Вы будете отправлять радиограмму?

– Естественно, буду. Попрошу выслать нам навстречу парочку быстроходных патрульных катеров. С той скоростью, которую могут обеспечить их газотурбинные двигатели, они доберутся до нас к полудню. А так как я сообщу им, что за последние двенадцать часов у меня на борту совершены три убийства, они примчатся как миленькие. Хватит уже в игры играть, старший. Эти липовые похороны сегодня утром должны были усыпить подозрения убийц, чтобы они подумали, будто мы избавились от единственного доказательства их вины. И что мы в итоге получили? Еще одну жертву убийства.

– Ничего не выйдет. Теперь уже слишком поздно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Убийца даже не потрудился вернуть крышку на место, перед тем как уйти, сэр. – Я кивнул на большой приемопередатчик: его металлическая крышка была сдвинута, а крепежные винты ослаблены. – Может, он спешил побыстрее отсюда убраться, может, просто знал, что нет смысла крепить ее обратно, – мы все равно рано или поздно узнаем, и скорее рано, чем поздно. – Я поднял крышку и отодвинулся в сторону, чтобы Буллен тоже мог посмотреть.

Сомневаться не приходилось: этим передатчиком больше никто и никогда не воспользуется. Внутри его была каша из разорванных проводов, погнутых железных деталей, разбитых конденсаторов и ламп. Тут хорошо поработали молотком. Гадать было нечего: молоток так и лежал среди мешанины искореженных обломков некогда мудреной начинки передатчика. Я поставил крышку на место.

– Есть аварийный передатчик, – хрипло выдавил из себя Буллен. – Там, в шкафчике под столом, с бензиновым движком. Он наверняка его не заметил.

Но убийца его очень даже заметил, он вообще был на редкость внимателен. И с молотком управляться умел. Во всяком случае, на аварийном передатчике он отвел душу даже больше, чем на основном, а вдобавок еще и движок уничтожил.

– Должно быть, наш приятель опять слушал свой приемник, – тихо заметил Макдональд. – Вот он и пришел, чтобы помешать приему радиограммы либо разбить аппаратуру, с тем чтобы больше никаких сообщений не поступало. Ему повезло: приди он чуть позже, радист бы уже вернулся на вахту, а снаружи мои люди вовсю надраивали бы палубу, и он ничего бы не смог сделать.

– По-моему, удача ему не нужна, – возразил я. – Он и так чертовски ловок. Не думаю, что можно было ожидать еще сообщений, которые его так беспокоили, но он решил перестраховаться. Он точно знал, что и Питерс, и Дженкинс присутствуют на похоронах, и, вероятно, убедился, что радиорубка заперта. Поэтому выждал, пока горизонт не расчистится, вышел на палубу, отпер рубку и зашел внутрь. А Декстер, к несчастью для себя, увидел, как он заходил.

– А что с ключом, мистер? – жестко спросил Буллен. – Ключ. Откуда он взялся?

– Сэр, помните радиотехника в Кингстоне, который проверял аппаратуру? – Еще бы он не помнил. Радиотехник позвонил на корабль и спросил, не требуется ли нам какой ремонт. И Буллен ухватился за это предложение как за небом ниспосланную возможность закрыть радиорубку и не принимать унизительные и приводящие в ярость сообщения из Лондона и Нью-Йорка. – Он провел там часа четыре. За это время можно провернуть что угодно. Он такой же радиотехник, как я – Дева Мария. У него с собой был массивный чемодан с инструментами, но единственным, так сказать, приспособлением, которым он воспользовался, была палочка сургуча, нагретая до нужной температуры. С ее помощью он сделал оттиск ключа. Но даже если он успел стащить ключ, а потом незаметно его вернуть, выпилить новый на месте он бы точно не смог. Эти американские замки слишком сложные. Потому могу предположить, что больше он там ничего не сделал.

И… мое предположение оказалось в корне неверным. Но мысль о том, что липовый радиотехник мог заниматься в радиорубке кое-чем еще, пришла мне в голову лишь много часов спустя. Она буквально лежала на поверхности, как я мог ее упустить? Пошевели я пару минут извилинами, сообразил бы непременно. Но прошло несколько часов, прежде чем я наконец все обмозговал, но к тому времени было уже слишком поздно. Слишком поздно для «Кампари», слишком поздно для его пассажиров и неимоверно поздно для значительной части его экипажа.

Мы оставили юного Декстера лежать в радиорубке и заперли дверь на новый висячий замок. После того как мы почти пять минут препирались о том, куда перенести тело, нас осенило: оставим его там, где оно находится. Все равно радиорубкой в тот день уже никто не воспользуется. Это место подойдет не хуже любого другого до тех пор, пока на борт не поднимется полиция Нассау.

Из радиорубки мы направились прямиком в телеграфный салон. Установленные там телетайпы были подключены к приемопередатчикам, настроенным на радиоволны бирж Лондона, Парижа и Нью-Йорка, но люди, хорошо знающие свое дело, такие как Питерс и Дженкинс, могли перенастроить их для приема и передачи сообщений практически на любой длине волны. Но даже Питерс с Дженкинсом ничего не могли поделать в той ситуации, с которой мы столкнулись. В салоне находилось два больших передатчика, искусно стилизованные под барные шкафы, и с обоими обошлись так же, как и с аппаратурой в радиорубке, – снаружи они остались нетронутыми, а внутри раскрошены вдребезги и не подлежали ремонту. Кто-то ночью славно потрудился: радиорубка, похоже, стояла в списке последней.

Я посмотрел на Буллена:

– С вашего позволения, сэр, мы с Макдональдом пойдем посмотрим на спасательные шлюпки. Какая уже разница, на что терять время.

Он сразу понял ход моих мыслей и кивнул. На лице у капитана Буллена начало появляться несколько затравленное выражение. Он был самым способным, самым квалифицированным капитаном в «Блу мейл», но ничто за все долгие годы обучения и службы не смогло подготовить его к такому переплету.

Мы с Макдональдом действительно впустую потеряли время. На борту имелось три спасательные шлюпки, которые были оборудованы ручными радиостанциями для экстренной связи на тот случай, если «Кампари» затонет или его придется покинуть еще по какой-то причине. Точнее, прежде были оборудованы. Но не сейчас. Радиостанции исчезли. Не нужно тратить время и крушить аппаратуру молотком, когда можно просто уронить ее за борт. Наш приятель-душегуб ничего не упустил.

Когда мы вернулись в капитанскую каюту, куда нам было приказано явиться с докладом, в царившей там атмосфере было что-то крайне неприятное. Говорят, у страха есть запах. Не знаю насчет этого, но ощутить вы его можете, и он определенно ощущался в той каюте в девять часов утра. Страх, ощущение загнанности в ловушку и уязвимости, чувство полной беспомощности перед неизвестными, но невероятно могущественными и безжалостными силами разливались в воздухе хрупким нервозным напряжением, которого, казалось, можно было коснуться.

Помимо капитана, там присутствовали Макилрой, Каммингс, а также наш второй помощник Томми Уилсон. Его пришлось поставить в известность. По словам Буллена, дело дошло до той крайности, что теперь все офицеры должны быть поставлены в известность в интересах их личной безопасности. Я не был так в этом уверен. Стоило нам войти в каюту, Буллен поднял голову. На его лице застыло мрачное выражение, но под этой маской скрывалось всепоглощающее беспокойство.

– Ну как?

Я покачал головой и сел. Макдональд остался стоять, но Буллен раздраженно указал ему на стул и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Надо полагать, больше передатчиков на корабле нет?

– Насколько нам это известно, нет, – ответил я и продолжил: – Вам не кажется, что сюда стоит пригласить Уайта, сэр?

– Я как раз собирался этим заняться. – Он потянулся к телефону, обменялся парой слов и, повесив трубку, грубовато сказал: – Ну что ж, мистер, вы вчера фонтанировали блестящими идеями. На сегодня хоть одна осталась? – Казалось, слова были резкими и обидными, но при этом ни намека на оскорбление в них не чувствовалось. Капитан не знал, что предпринять, и хватался за любую соломинку.

– Ни одной. Нам известно только то, что Декстер был убит сегодня утром в восемь двадцать шесть плюс-минус несколько минут. Это не подлежит сомнению. А в то время большинство пассажиров были на завтраке, это тоже не подлежит сомнению. Единственными, кто не вышел к завтраку, были мисс Харкорт, мистер Сердан с двумя своими сиделками, мистер и миссис Пайпер из Майами и та пара из Венесуэлы – старик Урнос с женой и дочерью. Вот и все наши подозреваемые, но ни один из них никак не тянет на убийцу.

– И все они вчера вечером присутствовали на ужине в то время, когда были убиты Браунелл и Бенсон, – задумчиво произнес Макилрой, – за исключением разве что старика и сиделок. Это делает их единственными подозреваемыми, что не только нелепо, но и слишком очевидно. Думаю, у нас уже достаточно доказательств того, что людей, которые за всем этим стоят, можно обвинить в чем угодно, но только не в любви к привлечению внимания. Если, конечно, – медленно добавил он, – кто-то из пассажиров не вступил в сговор друг с другом.

– Или с командой, – пробормотал Томми Уилсон.

– Что? – Старик Буллен обратил на него всю тяжесть коммодорского взгляда. – Что вы сказали?!

– Я сказал «с командой», – отчетливо повторил Уилсон. Если капитан пытался напугать Томми Уилсона, он зря терял время. – И под «командой» я имею в виду и офицерский состав. Согласен, сэр, что впервые услышал – или узнал – об этих убийствах всего несколько минут назад, и признаю, что у меня было не так много времени собраться с мыслями. Но с другой стороны, при всем уважении, я пока не настолько заблудился в лесу, чтобы не видеть за ним деревьев. В отличие от вас, я еще не столь глубоко погрузился в это дело и могу посмотреть на него свежим взглядом. Вы все, кажется, убеждены, что виновен кто-то из пассажиров. Наш старший помощник, похоже, накрепко вдолбил в вас эту навязчивую мысль. Но если предположить, что один из пассажиров в сговоре с кем-то из членов команды, тогда вполне вероятно, что тот получил инструкции находиться поблизости от радиорубки и пробраться в нее в нужный момент.

– Вы сказали, что это старший помощник вбил нам в голову эту мысль, – медленно проговорил Буллен. – Что вы имели в виду?

– Не более того, что уже сказал, сэр. Я только… – Тут до него дошел смысл слов капитана. – Боже милостивый, сэр! Мистер Картер? Вы думаете, я совсем из ума выжил?

– Никто не думает, что вы выжили из ума, – успокоил его Макилрой. Наш старший механик всегда считал Уилсона не слишком сообразительным, но сейчас было видно, что его мнение понемногу меняется. – Команда, Томми. Какие есть основания подозревать команду?

– Алиби, мотив и возможность, – с лету ответил Уилсон. – Пассажиров, как мне кажется, мы более или менее исключили. У каждого имеется алиби. Теперь мотив. Какие обычно бывают мотивы? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Месть, ревность, выгода, – ответил Макилрой. – Три самых распространенных.

– Значит, так. Возьмем месть и ревность. Можно ли себе представить, чтобы кто-нибудь из наших пассажиров затаил такую неприязнь к Браунеллу, Бенсону и Декстеру, чтобы разделаться со всеми тремя? Ерунда какая-то. Выгода? Да на кой этой шайке напыщенных богатеев какая-то мелочовка? – Он медленно обвел нас взглядом. – А кто из офицеров или матросов отказался бы от прибавки к жалованью? Я бы вот не отказался.

– Возможность, Томми, – мягко подсказал ему Макилрой. – Вы сказали, возможность.

– А что тут разбираться? Механиков и палубную команду можно отбросить сразу. Механики, за исключением офицеров, во время приема пищи никогда и близко не подходят к пассажирской и шлюпочной палубам. Людей боцмана пускают туда только во время утренней вахты драить палубы. Но… – Уилсон снова обвел нас взглядом, на этот раз еще медленнее. – Каждый вахтенный офицер, радист, радиолокаторщик, кок, камбузник и стюард на борту «Кампари» имеет законное право в любое время находиться поблизости от радиорубки. Их присутствие там ни у кого не вызывает вопросов. И не только это…

Раздался стук в дверь, и в каюту вошел помощник старшего стюарда Уайт с фуражкой в руке. Он выглядел совершенно несчастным, а когда увидел состав и численность присутствующих, окончательно пал духом.

– Проходите и садитесь, – сказал Буллен. Он дождался, пока Уайт устроится на стуле, и продолжил: – Где вы были сегодня утром между восьмью и половиной девятого, Уайт?

– Сегодня утром? – Уайт даже оцепенел от негодования. – Между восьмью и половиной девятого я был на вахте, сэр. Как вы и сами знаете. Я…

– Успокойтесь, – устало попросил Буллен. – Никто вас ни в чем не обвиняет. – И более доброжелательно добавил: – У нас очень плохие новости. Вас напрямую они не касаются, так что не принимайте на свой счет. Но выслушать их надо.

Буллен без утайки рассказал ему о трех убийствах, в результате чего мы немедленно убедились в том, что Уайта можно смело вычеркнуть из списка подозреваемых. Конечно, он мог оказаться хорошим актером, но даже Генри Ирвинг¹⁰ не смог бы на глазах честной публики за какие-то секунды побледнеть так, что его щеки, только что горевшие здоровым румянцем, стали пепельно-серыми. Уайт выглядел настолько скверно, так часто и прерывисто дышал, что я поспешил встать и предложить ему стакан воды. Он осушил его в два глотка.

– Сожалею, что пришлось расстроить вас, Уайт, – продолжил Буллен. – Но вас нужно было поставить в известность. А теперь расскажите нам, сколько наших пассажиров завтракало у себя в каютах между восьмью и половиной девятого?

– Не знаю, сэр. Не уверен, – покачал он головой и неторопливо продолжил: – Простите, сэр. Сейчас припомню. Мистер Сердан со своими сиделками, конечно. Семейство Урнос. Мисс Харкорт. Мистер и миссис Пайпер.

– Как и говорил мистер Картер, – пробормотал Макилрой.

– Ага, – кивнул Буллен. – А теперь, Уайт, соберитесь. За это время кто-нибудь из них покидал свои каюты? Не важно, когда именно. Хотя бы на минуту?

– Нет, сэр. Определенно нет. Во всяком случае, на моей палубе. Урносы проживают на палубе Б. Но остальные из кают не выходили, входили и выходили только стюарды с подносами. Могу поклясться, сэр. С моего места, вернее, места мистера Бенсона просматриваются все двери в коридоре.

– Так и есть, – согласился Буллен. Он спросил, кто был старшим из стюардов на палубе Б, переговорил по телефону и повесил трубку. – Хорошо, Уайт, можете идти. Но будьте начеку и немедленно докладывайте мне, если увидите или услышите хоть что-нибудь подозрительное. И никому об этом ни слова. – (Уайт быстро встал и вышел. Похоже, он был только рад удалиться.) – Вот, значит, как у нас обстоят дела, – тяжело вздохнул капитан. – Все, то есть все до единого пассажиры, вне подозрений. Начинаю допускать вероятность, что в конце концов вы, возможно, правы, мистер Уилсон. – Он задумчиво посмотрел на меня. – А что вы думаете теперь, мистер Картер?

Я поглядел на него, потом на Уилсона и сказал:

– Мистер Уилсон, похоже, единственный из нас, кто размышляет здраво. То, что он говорит, логично, вполне правдоподобно и соответствует фактам. Слишком логично и слишком правдоподобно. Поэтому я в это не верю.

– Почему? – потребовал объяснений Буллен. – Вы не верите в то, что любой член экипажа «Кампари» может быть подкуплен? Или это не оставляет и камня на камне от выпестованных вами теорий?

– Не могу вам сейчас объяснить, сэр. Считайте это интуицией, шестым чувством.

Капитан Буллен хмыкнул, причем не сказать чтобы одобрительно, но неожиданно подкрепление пришло со стороны старшего механика.

– Согласен с мистером Картером. Нам противостоят очень-очень умные люди, если это люди. – Он помолчал и вдруг поинтересовался: – Деньги за проезд отца и сына Каррерасов уже внесены?

– Какое, к черту, это имеет отношение к нашему делу?! – требовательно осведомился Буллен.

– Так деньги внесены? – повторил Макилрой, глядя на Каммингса.

– Внесены, – тихо ответил тот. Он все никак не мог прийти в себя от потрясения, вызванного убийством своего друга Бенсона.

– В какой валюте?

– Дорожными чеками одного из нью-йоркских банков.

– Получается, долларами. А вот это, доложу я вам, капитан Буллен, очень интересно. Расплатились долларами. А в мае прошлого года генералиссимус ввел уголовную ответственность за хранение любой иностранной валюты. Любопытно, где наши друзья разжились этими долларами. И почему им было разрешено иметь их на руках. Вместо того, чтобы мотать срок где-нибудь в джунглях.

– К чему вы ведете, стармех?

– Ни к чему, – признался Макилрой. – В том-то и подвох. Я в упор не понимаю, как это обстоятельство можно увязать с нашими убийствами. Просто считаю, что оно является весьма любопытным, а при имеющемся раскладе все любопытное заслуживает расследования. – Некоторое время он сидел молча, потом лениво произнес: – Полагаю, вам известно, что наш приятель генералиссимус не так давно получил подарок с другой стороны железного занавеса? Эсминец и пару фрегатов? Что разом увеличило состав военно-морских сил страны втрое. Полагаю, вам также известно, что генералиссимус отчаянно нуждается в денежных средствах. Его режим трещит по швам из-за их нехватки, именно это стало причиной кровавых беспорядков на прошлой неделе. А для вас не секрет, что у нас на борту находится с дюжину человек, за которых можно выручить бог знает сколько миллионов выкупа. И если сейчас из-за горизонта покажется фрегат и прикажет нам остановиться, мы даже не сможем отправить сигнал бедствия, потому что у нас не осталось ни одного целого передатчика.

– В жизни не слышал более нелепого предположения! – веско возразил Буллен. Нелепое оно или нет, подумал я про себя, но, ей-богу, капитан Буллен, в расчет вы его все-таки примете. – Вашу версию можно разнести одним махом. Как нас вообще может найти чужое судно? Откуда они узнают, где нас искать? Вчера вечером мы сменили курс и сейчас находимся более чем в ста милях от того места, где нас можно было ожидать, и это в том случае, если бы они вообще знали, куда мы направляемся.

– В этом отношении я позволю себе поддержать доводы старшего механика, сэр, – вставил я. Не было смысла упоминать, что соображения Макилроя казались мне надуманными, как и капитану. – У любого человека, имеющего радиоприемник, вполне может оказаться и передатчик. Мигель Каррерас сам при мне упоминал, что раньше командовал своими кораблями. Сориентироваться по солнцу или звездам для него проще пареной репы. Ему, вероятно, известно наше местоположение с точностью до десятка миль.

– И те сообщения, которые передавались по радио, – продолжил Макилрой, – одно или несколько. Сообщения такой дьявольской важности, что из-за них погибли двое, а вероятность того, что придет новое, привела к смерти третьего. Что это за сообщение, капитан? Что в нем такого жизненно важного? Предупреждение. Откуда, от кого – не знаю. Предупреждение, капитан Буллен. Информация, которая, попади она в наши руки, разрушила бы чьи-то тщательно выстроенные планы. О грандиозности этих планов можно судить по тому, что три человека были убиты, только чтобы эти сведения до нас не дошли.

Старик Буллен был потрясен. Он старался не показывать этого, но он был потрясен. Основательно. И я понял это, когда в следующее мгновение он обратился к Томми Уилсону:

– На мостик, мистер Уилсон. Усильте пост наблюдения и не расслабляться, пока мы не прибудем в Нассау. – Он глянул на Макилроя. – Если мы вообще до него доберемся. Сигнальщику не отходить от сигнальной лампы. Подготовьте флаги «Необходима помощь» для поднятия на нок-рее. Радиолокационная рубка: если они хоть на секунду оторвут взгляд от экрана, спишу их на берег. Не важно, насколько крохотную вспышку они заметят на каком расстоянии, – немедленно докладывать на мостик.

– Мы обратимся к ним за помощью, сэр?

– Вы законченный идиот! – рявкнул Буллен. – Мы припустим что есть духу в противоположном направлении. Вы что, хотите сами подставиться под прицел орудий эсминца? – Сомнений не оставалось: Буллен окончательно запутался. Он даже не понимал, насколько его распоряжения противоречили сами себе.

– Значит, вы согласны со старшим механиком, сэр? – уточнил я.

– Сам не знаю, во что верить, – проворчал Буллен. – Вот и перестраховываюсь.

Когда Уилсон ушел, я сказал:

– Старший механик может оказаться прав. Уилсон тоже. Их версии вполне могут сосуществовать: вооруженному нападению на «Кампари» помогают подкупленные неприятелем члены экипажа.

– Но вы-то по-прежнему в это не верите, – спокойно возразил Макилрой.

– Я, как и капитан, не знаю, во что верить. Но одно знаю наверняка. Приемник, который перехватил сообщение, мы так и не нашли. А оно ключ ко всему.

– И этот ключ мы обязательно найдем. – Капитан Буллен тяжело поднялся. – Стармех, буду признателен, если вы пойдете со мной. Мы лично займемся поисками этого приемника. Начнем с моей каюты, потом перейдем в вашу, а затем осмотрим каюты всех членов экипажа «Кампари». Потом проверим все потайные уголки за пределами кают, где он может быть спрятан. Макдональд, вы пойдете с нами.

Старик был настроен серьезнее некуда. Если приемник находится в каютах экипажа, он его непременно найдет. То, что он предложил начать обыск с собственной каюты, служило достаточной гарантией для этого.

– Мистер Картер, – продолжил он, – по-моему, сейчас вы должны заступить на вахту.

– Так и есть, сэр. Но Джеймисон мог бы подменить меня на часок. Мне будет дозволено обыскать каюты пассажиров?

– Уилсон был прав по поводу навязчивой мысли, мистер. – Лишнее подтверждение тому, насколько расстроился Буллен. Обычно в соответствующих обстоятельствах он с крайней щепетильностью соблюдал все формальности и в присутствии боцмана никогда бы не позволил себе так разговаривать со мной и Уилсоном. Он полоснул по мне взглядом и покинул каюту.

Разрешения я не получил, но и запрета тоже не прозвучало. Я взглянул на Каммингса, тот кивнул и поднялся.

Нам с начальником хозяйственной службы повезло с условиями обыска в том смысле, что никого не пришлось выпроваживать из кают: они и без того оказались пусты. Утренние радиометеосводки предупреждали о резком ухудшении погоды к юго-востоку от нас. К нам приближался шторм, поэтому верхние палубы были заполнены пассажирами, вознамерившимися насладиться ясным небом до того, как погода испортится. На палубе обнаружился даже старый Сердан в сопровождении двух своих бдительных сиделок. Высокая, при своей большой плетеной сумке с вязанием, деловито щелкала спицами, вторая, прихватившая с собой кипу журналов, читала. Как и все хорошие сиделки, они при этом ни на секунду не оставляли своего подопечного без внимания. Даже не крутясь на своих стульях, они присматривали за Серданом, как пара наседок за цыпленком. У меня закралось подозрение, что, если уж Сердан платил сиделкам за постоянный уход, им приходилось отрабатывать каждый цент. Сам он сидел в кресле-коляске с богато расшитым пледом на костлявых коленях. Проходя мимо, я внимательно оглядел этот плед, но только впустую потратил время: плед так плотно обтягивал его тощее тельце, что под ним и спичечного коробка было не спрятать, не то что радиоприемник.

Выставив двух стюардов сторожить вход, мы тщательнейшим образом обследовали каюты на палубах А и Б. В качестве прикрытия я прихватил с собой меггер¹¹. Если бы нас застали врасплох, мы бы объяснили, что ищем пробой в изоляции силового кабеля. Понятно, что настоящий преступник ни на йоту бы нам не поверил, поэтому мы решили привлечь стюардов.

У пассажиров «Кампари» не должна была возникнуть необходимость в собственном приемнике. С обычным для «Кампари» излишеством каждая пассажирская каюта была оборудована даже не одной, а двумя ретрансляционными точками, которые питались от аккумуляторов приемников телеграфного салона. Простым нажатием кнопки можно было выбрать любую из восьми запрограммированных станций. Об этом говорилось в буклете, поэтому никому и в голову не приходило тащить с собой транзистор.

Мы с Каммингсом ничего не упустили. Осмотрели каждый шкаф, гардероб, кровать, выдвижной ящик, даже дамские шкатулки для драгоценностей. Ничего. Нигде ничего, кроме как в одном-единственном месте – каюте мисс Харкорт. Там был транзисторный приемник, но я и раньше знал, что он у нее есть. Каждый вечер в хорошую погоду мисс Харкорт выплывала на палубу в одном из своих многочисленных вечерних платьев, усаживалась в кресло и крутила ручку настройки, пока не находила какую-нибудь подходящую легкую музыку. Возможно, она думала, что это способствует созданию пленительной атмосферы таинственности, которая должна окружать королеву экрана; возможно, она считала это романтичным; могло, конечно, быть и так, что ей просто нравилась легкая музыка. Так или иначе, одно было ясно наверняка: к подозреваемым мисс Харкорт не относилась. Если говорить без обиняков, ей просто не хватило бы ума. И справедливости ради, несмотря на всю ее претенциозность, она была слишком мила.

Потерпев поражение, я вернулся на мостик и сменил на вахте Джеймисона. Прошел почти час, прежде чем на мостике появился еще один товарищ по несчастью: капитан Буллен. Ему не нужно было говорить мне, что он тоже потерпел поражение, это ясно показывали застывшее на лице капитана выражение обеспокоенности и слегка ссутулившиеся широкие плечи. А мое покачивание головой послужило ему отчетом о проделанной работе. Я сделал мысленную пометку на тот вполне вероятный случай, если лорд Декстер вышвырнет нас обоих из «Блу мейл», решительно отвергать любые предложения капитана Буллена о создании детективного агентства. Возможно, есть более быстрые способы загнуться с голоду, но ни одного более надежного.

Сейчас мы находились на втором отрезке нашего маршрута, на десять градусов западнее северного направления, и держали курс прямо на Нассау. Еще двенадцать часов, и мы на месте. Глаза болели от постоянного оглядывания горизонта и неба. Хотя и я знал, что еще десять человек заняты тем же самым делом, послабления себе не давал, и глаза болели. Верил я в предположения Макилроя или нет, но вел себя определенно так, будто верил. Но горизонт оставался чистым, совершенно, неправдоподобно чистым, хотя мы следовали маршрутом, обычно пользующимся большой популярностью. Репродуктор радиолокационной рубки упорно молчал. У нас на мостике имелся свой экран радиолокатора, но мы редко обращали на него внимание: Уолтерс, вахтенный радист-радиолокаторщик, мог отследить и расшифровать вспышку на экране прежде, чем большинство из нас могли ее хотя бы заметить.

После получаса беспокойного хождения по мостику Буллен засобирался уходить. У самого трапа он замешкался, повернулся, подозвал меня жестом и отошел к краю правого крыла мостика. Я последовал за ним.

– Я все думал о Декстере, – тихо сказал он. – Что случится, если я объявлю, что Декстер убит? Я уже махнул рукой на пассажиров, сейчас меня заботит жизнь каждого на борту.

– Ничего, – ответил я. – Ничего, кроме повальной паники.

– Вы не думаете, что злодеи, которые все это затеяли, могли бы отказаться от своих планов? Какими бы они ни были?

– Стопроцентно уверен, что нет. Поскольку мы храним молчание о Декстере и не предпринимаем никаких попыток объяснить его отсутствие, они не могут не знать: нам известно, что он убит. Они, черт возьми, прекрасно знают, что вахтенный офицер не может просто взять и исчезнуть с мостика и никто его при этом не хватится. Мы просто публично подтвердим то, что им и так известно. Таким ходом эту шатию не напугать. Слишком грязно они работают, значит ставки должны быть запредельными.

– Я и сам так подумал, Джонни, – тяжело вздохнул капитан. – Именно так и подумал. – Он повернулся и начал спускаться, а я вдруг невольно представил, как будет выглядеть Буллен, когда совсем состарится.

На мостике я оставался до двух часов дня, много позже обычного времени смены вахты, но ведь именно я лишил Джеймисона, который должен был заступать на послеполуденную вахту, большей части свободного времени в то утро. С камбуза принесли поднос, и я впервые в жизни отправил обратно творение Энрике, даже к нему не притронувшись. Принимая вахту на мостике, Джеймисон, помимо обычных замечаний о курсе и скорости, не проронил ни слова. Судя по его застывшему в напряжении лицу, можно было подумать, что он тащит на своих плечах груз весом с грот-мачту «Кампари». С ним побеседовал Буллен, скорее всего, он уже успел переговорить со всеми офицерами. Теперь все они, конечно, расстроены до крайности и пугливы, как пара старых дев в Старой Касбе. А какого еще результата можно было ожидать?

Я пошел к себе в каюту, притворил дверь, стащил с себя ботинки и рубашку и, предварительно позаботившись о том, чтобы поток прохладного воздуха из вентиляционного отверстия под потолком направлялся мне на грудь и в лицо, растянулся на койке – роскошных кроватей с пологом для экипажа «Кампари» предусмотрено не было. Затылок ломило, и ломило изрядно. Я поправил под головой подушку, надеясь облегчить боль. Затылок ломило по-прежнему. Плюнув на него, я попробовал сосредоточиться. Кто-то же должен все это обмозговать, а я видел, что Буллен сейчас был не в состоянии соображать. Я, собственно, тоже, но все равно пытался рассуждать и был готов поставить свой последний цент на то, что враг – а к тому времени иначе о нем думать я уже не мог – знал наш курс, пункт назначения и время прибытия не хуже нас самих. Я также понимал, что они не позволят нам зайти этим вечером в Нассау. По крайней мере, до тех пор, пока не приведут в исполнение свои планы, какими бы они ни были. Кому-то надо было поработать головой. Время отчаянно поджимало.

К трем часам я так ничего и не надумал. Крутил и вертел сложившуюся ситуацию почище терьера, заполучившего в свое распоряжение старый шлепанец. Рассматривал ее со всех сторон, выдвинул дюжину различных решений, одно невыполнимее другого, изобличил дюжину убийц, один невероятнее другого. Все мои рассуждения зашли в тупик. Я осторожно сел, помня о своей скованной шее, достал из буфета бутылку виски, плеснул немного в стакан, разбавил водой, залпом выпил, а потом, решив, что правила уже и так нарушены, налил еще. Вторую порцию поставил на столик у койки и снова лег.

Алкоголь сделал свое дело: всегда буду стоять на том, что в качестве смазки для заржавевших мозгов нет ничего лучше виски. Полежав на спине еще минут пять, бессмысленно уставившись в вентиляционный желоб над головой, я испытал озарение. Внезапное, ясное и мгновенное, и я нисколько не сомневался, что прав. Радио! Приемник, с которого перехватили радиограмму! Не было никакого приемника! Господи, да только слепец вроде меня мог это проворонить! Ну конечно, никакого приемника не было. Однако было что-то совсем другое. Я рывком сел на койке, чувствуя себя Архимедом, выскакивающим из ванны, и взвыл от боли, раскаленным клинком пронзившей мне шею.

– У вас эти приступы обычное дело или вы всегда такой, когда остаетесь один? – озабоченно поинтересовались со стороны двери.

На входе в каюту, в белом шелковом платье с квадратным вырезом, стояла Сьюзен Бересфорд. На ее лице отражалась смесь изумления и тревоги. Я так глубоко задумался, что даже не услышал, как отворилась дверь.

– Мисс Бересфорд, что вы здесь делаете? – Я потер ноющую шею правой рукой. – Вы же знаете, что пассажирам запрещено заходить в офицерские помещения.

– Прямо запрещено? Насколько мне известно, мой отец неоднократно заходил к вам поболтать во время прошлых круизов.

– Но ваш отец – не молодая незамужняя девушка!

– Да ладно вам! – Она шагнула в каюту и закрыла за собой дверь. Улыбка разом исчезла с ее лица. – Может, хотя бы вы со мной поговорите, мистер Картер?

– С удовольствием, – любезно отозвался я. – Но не здесь… – Я передумал и замолчал на полуслове.

– Видите ли, вы единственный, с кем я могу поговорить.

– Да? – Я находился в каюте наедине с красивой девушкой, которой явно не терпелось со мной пообщаться, а я ее даже не слушал. Я кое-что просчитывал, и мне определенно пригодится помощь Сьюзен Бересфорд, пусть даже не очень существенная.

– Да уделите мне уже наконец свое драгоценное внимание! – рассердилась она.

– Хорошо, – покорно согласился я. – Уделяю.

– Что уделяете?

– Внимание. – Я потянулся за своим бокалом виски. – Ваше здоровье!

– Я думала, вам запрещено пить при исполнении.

– Так и есть. Что вам нужно?

– Мне нужно знать, почему никто не хочет со мной говорить. – Я открыл было рот, но она остановила меня, подняв руку. – И без этих ваших шуточек, пожалуйста. Я волнуюсь. Произошло что-то ужасное, так ведь? Вы же знаете, я больше общаюсь с офицерами, чем с другими пассажирами. – (Тут я с трудом отказал себе в удовольствии сказать ей что-нибудь едкое.) – А теперь никто не хочет со мной разговаривать, – продолжила она. – Папа говорит, что я все придумываю, но я-то знаю, что права. Не хотят они говорить. И не из-за меня. Я точно знаю. Они все испуганы до смерти, ходят с напряженными лицами, отводят глаза и только между собой переглядываются. Что-то ведь произошло, да? Что-то ужасное? А еще четвертый помощник Декстер тоже пропал, не так ли?

– Да что могло произойти, мисс Бересфорд?

– Ну пожалуйста! – (Ну надо же! Жаль, этого больше никто не слышит. Меня умоляет сама Сьюзен Бересфорд! Она пересекла каюту – благо, учитывая размеры помещения, которое старый Декстер посчитал подходящим для размещения старшего помощника на своем корабле, ей хватило пары шагов – и встала передо мной.) – Скажите мне правду. За сутки три человека пропали без вести – и не говорите мне, что это совпадение. И все офицеры выглядят так, как будто на рассвете их ждет расстрел.

– Вам не кажется странным, что вы единственная заметили что-то из ряда вон выходящее? А что остальные пассажиры?

– Остальные пассажиры! – Судя по тону, до остальных пассажиров ей дела не было. – Да как они могут что-нибудь заметить, если все женщины спят в постели после обеда, либо наводят красоту в парикмахерской, либо прохлаждаются в массажном кабинете, а мужчины как один просиживают штаны в телеграфном салоне и с видом плакальщиц на похоронах печально взирают на неработающие телетайпы? И вот вам еще одна странность. Почему не работают телетайпы? И почему закрыли радиорубку? И почему «Кампари» идет так быстро? Я только что была на корме и прислушалась к звукам из машинного отделения. Я уверена, что мы еще никогда не набирали такую скорость.

Во внимательности ей не откажешь, что и говорить.

– А почему вы пришли ко мне? – поинтересовался я.

– Папа посоветовал. – Она помялась и неловко улыбнулась. – Он сказал, что я все себе навыдумывала и что человеку с бредовым расстройством и чересчур развитым воображением он не может порекомендовать ничего лучшего, чем обратиться к старшему помощнику Картеру, который ни о том, ни о другом и слыхом не слыхивал.

– Ваш отец ошибается.

– Ошибается? Вы… э-э… тоже страдаете от бредового расстройства?

– Насчет того, что вы все себе навыдумали… Это не так. – Я допил виски и поднялся на ноги. – Кое-что, мисс Бересфорд, действительно произошло, притом весьма серьезное.

Она пристально посмотрела мне в глаза и спокойно произнесла:

– Вы расскажете мне, что именно? Пожалуйста!

От ее отстраненной ироничности не осталось и следа, ни в лице, ни в голосе. Это была совсем новая, незнакомая мне Сьюзен Бересфорд, и она мне нравилась куда больше прежней. Мне впервые, и, пожалуй, слишком поздно, пришло в голову, что это, может, и есть настоящая Сьюзен Бересфорд. Когда ты наследница многомиллионного состояния и путешествуешь по лесу, кишащему волками, которые так и рыщут в поисках золота да талона на бесплатное питание на всю оставшуюся жизнь, без какого-никакого прикрытия или защиты никак не обойтись. И я вынужден был признать, что обычная полунасмешливая ироничная манера служила ей неплохим средством для отпугивания упомянутых хищников.

– Расскажите мне. Пожалуйста! – повторила она. Девушка подошла ко мне совсем близко, ее зеленые глаза приобрели то присущее только ей мягкое выражение, и мое дыхание опять сбилось. – Думаю, мне можно доверять, мистер Картер.

– Да. – Я отвел взгляд – хоть это и отняло у меня последние остатки воли, я все же отвел взгляд – и сумел выровнять дыхание. Вдох-выдох, выдох-выдох. Не так уж трудно, когда войдешь в ритм. – Я тоже думаю, что вам можно доверять, мисс Бересфорд. Я расскажу вам. Но не прямо сейчас. Если бы вы знали почему, то не стали бы больше настаивать. На палубе есть пассажиры, которые вышли подышать воздухом или позагорать?

– Что? – От неожиданной перемены темы она растерянно моргнула, но быстро собралась и указала на окно. – В такую погоду?

Я посмотрел и понял, что она имеет в виду. Солнце полностью скрылось за набежавшими с юго-востока тяжелыми и темными кучевыми облаками, которые затянули почти все небо. Волнение не усилилось, но у меня появилось ощущение, что температура резко упала. Погода и правда не радовала. Нетрудно было сообразить, почему на палубе не было пассажиров. Это усложняло мою задачу. Но у меня наготове имелся запасной вариант.

– Вот вы о чем. Обещаю рассказать все, что вас интересует, сегодня вечером. – Срок был довольно расплывчатым. – Но только если вы, в свою очередь, пообещаете молчать о том, будто я подтвердил, что у нас на борту не все благополучно, – и окажете мне кое-какую услугу.

– Какую?

– А вот какую. Сегодня ваш отец пригласил гостей на коктейли в гостиной в честь дня рождения вашей матери. Сбор назначен на семь сорок пять. Уговорите его перенести начало на семь тридцать. Мне нужно больше времени до ужина – пока не важно зачем. Придумайте любую причину на ваш вкус, но не упоминайте мое имя. И попросите отца пригласить на коктейли старого мистера Сердана. Ничего страшного, если он прибудет на своем кресле-коляске и со своими сиделками. Заставьте его там появиться. Ваш отец может быть необыкновенно убедителен, а уж вы-то можете уговорить его сделать все, что захотите. Скажите ему, что вам жаль старика, который вечно остается в стороне от жизни. Скажите ему что угодно, только пусть Сердан явится на коктейли. Вы даже не представляете, насколько это важно.

Она посмотрела на меня в раздумье. Действительно, глаза у нее были просто поразительные. Мы в плавании уже три недели, а я и не замечал их толком. Глаза зеленые, глубокого и в то же время полупрозрачного оттенка морской воды на отмели у Наветренных островов, глаза, которые тают и мерцают, словно гладь воды, взъерошенной мягкой лапкой бриза, глаза, которые… Я с трудом оторвался от их созерцания. Сходи к Картеру, сказал старый Бересфорд. Он тот, кто тебе нужен. Вот уж он точно в облаках не витает. Так он думал. Тут до меня дошло, что она что-то тихо говорит:

– Я все сделаю. Обещаю. Не знаю, что у вас там за план, но знаю, что он верный.

– Что вы хотите этим сказать? – медленно спросил я.

– Я о сиделке мистера Сердана. Той высокой, с вязаньем. В вязании она смыслит не больше, чем в китайских иероглифах. Она просто сидит, щелкает спицами, набирает кривую петлю, сразу распускает, работа почти не движется. Я-то знаю. Хоть я и дочь миллионера, но со спицами управляться умею.

– Что? – Я схватил ее за плечи и уставился на нее сверху вниз. – Вы сами это видели? Уверены?

– Конечно уверена.

– Ну ладно. – Я все еще смотрел на нее, но видел уже не глаза, а что-то совсем другое, и мне оно ни капли не нравилось. – Все это очень-очень интересно. Увидимся позже. Будьте хорошей девочкой и устройте там все со своим отцом, хорошо? – Я рассеянно похлопал ее по плечу и, отвернувшись, уткнулся взглядом в иллюминатор.

Через несколько секунд я понял, что она еще не ушла. Открыла дверь и, держась за ручку, со странным выражением смотрела на меня.

– Что, и конфеткой не угостите? – (Если вы можете вообразить себе голос одновременно умильный и раздраженный, то у нее был именно такой.) – И ленточку для косичек не подарите? – И на последней фразе шарахнула дверью. Та выдержала только потому, что была отлита из стали.

Я еще секунду смотрел на дверь, потом сдался. В любое другое время я бы посвятил несколько минут размышлениям о загадочных и удивительных особенностях работы женского мозга, но сейчас время было неподходящее. Не знаю уж какое, но точно неподходящее. Я натянул ботинки, рубашку и китель, вытащил из-под матраса кольт, сунул его за ремень и отправился на поиски капитана.

Глава 6

Среда, 19:45 – 20:15

В тот вечер у мистера Джулиуса Бересфорда не было оснований жаловаться на количество гостей – все до единого пассажиры лайнера явились на коктейльную вечеринку в честь дня рождения его супруги, и, насколько я мог видеть, все свободные от несения вахты офицеры «Кампари» тоже были там. Вечеринка определенно удалась: уже без четверти восемь гости держали в руке по второму коктейлю, а напитки, подаваемые в гостиной «Кампари», всегда разливались щедрой рукой.

Бересфорд с женой прогуливались по гостиной, беседуя по очереди со всеми гостями, и сейчас наступила моя очередь. Увидев, что они приближаются, я поднял бокал и сказал:

– Мои поздравления, миссис Бересфорд.

– Благодарю, молодой человек. Хорошо проводите время?

– Конечно. Как и все. И вам следует в первую очередь.

– Да-да. – В ее голосе слышались нотки сомнения. – Не уверена, что Джулиус поступил правильно. Все же прошло меньше суток…

– Если вы имеете в виду Бенсона и Браунелла, мэм, то напрасно переживаете. Вы поступили наилучшим образом. Уверен, каждый пассажир на борту благодарен вам за то, что вы помогаете вернуть жизнь на корабле в нормальное русло. Офицеры так точно.

– Как я тебе и говорил, дорогая. – Бересфорд похлопал жену по руке и посмотрел на меня. В уголках его глаз притаилась усмешка. – Моя супруга, как и дочь, безоговорочно доверяет вашему мнению, мистер Картер.

– Да, сэр. Не могли бы вы убедить свою дочь не заходить в офицерские помещения?

– Нет, – с сожалением ответил Бересфорд. – Это невозможно. Юная леди слишком своенравна, – ухмыльнулся он. – Готов поспорить, она даже не постучала.

– Не постучала. – Я посмотрел в другой конец гостиной, где мисс Бересфорд, глядя поверх бокала мартини на Тони Каррераса, пленяла его своими колдовскими глазами. Они определенно составляли великолепную пару. – Ей, уж извините, втемяшилась в голову навязчивая идея, будто на борту «Кампари» творится что-то неладное. Полагаю, печальные события вчерашнего вечера вывели ее из душевного равновесия.

– Естественная реакция. И вам удалось избавить ее… от этой навязчивой идеи?

– Кажется, да, сэр.

Последовала небольшая пауза, которую нетерпеливо прервала миссис Бересфорд:

– Джулиус, хватит уже ходить вокруг да около.

– Погоди, Мэри, я не думаю…

– Глупости! – отрезала миссис Бересфорд. – Молодой человек, знаете ли вы главную причину, по которой я отправилась в это путешествие? Не считая, конечно, – улыбнулась она, – великолепной кухни? Потому что меня об этом попросил мой муж. Ему хотелось получить еще одно мнение… на ваш счет. Как вам известно, Джулиус совершил несколько круизов на вашем корабле. И он, как говорится, положил на вас глаз, присмотрел для работы в своей организации. Могу сказать, что мой муж сделал свое состояние не столько собственным трудом, сколько грамотным подбором наемных работников. И еще ни разу не ошибся. Не думаю, что ошибается и сейчас. А у вас имеется еще одна особая рекомендация.

– Да, мэм, – вежливо отозвался я.

– Вы – единственный молодой человек в нашем окружении, который не стелется перед нашей дочерью, едва она появится на горизонте. Крайне весомое достоинство, уж можете мне поверить.

– Вы бы хотели поработать на меня, мистер Картер? – напрямую спросил Бересфорд.

– Был бы не прочь, сэр.

– Чудесно! – Миссис Бересфорд взглянула на мужа. – Вот и договорились…

– То есть вы принимаете мое предложение? – перебил жену Джулиус Бересфорд.

– Нет, сэр.

– Почему нет?

– Потому что вы занимаетесь сталью и нефтью. А я смыслю только в море и кораблях. Это две совершенно разные истории. У меня нет знаний, чтобы работать на вас, а в моем возрасте на учебу уйдет прорва времени. К тому же я бы никогда не согласился на работу, для которой мне не хватает знаний.

– Даже за двойную ставку? Или тройную?

– Я признателен за ваше предложение, сэр, говорю это искренне. Я действительно высоко его ценю. Но не все упирается в деньги.

– Что ж… – Бересфорды переглянулись. Похоже, мой отказ их не сильно расстроил, да и с чего бы? – Мы задали вопрос и получили ответ. Вполне справедливо, – заметил мистер Бересфорд и переменил тему. – Что думаете о моей маленькой победе? Сумел-таки вытащить сюда старика сегодня.

– Думаю, это очень любезно с вашей стороны. – Я бросил взгляд через всю гостиную на Сердана в его кресле-коляске с бокалом хереса в руке. На диванчике рядом сидели обе его сиделки. Каждая тоже с бокалом хереса. Было похоже, что старик оживленно беседует с капитаном. – Судя по всему, он живет совершеннейшим затворником. Трудно было его уговорить?

– Нисколько. Он был только рад приглашению. – Надо будет запомнить: из своей встречи с Серданом я вынес впечатление, что единственное, что могло его обрадовать в таком приглашении, так это возможность ответить на него грубым отказом. – Вы извините нас, мистер Картер? Нельзя оставлять гостей без внимания.

– Конечно, сэр. – Я отступил в сторону, давая супружеской паре пройти, но миссис Бересфорд остановилась прямо передо мной и загадочно улыбнулась:

– Вы, мистер Картер, на редкость твердолобый молодой человек. Не подумайте только, что я намекаю на ваше вчерашнее происшествие.

Они прошли дальше. Я смотрел им вслед, размышляя о разном, затем пересек гостиную, направляясь к фальшперегородке, скрывавшей служебный проход за стойку бара. Всякий раз, оказываясь здесь, я думал, что в моей руке вместо бокала уместнее бы смотрелся мачете, чтобы прорубить себе дорогу посреди зарослей цветов, рассаженных по кадкам кустов, кактусов и гирлянд ползучих и вьющихся растений, которые превращали этот бар в самый невероятный питейный уголок из тех, что можно найти на свете. Дизайнер интерьера вложил всю душу в это безобразие, но ему-то было проще, ему не нужно было в нем жить. Он-то, поди, каждый вечер возвращался в свой аккуратный домик в Южном Лондоне, к жене, которая бы мигом выставила его за дверь, если бы он попытался навести подобную красоту у себя дома. Но пассажирам, похоже, такое оформление нравилось.

Не слишком оцарапавшись, я пробрался за стойку и поприветствовал бармена:

– Как дела, Луи?

– Отлично, сэр, – натянуто отозвался Луи. Его лысина блестела от пота, а тонкие усики нервно подергивались. На борту творился непорядок, а непорядок Луи не любил. Немного оттаяв, он заметил: – Кажется, сегодня пьют гораздо больше обычного, сэр.

– Это пока, дальше будет хуже. – Я отошел к заставленным хрусталем полкам, откуда просматривалась внутренняя сторона барной стойки. – Не сказать, что вы удобно устроились.

– Господи, да какое там! – Боцману и правда было трудновато втиснуться со своими внушительными габаритами под барную стойку: он весь скрючился, упершись коленями в подбородок, зато с внешней стороны стойки увидеть его было решительно невозможно. – Жутко все затекло, сэр. Теперь, если понадобится, я даже пошевелиться не смогу.

– Да еще и алкогольные пары вокруг давят на психику, – сочувственно заметил я. Хладнокровие, которым я бравировал, было напускным. Я то и дело вытирал потные ладони о китель, но, как ни старался, сухими они не становились. Снова подошел к стойке. – Двойной виски, Луи. Большую порцию двойного виски.

Луи наполнил бокал и молча протянул его мне. Я поднес бокал к губам, потом опустил его под столешницу барной стойки, где вокруг него с благодарностью сомкнулась огромная лапища. Делая вид, что обращаюсь к Луи, я тихо произнес:

– Если потом капитан учует запах, можете сказать, что вас облил неуклюжий черт Луи. Я сейчас пойду прогуляюсь, Арчи. Если все пройдет по плану, вернусь через пять минут.

– А если нет? Если вы ошиблись?

– Да поможет мне Бог. Иначе старик точно отправит меня на корм акулам.

Я вышел из-за стойки и неторопливым шагов направился к двери. При этом обратил внимание на то, что Буллен пытается поймать мой взгляд, но сделал вид, будто ничего не замечаю: актером он был препаршивым. Я улыбнулся Сьюзен Бересфорд и Тони Каррерасу, достаточно вежливо кивнул старику Сердану, слегка поклонился двум его сиделкам – худая, отметил я, вернулась к своему вязанию, и, на мой взгляд, получалось у нее неплохо – и наконец достиг двери.

Оказавшись снаружи, я сразу же ускорил шаг. За десять секунд добрался до входа в пассажирские помещения палубы А. В середине длинного центрального коридора в своей кабинке сидел Уайт. Я быстро подошел к нему, поднял крышку его стола и достал четыре лежавших там предмета: револьвер системы Кольта, фонарик, отвертку и универсальный ключ. Кольт сунул за пояс, фонарик в один карман, отвертку в другой. Бросил взгляд на Уайта. Он на меня не смотрел. Уставился в угол своей кабинки, как будто меня не существовало. Руки крепко сцепил перед собой, как во время молитвы. Я надеялся, что молится он за меня. Но, даже будучи сцепленными, руки Уайта безудержно дрожали. Я промолчал и уже через десять секунд находился в каюте Сердана и его сиделок за запертой дверью. Поддавшись внезапному порыву, я зажег фонарик и обвел лучом дверь. Бледно-голубую дверь на фоне бледно-голубой переборки. С переборки свисала, на пару дюймов ниже верхнего края двери, бледно-голубая нитка. Разорванная бледно-голубая нитка – для того, кто ее повесил, неопровержимое доказательство непрошеного визита. Такая мера предосторожности меня волновала мало, беспокоило то, что кто-то, проникшись подозрениями, держался начеку. Это могло сильно усложнить нам жизнь. Возможно, нам все-таки стоило объявить о гибели Декстера.

Миновав спальню сиделок и гостиную, я прошел прямо в спальню Сердана. Шторы были задернуты, но свет включать я не стал: свет мог пробиться сквозь шторы, и, если жильцы этой каюты и впрямь были так подозрительны, как я думал, они могли заинтересоваться моим внезапным уходом и неожиданно нахлынувшим желанием прогуляться по палубе. Я прикрыл свет фонарика ладонью, оставив от него только маленький лучик, и поводил им по потолку. Вентиляционная шахта, подающая в помещения холодный воздух, проходила по всей длине судна, и одна из ее решеток находилась прямо над кроватью Сердана. Мне даже отвертка не понадобилась. Посветив фонариком внутрь, я увидел, как в глубине блеснуло что-то металлическое. Тогда я просунул за решетку два пальца и медленно и осторожно выудил загадочный объект наружу. Им оказалась пара наушников. Я снова заглянул внутрь. Провод от наушников заканчивался вилкой, которая была вставлена в розетку, врезанную в верхнюю стенку воздуховода. Прямо надо мной располагалась радиорубка. Я выдернул вилку, намотал провод на наушники и погасил фонарик.

Уайт был точно в том же состоянии, в каком я его оставил: все еще мелко дрожал, вибрируя, как камертон. Я поднял крышку стола, вернул на место ключ, отвертку и фонарик. Наушники оставил у себя. И револьвер.

Когда я вернулся в гостиную, гости уже были на третьем коктейле. Мне не нужно было пересчитывать пустые бутылки, чтобы это понять, – смех, оживленные разговоры, усилившийся шум являлись исчерпывающим доказательством. Капитан по-прежнему непринужденно беседовал с Серданом. Высокая сиделка по-прежнему вязала, а низенькая держала недавно наполненный бокал. Томми Уилсон держался бара. Я потер щеку, и он затушил сигарету, которую держал в руке. Я видел, как он сказал что-то Мигелю и Тони Каррерасам, – на расстоянии в двадцать футов, в поднявшемся гаме нельзя было расслышать ни слова. Тони Каррерас то ли удивленно, то ли вопросительно вздернул бровь. Затем все трое устроились за барной стойкой.

Я присоединился к капитану Буллену и Сердану. Пространные речи мне здесь были не помощники. Только последний идиот станет рисковать жизнью, разговаривая полунамеками с подобными типами.

– Добрый вечер, мистер Сердан, – поздоровался я и, вытащив левую руку из внутреннего кармана своего кителя, бросил наушники на его покрытые пледом колени. – Узнаёте?

Глаза Сердана распахнулись, и вдруг он резко рванулся вперед и вбок, словно пытаясь вырваться из осточертевшего ему кресла, но старый Буллен был начеку и оказался проворней. В обрушившийся на Сердана удар он вложил всю накопившуюся за последние сутки ярость и тревогу. Сердан перевалился через подлокотник кресла и тяжело рухнул на ковер.

Я не видел, как он упал, только слышал звук падения. Был слишком занят спасением собственной шкуры. Сиделка с бокалом хереса молниеносно, как кошка, выплеснула его содержимое мне в лицо в тот самый момент, когда Буллен врезал Сердану. Я бросился в сторону, чтобы уберечь глаза, и, падая, увидел, как высокая худая сиделка отбросила вязание и сунула руку в свою плетеную сумку.

Правой рукой я ухитрился выхватить кольт из-за пояса, прежде чем коснулся пола, и дважды нажал на спусковой крючок. В это же мгновение я врезался правым плечом в ковер и так и не понял, куда вошли мои пули. Мне тогда было все равно – такой острой оказалась боль, которая от удара отрикошетила в поврежденную шею. Потом в голове прояснилось, и я увидел высокую сиделку на ногах. Причем она не просто стояла, а вытянулась на цыпочках, резко наклонив вперед голову и ссутулившись, судорожно прижимая к животу побелевшие руки. Затем она качнулась вперед и пугающе неторопливо, как в замедленной съемке, повалилась на лежащего на полу Сердана. Вторая сиделка не сдвинулась с места, да и вряд ли планировала: кольт Буллена замер в каких-то шести дюймах от ее лица, а напряженный палец капитана покоился на спусковом крючке.

Грохот выстрелов моего тяжелого кольта, болезненно бьющий по барабанным перепонкам и едва не оглушительный в замкнутом пространстве, ограниченном металлическими переборками, наконец стих. Воцарившуюся мертвую тишину нарушил негромкий голос с шотландским акцентом, который ласково произнес:

– Одно лишнее движение – и пристрелю обоих.

Каррерасы, старший и младший, раньше, видимо, стоявшие спиной к стойке бара, теперь повернулись к ней вполоборота и не отрываясь смотрели на пистолет в руке Макдональда. Мигель Каррерас изменился в лице до неузнаваемости. Слетевшая с него маска лощеного, преуспевающего бизнесмена со светскими манерами обнажила нечто по-настоящему уродливое. Его правая рука, когда он резко повернулся, легла на стойку бара рядом с граненым графином. В тот вечер на Арчи Макдональде не было ни одной из его медалей, так что Каррерасу неоткуда было узнать о длинном и кровавом послужном списке боцмана, иначе он ни за что бы не попытался швырнуть графин Макдональду в голову. Реакция Каррераса была столь стремительной, движение столь неожиданным, что против любого другого его попытка увенчалась бы успехом. Но не против Макдональда. Каррерас не успел даже оторвать графин от стойки, а долю секунды спустя уже смотрел на кровавую массу, в которую превратилась его рука.

Во второй раз за несколько секунд гостиную сотряс пронзительный грохот выстрела, на этот раз он сопровождался звоном бьющегося и разлетающегося стекла. В наступившей следом тишине снова раздался голос Макдональда, который едва ли не с сожалением признался:

– Надо было вас пристрелить, но я страсть как люблю читать про судебные разбирательства о делах по убийствам. Лучше прибережем вас для палача, мистер Каррерас.

Я уже поднимался на ноги, когда кто-то из присутствующих разразился визгом. Гостиную заполнил отвратительный резкий звук, который подхватила еще какая-то женщина. Эта визжала протяжно, наподобие мчавшегося на всех парах экспресса, приближающегося к железнодорожному переезду. Мы были на пороге повальной истерики.

– Прекратите верещать! – прорычал я. – Слышите вы? Прекратите немедленно! Все уже закончилось.

Крики замолкли. Снова повисла тишина, неправдоподобная, противоестественная тишина, которая была немногим лучше предшествующего ей гвалта. И тут в мою сторону двинулся Бересфорд. Он был белым как простыня, слегка пошатывался и, хоть и пытался что-то сказать, только хватал ртом воздух. Трудно было упрекнуть его в слабости духа. В его налаженном, уютном мирке богатеев гостей вряд ли развлекали бы, усеивая пол бездыханными телами.

– Вы ее убили, Картер, – наконец выдавил он охрипшим напряженным голосом. – Вы ее убили. Я это видел. Мы все это видели. Беззащитную женщину! – Он впился в меня глазами. Судя по выражению его лица, предложение о работе безвозвратно осталось в прошлом. – Вы ее застрелили!

– Какую еще, к чертям собачьим, женщину! – свирепо огрызнулся я, наклонился, сдернул с сиделки шапочку, потом безжалостно содрал приклеенный парик и обнажил коротко, на военный манер, стриженные темные волосы. – Красотка, не правда ли? Прическа по последней парижской моде. А что до беззащитной… – Я схватил ее сумку, перевернул ту вверх дном, вытряхнул содержимое на ковер, нагнулся и поднял то, что когда-то являлось полноразмерным двуствольным ружьем. Сейчас от прежней длины стволов осталось не больше шести дюймов, а деревянное ложе было заменено на грубо выточенную пистолетную рукоятку. – Уже видели раньше что-нибудь подобное, мистер Бересфорд? Насколько мне известно, их придумали на вашей родине. Называется «уиппет» или что-то в этом роде. Стреляет свинцовыми пулями, и с того расстояния, с которого наша знакомая собиралась пустить его в ход, он проделал бы в моем животе внушительную дыру. Беззащитную! – Я повернулся к Буллену, все еще державшему на прицеле вторую сиделку. – Этот экземпляр тоже вооружен, сэр?

– Сейчас выясним, – сухо ответил Буллен. – Оружие при себе есть, приятель?

«Сиделка» выругалась по-английски, выплюнув пару слов низким глухим голосом. Буллен, не утруждая себя предупреждением, поднял кольт и ударил мужчину рукояткой пистолета в висок. Тот пошатнулся и начал заваливаться на бок. Я подхватил его, удерживая одной рукой, а другой разорвал платье спереди и из фетровой кобуры под мышкой вытащил короткоствольный автомат, после чего отпустил безвольное тело. Мужчина еще раз качнулся и рухнул на диванчик, с которого тут же скатился на пол.

– Это… это все было так необходимо? – по-прежнему охрипшим и напряженным голосом спросил Бересфорд.

– Всем отойти назад! – командирским тоном распорядился Буллен. – Встаньте у окон и держитесь подальше от этих двух дружков Каррерасов. Они крайне опасны и могут попытаться вами прикрыться. Макдональд, отличная работа. Но в следующий раз стреляйте на поражение. Это приказ. Всю ответственность беру на себя. Доктор Марстон, принесите, пожалуйста, все необходимое и займитесь рукой Каррераса. – Он дождался, пока Марстон выйдет, и с кривой улыбкой повернулся к Бересфорду. – Приношу извинения за то, что пришлось испортить вам вечер, мистер Бересфорд. Но уверяю вас, все это было совершенно необходимо.

– Но… рукоприкладство и… убийство…

– За последние сутки они убили трех моих людей.

– Они… Что?!

– Бенсона, Браунелла и четвертого помощника Декстера. Все они убиты. Браунелл задушен. Бенсон то ли задушен, то ли застрелен. Декстер лежит мертвый в радиорубке с тремя пулями в животе. Одному богу известно, сколько бы еще людей погибло, если бы присутствующий здесь старший помощник Картер до них не добрался.

Я обвел взглядом бледные, напряженные, все еще не верящие лица. Они пока еще до конца не осознавали, что говорил капитан. Потрясение, ужас, паника вытесняли у них из голов любые мысли. Должен признать, что лучше всех держался старик Бересфорд. Он смог сохранить ясную голову после невероятного зрелища: офицеры «Кампари» наставили оружие на таких же пассажиров, как и он.

– Но, капитан, как ко всему этому может быть причастен старый калека Сердан?

– По версии мистера Картера, Сердан вовсе не стар, просто загримирован под старика. По той же версии, если Сердан действительно калека и парализован ниже пояса, то, как только он очнется, вы станете свидетелем современного чуда исцеления. Насколько нам известно, Сердан, скорее всего, является главарем этой банды убийц. Но наверняка мы не знаем.

– Что же, во имя всего святого, им нужно?! – потребовал ответа Бересфорд.

– Именно это мы сейчас и выясним, – напряженно ответил Буллен и посмотрел на отца и сына Каррерасов. – Подойдите сюда оба!

Те подошли, за ними проследовали Макдональд и Томми Уилсон. Старший Каррерас пытался использовать платок, обмотанный вокруг простреленной ладони, чтобы остановить кровь, правда без особого успеха. В его глазах, перехвативших мой взгляд, полыхала ненависть. А вот Тони Каррерас, напротив, излучал спокойствие и безмятежность. Происходящее как будто его даже слегка забавляло. Я сделал мысленную пометку не спускать глаз с Тони Каррераса. Слишком уж он спокоен и расслаблен.

Они остановились в нескольких футах от меня.

– Мистер Уилсон, – позвал Буллен.

– Сэр?

– Возьмите обрез, принадлежавший нашему ныне покойному приятелю.

Уилсон взял оружие.

– Как думаете, сумеете с ним управиться? И не наводите этот чертов ствол на меня, – поспешно добавил он.

– Думаю, да, сэр.

– Хорошенько присмотрите за Серданом и его так называемой сиделкой. Если они попытаются что-нибудь выкинуть… – Окончание фразы многозначительно повисло в воздухе. – Мистер Картер, Каррерасы могут быть вооружены.

– Есть, сэр. – Я зашел Тони Каррерасу за спину, стараясь не оказаться на мушке у Буллена или Макдональда, ухватил мужчину за воротник пиджака и рывками стянул его с плеч до локтей.

– Похоже, вам не впервой заниматься подобными вещами, мистер Картер, – непринужденно заметил Тони Каррерас. Вот уж на редкость невозмутимый тип – как по мне, так даже чересчур невозмутимый.

– Спасибо телевидению, – объяснил я.

Слева под мышкой у него обнаружился пистолет. На нем была рубашка специального покроя с двумя накладками с левой стороны, спереди и сзади, так что нацепленная на него нагрудная кобура была совершенно незаметна. Тони Каррерас все отлично продумал.

Я прощупал его одежду, но, кроме пистолета, ничего не нашел. Все то же самое проделал с Мигелем Каррерасом, но тот, в отличие от сына, любезностью не лучился – возможно, из-за боли, которая причиняла ему простреленная рука. У него никакого оружия не оказалось. Может статься, потому Мигель Каррерас и был в этой компании за главного: ему и не нужен был пистолет, его статус позволял просто приказать убивать другим.

– Благодарю вас, – сказал капитан Буллен. – Мистер Каррерас, через несколько часов мы прибудем в Нассау. К полуночи на борту уже будет полиция. Вы предпочтете дать показания сейчас или дождетесь полиции?

– У меня не рука, а кровавое месиво, – хриплым шепотом проговорил Мигель Каррерас. – Указательный палец раздроблен, его придется ампутировать. Кому-то придется за это ответить.

– Приму это за ответ, – спокойно резюмировал Буллен. – Отлично. Боцман, четыре бросательных, будьте любезны. Я хочу, чтобы их скрутили как баранов.

– Есть, сэр! – Боцман сделал шаг вперед и застыл как вкопанный.

Сквозь открытую дверь донесся глухой дробный треск, в котором безошибочно угадывалась автоматная очередь. Звук, казалось, разносился откуда-то сверху, с мостика. А потом погас свет.

По-моему, я среагировал первым. По-моему, я был единственным, кто среагировал. Сделал большой шаг вперед, обхватил левой рукой шею Тони Каррераса, уткнул кольт ему в спину и еле слышно сказал:

– Даже не думай чего-нибудь выкинуть, Каррерас.

А потом снова повисла тишина. Было ощущение, что она все тянется и тянется, хотя, наверное, прошло всего-то несколько секунд. Раздался женский крик, короткий сдавленный звук, перешедший в стон, – и снова тишина, тишина, резко оборвавшаяся страшным грохотом, скрежетом и звоном. Тяжелые металлические предметы с поразительной синхронностью разбили стекла выходящих на палубу окон. В тот же миг распахнувшаяся дверь с гулким металлическим лязгом с силой ударилась в переборку.

– Всем бросить оружие! – высоким звонким голосом выкрикнул Мигель Каррерас. – Сейчас же! Иначе начнется бойня.

Зажегся свет.

На фоне четырех выбитых окон смутно вырисовывались очертания четырех фигур. Но меня тревожили не сами фигуры, а то, что они держали в руках, – злобные рыла и барабанные магазины четырех пистолетов-пулеметов. Пятый из прибывших в зеленой тропической униформе и зеленом берете на голове стоял в дверном проеме и баюкал в руках автоматический карабин.

Стало понятно, почему Каррерас не колеблясь приказал нам бросить оружие. Мне это показалось отличной идеей. Шансов взять верх у нас было ровно столько, сколько ухватить последнее мороженое на детском празднике. Я уже начал убирать палец с курка, когда, не веря своим глазам, увидел, как капитан Буллен вскидывает свой кольт на стоящего в дверях вооруженного человека. Преступное, самоубийственное безумие. То ли он действовал бездумно, на голых инстинктах, то ли был ослеплен жгучей горечью разочарования человека, осознавшего, что потерял все козыри, которые были у него на руках. Можно было догадаться, мелькнула у меня дикая мысль, уж слишком он был спокоен и хладнокровен. Значит, предохранительный клапан все же сорвало.

Я хотел его окликнуть, остановить, но было уже поздно, слишком поздно. Резко оттолкнув Тони Каррераса в сторону, я попытался добраться до Буллена, чтобы выбить оружие из его рук, но опоздал. Опоздал на целую жизнь. Тяжелый кольт грохотал, его подбрасывало от отдачи, а человек в дверях, которого не посетила нелепая мысль о возможности сопротивления, медленно выпускал пулемет из безжизненных рук и заваливался куда-то назад, в темноту.

Человек за ближайшим к двери окном навел свой пулемет на капитана. В ту секунду Буллен был самым большим дураком на свете, сумасшедшим самоубийцей, но даже при всем этом я не мог допустить, чтобы его пристрелили на месте. Не знаю, куда вошла моя первая пуля, но вторая, должно быть, попала в пулемет. Я видел, как он подпрыгнул, как будто вздернутый невидимой рукой. Тут прогремела бесконечно длинная оглушительная пулеметная очередь. Третий стрелок полностью выжал спуск и удерживал его в нажатом положении. Что-то с силой и массой падающего отбойного молотка ударило в левое бедро, отбрасывая меня к барной стойке. Я ударился головой о тяжелую латунную перекладину у подножия стойки, и грохот стрельбы стих.

В воздухе была разлита вонь пороха и могильная тишина. Еще до того, как ко мне полностью вернулось сознание, я их уже чувствовал – порох и нездешнюю тишину. Медленно открыл глаза, с трудом сел, прислонившись спиной к стойке, потряс головой, чтобы прийти в себя. Понятное дело, совсем забыл о своей шее, зато прострелившая ее острая боль разом прочистила мне мозги.

Первым, за что уцепилось вернувшееся сознание, были пассажиры. Все они лежали, вытянувшись на ковре, и не шевелились. На какое-то ужасное мгновение мне показалось, что они мертвы или прощаются с жизнью, скошенные очередями из того строчащего пулемета. Потом заметил, как мистер Гринстрит, муж мисс Харбрайд, слегка повернул голову и оглядывает комнату настороженным и оторопелым глазом. Мне был виден только один глаз. В любое другое время я бы нашел это ужасно, уморительно смешным, но сейчас мне было совсем не до смеха. Видимо, пассажиры догадались лечь на пол, хотя куда вероятнее, что в тот миг, когда затрещали пулеметы, они упали, ведомые инстинктом самосохранения, и только теперь осмеливались поднять голову. Я заключил, что пробыл без сознания не дольше нескольких секунд.

Скосил взгляд вправо: оба Каррераса стояли там же, где и раньше, только Тони Каррерас сейчас держал в руке револьвер. Мой револьвер. За ними, сбившись в кучу, лежали и сидели на полу Сердан, подстреленная мною «сиделка» и еще трое.

Томми Уилсон, улыбчивый, душевный, не знавший уныния Томми Уилсон, был мертв. Не рассказывать ему больше о своих приключениях на берегу.

Мне и без старого доктора Марстона и его потуг что-то рассмотреть близорукими глазами было ясно, что Уилсон мертв. Он лежал на спине, и, насколько я мог видеть, у него была разворочена грудь. Должно быть, он принял на себя основной удар пулеметных очередей. А ведь Томми даже не успел взяться за оружие!

Рядом с Уилсоном на боку лежал Арчи Макдональд. Мне показалось, что лежит он неподвижно, слишком уж неподвижно. Я видел его только со спины. Может, его жизнь унесли пули, выпущенные из того же пулемета, из которого застрелили Томми Уилсона. Я видел, как кровь, залившая его лицо и шею, медленно впитывается в ковер.

Капитан Буллен же, напротив, сидел. По крайней мере, он еще не отдал богу душу, но я бы и медного фартинга не поставил на то, что у него есть хоть малый шанс задержаться в стане живых. Он находился в полном сознании, его рот кривился в неестественной улыбке, а побелевшее лицо было искажено болью. От плеча и почти до пояса его правый бок был залит кровью, залит настолько, что нельзя было определить расположение пулевых отверстий, но вздувшиеся на перекошенных губах ярко-красные кровавые пузыри я все же заметил. Это значило, что у него прострелено легкое.

Я снова посмотрел на всех троих: Буллена, Макдональда, Уилсона. Трех лучших людей найти было бы трудно, трех лучших товарищей по службе – невозможно. Они не хотели ничего из этого: ни крови, ни мучений, ни смерти. Все, чего им хотелось, – это иметь возможность тихо-мирно по мере сил выполнять свою работу. Настоящие трудяги, приятные в общении и бесконечно порядочные люди, они не искали насилия, не думали о насилии, а теперь лежали передо мной, мертвые или умирающие. У Макдональда и Буллена были жена и дети, у Томми Уилсона – невеста в Англии и по девице в каждом американском и карибском порту. Я смотрел на них и не испытывал ни грусти, ни горя, ни гнева, ни оторопи, лишь холод, отрешенность и странную непричастность к происходящему. Я перевел взгляд на Каррерасов и Сердана и дал себе клятву, которую, к счастью, не услышал ни один из Каррерасов, потому как они были людьми умными и расчетливыми и, осознав ее нерушимость, пристрелили бы меня на месте.

Боли я не чувствовал совершенно, но, вспомнив об отбойном молотке, отбросившем меня к барной стойке, посмотрел на свою ногу. От середины бедра и почти до щиколотки мои брюки были залиты кровью так, что на них не осталось ни единого белого пятнышка. Ковер вокруг моей ноги пропитался кровью насквозь. Ковер этот, как я смутно припомнил, стоил больше десяти тысяч фунтов, и в тот вечер ему крепко досталось. Лорд Декстер пришел бы в ярость. Я снова посмотрел на ногу и ощупал мокрую брючину. В ней обнаружилось три дырки. Значит, пули я словил тоже три. Боль, видимо, придет позже. Крови было много, слишком много. Я подозревал, что перебита артерия.

– Леди и джентльмены, – заговорил Каррерас, и, хотя рука наверняка причиняла ему страшную боль, его лицо не отражало ни малейшего ее отголоска. От недавних ярости и злобы не осталось и следа: вернув себе самообладание, он снова был вежлив, галантен, собран и полностью контролировал положение дел. – Я сожалею о случившемся, глубочайше сожалею. – Он махнул левой рукой в сторону Буллена, Уилсона, Макдональда и меня. – Все это было лишним, чудовищно лишним, и виной тому глупая блажь капитана Буллена и его людей. – (К этому времени большинство пассажиров уже поднялись на ноги. Я заметил, что стоящая рядом с отцом Сьюзен Бересфорд глядит на меня в упор расфокусированными, неестественно огромными на бледном лице глазами.) – Я также сожалею о причиненном вам беспокойстве, а вам, мистер и миссис Бересфорд, приношу извинения за испорченный вечер. К сожалению, вашего доброго отношения не оценили.

– Да бросьте уже, ради бога, жеманничать, – перебил его я чужим голосом, напоминавшим хриплое, натужное карканье застудившей горло вороны. – Пошлите за врачом для капитана Буллена. У него прострелено легкое.

Каррерас с глубокомысленным видом посмотрел на меня, потом на Буллена, потом снова на меня.

– Надо же, мистер Картер, как от вас нелегко избавиться, – произнес он задумчиво и наклонился над моей окровавленной ногой. – Вам всадили три пули в ногу, и ранение, судя по всему, довольно тяжелое, а вы еще в состоянии обратить внимание на такую крошечную деталь, как капелька крови на губах капитана Буллена. Я рад, что вас вывели из строя. Будь на месте капитана, офицеров и команды люди вроде вас, я бы и на тысячу миль не приблизился к «Кампари». А врач скоро подойдет. Как закончит на мостике. Там тоже есть пострадавший.

– Это Джеймисон? Третий помощник?

– Мистеру Джеймисону уже ничем не поможешь, – сухо ответил Каррерас. – Он, как и капитан Буллен, возомнил себя героем. И, как и капитан Буллен, поплатился за свою дурость. Рулевого задело в руку шальной пулей. – Он развернулся к пассажирам. – Вам больше нет нужды переживать по поводу собственной безопасности. «Кампари» полностью перешел под мой контроль, там и останется. Вы, однако, в мои планы не входите и через два-три дня будете пересажены на другое судно. До тех пор вы будете жить, спать и принимать пищу в этом помещении. Я не могу приставить по охраннику к каждой каюте. Матрасы и одеяла вам принесут. Будете сотрудничать – сможете устроиться с относительным комфортом. Бояться вам определенно больше нечего.

– К чему вы устроили эту кошмарную расправу, Каррерас? – Голос Бересфорда дрожал. – Запустили на корабль этих головорезов, этих убийц. Зачем они здесь? Кто они? Откуда, во имя всего святого, они взялись? Что вы собираетесь делать? Да вы сошли с ума! Окончательно и бесповоротно. Вы же понимаете, что просто так это вам с рук не сойдет?!

– Можете так себя успокаивать. А, доктор, вот и вы! – Он протянул свою правую руку, обмотанную окровавленным платком. – Взгляните, пожалуйста.

– Черт бы побрал и вас, и вашу руку! – с горечью ответствовал доктор Марстон. Его била дрожь. Зрелище мертвых и умирающих, должно быть, подействовало на него в высшей степени удручающе, но при этом и здорово разозлило. – Здесь есть те, кто пострадал больше вашего. Я должен…

– Вы должны себе уяснить, что с этого момента приказы на борту отдаю я, и только я, – прервал его Каррерас. – А теперь взгляните на мою руку. Сейчас же. А, Хуан! – Это уже было сказано высокому, худощавому, смуглокожему человеку, который только что вошел со свернутой в трубку картой под мышкой. – Передай ее мистеру Картеру. Да-да, это он и есть. Мистер Картер, капитан Буллен объявил, а я, к слову, знаю об этом уже не один час, что мы направляемся в Нассау и будем там менее чем через четыре часа. Проложите-ка курс так, чтобы мы обогнули Нассау с востока, потом прошли между островами Большой Абако и Эльютера и дальше проследовали на норд-норд-вест в Северную Атлантику. Боюсь, свои штурманские навыки я несколько подрастерял. И отметьте приблизительное время изменений курса.

Я взял карту, карандаш, штурманские линейки и циркули-измерители и положил карту себе на колено. Каррерас внимательно на меня посмотрел:

– Неужели обойдемся без «Прокладывайте свой чертов курс сами» или чего-то в этом роде?

– А смысл? – устало спросил я. – С вас станется выстроить в ряд всех пассажиров и расстреливать их один за другим, если я откажусь сотрудничать.

– Одно удовольствие иметь дело с человеком, который понимает и принимает неизбежное, – улыбнулся Каррерас. – Правда, вы сильно преувеличиваете мою безжалостность. После того как мы вас подлатаем, мистер Картер, вам придется перебраться на мостик. Прискорбная необходимость, но, полагаю, вы осознаете, что других палубных офицеров в нашем распоряжении больше нет.

– Придется вам определить на мостик кого-то другого, – жестко возразил я. – У меня раздроблена бедренная кость.

– Что? – Он напряженно посмотрел на меня.

– Чувствую, как осколки кости трутся друг о друга. – Я скривился, чтобы подоходчивей выразить свои ощущения. – Доктор Марстон и сам это подтвердит.

– Ладно, тогда придумаем что-то еще, – невозмутимо проговорил Каррерас и поморщился – доктор Марстон взялся осматривать его руку. – Что там с указательным пальцем? Его точно придется ампутировать?

– Вряд ли. Потребуется несложная операция под местным наркозом, но думаю, что мне удастся его спасти. – (Каррерас и не подозревал, какой опасности подвергается: стоит доверить старине Марстону палец – и можно потерять всю руку целиком.) – Но проводить ее придется у меня в лазарете.

– Тогда нам всем, наверное, стоит переместиться в лазарет. Тони, проверь машинное отделение, радиолокационную рубку, всех свободных от вахты. Проследи, чтобы все были под надежной охраной. Потом отнеси эту карту на мостик и проконтролируй, чтобы рулевой вовремя менял курс. Убедись, что локаторщик находится под постоянным наблюдением и докладывает о любой мелочи, замеченной на экране. Мистер Картер вполне способен проложить такой курс, следуя которому мы на всех парах воткнемся прямо в береговую линию Эльютеры. Пусть двое отведут мистера Сердана в его каюту. Доктор Марстон, можно ли этих людей перенести в лазарет без риска для жизни?

– Не знаю. – Марстон закончил накладывать временную повязку на руку Каррераса и подошел к Буллену. – Как вы себя чувствуете, капитан?

Буллен поднял на него потускневшие глаза. Попробовал улыбнуться, но смог выдавить из себя лишь вымученную гримасу. Попытался ответить, но слова не шли у него с языка, только на губах снова запузырилась кровь. Марстон достал ножницы, разрезал рубашку капитана, бегло его осмотрел и заключил:

– Пожалуй, можем рискнуть. Понадобится пара ваших парней, мистер Каррерас, тех, что покрепче. И проследите, чтобы они не давили ему на грудную клетку.

Он отошел от Буллена, склонился над Макдональдом и почти сразу выпрямился:

– Этого можно переносить спокойно.

– Макдональда? – уточнил я. – Боцмана? Так он что, жив?

– Он получил удар по голове. Ушиб, возможно, сотрясение мозга, может, даже череп проломлен, но жить будет. Похоже, еще и колено повреждено, но ничего серьезного.

Я почувствовал, будто с плеч упал многотонный груз. Боцман был моим другом, хорошим другом на протяжении уже многих лет. И, кроме того, когда рядом Арчи Макдональд, невыполнимых задач нет.

– А что мистер Картер? – поинтересовался Каррерас.

– Не трогайте мою ногу! – возопил я. – Сначала обезболивающее.

– Возможно, он прав, – пробормотал Марстон и пригляделся повнимательнее. – Крови не так уж много. Вам повезло, Джон. Если бы перебило главную артерию, долго бы вы не протянули. – Он с сомнением посмотрел на Каррераса. – Его можно переносить, но подозреваю, что из-за перелома бедренной кости боль будет невыносимой.

– Ничего, мистер Картер у нас крепкий орешек, – без тени сочувствия отметил Каррерас. Конечно, речь-то шла не о его бедренной кости. Он уже целую минуту изображал доброго самаритянина, и такое напряжение сил оказалось для него чересчур изнурительным. – Мистер Картер непременно выживет.

Глава 7

Среда, 20:30 – четверг, 10:30

Выжить-то я выжил, но вовсе не благодаря, а скорее вопреки обращению, которому подвергся по пути в судовой лазарет. Медотсек на «Кампари» находился по левому борту двумя палубами ниже гостиной. На втором трапе один из тащивших меня парней поскользнулся и упал, дальше у меня провал в памяти до того момента, когда я очнулся на койке.

Как и любой другой отсек «Кампари», лазарет обставили, не считаясь с расходами. Это было просторное помещение, двенадцать на шестнадцать футов, с привычным для этого судна персидским ковром во весь пол и стенами в пастельных тонах, украшенными фресками с изображениями катания на водных лыжах, плавания и прочих спортивных развлечений обладателей отличной физической формы и крепкого здоровья – хитрая задумка, призванная побудить у тех несчастных, кто попал на одну из трех коек лазарета, острое желание поскорее встать на ноги и немедля оттуда убраться. Идиллическую картину портили разве что сами койки, поставленные изголовьем к окнам: это были обычные железные больничные койки, единственной уступкой хорошему вкусу которых являлось то, что их выкрасили в те же пастельные тона, что и переборки. В дальнем от двери углу помещения стоял рабочий стол Марстона с парой стульев; ближе к двери вдоль внутренней переборки располагалась кушетка с регулировкой высоты, она использовалась при осмотре пациентов или, при необходимости, несложных хирургических манипуляциях. Дверь между кушеткой и столом вела в два помещения поменьше: кладовую для хранения медикаментов и зубоврачебный кабинет. Я знал это, потому что недавно проторчал в стоматологическом кресле с три четверти часа, пока Марстон занимался моим сломанным зубом. Воспоминание о пережитом там останется со мной до конца моих дней.

Сейчас все три койки были заняты. Капитан Буллен лежал на ближайшей к двери, боцман на соседней, а я в углу, напротив стола Марстона. Под всех нас были подложены клеенки. Марстон склонился над средней койкой, осматривая колено боцмана. Рядом с ним, держа поднос с лотками, тампонами, инструментами и бутылочками с какими-то неизвестными жидкостями, стояла Сьюзен Бересфорд. Смертельно бледная. Я смутно удивился, увидев ее здесь. На кушетке сидел молодой парень, которому явно не мешало бы побриться. Он был одет в зеленые брюки, зеленую, покрытую пятнами пота рубашку с погонами и зеленый же берет. Его глаза были полуприкрыты, от зажатой в углу рта сигареты спиралью вился дымок, рука сжимала автоматический карабин. Интересно, сколько молодчиков и с каким количеством автоматических карабинов было расставлено по всему «Кампари»? То, что на присмотр за троими увечными вроде меня, Макдональда и Буллена выделили отдельного человека, говорило либо о том, что людей у Каррераса имелось в избытке, либо о том, что он крайне опаслив. А может, и о том, и о другом.

– Что вы здесь делаете, мисс Бересфорд? – спросил я.

Вздрогнув, она подняла глаза, и инструменты на подносе в ее руках звякнули.

– Как же я рада! – произнесла девушка так искренне, словно и правда обрадовалась. – Я думала, я… Как вы себя чувствуете?

– Так же, как и выгляжу. Почему вы здесь?

– Потому что она мне нужна, – ответил за нее док, медленно выпрямился и потер поясницу. – Когда имеешь дело с подобными ранами, без помощника не обойтись. А медицинские сестры, это вам для справки, Джон, обычно молоденькие и женского пола. На «Кампари» таких всего две. Мисс Бересфорд и мисс Харкорт.

– Что-то я не вижу тут мисс Харкорт. – Я попытался представить себе роскошную молодую актрису в роли Флоренс Найтингейл¹², но мое воображение оказалось не в силах воспроизвести столь абсурдную картинку. Я даже не смог представить ее в этом образе на экране.

– Она тут была, – коротко бросил доктор. – Упала в обморок.

– Молодец! Как боцман?

– Я бы попросил вас помолчать, Джон, – строго сказал он. – Вы потеряли много крови и очень ослабли. Пожалуйста, поберегите силы.

– Как боцман? – повторил я.

Доктор Марстон вздохнул:

– С ним все будет в порядке. В том смысле, что опасности для его жизни нет. Должен отметить, что у боцмана поразительно толстый череп. Он его и спас. Сотрясение, конечно, имеется, но обошлось без трещин. Насколько я могу предположить. Без рентгена сказать трудно. Дыхание, пульс, температура, давление – ничто не указывает на серьезную травму мозга. Меня куда больше беспокоит его нога.

– Нога?

– Пателла. По-вашему, коленная чашечка. Полностью раздроблена, не восстановить. Сухожилия порваны, берцовая кость сломана. Ногу словно распилило пополам. Должно быть, в нее попало несколько пуль. Проклятые убийцы!

– Требуется ампутация? Вы же не думаете…

– Никакой ампутации. – Он раздраженно потряс головой. – Я удалил все осколки, которые смог найти. Придется либо сращивать кости, и тогда нога станет короче, либо накладывать металлическую пластинку. Пока рано говорить. Но одно могу сказать твердо: это колено сгибаться не будет.

– То есть он останется хромым? На всю жизнь?

– Мне жаль. Я знаю, вы близкие друзья.

– Значит, с морем для него покончено?

– Мне жаль, – повторил Марстон. Если забыть о его врачебной несостоятельности, док все же был довольно славным стариканом. – Теперь ваша очередь, Джон.

– Хорошо. – Эта перспектива меня не радовала. Я посмотрел на охранника. – Эй, ты! Да, ты. Где Каррерас?

– Сеньор Каррерас? – Парень бросил окурок на персидский ковер и затушил его каблуком ботинка. Лорда Декстера хватил бы удар при этом зрелище. – Не мое дело знать, где сеньор Каррерас.

Ну вот и разобрались. Он говорит по-английски. В тот момент меня меньше всего занимало местоположение Каррераса. Марстон достал свои большие ножницы и приготовился разрезать на мне брючину.

– А капитан Буллен? – спросил я. – Какие у него шансы?

– Не знаю. Он сейчас без сознания. – Док замялся. – У него два ранения. Одна пуля прошла навылет чуть ниже плеча, разорвав грудную мышцу. Другая попала в правую половину груди еще пониже, сломала ребро, а потом, видимо, пробила верхушку легкого. Пуля застряла в теле, почти наверняка в районе лопатки. Возможно, мне придется оперировать, чтобы ее извлечь.

– Оперировать… – При одной только мысли о том, как старина Марстон будет копаться в теле лежащего без сознания Буллена, мне совсем поплохело. Сглотнув слова, рвавшиеся с языка, я продолжил: – Оперировать? Вы готовы пойти на столь серьезный риск и поставить на карту профессиональную репутацию, которую завоевывали всю жизнь?

– На кону человеческая жизнь, Джон, – торжественно провозгласил док.

– Но возможно, вам придется вскрывать грудную клетку. Это серьезная операция, доктор Марстон. Без ассистентов, без квалифицированных медсестер, без опытного анестезиолога, без рентгена. А вдруг вы вынете пулю, которая закупоривает смертельно опасный разрыв в легком или плевре, или как там у вас это называется. Кроме того, пуля могла непредсказуемо отклониться. – Я глубоко вздохнул. – Доктор Марстон, мне не выразить всю глубину своего уважения и восхищения вами за то, что вы допускаете саму мысль об оперировании в таких невозможных условиях. Но пойти на этот риск вы, увы, не сможете. Доктор, до тех пор пока капитан не сможет снова исполнять свои обязанности, командование «Кампари» переходит ко мне. Во всяком случае, номинально, – с горечью добавил я. – И я категорически запрещаю вам брать на себя ответственность за проведение операции в столь неподходящих условиях. Вы тому свидетель, мисс Бересфорд.

– Что ж, Джон, возможно, вы и правы, – веско уронил Марстон. Он вдруг помолодел лет на пять. – Наверное, правы. Но чувство долга велит мне…

– Оно делает вам честь, доктор. Но вспомните обо всех тех, кто носит пулю в груди еще с Первой мировой и не спешит на тот свет.

– Да, есть такое дело, есть… – (Мне редко доводилось видеть столь явное облегчение.) – Ну так что, дадим шанс природе?

– Капитан Буллен здоров как бык. – По крайней мере, у старика теперь появился шанс выкарабкаться. Я почувствовал себя так, будто спас его от неминуемой гибели, и обессиленно произнес: – Вы были правы, доктор. Боюсь, я что-то разболтался. Будьте добры, налейте мне воды, пожалуйста.

– Конечно, мой мальчик, конечно. – Он принес воды, проследил, как я пью, и уточнил: – Ну как, полегчало?

– Спасибо, – слабо прошелестел я и несколько раз шевельнул губами, будто силясь сказать что-то еще, но слова не шли. Встревожившись, Марстон приблизил ухо к моему рту в попытке разобрать, что я стараюсь сказать, и я медленно и отчетливо прошептал: – Бедренная кость у меня цела, но сделайте вид, будто она перебита.

Он изумленно вытаращил на меня глаза, приоткрыл было рот, но вовремя одумался и снова его закрыл. Не такой уж наш старикан тугодум. Он слегка кивнул и поинтересовался:

– Я могу начинать?

И он начал. Сьюзен Бересфорд ему ассистировала. Внешне моя нога напоминала кровавое месиво, но на деле все было не так уж страшно. Одна пуля прошла навылет, две другие оставили лишь неглубокие рваные раны с внутренней стороны бедра, именно они так сильно и кровоточили. Все время, пока он работал, доктор Марстон без устали комментировал для охранника глубину и тяжесть моих ранений. Не знай я, что он просто так гладко врет, точно бы решил, что моя песенка спета. Уж охранника он определенно должен был убедить. Промыв и перевязав раны – эту экзекуцию я перенес стоически только потому, что не хотел сорваться на крик в присутствии Сьюзен Бересфорд, – доктор наложил на ногу лонгет и зафиксировал его повязкой. Проделав это, он положил мою ногу на стопку подушек, зашел в кладовую и вернулся с парочкой шкивов, куском проволоки, на конце которого болтался тяжелый груз, и кожаным ремешком. Ремешок он застегнул на моей левой лодыжке.

– Это еще зачем?! – возмутился я.

– Попрошу не забывать, что я офицер медицинской службы, – одернул меня док. При этом его левое веко немного, но многозначительно опустилось. – Для вытяжения, мистер Картер. Вы же не хотите, чтобы одна из ваших ног навсегда осталась короче другой?

– Прошу прощения, – пробормотал я. Возможно, я слегка недооценивал старину Марстона. Ничто и никогда не заставит меня изменить свое мнение о нем как о враче, но в остальном он был далеко не промах. Первым делом такой человек, как Каррерас, поинтересовался бы, почему это пациент с переломом ноги не лежит на вытяжении. Марстон ввинтил два крюка в отверстия в подволоке¹³, пропустил через них проволоку, прикрепил ее свободный конец к ремешку. Лежать в этом положении оказалось не слишком удобно. Затем он поднял отрезанную брючину, удостоверился, что охранник на него не смотрит, плеснул на нее немного воды и выжал над моими повязками. Даже самому себе я был вынужден признаться в том, что редко видел более убедительное зрелище полностью и с такой тщательностью обездвиженного пациента.

Док закончил как раз вовремя. Они со Сьюзен Бересфорд уже складывали все на место, когда открылась дверь и вошел Тони Каррерас. Он медленно и внимательно обвел взглядом Буллена, Макдональда и меня – такой человек каждую мелочь подметит – и приблизился к моей койке.

– Добрый вечер, Картер, – любезно поздоровался он. – Как ваше самочувствие?

– Где же ваш кровожадный папаша? – в ответ поинтересовался я.

– Кровожадный папаша? Вы несправедливы к моему отцу. В данный момент он спит. Его рука причиняла ему сильную боль, после того как Марстон с ней закончил. – (По мне, так совсем неудивительно.) – Поэтому ему дали снотворное. На славном «Кампари» все готово к наступлению ночи, капитан Тони Каррерас принял управление кораблем на себя. Можете спать спокойно. Вам будет интересно узнать, что радиолокатор только что засек Нассау по левому борту впереди траверза, или как вы там в навигации выражаетесь. Выходит, вы все-таки не стали водить нас за нос с этим курсом.

Я хмыкнул и отвернулся. Каррерас подошел к Марстону:

– Как они, доктор?

– А как они, по-вашему, могут быть после того, как ваши головорезы изрешетили их пулями? – с горечью спросил Марстон. – Капитан Буллен на грани жизни и смерти, прогнозов не строю. Макдональд, боцман, жить будет, но ногу согнуть уже никогда не сможет и на всю жизнь останется калекой. У старшего помощника сложный перелом бедренной кости. Она совершенно раздроблена. Если в течение пары дней мы не доставим его в больницу, он тоже останется хромым, да так, что ходить будет с большим трудом.

– Мне искренне жаль, – будто бы не рисуясь, произнес Тони Каррерас. – Убивать и калечить достойных людей – непростительная расточительность. Ну, скажем, почти непростительная. Но некоторые обстоятельства оправдывают и ее.

– Ваше человеколюбие делает вам честь, – съязвил я со своей подушки.

– Мы же цивилизованные люди, – заявил он.

– И блестяще это доказали. – Я изогнулся, чтобы посмотреть на него. – Но все же могли выказать хоть немного уважения к тяжелобольному.

– В самом деле? – Брови он поднимал эффектно.

– В самом деле. Взять хотя бы вашего Дэниела Буна¹⁴. – Я кивнул на охранника с автоматом. – Вы разрешаете своим людям курить на посту?

– Хосе? – улыбнулся он. – Хосе – заядлый курильщик. Заберите у него сигареты, и он сразу же объявит забастовку. Он же, знаете ли, не в Гренадерской гвардии служит. С чего вдруг такое беспокойство?

– Вы слышали, что сказал доктор Марстон. Капитан Буллен. Он в критическом состоянии, у него пробито легкое.

– А, я, кажется, понял. Вы согласны, доктор?

Я затаил дыхание. Скорее всего, старина не имеет ни малейшего представления, о чем мы тут говорим. Но я опять недооценил его смекалку.

– Для человека с пробитым легким, – веско произнес он, – нет ничего хуже прокуренного воздуха.

– Понятно. Хосе! – Каррерас быстро сказал что-то охраннику по-испански, тот беззлобно усмехнулся, поднялся и направился к двери, прихватив по пути стул. Дверь за ним закрылась.

– Никакой дисциплины, – вздохнул Тони Каррерас. – То ли дело смена караула у Букингемского дворца. Загляденье! А этот вон в наряде на стуле прохлаждается. Боюсь, сказываются наши латиноамериканские корни. Но предупреждаю: часовой он все равно отличный. Не вижу ничего страшного, если он покараулит снаружи, разве что вы решите выпрыгнуть в море через иллюминатор – хотя вы явно не в том состоянии, чтобы выкинуть что-нибудь подобное, – так что неприятностей от вас ожидать не приходится. – Он помолчал, оценивающе меня разглядывая. – Что-то вы совсем не любопытны, мистер Картер. На вас не похоже. Наводит, знаете ли, на подозрения.

– А чего любопытствовать? – проворчал я. – Нечего тут любопытствовать. Сколько у вас вооруженных отморозков на борту «Кампари»?

– Сорок. Неплохо, да? Правда, в строю сейчас тридцать восемь. Одного убил капитан Буллен, другому вы серьезно повредили руку. Где вы научились так стрелять, Картер?

– Просто повезло. Сердан уже пришел в себя?

– Да, – коротко ответил Каррерас. Похоже, он не хотел говорить о Сердане.

– Это он убил Декстера? – упорствовал я.

– Нет. Вернер, сиделка. Тот, которого вы убили сегодня вечером. – Смерть одного из коллег до странного мало волновала этого самопровозглашенного гуманиста. – Униформа стюарда и поднос с едой на уровне лица. Ваш старший стюард, Уайт, дважды с ним столкнулся и ничего не заподозрил. Разумеется, тот не приближался к Уайту больше чем на тридцать футов. А Декстеру просто не повезло заметить, как этот стюард отпирает радиорубку.

– Предполагаю, Браунелла прикончило это же самое гнусное отродье?

– И Бенсона. Бенсон наткнулся на него, когда тот выходил из радиорубки, после того как расправился с Браунеллом, и схлопотал пулю. Вернер собирался сбросить его прямо за борт, но прямо под ним оказался кое-кто из членов команды. Тогда он поволок его к левому борту. Внизу снова были люди. Поэтому он освободил ящик для хранения спасательных жилетов и затолкал внутрь Бенсона. – Каррерас ухмыльнулся. – Теперь уже вам не повезло встать возле того ящика около полуночи прошлой ночью, когда мы отправили Вернера избавиться от тела.

– А кому в голову пришло подослать липового радиотехника в Кингстоне, чтобы тот просверлил отверстия из радиорубки в вентиляционную шахту и подключил наушники в каюте Сердана к радиоприемнику? Сердану, вашему папаше или вам?

– Отцу.

– А задумка с троянским конем? Тоже вашему отцу?

– У него выдающийся ум. Теперь я понимаю, почему вы не любопытствовали. Вы всё знали.

– Догадаться было нетрудно, – признался я устало. – Только время уже было упущено. По большому счету все наши неприятности начались в Каррачио. Те огромные контейнеры мы погрузили именно в Каррачио. Теперь мне понятно, почему так перепугались грузчики, когда один из контейнеров едва не выскользнул из строп. Теперь мне понятно, почему вашему папаше было так чертовски необходимо осмотреть трюм – не для того, чтобы отдать дань уважения лежащим в гробах покойникам, а для того, чтобы посмотреть, смогут ли его люди выбить стенки контейнеров. А прошлой ночью они выбрались из контейнеров и взломали люк. Сколько человек на контейнер, Каррерас?

– Двадцать. Бедняги как сельди в бочки набились. Думаю, последние сутки тяжко им дались.

– Двадцать. Это два контейнера. А мы погрузили четыре. Что в остальных?

– Оборудование, мистер Картер, просто оборудование.

– А вот на один счет все же позвольте полюбопытствовать.

– Да?

– Зачем надо было проливать столько крови? Ради похищения? Выкупа?

– Я не имею права обсуждать с вами подобные дела, – усмехнулся он. – По крайней мере, пока. Вы останетесь здесь, мисс Бересфорд, или хотите, чтобы я… э-э… проводил вас к родителям в гостиную?

– Пожалуйста, оставьте юную леди, – вмешался Марстон. – Она поможет мне нести круглосуточное дежурство у постели капитана Буллена. Ему в любой момент может стать хуже.

– Как пожелаете. – Он поклонился Сьюзен Бересфорд. – Доброй всем ночи.

Дверь за ним закрылась.

– Так вот как они попали на борт! – воскликнула Сьюзен Бересфорд. – И как вы только догадались?

– Как догадался? Не думали же вы, что они спрятали сорок человек в трубу нашего парохода? Как только мы сообразили, что здесь замешаны Каррерас и Сердан, все стало яснее ясного. Они поднялись на борт в Каррачио. И те огромные контейнеры тоже. Сколько два и два ни складывай, мисс Бересфорд, всегда получается четыре. – Она вспыхнула и одарила меня укоризненным взглядом, который я проигнорировал. – Теперь вы оба понимаете, что это значит?

– Пусть старший помощник сам все расскажет, доктор, – язвительно попросила мисс Бересфорд. – Он просто умирает от желания нас просветить.

– Это значит, что за всем этим кроется что-то очень и очень серьезное, – медленно проговорил я. – Все грузы, за исключением их перемещения через свободные порты и перегрузки с судна на судно – что не наш случай, – подлежат проверке таможенными службами. Эти контейнеры прошли досмотр в Каррачио. Следовательно, таможня знала об их содержимом, что несколько объясняет нервозность нашего агента. Но таможня их пропустила. Почему? Потому что имела соответствующий приказ. А кто отдает им приказы? Правительство. Кто приказывает правительству? Кто, как не генералиссимус? В конце концов, он и есть правительство. Генералиссимус за всем этим и стоит, – задумчиво произнес я. – А все мы знаем, что он отчаянно нуждается в деньгах. Интересно, интересно…

– Что вам интересно? – спросил Марстон.

– Сам пока не знаю. Скажите-ка, доктор, есть ли у вас здесь возможность приготовить чай или кофе?

– А вы, мой мальчик, видели когда-нибудь лазарет, где такой возможности нет?

– Чудесная мысль! – обрадовалась Сьюзен Бересфорд и тут же вскочила. – Я бы с удовольствием выпила чашечку чая.

– Кофе.

– Чая.

– Кофе. Сделайте одолжение больному человеку. Это будет ценный опыт для вас, мисс Бересфорд. Я имею в виду, самой приготовить кофе. Сначала надо наполнить кофейник водой…

– Прошу, больше ни слова. – Она подошла к моей койке и посмотрела на меня немигающим взглядом. Ее лицо ничего не выражало. – У вас короткая память, мистер Картер. Я ведь позавчера уже извинилась перед вами. Припоминаете?

– Припоминаю, – признал я. – Прошу прощения, мисс Бересфорд.

– Сьюзен, – улыбнулась она. – Если вы все-таки хотите выпить свой кофе.

– Это шантаж.

– Ох, ради всего святого, да уже зовите ее Сьюзен, если ей так хочется, – раздраженно вмешался в наш разговор доктор Марстон. – Какая разница?

– Ну, раз доктор настаивает… – покорно согласился я. – Ладно, Сьюзен, тогда принесите больному его кофе. – Обстоятельства едва ли можно было назвать нормальными. Я всегда смогу вернуться к прежнему обращению позже.

Прошло пять минут, и она принесла кофе. Я бросил взгляд на поднос и возмутился:

– Что? Только три чашки? Должно быть четыре.

– Четыре?

– Четыре. Три для нас и одна для нашего приятеля за дверью.

– Нашего приятеля… Вы имеете в виду охранника?

– А кого же еще?

– Вы сошли с ума, мистер Картер?

– Справедливости ради, – пробормотал Марстон, – он теперь для вас Джон.

Сьюзен смерила его холодным взглядом, с вызовом посмотрела на меня и ледяным тоном осведомилась:

– Вы сошли с ума? С чего я вдруг буду угощать кофе этого головореза? Ничего такого я делать не собираюсь.

– Наш старший помощник всегда знает, что делает, – ловко, хотя и неожиданно, поддержал меня Марстон. – Пожалуйста, сделайте, как он просит.

Она налила чашку кофе, вышла с ней за дверь и через несколько секунд вернулась.

– Взял? – спросил я.

– Не то слово. Похоже, он весь день почти ничего не пил.

– Охотно в это верю. Сомневаюсь, что банкетный сервис в контейнерах был на высоте. – Я взял предложенную мне чашку кофе, осушил ее и поставил на поднос. На вкус кофе был именно таким, каким и должен быть.

– Ну и как? – поинтересовалась Сьюзен.

– Превосходно. Безоговорочно отказываюсь от своих подозрений в том, что вы даже воду вскипятить не в состоянии.

Они с Марстоном переглянулись, и доктор уточнил:

– На сегодня с планами и тревогами покончено, Джон?

– Ненадолго. Я просто хочу хорошенько выспаться.

– Именно поэтому я добавил в ваш кофе мощного снотворного. – Он задумчиво на меня посмотрел. – У кофе имеется замечательное свойство перебивать любой посторонний вкус, не так ли?

Я знал, что он имеет в виду, и он знал, что я знаю, что он имеет в виду.

– Доктор Марстон, похоже, я здорово вас недооценивал, – признался я.

– Похоже на то, Джон, – весело сказал он. – Похоже на то.

Сквозь дрему я почувствовал, что у меня болит левая нога, не сильно, но достаточно, чтобы меня разбудить. Кто-то ее дергал, тянул, потом отпускал, и так каждые несколько секунд. И все это время еще и разговаривал. Мне хотелось, чтобы этот кто-то, кем бы он ни был, прекратил свое занятие. И дерганье, и болтовню. Он что, не знает, как тяжело я ранен?

Я открыл глаза, и первое, что увидел, были часы на противоположной переборке. Десять часов. Десять часов утра, потому что в комнату проникал яркий дневной свет, лившийся через незашторенные стекла. Доктор Марстон был прав насчет своего снотворного. «Мощное» еще мягко сказано.

Кто-то действительно разговаривал. Старина Буллен бормотал что-то бессвязное, забывшись в беспокойном сне, но за ногу меня никто не дергал. Этим ощущением я был обязан грузу для вытяжения, подвешенному к потолку. «Кампари», несмотря на свои стабилизаторы, раскачивался по дуге градусов в десять-пятнадцать, а это значило, что море разбушевалось не на шутку. Всякий раз, когда судно переваливалось с волны на волну, подвешенный блок достигал предела амплитуды раскачивания и ощутимо подергивался, а через несколько секунд еще раз. Теперь, когда я окончательно проснулся, боль ощущалась сильнее, чем мне показалось сначала. Даже если бы мое бедро и правда было переломано, пользы от этого устройства мне не было бы никакой. Я огляделся в поисках доктора Марстона. Пусть снимет с ноги груз.

Но первым, кого я заметил, был не доктор Марстон, а Мигель Каррерас, который стоял у изголовья моей койки и, может статься, тряс меня, чтобы разбудить. Он был свежевыбрит, выглядел бодрым и отдохнувшим, его аккуратно забинтованная рука покоилась на перевязи, а под мышкой были зажаты какие-то карты. Он скупо мне улыбнулся:

– Доброе утро, мистер Картер. Как ваше самочувствие сейчас?

Я не удостоил его ответом. За столом доктора сидела Сьюзен Бересфорд. Мне она показалась очень усталой, под зелеными глазами залегли темные круги.

– Сьюзен, где доктор Марстон? – спросил я.

– Сьюзен? – пробормотал Каррерас. – Как быстро близкое соседство рождает фамильярность.

Я снова ему не ответил.

– В кладовой. Спит, – отозвалась Сьюзен. – Он почти всю ночь провел на ногах.

– Разбудите его, пожалуйста. И попросите, чтобы он избавил меня от этого чертова груза. Он мне сейчас ногу пополам разорвет.

Она прошла в кладовую, и Каррерас снова обратился ко мне:

– Попрошу вашего внимания, мистер Картер.

– Когда с ноги снимут этот груз, – угрюмо сказал я, – не раньше.

Протирая заспанные глаза, появился доктор Марстон и молча принялся отсоединять груз.

– Капитан Буллен с боцманом… Как они? – спросил я.

– Капитан пока держится, но едва-едва. – И вид, и голос у дока были усталыми. – Боцман быстро идет на поправку. Сегодня утром они оба проснулись слишком рано, и я дал им снотворное. Чем дольше они проспят, тем лучше.

Я кивнул, подождал, пока он поможет мне принять сидячее положение и устроит ногу поудобнее, после чего отрывисто спросил:

– Что вам от меня нужно, Каррерас?

Мужчина развернул карту и положил ее мне на колени.

– Небольшая штурманская помощь. Назовем это перекрестной проверкой. Вы будете сотрудничать?

– Буду.

– Что? – Сьюзен Бересфорд вышла из-за стола и уставилась на меня сверху вниз. – Вы… вы собираетесь помогать этому человеку?

– Вы что, меня не расслышали? Кем вы меня возомнили? Героем? – Я кивнул на свою ногу. – Посмотрите, во что мне обошлось мое геройство.

– Не верю своим ушам! – На ее бледных щеках выступили яркие пятна. – Вы… собираетесь помогать этому… этому чудовищу, этому убийце.

– Если откажусь, – устало проговорил я, – он вполне может приняться за вас. Может, начнет ломать пальцы по одному или выдергивать зубы щипцами доктора Марстона. Причем без обезболивания. Не утверждаю, что он будет это делать с удовольствием, но делать будет.

– Я не боюсь мистера Каррераса, – с вызовом заявила девушка, но при этом еще больше побледнела.

– Тогда самое время начать бояться, – резко ответил я. – Так что у вас, Каррерас?

– Вы же ходили по Северной Атлантике, мистер Картер? Я имею в виду, между Европой и Америкой?

– Неоднократно.

– Отлично. – Он ткнул пальцем в карту. – Судно выходит из устья реки Клайд и направляется в Норфолк, штат Виргиния. Я бы попросил вас проложить для него примерный курс. Любые необходимые справочники я предоставлю.

– Мне ничего не нужно. – Я взял у него карандаш. – Сначала необходимо будет обогнуть Ирландию с севера, вот так, и дальше по плавной дуге большого круга на запад вот к этой точке к юго-востоку от Ньюфаундленда. Кривая курса выглядит странно, но это из-за искажения картографической проекции. На самом деле это кратчайший путь.

– Я вам верю. А дальше?

– Вскоре после этого курс отклоняется от обычного водного пути в Нью-Йорк, примерно здесь, и судно заходит в Норфолк с ост-норд-оста. – Я завертел головой, пытаясь заглянуть за дверь лазарета. – Что там за гвалт? Откуда он? Похоже на клепальные молотки или пневматические долото.

– Не сейчас, не сейчас, – раздраженно отмахнулся от моих вопросов Каррерас и развернул следующую карту. Раздражение исчезло с его лица. – Великолепно, Картер, великолепно. Ваш маршрут в точности совпадает с имеющимися у меня здесь данными.

– Тогда какого черта вы просили меня…

– Я все перепроверяю, мистер Картер. Так вот, это судно должно прибыть в Норфолк ровно в десять часов вечера в субботу, то есть через два дня. Ни раньше, ни позже – ровно в десять часов. Я хочу перехватить его на рассвете того дня. Где наши курсы пересекутся?

Свои вопросы я оставил при себе.

– На этой широте в это время года рассвет настает в пять часов. Плюс-минус несколько минут. Какая скорость у этого судна?

– Конечно же. Это я сглупил. Десять узлов.

– Десять узлов. Семнадцать часов. Сто семьдесят морских миль. Точка перехвата должна быть здесь.

– Точно! – Каррерас снова сверился со своей картой. – Точно. Как же отрадно. – Он взглянул на клочок бумаги, зажатый в руке. – Наши текущие координаты – двадцать шесть градусов пятьдесят две минуты северной широты, семьдесят шесть градусов тридцать три минуты западной долготы, во всяком случае, около того. Сколько времени нам понадобится, чтобы добраться до точки перехвата?

– Что это за грохот снаружи? – потребовал внести ясность я. – Что за чертовщину вы затеяли в этот раз, Каррерас?!

– Отвечайте на вопрос! – прикрикнул он.

Перевес был на его стороне.

– Какая у нас сейчас скорость? – уточнил я.

– Четырнадцать узлов.

– Сорок три часа, – сообщил я после минутного размышления. – Чуть меньше.

– Сорок три часа, – медленно повторил он. – Сейчас четверг, десять утра, а наше рандеву назначено на пять утра в субботу. Боже, так это как раз сорок три часа! – На его лице впервые промелькнула тень беспокойства. – Какая у «Кампари» максимальная скорость?

– Восемнадцать узлов. – Я мельком заметил выражение лица Сьюзен. Она стремительно теряла свои иллюзии относительно старшего помощника Картера.

– Восемнадцать? Ага! – Его лицо прояснилось. – А при восемнадцати узлах?

– А при восемнадцати узлах у вас, скорее всего, оторвет стабилизаторы, и «Кампари» начнет разваливаться.

Ему мои слова не понравились.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что вас ждут неприятности, Каррерас. Крупные неприятности. – Я бросил взгляд на окно. – Я не вижу моря, но чувствую его. Необычайно высокие и редкие волны. Спросите любого рыбака на Багамах, и он вам скажет. Это может означать только одно, Каррерас, – тропический шторм, скорее всего ураган. Волнение идет с востока, там и находится центр шторма. Может, пока до него еще пара сотен миль, но он там. И волнение усиливается. Заметили? Оно усиливается потому, что обычное направление движения урагана в этих краях – вест-норд-вест, а скорость – десять-пятнадцать миль в час. Мы же направляемся с севера на восток. Другими словами, ураган и «Кампари» движутся встречными курсами. Самое время послушать метеосводки, Каррерас.

– Сколько времени нам понадобится при восемнадцати узлах?

– Тридцать три часа. Примерно. При хорошей погоде.

– А курс?

Я проложил курс и посмотрел на него:

– Наверняка тот же, что и у вас на карте.

– Действительно. На каких волнах передают метеосводки?

– На всех, – сухо ответил я. – Если с Атлантики на запад движется ураган, все коммерческие станции на Восточном побережье ничего иного транслировать не будут.

Каррерас подошел к телефону Марстона, связался с мостиком, приказал увеличить ход до полного и следить за метеосводками.

Когда он закончил, я не сдержался:

– Восемнадцать узлов? Что ж, я вас предупредил.

– Мне нужно как можно больше времени в запасе. – Он посмотрел на Буллена, который все еще что-то бессвязно бормотал во сне. – Как бы в такой ситуации поступил ваш капитан?

– Сменил бы курс и припустил в любом направлении, кроме северного. Прежде всего мы должны думать о наших пассажирах, а им не нравится мучиться от морской болезни.

– Боюсь, помучиться им все же придется. Но это ради благой цели.

– Ага… – протянул я. Теперь мне стал понятен источник стука на палубе. – Благая цель. Для такого патриота, как вы, Каррерас, лучше цели и не придумать. В казне генералиссимуса хоть шаром покати. Ни одного завалящего су не осталось, а режим шатается. На Карибах человека в столь бедственном положении может спасти лишь одно – вливание. Вливание золота. То судно, которое мы собираемся перехватить, Каррерас, сколько миллионов на нем в золотых слитках?

Марстон к этому времени уже вернулся в лазарет, и сейчас они со Сьюзен посмотрели на меня, потом переглянулись и, как видно, пришли к единодушному мнению: отсроченный шок вызвал у меня помутнение сознания. Каррерас же явно ничего подобного не подумал: он весь точно окаменел.

– У вас есть доступ к источникам информации, о которых мне ничего не известно, – едва ли не шепотом произнес он. – Что это за источники, Картер? Живо!

– Нет у меня никаких источников, – ухмыльнулся я. – Откуда им взяться?

– Игры со мной в кошки-мышки заканчиваются плохо. – Он все еще сдерживался. – Источник, Картер!

– Он здесь. – Я постучал себя по голове. – И только здесь. Этот ваш источник.

Каррерас несколько секунд рассматривал меня, храня ледяное молчание, затем едва заметно кивнул:

– Я понял это сразу, как только впервые вас увидел. Есть в вас что-то этакое. Чемпион по боксу выглядит чемпионом по боксу, даже когда отдыхает. Опасный человек не может не выглядеть опасным даже в самых обычных, безобидных ситуациях. Вот и в вас это есть. Я приучил себя распознавать подобные штуки.

– Слышали? – обратился я к Сьюзен. – А вы, поди, и не подозревали об этом? Думали, я такой же, как все, не так ли?

– Вы даже более проницательны, чем я думал, мистер Картер, – пробормотал Каррерас.

– Если способность неизменно получать четыре при сложении двух с двумя называть проницательностью, то я, конечно, проницателен. Господи, да будь я посообразительнее, не лежал бы здесь с раздробленной ногой. – Лишний раз упомянуть о своей беспомощности не повредит. – Генералиссимусу нужны деньги. Давно можно было обо всем догадаться.

– В самом деле?

– В самом деле. Рассказать вам, почему был убит Браунелл, наш радист?

– Будьте любезны.

– Да потому, что вы перехватили сообщение от Гаррисонов и Кертисов – двух семейств, отозванных телеграммами из Кингстона. В этом сообщении говорилось, что те телеграммы были фальшивкой, а узнай мы об обмане, обратили бы пристальное внимание на господ Каррерасов и Сердана, которые заняли их места на борту. Дело в том, что телеграммы, которые они получили, были переданы через вашу столицу, Каррерас, что доказывает участие вашей почтовой службы и, как следствие, вмешательство вашего правительства, так как почтовые службы подчиняются именно ему. Во-вторых, в вашей стране имеется длинный список желающих попасть на «Кампари». Вы были где-то внизу этого списка, но таинственным образом перескочили на самый верх. Вы заявили, что оказались единственными, кто был готов немедля воспользоваться двумя неожиданно освободившимися каютами. Чушь собачья! Кто-то из влиятельных, очень влиятельных людей скомандовал переместить Каррерасов и Сердана в начало. И никто даже рта не раскрыл. Почему, интересно? В-третьих, несмотря на существование у вас в стране листа ожидания, ваших сограждан в нем нет, Каррерас. Им запрещено путешествовать на судах заграничного плавания. Более того, за владение иностранной валютой им грозит тюрьма. А вас выпустили без проблем, и платили вы американскими долларами. Следуете за моей мыслью?

– Нам пришлось пойти на риск и заплатить долларами, – кивнул он.

– В-четвертых, таможня пропустила на борт и контейнеры с вашими людьми, и контейнеры с артиллерийскими орудиями, что доказывает…

– Артиллерийскими орудиями? – перебил меня Марстон. Он выглядел совершенно ошеломленным. – Артиллерийскими орудиями? – повторил он.

– Этот шум снаружи, – спокойно ответил Каррерас. – Мистер Картер позднее объяснит, чем он вызван. Жаль, – продолжил он с оттенком сожаления в голосе, – что мы с вами находимся по разные стороны баррикад. Из вас получился бы превосходный помощник, мистер Картер. Вы могли бы сами назначить себе жалованье.

– Примерно то же самое сказал мне вчера мистер Бересфорд, – признался я. – В последнее время мне что-то все предлагают работу. Вот только время для этого могло быть и поудачней.

– Вы хотите сказать, – вмешалась Сьюзен, – что папа предложил…

– Не бойтесь, – успокоил я ее. – Он уже передумал. Итак, Каррерас, что мы имеем в итоге? Правительственная поддержка со всех сторон. А что нужно правительству? Деньги. Отчаянно нужны. За последние пару лет на покупку оружия у стран советского блока было потрачено триста пятьдесят миллионов долларов. Беда в том, что у генералиссимуса никогда не было таких средств. Сахар у него никто не покупает, торговля практически встала, а как честному человеку раздобыть денег? Очень просто. Их нужно украсть.

– Давайте обойдемся без оскорбительных замечаний личного характера.

– Как вам будет угодно. Возможно, разбой и пиратство в открытом море звучит для вас более приемлемо, чем воровство. Почем мне знать? Итак, что же ему украсть? Облигации, акции, прочие ценные бумаги, конвертируемые векселя, валюту? Вот уж дудки! Ему нужно то, что никак нельзя будет связать с ним, и единственное, что можно достать в необходимом количестве, – это золото. У вашего руководства, мистер Каррерас, – закончил я задумчиво, – должно быть, большая шпионская сеть по обе стороны Атлантики.

– При готовности платить серьезные деньги за такие дела, как это, – равнодушно заметил он, – большая шпионская сеть не нужна. У меня в каюте даже имеется полный план загрузки этого судна с золотом. У каждого есть своя цена, мистер Картер.

– Хоть кто бы когда-нибудь ко мне приценился. Так вот, американское правительство не делает секрета из своих огромных успехов по возвращению большей части своего золотого запаса, переправленного в Европу за последние несколько лет. Это золото необходимо перевезти, и часть его, держу пари, находится на корабле, который мы собираемся перехватить. То обстоятельство, что судно должно прибыть в Норфолк после наступления темноты, интересно уже само по себе. Еще интереснее то, что Норфолк в данном случае почти наверняка подразумевает действующую военно-морскую базу Хэмптон-Роудс, где судно можно разгрузить со всеми мерами предосторожности. А от Норфолка, по-моему, ближе всего добираться по суше до Форт-Нокса, где золото в конечном счете храниться и будет. Так столько там золота, Каррерас?

– На сто пятьдесят миллионов долларов, – спокойно ответил он. – Вы почти ничего не упустили. По крайней мере, ничего существенного.

Сто пятьдесят миллионов долларов. Я покрутил эту сумму в голове и так и сяк, никакого путного замечания не придумал, поэтому спросил:

– Почему вы выбрали именно «Кампари»?

– Я думал, вы и об этом догадаетесь. На самом деле у нас на примете было еще три судна, все это круизные лайнеры, следующие из Нью-Йорка на Карибы. Мы некоторое время изучали маршруты всех четырех. Ваш оказался самым подходящим.

– Но вы здорово рисковали, не так ли? Прибудь мы в Каррачио на пару дней позже…

– Со времени вашего выхода из Саванны «Кампари» постоянно сопровождал военный корабль, фрегат, готовый перехватить вас под благовидным предлогом. Я был на его борту. Но это оказалось излишней предосторожностью. – Так вот что за объект засек наш радар ночью после того, как мы вышли из Саванны: не американское боевое судно, как мы подумали, а корабль генералиссимуса. – Однако наш способ оказался гораздо проще и удобней.

– А фрегат вы, разумеется, для этого дела использовать не могли. Недостаточная дальность плавания. Бесполезен в плохую погоду. Нет грузовой стрелы для перемещения тяжеловесных грузов. Да и слишком он заметен, слишком заметен. А вот «Кампари»… Кто хватится «Кампари», если он на несколько дней задержится? Разве что правление компании.

– О правлении уже позаботились, – уведомил меня Каррерас. – Вы же не думаете, что мы могли так глупо просчитаться? На борту имеется наш собственный передатчик, и он уже вовсю работает. Уверяю вас, в правлении регулярно получают сообщения надлежащего характера.

– Ладно, этот вопрос вы решили. Итак, «Кампари» может обойти по скорости большинство грузовых судов, является крупным мореходным судном, способным успешно выдержать практически любую погоду, оснащено первоклассным радаром для обнаружения других судов и тяжеловесными грузовыми стрелами. – Я прервался и посмотрел на него. – У нас даже палубы на носу и на корме усилены под орудийные установки. На многих британских судах это делается с войны. Но имейте в виду, такие площади снизу все равно необходимо укреплять угловыми балками – а это работа дня на два. Без них даже трехдюймовка запросто вывернет толстолистовую сталь обшивки за пару выстрелов.

– Пары выстрелов нам вполне хватит.

Я задумался над его последним замечанием. Пара выстрелов. Что-то тут не сходится. Что же Каррерас там затевает?

– Да о чем вы, бога ради, толкуете? – устало спросила Сьюзен. – Усиленные стальные палубы, балки… К чему все это?

– Пойдемте со мной, мисс Бересфорд, и я с удовольствием покажу вам лично, к чему все это, – улыбнулся Каррерас. – Кроме того, я убежден, что ваши уважаемые родители очень о вас беспокоятся. Увидимся позже, мистер Картер. Пойдемте, мисс Бересфорд.

Она с сомнением на него посмотрела.

– Конечно идите, Сьюзен, – вмешался я. – Вдруг вам улыбнется удача? От вас требуется один хороший толчок, когда он случайно утратит равновесие рядом с ограждением. Главное, не упустить момент.

– Ваше англосаксонское чувство юмора быстро приедается, – сухо заметил Каррерас. – Будем надеяться, что в ближайшие дни вы его не растеряете.

На этой зловещей ноте он вышел. Марстон посмотрел на меня, недоумение в его взгляде понемногу сменялось усиленной работой мысли.

– Неужели Каррерас имел в виду то, что я думаю?

– Именно так. Грохот, который вы слышите, идет от пневматических дрелей. В усиленных секциях палубы на носу и на корме были размечены болтовые отверстия под опорные плиты разных размеров. Скорее всего, орудия Каррераса не британского производства, а получены с той стороны железного занавеса, и ему приходится высверливать новые отверстия.

– Он действительно собирается установить орудия?!

– Они у него были спрятаны в двух контейнерах, и почти наверняка в разобранном виде, готовые к быстрой сборке. Много места орудия не занимали, хотя в доках умеют работать даже с крупногабаритными грузами. Во всяком случае, они достаточно большие, чтобы остановить это судно.

– Я в это не верю! – запротестовал Марстон. – Вооруженный налет в открытом море? Пиратство в наши дни? Смехотворно! Это невозможно!

– Скажите это Каррерасу. У него нет ни малейшего сомнения в том, что это очень и очень возможно. У меня тоже. Поведайте мне, что может его остановить.

– Мы должны его остановить, Джон. Мы должны его остановить!

– Зачем?

– Боже милостивый! Зачем? Предлагаете позволить этому человеку сбежать с черт знает сколькими миллионами фунтов стерлингов?

– Вас только это беспокоит?

– Конечно! – огрызнулся Марстон. – Как и любого другого.

– Вы, безусловно, правы, доктор, – согласился я. – Что-то я сегодня не в форме. – Правда, я умолчал о том, что если бы он подумал получше, то забеспокоился бы в десять раз сильнее, чем сейчас. И вовсе не о деньгах. И все равно только вполовину, чем переживал я. А я переживал страшно и боялся, боялся до ужаса. Каррерас умен, это да, но все же на толику меньше, чем думает сам. Он совершил ошибку, когда позволил втянуть себя в разговор. Когда вы оказываетесь втянуты в разговор и вам есть что скрывать, вы совершаете еще одну ошибку – говорите либо слишком много, либо слишком мало. Каррерас ошибся дважды. Но с чего ему волноваться, не сболтнул ли он лишнего? Он не мог проиграть. Не сейчас.

Принесли завтрак. Есть не хотелось, но я все же поел. Я потерял слишком много крови, нужно было набраться сил. Вечером они мне понадобятся. Спать мне хотелось еще меньше, поэтому я попросил у Марстона снотворное, и он мне его дал. Выспаться мне тоже было необходимо. Предстоящей ночью мне будет не до сна.

Последним, что я почувствовал, проваливаясь в сон, была странная, противоестественная сухость во рту, та сухость, которая обычно сопутствует непреодолимому страху. Но я сказал себе, что это не страх, вовсе не страх. Просто эффект от снотворного. Именно так я себе и сказал.

Глава 8

Четверг, 16:00 – 22:00

Когда я проснулся, время перевалило далеко за полдень – было около четырех часов. До захода солнца оставалось еще добрых четыре часа, но в лазарете уже горел свет, а небо за окном было темным, почти ночным. Мрачные черные тучи проливались косыми струями ливня, и даже через закрытые двери и иллюминаторы прорывался высокий тонкий звук, напоминавший не то вой, не то свист штормового ветра, треплющего такелаж.

«Кампари» приходилось несладко. Он по-прежнему шел быстро, непростительно быстро для таких погодных условий, пробиваясь сквозь мощные волны, накатывающиеся на правый борт. Я был совершенно уверен, что волны эти были не девятибалльными и даже не слишком большими для тропического шторма. «Кампари» едва не разрывало на части, потому что судно шло на огромной скорости при сильном волнении с кормовых курсовых углов. Волны яростно пытались заставить корабль двигаться по спирали, ставя целостность его корпуса под серьезную угрозу. С регулярностью метронома «Кампари» врезался правым бортом в поднимающуюся волну, задирал нос и кренился на левый борт, взбираясь на нее, застывал, словно в нерешительности, затем резко клевал носом и кренился вправо, соскальзывая вниз с гребня уходящей волны, чтобы снова с неистовым содроганием воткнуться во вздымающуюся стену следующей. Столкновение с волной сопровождалось конвульсивной тряской, от которой «Кампари» весь – каждый лист обшивки, каждый винтик – еще несколько секунд дрожал как в припадке. Вне всякого сомнения, работники верфи на реке Клайд, построившие «Кампари», проделали отличную работу, но они никак не могли учесть, что их творение может попасть в руки маньяков. Даже у стали есть предел прочности.

– Доктор Марстон, – подал я голос. – Попробуйте связаться с Каррерасом по телефону.

– Ага, проснулись, значит? – покачал он головой. – С час назад я разговаривал с ним лично. Он на мостике и говорит, что останется там на всю ночь, если понадобится. И скорость он больше снижать не будет: сказал, что и так уже сбросил ход до пятнадцати узлов.

– Совсем спятил. Слава богу, что есть стабилизаторы. Не будь их, мы бы тут уже сальто крутили.

– И долго они протянут в таких условиях?

– Не думаю. Как там капитан с боцманом?

– Капитан пока спит, все еще бредит, но дышит легче. А нашего доброго друга Макдональда можете спросить сами.

Я изогнулся на своей койке. Боцман и в самом деле не спал и глядел на меня с ухмылкой.

– Раз уж вы оба проснулись, не будете возражать, если я покемарю с часок в кладовой? – спросил Марстон. – Мне бы не помешало немного вздремнуть.

Судя по его внешнему виду, доктор не соврал: он выглядел бледным и вконец измученным.

– Мы позовем вас, если что-то пойдет не так. – Я проводил его взглядом и обратился к Макдональду: – Любите же вы поспать.

– Такой вот я отъявленный лодырь, мистер Картер, – улыбнулся он. – Все порывался встать, но доктор был против.

– Удивлены? Вы хоть знаете, что у вас разбита коленная чашечка и вы еще много недель не сможете нормально ходить? – Он никогда не будет нормально ходить.

– Да, неудобно получается. Доктор Марстон тут рассказывал мне об этом парне Каррерасе и его планах. Полоумный мужик.

– Это да, но, полоумный он или нет, что может его остановить?

– Может, погода. Она разыгралась не на шутку.

– Погода его не остановит. Он упертый как баран. Но я попробую рискнуть и сделать это сам.

– Вы? – воскликнул Макдональд и тут же перешел на шепот. – Вы?! С раздробленным бедром? Да как вы только…

– Оно не раздроблено. – Я рассказал ему об обмане. – Думаю, я смогу передвигаться самостоятельно, если не придется никуда карабкаться.

– Понятно. И каков план, сэр?

Я изложил ему свой план. Он решил, что я такой же чокнутый, как и Каррерас, и изо всех сил пытался меня отговорить, но в конечном счете смирился и даже внес свои предложения. Мы как раз вполголоса их обсуждали, когда дверь в лазарет распахнулась, охранник провел Сьюзен Бересфорд внутрь и вышел, закрыв за собой дверь.

– Где вы были весь день? – обвиняющим тоном спросил я.

– Я видела пушки. – Она выглядела бледной и усталой и как будто бы позабыла о том, что рассердилась на меня за сотрудничество с Каррерасом. – Большую он установил на корме, а поменьше – на носу. Сейчас они накрыты брезентом. Я весь день провела с мамой, папой и другими.

– А как там наши пассажиры? – поинтересовался я. – Бесятся, что их заманили в ловушку, или в восторге от бесплатного развлечения, предоставленного им на «Кампари», – захватывающего приключения, о котором они будут вспоминать до конца своих дней? Уверен, большинство из них испытывают немалое облегчение оттого, что Каррерас не требует за них выкупа.

– Большинству из них все равно, – ответила она. – Они так мучаются от морской болезни, что им безразлично, будут они жить или умрут. Я и сама чувствую себя примерно так же.

– Привыкнете, – безжалостно заметил я. – Хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

– Да, Джон? – Покорность в ее негромком голосе, вызванная на деле усталостью, обращение по имени могли вызвать неуместный интерес боцмана, но, когда я бросил на него взгляд, он оказался занят изучением переборки, на которой решительно нечего было рассматривать.

– Получите разрешение сходить к себе в каюту. Скажите, что идете за одеялами, потому что очень замерзли здесь прошлой ночью. Засуньте смокинг вашего отца между одеял. Только не летний, а темный. И ради бога, убедитесь, что за вами не следят. У вас найдется темное платье?

– Темное платье? – нахмурилась она. – Зачем…

– Боже мой! – раздраженно прошептал я. Снаружи слышался приглушенный гул голосов. – Отвечайте!

– Есть черное коктейльное платье…

– Захватите и его.

Она пристально на меня посмотрела:

– Не могли бы вы все же объяснить мне…

Дверь открылась, и вошел Тони Каррерас, с легкостью удерживая равновесие на качающейся палубе. Под мышкой он держал забрызганную дождем карту.

– Всем доброго вечера. – Тон его был бодрым, но вместе с тем выглядел он довольно бледным. – Картер, у меня для вас небольшое поручение от моего отца. Сегодняшние координаты «Форта Тикондерога» на восемь утра, полдень и четыре часа дня. Нанесите их на карту и удостоверьтесь, что «Тикондерога» держится расчетного курса.

– Речь идет о корабле, который мы должны перехватить?

– Еще какие вопросы?

– Но… координаты, – растерялся я. – Координаты корабля… Откуда, черт возьми, они вам известны?! Только не говорите мне, что «Тикондерога» сама вам их передает. Неужто радисты на этом судне…

– Мой отец думает обо всем, – спокойно прервал меня Тони Каррерас. – Обо всем без преувеличения. Я уже говорил вам, что он выдающийся человек. Вы знаете, что мы собираемся попросить экипаж «Тикондероги» передать нам содержимое своих трюмов. Думаете, мы хотим, чтобы они отправили сигнал бедствия, когда дадим по ним предупредительный выстрел? С радистами «Тикондероги» произошел небольшой несчастный случай, перед тем как судно покинуло Англию, и их пришлось заменить на, скажем так, более подходящих специалистов.

– Небольшой несчастный случай? – медленно переспросила Сьюзен. Из-за морской болезни и переживаний ее лицо было белее бумаги, но я видел, что Каррераса она не боится. – Что за несчастный случай?

– Что-то вроде того, что может приключиться с каждым из нас, мисс Бересфорд. – Тони Каррерас продолжал улыбаться, но как-то разом вдруг растеряв все свое мальчишеское обаяние. С его лица, как будто бы утратившего всякое выражение, смотрели странным образом помертвевшие глаза. – Ничего серьезного, уверяю вас. – (В том смысле, что убиты они были не более одного раза.) – Один из замены не только радист, но и отменный штурман. Мы не видели причины, почему нам не следует воспользоваться этим обстоятельством и отказаться иметь постоянный доступ к информации о местоположении «Тикондероги». Она обновляется в начале каждого часа.

– Ваш отец ничего не оставляет на волю случая, – признал я. – За тем исключением, что ему, похоже, приходится полагаться на меня как на единственного квалифицированного штурмана на этом корабле.

– Он не знал – мы не могли предусмотреть того, – что все остальные офицеры «Кампари» окажутся столь… э-э… безрассудными. Мы оба, что мой отец, что я, питаем отвращение к убийству любого рода. – И снова эта убедительная нотка искренности в голосе, но я начал подозревать, что она продукт извращенного разума. – Мой отец и сам неплохой штурман, но он, к сожалению, сейчас очень занят. Так уж случилось, что он среди нас единственный обладатель профессиональных навыков в мореплавании.

– А что, среди ваших людей таких больше нет?

– Увы, нет. Но зато они отлично справляются с задачей присматривать за тем, чтобы профессиональные моряки – ваши люди – выполняли свои обязанности как положено.

Отрадно было слышать. Если Каррерас будет продолжать и дальше так гнать «Кампари» в штормовых условиях, крайне туго придется на борту практически каждому, кто не является профессиональным моряком. Это может облегчить мне мою ночную вылазку.

– А что вы собираетесь делать с нами после того, как наложите лапу на это проклятое золото? – поинтересовался я.

– Перегоним вас всех на «Тикондерогу», – лениво ответил он. – Что еще?

– Неужели? – усмехнулся я. – Чтобы мы могли тут же сообщить на все корабли, что «Кампари» был…

– Да сообщайте кому хотите, – благодушно разрешил он. – Думаете, мы совсем без мозгов? Мы бросим «Кампари» в то же утро. Нас уже ждет другое судно. Повторяю: Мигель Каррерас думает обо всем.

Я промолчал и сосредоточился на картах, а Сьюзен тем временем попросила разрешения принести одеяла. Он с улыбкой предложил ее проводить, и они ушли вместе. Когда через пять минут они вернулись, я уже нанес координаты на карту и убедился, что «Форт Тикондерога» действительно следует намеченным курсом. Я отдал карту Каррерасу, он поблагодарил меня и ушел.

Ужин принесли в восемь. Бледное подобие тех угощений, которыми славится «Кампари», поскольку Антуан всегда плохо переносил непогоду, но все же жаловаться было не на что. Сьюзен не смогла проглотить ни крошки. Подозреваю, что ее желудок бунтовал, но она ни полусловом об этом не обмолвилась. Дочка миллионера или нет, плаксой она не была и жалостью к себе не упивалась, хотя от наследницы Бересфордов я ожидал именно этого. Я и сам был не голоден, живот крутило, и дело было не в качке, но опять-таки для того, чтобы набраться сил, я плотно пообедал. Макдональд накинулся на свою порцию так, будто еды не видел неделю. Буллен все еще спал, находясь под действием снотворного, метался в беспокойном забытьи, натягивая ремни, которыми он был привязан к койке, тяжело дышал и продолжал что-то бормотать себе под нос.

В девять часов Марстон поинтересовался:

– Не пора ли нам выпить кофе, Джон?

– Самое время, – согласился я. Было заметно, что руки Марстона слегка подрагивают. После стольких лет ежевечернего принятия на грудь порядочной дозы рома его нервы никак не годились для таких дел.

Сьюзен принесла пять чашек кофе – по одной зараз: дикая качка «Кампари» и резкие толчки судна, с которыми оно клевало носом между гребнями двух волн, не позволяли удержать в руках более одной чашки. Одну для себя, одну для Макдональда, одну для Марстона, одну для меня и одну для охранника, того самого парня, что сторожил нас прошлой ночью. Нам четверым – сахар, охраннику – ложечку белого порошка из запасов Марстона. Чашку в коридор вынесла Сьюзен.

– Как там наш приятель? – осведомился я, когда она вернулась.

– Почти такого же оттенка зелени, что и я. – Она попыталась улыбнуться, но вышло как-то неубедительно.

– Где именно он находится?

– В коридоре. Сидит на полу, забившись в угол, автомат на коленях.

– Как быстро ваше зелье подействует, доктор?

– Если он выпьет сразу, минут через двадцать. И не спрашивайте меня, надолго ли его хватит. Все люди настолько разные, что предсказать ничего нельзя. Может, на полчаса, а может, и на все три. В таких делах никогда нельзя быть уверенным.

– Вы сделали все, что могли. Осталось еще кое-что. Снимите с меня эти повязки и эту чертову шину, будьте так любезны.

Он нервно оглянулся на дверь.

– Стоит кому-нибудь войти…

– Мы это уже обговорили, – нетерпеливо поторопил его я. – Даже если мы рискнем и проиграем, хуже не будет. Снимайте!

Марстон принес стул, сел поустойчивее, просунул лезвие ножниц под повязки, удерживающие шину на месте, и сделал несколько быстрых аккуратных разрезов. Повязки разошлись, шина ослабла, и в эту секунду открылась дверь. Полдюжины размашистых шагов, и Тони Каррерас оказался у моей койки, где задумчиво меня оглядел. С нашей последней встречи он стал еще бледнее.

– Хороший целитель и по ночам дежурит? Небольшие сложности с пациентом, доктор?

– Сложности? – прохрипел я. Полуприкрытые глаза, сжатые губы, вцепившиеся в одеяло руки. Сцена – «Картер в агонии». Я надеялся, что не переигрываю. – Ваш отец окончательно рехнулся, Каррерас? – Я сомкнул веки и подавил – но не до конца – рвущийся из груди стон, в то время как «Кампари» накренился вперед и, скатившись с особенно высокой волны, с судорожным содроганием воткнулся в следующую за ней. Мощный толчок едва не сбил Каррераса с ног. Даже сквозь закрытую дверь, поверх жуткого завывания ветра и шума проливного дождя звук от этого столкновения прозвучал как орудийный выстрел, выпущенный совсем рядом. – Он что, хочет нас всех прикончить разом? Почему, черт возьми, он отказывается сбавить ход?!

– Мистер Картер страдает от сильной боли, – тихо вставил док. Какими бы скромными ни были его успехи во врачевании, суть дела он схватывал на лету, а не поверить обладателю этих ясных мудрых голубых глаз и великолепной гривы седых волос было попросту невозможно. – Точнее, испытывает страшные мучения. У него, как вам известно, сложный перелом бедренной кости. – Марстон аккуратно коснулся окровавленных бинтов, ранее скрытых шиной, чтобы Каррерас сам убедился, насколько сложным был мой случай. – Всякий раз, когда корабль дергает, сломанные кости трутся друг о друга. Вы можете себе представить, как это ощущается? Хотя нет, сомневаюсь, что можете. Я хочу переставить и по новой зафиксировать шину, чтобы полностью обездвижить ногу. Одному, да еще в данных условиях, такое проделать трудно. Поможете?

В эту секунду я усомнился в сообразительности Марстона. Понятно, что он всего лишь хотел рассеять сомнения, которые могли возникнуть у Каррераса, но худшего способа это сделать было не придумать. Предложи Каррерас свою помощь, он бы, скорее всего, задержался и тогда застал нашего охранника спящим на посту.

– Извините. – (Бетховену было бы не под силу сочинить мелодию, ласкающую ухо слаще, чем одно-единственное произнесенное Каррерасом слово.) – Совсем нет времени. У капитана Каррераса куча дел. Обходы там и прочее. Да и мисс Бересфорд вам здесь на что? А если ничего не выйдет, просто накачайте его морфином. – Через пять секунд его уже не было в лазарете.

Марстон вздернул бровь:

– Куда как менее любезен, чем раньше, что ни говори. Да и его хваленого сочувствия как будто бы малость не хватает.

– Он встревожен, – пояснил я. – А кроме того, немного напуган и, видимо, хвала небесам, мучается морской болезнью. Но при всем этом держится стойко. Сьюзен, сходите заберите у охранника его чашку и убедитесь, что Каррерас действительно ушел.

Она вернулась через пятнадцать секунд.

– Поблизости его нет. Горизонт чист.

Я перекинул ноги через край койки и встал. Мгновение спустя тяжело рухнул на пол, едва не задев головой железную ножку койки Макдональда. Было четыре причины моей неуклюжести: внезапный крен палубы – «Кампари» снова провалился во впадину между волнами, скованность обеих ног, отказ правой и острая боль, прострелившая бедро, как только моя нога коснулась пола.

Вцепившись в койку боцмана, я предпринял еще одну попытку и с трудом поднялся на ноги. Марстон поддерживал меня под правую руку, без помощи мне было не обойтись. На этот раз меня хватило лишь на то, чтобы тяжело опуститься на собственную койку. Лицо Макдональда оставалось бесстрастным. Сьюзен выглядела так, словно вот-вот расплачется. По какой-то неясной причине это придало мне сил. Я рывком поднялся на ноги, напомнив себе открытый складной нож, и ухватившись за изножье своей койки, решился на еще одну попытку.

Дохлый номер. Я не железный. С качкой еще худо-бедно справиться можно, первоначальная скованность мышц стала исчезать, даже пугающую слабость в левой ноге я мог в какой-то мере игнорировать – ну поскакал бы на другой, – но вот от боли было не спрятаться. Я правда не железный, у меня, как и у других, есть нервная система, передающая болевые ощущения, и в тот момент она работала на пределе. Да и боль, пожалуй, можно было стерпеть, но каждый раз, когда я ставил на пол левую ногу, от сильнейшей боли, пронзавшей бедро, у меня темнело в глазах и кружилась голова, я едва не терял сознание. Несколько шагов, и я действительно свалюсь в обморок. Мне смутно подумалось, что это все последствие нешуточной потери крови, которую я перенес. Я снова сел.

– Возвращайтесь в кровать, – приказал Марстон. – Это безумие. Вам придется пролежать еще не меньше недели.

– Дружище Тони Каррерас… – пробормотал я. У меня и правда немного кружилась голова, и от этого было не отмахнуться. – Умный парень этот Тони. И идея у него отличная. Готовьте шприц, доктор! Обезболивающее в бедро. И побольше. Знаете, как прихрамывающим футболистам делают уколы перед матчем.

– Ни один футболист не выходил на поле с тремя пулевыми ранениями в ноге, – мрачно заметил Марстон.

– Не делайте этого, доктор Марстон, – взмолилась Сьюзен. – Пожалуйста, не делайте этого! Он же убьет себя.

– Боцман? – Марстону требовалось еще одно мнение.

– Колите, сэр, – спокойно сказал боцман. – Мистер Картер знает, что делает.

– Мистер Картер знает, что делает! – зло передразнила его Сьюзен. Она подскочила к боцману и вперилась в него взглядом. – Вам-то легко тут лежать и рассуждать, мол, он знает, что делает. Вам не нужно отсюда выбираться, чтобы в итоге погибнуть – быть застреленным или скончаться от потери крови.

– Да куда уж мне, мисс, – улыбнулся ей боцман. – Я в такие рисковые дела даже не суюсь.

– Простите меня, мистер Макдональд. – Она устало присела у его изголовья. – Мне так стыдно. Я знаю, что если бы не ваша раздробленная нога… Но вы только посмотрите на него! Он даже стоять не в состоянии, не то что ходить. Он же себя убьет, помяните мое слово, точно убьет.

– Может, и так, но этим он всего лишь на пару дней опередит события, и только, мисс Бересфорд, – вполголоса объяснил Макдональд. – Я это знаю. Мистер Картер это знает. Мы оба знаем, что всем нам на «Кампари» осталось недолго – если ничего не предпринять. Вы же не думаете, мисс Бересфорд, – с нажимом продолжил он, – что мистеру Картеру просто захотелось размяться?

Марстон смотрел на меня, медленно темнея лицом.

– Вы тут с боцманом о чем-то сговорились? Сговорились за моей спиной?

– Я вам все расскажу, когда вернусь.

– Если вернетесь. – Он сходил в кладовую за шприцем и ввел мне под кожу какую-то светлую жидкость. – Как же мне все это не нравится! Инъекция ослабит боль, тут никаких сомнений, но вместе с тем позволит вам перенапрячь ногу, и повреждения могут стать необратимыми.

– Смерть еще необратимее. – Я доскакал на одной ноге до кладовой, вытащил из стопки одеял, принесенных Сьюзен, костюм ее отца и оделся так быстро, как это только позволяли моя больная нога и качка «Кампари». Я как раз расправлял воротник и подкалывал лацканы английской булавкой, когда вошла Сьюзен. С неестественным спокойствием она заметила:

– Вам очень идет. Пиджак, правда, немного маловат.

– И все же это, черт возьми, гораздо лучше, чем разгуливать по верхней палубе посреди ночи в белой форме. Где то темное платье, о котором вы говорили?

– Вот. – Она достала его из-под нижнего одеяла.

– Благодарю. – Я посмотрел на бирку. «Баленсиага». Славная должна получиться маска. Я взялся за подол двумя руками, бросил взгляд на девушку, увидел, что она одобрительно кивнула, и рванул. Расточительно вышло: по доллару за каждый разорванный стежок. Я оторвал квадратный кусок ткани, свернул его треугольником и повязал на лицо чуть ниже уровня глаз. Еще пара рывков – еще один квадрат, чтобы покрыть голову и лоб до самых глаз. Открытые руки всегда можно было спрятать.

– Значит, вас не остановить? – ровным голосом спросила она.

– Я бы так не сказал. – Я осторожно перенес вес тела на левую ногу, призвал на помощь свое воображение и убедил себя, что она уже теряет чувствительность. – Меня много что может остановить. Меня может остановить любой из сорока двух головорезов с автоматами наперевес. Конечно, если они меня засекут.

Сьюзен посмотрела на останки «Баленсиаги»:

– Оторвите кусочек и для меня, раз уж такое дело.

– Для вас? – Я уставился на нее. Бледная как мел, она выглядела так, как я себя чувствовал. – Зачем?

– Я иду с вами. – Она указала на свой наряд темно-синего цвета: свитер и брюки. – Нетрудно было догадаться, зачем вам понадобился папин костюм. Вы же не думаете, что я просто так переоделась?

– Не думаю. – Я оторвал еще один кусок от платья. – Вот, пожалуйста.

– И что же? – Она стояла передо мной, зажав в руке лоскут ткани. – Это все, что вы можете сказать?

– Всё согласно вашим желаниям, разве нет?

Она медленно смерила меня исподлобья укоризненным взглядом, покачала головой и тоже повязала на лицо маску. Я поковылял в лазарет, Сьюзен последовала за мной.

– Куда это собралась мисс Бересфорд? – незамедлительно поинтересовался Марстон. – И зачем ей эта повязка?

– Она идет со мной, – ответил я. – Так она решила.

– Идет с вами? И вы позволите?! – Он пришел в ужас. – Ее же убьют!

– Вполне вероятно, – согласился я. Что-то, возможно обезболивающее, оказывало странное воздействие на мою голову: я чувствовал неимоверную отстраненность вкупе с абсолютным спокойствием. – Но вспомним слова боцмана, днем раньше, днем позже, какая разница? А мне пригодится еще одна пара глаз, кто-то, кто сможет быстро и бесшумно разведать обстановку, а главное, удостовериться, что горизонт чист. Не отдадите мне один из ваших ручных фонариков, доктор?

– И не подумаю. Я решительно возражаю против…

– Дайте ему фонарик, – вмешалась Сьюзен.

Он уставился на нее во все глаза, замялся, вздохнул и отвернулся. Макдональд подозвал меня кивком:

– Простите, что не могу пойти с вами, сэр, но у меня есть кое-что, что может вам пригодиться. – Он вложил мне в руку матросский нож с широким выдвижным лезвием с одной стороны и свайкой, заточенной «в иголку», с другой. – Если придется пускать его в ход, бейте свайкой снизу вверх, лезвие спрячьте в руке.

– Понял. – Я взвесил нож на ладони и заметил, что Сьюзен смотрит на него, широко раскрыв свои зеленые глаза.

– Вы… вы что, собираетесь его использовать?

– Можете остаться здесь, если хотите. Фонарик, доктор Марстон! – Сунув фонарик в карман, я зажал нож в руке и вышел через дверь лазарета. Зная, что Сьюзен последует за мной, я придержал дверь, не дав ей захлопнуться.

Охранник спал сидя, приткнувшись в углу коридора. Автомат лежал у него на коленях. Дьявольское искушение, но я ему не поддался. Спящий часовой заслуживал выговора и пары пинков, а вот спящий часовой без автомата уже служил поводом для тщательнейшего обыска всего корабля.

Мне потребовалось две минуты на то, чтобы преодолеть пару трапов и подняться на уровень палубы А. Это были отличные, широкие, пологие трапы, и все равно целых две минуты. Левая нога была как деревянная, не слушалась и наотрез отказывалась поддаваться моему самовнушению – я упрямо убеждал себя, что с каждой минутой боль все больше ослабевает. Кроме того, «Кампари» мотало так, что и здоровому человеку было непросто удержаться на ногах.

Качка. «Кампари» раскачивался, все более явно двигаясь по спирали, мощные волны захлестывали нос и кидались назад, отразившись от надстройки. Мы были примерно в сотне миль от центра урагана. Мне не нужны были никакие барометры или метеосводки, чтобы понять, что нас ждет впереди. Волны зыби расходятся радиально от центра урагана, но чем ближе вы к нему подбираетесь – а мне от нашей близости к циклону становилось не по себе, – тем удобнее ориентироваться по направлению ветра, а не волн. Мы двигались в северном направлении, забирая градусов на двадцать к востоку, а ветер дул прямо по курсу корабля. Это значило, что ураган бушевал где-то к востоку от нас, может, чуть южнее, двигался на северо-запад и даже не думал замедляться. На этот раз ураган проходил севернее обычного, и поэтому получалось, что теперь они с «Кампари» следуют встречным курсом. Силу ветра я оценивал баллов в восемь-девять по старой шкале Бофорта. Исходя из этого, центр урагана был от нас даже меньше чем в ста милях. Если Каррерас не изменит курс и не снизит скорость, то все неприятности, и его, и наши, скоро останутся в прошлом.

Одолев второй трап, я ненадолго остановился, опершись на руку Сьюзен, чтобы перевести дух, а потом, пошатываясь, направился в сторону гостиной, располагавшейся от меня в двадцати футах. Я не сделал и пары шагов, как остановился. Что-то было не так.

Даже в своем дезориентированном состоянии я быстро сообразил, что именно было не так. В обычную ночь в море «Кампари» светился, как новогодняя елка, сегодня же палубное освещение было погашено. Очередное свидетельство того, что Каррерас ничего не оставлял на волю случая, хотя данная предосторожность явно была излишней и неразумной. Понятно, что он не хотел быть замеченным, но в такой непроглядный шторм его и так бы никто не заметил, даже если бы какому-нибудь судну вздумалось идти с нами одинаковым курсом. Маловероятный расклад, разве только им не управляет безумец. Но мне это было только на руку. Мы неровным шагом двинулись дальше, не опасаясь нарушить тишину. В какофонии из завываний ветра, оглушительной барабанной дроби проливного дождя и периодических громовых ударов носа судна о накатывающие волны нас никто не услышал бы даже с расстояния в пару футов.

Выбитые окна салона были наспех заколочены досками. Осторожно, стараясь не напороться шеей и не выколоть себе глаз острыми осколками стекла, я прижался лицом к доскам и заглянул в одну из щелей.

Занавески внутри были задернуты, но усилившийся ветер, задувавший в щели между досками, раздувал и трепал их без устали. Мне хватило одной минуты, чтобы рассмотреть внутри все, что требовалось, но пользы от увиденного было немного. Пассажиров согнали в один конец помещения, большинство лежало на брошенных почти друг на друга матрасах, несколько человек сидели, привалившись спиной к переборке. В жизни никогда не видел столь жалкой компании доведенных до обморочного состояния миллионеров: цвет их лица разнился от слегка зеленоватого до мертвенно-бледного. Им действительно приходилось туго. В другом углу я увидел нескольких стюардов, коков и судовых механиков, включая Макилроя, рядом с которым расположился Каммингс. Было похоже, что, за редким исключением, все свободные от несения вахты члены экипажа заперты здесь вместе с пассажирами. На охранниках Каррерас явно экономил: я увидел только двоих суровых небритых типов с автоматами. На мгновение у меня мелькнула мысль ворваться внутрь и разобраться с ними по-быстрому, но лишь на мгновение. Вооруженный только складным ножом и на полной скорости способный обогнать не каждую черепаху, я бы и пары шагов в их сторону не успел сделать.

Через две минуты мы уже были возле радиорубки. Нас никто не окликнул, никто не заметил. На палубах не было ни души. Такая это была ночь.

В радиорубке было темно. Я прижался ухом к металлической двери, прикрыл рукой другое ухо, чтобы заглушить шум бури, и изо всех сил прислушался. Ничего. Тогда я осторожно положил руку на круглую ручку, повернул ее и толкнул дверь. Дверь не поддалась ни на дюйм. Я убрал ладонь с дверной ручки с исключительной осторожностью человека, вытаскивающего «Кохинор» из корзины со спящими кобрами.

– В чем дело? – спросила Сьюзен. – Что…

Больше она ничего сказать не успела: я зажал ей рукой рот, причем не особо церемонясь. Руку я отнял, только когда мы отошли от той двери футов на пятнадцать.

– Что не так? Что не так? – В ее тихом шепоте слышалась дрожь. Она не знала, то ли ей бояться, то ли злиться, то ли проявлять все вместе.

– Дверь заперта.

– И что? Зачем им тут дежурить?

– Эта дверь запирается на висячий замок. Снаружи. Вчера утром мы повесили на нее новый. Его там больше нет. Кто-то закрылся изнутри на задвижку.

Я не знал, как много из сказанного мной она поняла, – рев моря, барабанная дрожь дождя, налетающий с севера ветер, визгливо насвистывая свою похоронную песнь в такелаже, казалось, выхватывали мои слова прямо изо рта и уносили их прочь. Я подтолкнул ее к вентилятору, создававшему жалкое подобие укрытия, и по ее следующим словам стало ясно, что она услышала и поняла бо́льшую часть того, что я сказал.

– Они оставили часового? Просто на случай, если туда кто-то попытается проникнуть? Да кто туда может вломиться? Нас всех держат под стражей, под замком.

– Все так, как говорит Каррерас-младший: его отец ничего не оставляет на волю случая. – Я замешкался, не зная, что еще сказать, но все же продолжил: – У меня нет на это права. Но что поделать? Я в безвыходном положении. Придется использовать вас как приманку, чтобы выманить оттуда этого типа.

– Что от меня требуется? – с готовностью спросила она.

– Умница. – Я сжал ее руку. – Постучите в дверь. Снимите с головы эту тряпку и покажитесь в окне. Он почти наверняка включит свет или зажжет фонарь, а когда увидит девушку, скорее удивится, чем испугается. И захочет разобраться.

– И тогда вы… вы…

– Вот именно.

– Вооруженный лишь складным ножом. – Дрожь в ее голосе стала явной. – Вы очень в себе уверены.

– Совсем не уверен. Но если мы ничего не предпримем и все будем дожидаться удобного случая, дело закончится плохо. С таким же успехом можно сигануть за борт прямо сейчас. Готовы?

– Что вы будете делать потом? Когда попадете внутрь? – Она была напугана и тянула время. Мне и самому было не по себе.

– Пошлю сигнал бедствия на аварийной частоте. Предупрежу каждое судно в радиусе приема, что «Кампари» захвачен и собирается перехватить корабль, перевозящий золото, в такой-то точке. Через несколько часов о нашем положении будет знать вся Северная Атлантика. Будут приняты меры.

– Да… – Долгая пауза. – Будут приняты меры. И первым их примет Каррерас, когда обнаружит, что его охранник пропал. Кстати, где вы собираетесь его спрятать?

– В Атлантическом океане.

Сьюзен вздрогнула и задумчиво проговорила:

– Похоже, Каррерас знает вас лучше, чем я… Пропал охранник. Они поймут, что это дело рук кого-то из членов экипажа. Потом быстро выяснят, что только одного охранника, приставленного присматривать за командой, в какой-то момент сморил сон и это парнишка у лазарета. – Она на секунду замолчала, а потом продолжила так тихо, что я едва расслышал ее за ревом урагана: – Я так и вижу, как Каррерас срывает с вашей ноги бинты и обнаруживает, что кость цела. Вы хоть представляете, что тогда произойдет?

– Не имеет значения.

– Для меня имеет. – Она произнесла эти слова спокойно, как нечто само собой разумеющееся и не сказать чтобы важное. – И еще кое-что. Вы сказали, что в течение нескольких часов о нашем положении станет известно всем. Значит, два радиста, которых Каррерас устроил на «Тикондерогу», тоже узнают почти немедленно и немедленно же передадут эту новость обратно на «Кампари» Каррерасу.

– После того как я закончу в радиорубке, уже никто не сможет воспользоваться ее аппаратурой, чтобы отправлять или получать сообщения.

– Ладно. Вы там все разобьете. Одного этого Каррерасу будет достаточно, чтобы понять, что произошло. Вдобавок все приемники на «Кампари» разбить не выйдет. Вот, например, к приемникам в гостиной вам не подобраться. Вы говорите, всем станет известно. Значит, генералиссимус и его правительство тоже обо всем узнают, тогда все радиостанции в стране будут заняты только тем, чтобы безостановочно передавать новости в эфир. Каррерас непременно их услышит.

Я промолчал. Только смутно подумал, что, видимо, потерял изрядно крови. Сьюзен соображала в десять раз быстрее и яснее меня. Хотя умом все равно не блистала.

Она продолжила:

– Вы с боцманом, похоже, совершенно уверены, что Каррерас избавится ото всех – и от пассажиров, и от команды. Возможно, вы так думаете потому, что он не может позволить себе оставить свидетелей, ведь, какую бы выгоду генералиссимус ни получил от этих денег, она сведется на нет из-за реакции мировой общественности, если той станет известно, на что он пошел ради обогащения. Вероятно…

– Реакции?! – воскликнул я. – Реакции?! Да уже следующим утром к нему на порог заявятся американские и британские ребята из флота и ВВС, и от генералиссимуса останутся одни воспоминания. Россия и та не пошевелит даже пальцем, чтобы ему помочь, ракетами бряцать там точно не будут. Разумеется, он не позволит, чтобы о случившемся стало известно. Иначе с ним будет покончено.

– Вообще-то, он даже не позволит, чтобы стало известно хотя бы о совершенной попытке. Поэтому, как только Каррерас услышит о том, что мы отправили сигнал бедствия, он тут же раз и навсегда избавится от всех свидетелей. Потом отклонится от курса, пересядет на ожидающее его судно и будет таков.

Я стоял и молчал. Голова была ватной и тяжелой, тело – еще более вялым. Я пытался убедить себя, что это все из-за болеутоляющего, которым накачал меня Марстон, но и сам понимал, что дело было не в нем. Чувство поражения дурманит разум похлеще любого, даже самого мощного опиата. И я пробормотал, сам толком не осознавая, что говорю:

– Ну, мы хотя бы спасли золото…

– Золото! – (Все же требуется быть дочкой миллионера, чтобы научиться произносить слово «золото» со столь безграничным презрением.) – Да плевать я хотела на все золото мира! Что такое золото в сравнении с вашей жизнью, с моей жизнью, с жизнью моей матери, моего отца, с жизнью любого на «Кампари»? Сколько там, по словам Каррераса, этого золота на «Тикондероге»?

– Вы же сами его слышали. На сто пятьдесят миллионов долларов.

– Сто пятьдесят миллионов! Папа мог бы собрать столько за неделю, и еще столько же осталось бы.

– Везет вашему папе, – пробормотал я. Головокружение усиливалось.

– Что вы сказали?

– Ничего… Когда мы с Макдональдом обсуждали эту затею, она нам казалась стоящей, Сьюзен.

– Мне жаль. – Она крепко сжала мою правую руку в своих ладонях. – Мне правда очень жаль, Джонни.

– Откуда только взялось это «Джонни»? – проворчал я.

– А мне нравится. Капитану Буллену ведь можно. Ах, у вас ледяные руки! – негромко воскликнула она. – И вы дрожите. – Нежные пальчики забрались под повязку на моем лице. – Еще и лоб горяченный. Высокая температура, и лихорадит. Вам нехорошо, явно нехорошо. Вернемся в лазарет, Джонни. Пожалуйста.

– Нет.

– Пожалуйста!

– Не зуди, женщина! – Я с трудом оттолкнулся от вентилятора. – Пошли.

– Куда вы? – Она мигом оказалась рядом со мной и взяла меня под руку; я был только счастлив, что мог на нее опереться.

– К Сердану. Нашему таинственному приятелю мистеру Сердану. Вы отдаете себе отчет в том, что мы ничего не знаем о мистере Сердане, за исключением того, что он отлеживается, пока другие делают всю работу? Каррерас и Сердан, похоже, у нас главные фигуры, и, может статься, это не Каррерас всем верховодит. Одно я знаю точно: если бы я мог приставить нож к горлу или пистолет к спине любого из этих двоих, у меня бы появился очень весомый козырь в этой игре.

– Пошли, Джонни! – взмолилась она. – Спустимся вниз.

– Ладно, допустим, я сейчас не в себе, но это все равно правда. Если бы я втолкнул любого из них в гостиную перед собой и пригрозил двум охранникам, что убью заложника, если они не бросят оружие, скорее всего, они бы послушались. С двумя пулеметами и кучей запертого там народа я бы много чего смог добиться в такую ночь. Я не спятил, Сьюзен, просто, как уже говорил, нахожусь в безвыходном положении.

– Вы едва на ногах держитесь, – с отчаянием в голосе проговорила она.

– Как раз для этого вы сюда и пришли. Чтобы меня поддерживать. До Каррераса не добраться. Он наверняка на мостике, а это самое охраняемое место на корабле, потому что самое важное. – Я вздрогнул и отпрянул в угол, когда огромный бело-голубой зигзаг молнии, сверкнув прямо над головой, распорол темную завесу грозовых туч и стену проливного дождя, заливая палубы «Кампари» ослепительным светом. Необычайно глухой раскат грома оборвался, словно угодив в пасть бури. – Как удачно, – пробормотал я. – Гром, молния, тропический ливень и скорая встреча с сердцем урагана. Король Лир оценил бы этот милый антураж и забыл жаловаться на свою дурацкую вересковую пустошь.

– Макбет, – поправила она меня. – Это был Макбет.

– Один черт! – Сьюзен такая же чокнутая – вроде меня. Я взял ее за руку, или она взяла меня за руку, но я в тот момент туго соображал. – Пойдемте. Надо найти местечко поукромней.

Через минуту мы уже жались к переборке на палубе А.

– Будем осторожничать – ничего не добьемся. Я пойду по центральному коридору прямо в каюте Сердана. Суну руку в карман, пусть думает, что у меня там оружие. Останьтесь в начале коридора, дайте мне знать, если кто появится.

– Его нет в каюте, – сказала она. Мы стояли по правому борту в носовой части жилого отсека, непосредственно рядом с каютой Сердана. – Его нет внутри. Свет не горит.

– Должно быть, задернуты шторы, – нетерпеливо пояснил я. – На корабле темно, хоть глаз выколи. Держу пари, что он даже ходовые огни не включил. – Из-за туч вырвалась еще одна молния и скакнула на верхушку мачты «Кампари». Мы шарахнулись к переборке. – Я быстро.

– Подождите! – Сьюзен удерживала меня обеими руками. – Шторы не задернуты. Когда полыхнула молния, я увидела, что там внутри.

– Вы увидели… – По какой-то причине я понизил голос, перейдя почти на шепот. – Там кто-нибудь есть?

– Я не успела рассмотреть подробно. Все было слишком быстро.

Выпрямившись, я прижался лицом к стеклу и заглянул внутрь. В каюте стояла кромешная тьма, кромешная до тех пор, пока очередной разряд молнии вновь не осветил надводную часть «Кампари». На мгновение я увидел в стекле отражение собственного закрытого тканью лица и широко распахнутых глаз, и тут же невольно вскрикнул, потому что увидел еще кое-что.

– Что там? – хриплым голосом потребовала разъяснений Сьюзен. – Что не так?

– Вот что… – Я вытащил фонарик Марстона, прикрыл сбоку ладонью и посветил внутрь каюты.

Кровать стояла вплотную к переборке, практически под иллюминатором. На кровати лежал полностью одетый Сердан, он не спал, а как завороженный следил глазами за лучом фонаря. Широко открытыми, безумными глазами. Его седая шевелюра была не на своем обычном месте, она сползла назад, открывая нашему взгляду его собственные волосы. Черные волосы, черные как смоль волосы и цепляющую глаз седую прядь на макушке. Черные волосы с седой прядью? Где я видел кого-то с такими волосами? Когда слышал об обладателе таких волос? Внезапно меня осенило: дело было в «когда», а не «где». Я знал ответ. Выключил фонарик.

– Сердан! – В голосе Сьюзен слышались и потрясение, и неверие, и полнейшее непонимание происходящего. – Сердан! Он связан по рукам и ногам и привязан к кровати так, что не может пошевелиться. Сердан? Но… нет-нет! – Она не знала, что и думать. – О, Джонни, что все это значит?

– Понятно, что все это значит.

Сомневаться не приходилось. Теперь мне точно было понятно, что происходит, но лучше бы я оставался в неведении. Это мне раньше казалось, что я боюсь, хотя у меня имелись одни лишь догадки. Теперь время догадок прошло, господи, прошло безвозвратно! Теперь я знал правду, и эта правда оказалась хуже любых догадок. Подавив нарастающую в душе панику, я спокойно уточнил пересохшими губами:

– Доводилось ли вам когда-нибудь грабить могилы, Сьюзен?

– Доводилось ли мне… – Голос ей изменил, а когда снова вернулся, в нем зазвенели слезы. – Мы оба измотаны до предела, Джонни. Давайте спустимся к себе. Хочу обратно в лазарет.

– У меня для вас новости, Сьюзен. Я не сумасшедший. И не шучу. Только молю Бога, чтобы эта могила не оказалась пустой.

Я схватил ее за руку, чтобы увести оттуда, и в очередной вспышке молнии увидел, что в ее глазах плещется ужас и безумство. Любопытно, что она увидела в моих?

Глава 9

Четверг, 22:00 – полночь

Из-за кромешной темноты, изредка прорезаемой вспышками молний, моей больной ноги, жестокой качки и необходимости соблюдать предельную осторожность нам понадобилось целых пятнадцать минут, чтобы добраться до четвертого трюма, расположенного в глубине юта. И когда мы наконец оказались на месте, откинули брезент, сняли пару баттенсов и заглянули вниз, в мрачные глубины, я уже был не рад, что мы там оказались.

По дороге я захватил из кладовой боцмана не только несколько инструментов, но и электрический фонарь, и, хотя света он давал немного, этого было достаточно, чтобы увидеть, какой кавардак творится в четвертом трюме. По выходе из Каррачио я распорядился закрепить грузы, но не рассчитывал на штормовые условия по той веской причине, что всякий раз, как только погода портилась, «Кампари» неизменно направлялся в противоположную сторону.

Но сейчас Каррерас вел корабль к сердцу урагана и либо не побеспокоился, либо забыл распорядиться об усиленном креплении грузов. Почти наверняка забыл: четвертый трюм, мягко говоря, представлял угрозу для жизни всех на борту, в том числе Каррераса и его людей. По меньшей мере дюжина тяжелых контейнеров, вес пары которых, а то и одного, исчислялся тоннами, сорвалась с креплений и теперь каталась по полу трюма, следуя за креном «Кампари» и попеременно влетая то во все еще держащиеся в креплениях грузы в кормовой части трюма, то в переднюю переборку. Можно было смело предположить, что переборке это на пользу не шло. Стоило «Кампари» сменить килевую качку на бортовую, что, весьма вероятно, произошло бы по мере приближения к центру урагана, эта внушительная, ездящая туда-сюда масса начала бы биться о борта корабля. Погнутые листы обшивки, сорванные заклепки и неустранимая течь были лишь вопросом времени.

Дальше – хуже: люди Каррераса не потрудились убрать сломанные стенки деревянных ящиков, в которых они и оружие были погружены на борт. Теперь эти обломки тоже ездили по дну трюма при каждом наклоне корабля, ломались дальше и постепенно уменьшались в размерах, оказываясь между катающимися контейнерами, переборками, пиллерсами¹⁵ и намертво закрепленным грузом. А еще здорово пугал грохотом практически непрерывный, леденящий душу металлический скрежет окованных железом ящиков, скользящих по стальному настилу, пронзительный, надрывный, сводящий зубы визг, который неизменно заканчивался – предсказуемо, но всякий раз неожиданно – сотрясавшим весь трюм треском, когда контейнеры налетали на очередное препятствие. И каждый звук в гулком, отдающем эхом, замкнутом помещении трюма усиливался в десятки раз. В общем и целом этот трюм меньше всего походил на удачное место для послеобеденного отдыха.

Осветив вертикальный стальной трап, уходящий в глубину трюма, я отдал электрический фонарь Сьюзен.

– Спускайтесь, – скомандовал я. – И бога ради, крепче держитесь за эту лестницу. Внизу есть перегородка фута в три высотой. Спрячьтесь за ней. Там безопасно.

Убедившись, что она медленно спускается вниз, я сдвинул баттенсы над своей головой обратно на прежнее место – непростая задача, если у тебя всего одна свободная рука – и оставил их так. Понятно, что они могли разъехаться или даже упасть в трюм, но я был готов пойти на риск, поскольку их можно было закрепить только сверху, как и брезентовое покрытие. С этим я тоже ничего не мог поделать. Если какому-то безумцу взбредет в голову выйти в эту ночь на палубу – рисковая затея, учитывая, что Каррерас не распорядился натянуть штормовые леера, – то, скорее всего, в такую погоду он даже не заметит треплющийся угол брезента, а если и заметит, то либо пройдет мимо, либо закрепит его. Ну а если этот кто-то окажется дотошен настолько, что сдвинет баттенсы как положено, от беспокойства все равно никакого проку не будет.

По трапу я спускался медленно, неловко и превозмогая разыгравшуюся в ноге боль – мое мнение об обезболивающем Марстона определенно уступало его собственному, – пока не оказался рядом со стоявшей за перегородкой Сьюзен. Здесь, внизу, шум усилился вдвое, а вид огромных, высотой с человека, контейнеров-тяжеловесов, кочующих по трюму, стал еще более устрашающим.

– А где же гробы? – спросила Сьюзен.

Я ей сказал только, что хочу осмотреть несколько гробов. Не смог признаться ей в том, что мы можем в них обнаружить.

– Они в деревянных ящиках. В другом конце трюма.

– В другом конце? – Сьюзен повернула голову, подняла фонарь и взглянула на скользящие по полу обломки и надрывно скрежещущие контейнеры. – В другом конце? Это… это чистой воды самоубийство, мы и полпути не одолеем.

– Весьма вероятно, но отсюда ничего не рассмотреть. Подождите здесь минутку, ладно?

– Куда вам! С вашей-то ногой! Вы и так еле ковыляете. Даже не думайте! – Прежде чем я успел ее остановить, Сьюзен выскочила из-за перегородки и бросилась бежать. Она то и дело спотыкалась и запиналась, теряя равновесие всякий раз, когда корабль кренился и девушка нечаянно наступала на обломки досок, но ей всегда удавалось устоять, вовремя остановиться или ловко увернуться от летящего на нее контейнера. Следовало признать, ловкости и сноровки у нее было с лихвой, но, изнуренная морской болезнью и многочасовой бешеной качкой «Кампари», она не должна была добраться до цели.

Однако у нее все получилось, и я увидел, как она водит вокруг себя фонарем. Мое восхищение храбростью девушки могло сравниться разве что с возмущением ее поведением. Вот что́ она собиралась делать с этими заколоченными в ящики гробами, когда их найдет: притащить их через весь трюм обратно по одному под мышкой?

Но их там не оказалось, так как, осмотрев все вокруг, Сьюзен покачала головой. И вот она уже направлялась обратно, когда я попытался выкрикнуть предупреждение, но крик застрял у меня в горле, вырвавшись лишь сдавленным шепотом, но она не услышала бы и крика. Накренившийся, уже начавший заваливаться контейнер, приведенный в движение неожиданным и резким наклоном на нос судна, клюнувшим в необычайно глубокую впадину между волнами, зацепил ее за спину и за плечо, повалил на пол своим огромным весом и толкал перед собой, как будто проникнутый едва ли не человеческой, а то и чуждой обычному человеку приверженностью ко злу и жестокости и полный решимости лишить ее жизни, расплющив о переднюю переборку. А потом, в последнюю секунду, отделявшую девушку от гибели, «Кампари» выровнялся, контейнер со скрежетом остановился менее чем в ярде от переборки, а Сьюзен так и осталась лежать между контейнером и переборкой. Лежала она совершенно неподвижно. Я находился от нее по меньшей мере футах в пятнадцати, и, хотя совершенно не помню, как преодолел расстояние до нее и обратно, все же определенно это сделал, потому что мы оказались вдвоем в безопасном местечке за перегородкой и она прильнула ко мне так, будто я был ее последней надеждой в этом мире.

– Сьюзен! – сиплым, словно чужим голосом позвал я. – Сьюзен, как вы?

Она прижалась ко мне еще тесней. Не иначе как чудом ее правая рука продолжала сжимать фонарь, болтавшийся у меня где-то за спиной, и его отраженного от борта света хватало, чтобы рассеять темноту вокруг… Ее маска была сорвана, лицо оцарапано до крови, волосы запачкались и растрепались, одежда промокла, а сердце колотилось, как у попавшей в силки птицы. Совсем не к месту в моем сознании всплыло непрошеное воспоминание – об очень собранной, очень уравновешенной, приторно-ехидной, псевдозаботливой юной леди, которая всего два дня назад в Каррачио спрашивала меня о коктейлях, но это видение, едва возникнув, сразу же исчезло. Слишком уж оно было не к месту.

– Сьюзен! – разволновался я. – Вы не…

– Я цела. – Она испустила долгий глубокий вздох, содрогнувшись всем телом. – Просто я так испугалась, что не могла пошевелиться. – Чуть разжав объятия, девушка посмотрела на меня своими зелеными глазами, непомерно огромными на бледном лице, и уткнулась мне в плечо. Мне показалось, что она меня сейчас задушит.

К счастью, это продолжалось недолго. Я почувствовал, как ее объятия слабеют, заметил, что луч фонаря сместился, услышал, как она говорит мне до странного будничным тоном:

– Ах вот они где.

Я обернулся. Они и правда были там, не дальше чем в десяти футах от нас. Три гроба – Каррерас уже вытащил их из ящиков, – аккуратно уложенные между перегородкой и переборкой и накрытые брезентом, чтобы с ними ни в коем случае ничего не случилось. Как не уставал повторять Тони Каррерас, его отец никогда ничего не упускал. Темные блестящие гробы с черной окантовкой в виде косички и латунными ручками: на крышке одного из них была табличка – то ли медная, то ли латунная, было не понять.

– Это несколько упрощает дело, – сказал я почти прежним своим голосом и взял молоток и зубило, позаимствованные из кладовки боцмана, но тут же опустил руки. – Обойдусь отверткой. Содержимое двух из них должно быть самым обычным. Подайте мне фонарь и оставайтесь на месте. Я постараюсь управиться как можно быстрее.

– Будет еще быстрее, если фонарь подержу я. – Ее голос звучал так же твердо, как и мой, но бешено пульсирующая на шее жилка выдавала ее волнение. – Поторопитесь, пожалуйста.

Мне было не до споров. Я взялся за конец ближайшего ко мне гроба и потянул его на себя, чтобы было проще работать, но гроб не поддался. Тогда я подсунул под него руку, собираясь его приподнять, и неожиданно нащупал пальцем отверстие в дне. Потом другое. И третье. Оцинкованный гроб с просверленными в основании отверстиями. Это было по меньшей мере интригующе.

Выдвинув гроб достаточно далеко, я принялся за шурупы. Они оказались латунными и очень тяжелыми, но и отвертка, что я прихватил из кладовой Макдональда, была им под стать. В то же время в глубине сознания у меня все вертелась мысль, что если снотворное, которое доктор Марстон подсыпал нашему охраннику, такое же слабенькое, как и вколотое мне обезболивающее, то парень вполне может вот-вот проснуться. Если уже не проснулся. Крышка слетела с гроба в считаные секунды.

Под крышкой обнаружился не атласный саван или шелк, как можно было ожидать, а старое грязное одеяло. Быть может, погребальные обычаи, принятые на родине генералиссимуса, отличались от наших. Я откинул одеяло и понял, что был прав. При определенных обстоятельствах чужие обычаи действительно отличались нетривиальностью. В данном случае готовое к погребению тело представляло собой заряды аматола (каждый из них был маркирован соответствующим словом, так что ошибки быть не могло), запальное устройство, маленький футляр с детонаторами и небольшую квадратную коробочку с проводами, вероятно часовой механизм.

Сьюзен заглянула мне через плечо:

– Что такое аматол?

– Мощная взрывчатка. Здесь достаточно, чтобы разнести «Кампари» на мелкие кусочки.

На этом все ее вопросы кончились. Я вернул одеяло на место, прикрутил крышку и взялся за следующий гроб. У него тоже внизу оказались отверстия, вероятно, чтобы взрывчатка не «вспотела» и не сдетонировала. Я снял крышку, осмотрел содержимое и вернул ее на место. Номер два был точной копией номера один. Тогда я перешел к номеру три, на котором имелась табличка. Он обещал быть самым интересным. Табличка была в форме сердца и гласила с впечатляющей лаконичностью: «Ричард Хоскинс. Сенатор». И всё. Сенатор от чего, я не понял. Но впечатление производило. Причем настолько солидное, что проблем с бережной транспортировкой этого груза в Штаты возникнуть не могло. Крышку я снимал со всей осторожностью, бережностью и почтительностью, которого заслуживал бы Ричард Хоскинс, находись он внутри, хотя я знал, что это не так.

То, что лежало внутри, было прикрыто пледом, я аккуратно его снял. Сьюзен поднесла фонарь поближе. Укутанный в одеяла и вату, внутри лежал цилиндр из полированного алюминия, длиной 75 дюймов и диаметром 11 дюймов, с беловатой пирокерамической головкой. Просто лежал, но было в нем что-то пугающее, что-то невыразимо зловещее. Хотя, возможно, дело было просто в гнетущих мыслях, бродивших в моей голове.

– Что это? – спросила Сьюзен так тихо, что ей пришлось подойти поближе и повторить: – О Джонни, что это вообще такое?

– «Твистер».

– Что-что?

– «Твистер».

– Боже милостивый! – Теперь до нее дошло. – Это ведь… то атомное устройство, похищенное в Южной Каролине. «Твистер». – Она неуверенно поднялась на ноги и попятилась. – «Твистер»!

– Он не кусается, – заверил я ее, хотя сам был не слишком в этом уверен. – Здесь пять тысяч тонн в тротиловом эквиваленте. Достаточно, чтобы гарантированно разорвать любой корабль в мире на мелкие кусочки, если не рассеять в пыль. Как раз то, что и намерен провернуть Каррерас.

– Я… я не понимаю. – Она то ли не расслышала – наш разговор постоянно сопровождался скрежетом металла и треском досок, – то ли попросту не могла уложить сказанное мной в своей голове. – То есть… когда он заберет золото с «Тикондероги» и перегрузит его на корабль, дежурящий поблизости, он собирается взорвать «Кампари»… вот этим?

– Нет там поблизости никакого корабля. И никогда не было. Перегрузив золото, наш добросердечный Мигель Каррерас собирается предоставить свободу всем пассажирам и экипажу «Кампари» и позволить им уплыть на «Форте Тикондерога». И в качестве еще одного свидетельства доброты и широты своей души попросит нас забрать сенатора Хоскинса и его, по-видимому, достославных спутников для погребения на родине. Капитану «Тикондероги» и в голову не придет отказаться, но, даже если тот попытается, Каррерас найдет способ его убедить. Видите это? – Я указал на панель в хвостовой части «Твистера».

– Не трогайте!

Если вы в силах представить себе, как можно кричать шепотом, то именно это она и сделала.

– Да я бы не прикоснулся к этому за все богатства «Тикондероги»! – горячо заверил ее я. – Мне на эту чертову штуку и смотреть-то страшно. Как бы то ни было, под этой панелью почти наверняка расположен часовой механизм, который запустят перед перегрузкой гроба. Мы как ни в чем не бывало отправляемся в путь, держа курс на Норфолк и надеясь на помощь со стороны армии, флота, ВВС, ФБР, да хоть кого-нибудь, потому что шестерки Каррераса на борту «Тикондероги» обязательно позаботятся о том, чтобы там не осталось ни одного целого средства радиосвязи и у нас не было возможности отправить сообщение. Через полчаса-час после отхода «Кампари», пожалуй все же не меньше чем через час, я думаю, даже Каррерас не захочет оказаться в радиусе нескольких миль от атомного взрыва – произойдет немаленький такой бабах.

– Он ни за что на это не пойдет, ни за что! – прозвучало пылко, но совершенно неубедительно. – Это же нужно быть настоящим чудовищем.

– Первостатейным, – согласился я. – И не порите чушь насчет того, что он на это ни за что не пойдет. Почему, как вы думаете, они выкрали «Твистер» и обставили все так, будто с ним сбежал доктор Слингсби Кэролайн? С самого начала у них была одна-единственная цель – взорвать «Форт Тикондерога» к чертовой матери. Им нужно обрубить концы, а это значит, что необходимо полностью уничтожить «Тикондерогу» и всех, кто находится на его борту, включая пассажиров и экипаж «Кампари». Может, двое подставных радистов Каррераса и смогли бы тайно пронести на борт взрывчатку, но явно не в таком количестве, которое потребуется для гарантированного и стопроцентного уничтожения. В прошлую войну в артиллерийских погребах британского линейного крейсера взорвались сотни тонн взрывчатки, и то остались выжившие. Орудийным огнем корабль не потопить: пара выстрелов из тяжелого орудия – и палубы «Кампари» покорежит так, что от орудий не будет никакого толка. И даже в этом случае кто-нибудь наверняка спасется. А «Твистер» не оставит ни единого шанса на спасение. Никому.

– Люди Каррераса, – медленно проговорила Сьюзен. – Значит, это они убили охранников в центре ядерных исследований.

– Кто же еще? А затем заставили доктора Кэролайна выехать на машине за ворота, а сами спрятались с «Твистером» сзади. В течение часа «Твистер», вероятно, уже летел на их остров, а кто-то перегнал автомобиль в Саванну и кинул его там. Наверняка чтобы бросить подозрение на «Кампари», который, как им было известно, выходил тем утром из Саванны. Не могу сказать точно зачем, но готов поспорить, что Каррерас, зная, что «Кампари» направляется в Карибское море, был вполне обоснованно уверен, что судно обыщут в первом же порту захода и у него появится возможность провести на борт своего липового радиотехника.

Говоря это, я одновременно рассматривал два круглых циферблата, встроенные в панель «Твистера». Закончив, я вернул плед на место, расправив его со всей любовью и заботливостью отца, укрывающего своего маленького сына, и начал прикручивать крышку гроба обратно. Некоторое время Сьюзен молча наблюдала за моими действиями, а потом задумчиво произнесла:

– Мистер Сердан. Доктор Кэролайн. Это ведь один и тот же человек. Должен быть одним и тем же человеком. Теперь я припоминаю. Когда пропал «Твистер», говорилось, что пока только один или два человека знают, как привести его в боевую готовность.

– Он столь же важен для реализации их планов, как и «Твистер». Без него это всего лишь бесполезная железяка. Боюсь, бедняге Кэролайну пришлось несладко. Сначала его похитили и заставили плясать под чужую дудку, а потом ему досталось еще и от нас – единственных, кто мог бы его спасти. Добавить к этому еще и неусыпный надзор со стороны двух головорезов, переодетых сиделками. В первую нашу встречу он с криками выгнал меня из своей каюты, но лишь потому, что знал: в сумочке для вязания, лежащей на коленях его преданной сиделки, спрятан пистолет-пулемет.

– Но… но зачем надо было усаживать его в инвалидное кресло? Так ли уж необходимы были столь изощренные…

– Совершенно необходимы. Они не могли позволить ему находиться среди пассажиров, общаться с ними. Кресло помогло скрыть его выдающийся рост. И, кроме того, дало им отличную возможность привлечь его к постоянному радиодежурству и перехвату поступающих сообщений. На коктейльную вечеринку, устроенную вашим отцом, он явился потому, что ему приказали: на тот вечер планировался захват корабля и Каррерасу было сподручно иметь на подхвате двух вооруженных сиделок. Бедняга Кэролайн! Тот бросок, который он попытался совершить со своего кресла, когда я показал ему наушники, вовсе не имел своей целью добраться до меня. Он пытался добраться до своей сиделки с пистолетом-пулеметом, вот только капитан Буллен этого не знал и крепко его приложил. – Я закрутил последний шуруп и сказал: – Только не заикнитесь об этом в лазарете – старик во сне болтает без удержу – или где-нибудь еще. Даже родителям ни слова. Нам пора. Наш охранник может прийти в себя в любую минуту.

– Вы… вы собираетесь оставить эту штуку здесь? – Она уставилась на меня, не веря своим ушам. – Вы должны от нее избавиться. Просто обязаны!

– Каким образом? Забросить на плечо и подняться с ней по вертикальному трапу? Эта штуковина вместе с гробом весит фунтов триста пятьдесят, не меньше. И потом. Избавлюсь я от нее, а дальше что? Не пройдет и нескольких часов, как об этом узнает Каррерас. Не так важно, выяснит ли он, кто ее взял, или довольствуется догадками, важно то, что он поймет, что не может больше рассчитывать на «Твистер» как средство уничтожения всех нежелательных свидетелей на «Кампари». Что тогда? Предположу, что всем нам до единого – и пассажирам, и членам экипажа – жить останется считаные часы. Он будет вынужден всех нас перебить. При таком раскладе о нашей пересадке на «Тикондерогу» не может быть и речи. А что касается самой «Тикондероги», ему придется взять ее на абордаж, порешить всю команду и открыть кингстоны. Это займет уйму времени, доставит ему изрядные неудобства, повысит риски и, возможно, разрушит все его планы, но ему придется это сделать. Короче говоря, избавившись от «Твистера», ничьих жизней мы не спасем, только приблизим свою неминуемую гибель.

– Что же нам делать?! – Голос ее дрожал от напряжения, а лицо в отраженном свете казалось бледным пятном. – Что нам делать, Джонни?

– Лично я собираюсь вернуться к себе на койку. – Одному богу было известно, как отчаянно мне этого хотелось. – А там уже буду думать, как спасти доктора Кэролайна.

– Доктора Кэролайна? Не понимаю, почему именно его?

– Потому что при нынешнем положении дел ему по идее придется первому отправиться на тот свет. Намного раньше всех остальных. Потому что он тот, кто приведет «Твистер» в боевую готовность, – терпеливо объяснил я. – Неужели вы думаете, что они пересадят его на «Тикондерогу» и позволят сообщить капитану, что в гробу, который он везет обратно в Штаты, находится вовсе не сенатор Хоскинс, а взведенная и тикающая атомная бомба?

– Когда же это все наконец закончится?! – В ее голосе слышалась паника, неприкрытая паника, граничащая с истерикой. – Я не могу в это поверить. Никак не могу. Словно оказалась в каком-то кошмарном сне. – Она уткнулась лицом мне в грудь, вцепившись пальцами в лацканы моего, вернее, отцовского пиджака, и приглушенно простонала: – О Джонни, когда же это все закончится?

– Какая трогательная сцена, просто душещипательная, – язвительно прозвучало прямо из-за моей спины. – Все закончится здесь и сейчас. В этот самый момент.

Я резко обернулся, точнее – попытался обернуться, но даже здесь у меня все пошло наперекосяк. То ли дело было в разжавшихся объятиях Сьюзен, то ли в моей ослабевшей ноге, то ли в давшем в тот момент крен «Кампари», но я потерял равновесие, споткнулся и налетел на борт корабля. Меня ослепил луч мощного фонаря, но я смог разглядеть в руках черной фигуры, вырисовавшейся против света, тупой ствол пистолета.

– Вставай, Картер. – Этот голос было невозможно спутать ни с чьим другим. Он принадлежал Тони Каррерасу, теперь уже не любезному и приветливому, а хладнокровному, жесткому и безжалостному, настоящему Тони Каррерасу. – Хочу увидеть, как ты завалишься, когда я тебя пристрелю. Умный-разумный Картер. По крайней мере, ты сам так про себя думал. Встать, я сказал! Или предпочтешь словить пулю лежа? Ну, как знаешь.

Пистолет в его руке чуть качнулся. Он был человеком прямым, лишенным всяких сантиментов, и не верил в долгие прощальные речи. Пристрелил, и дело с концом. Теперь было легко поверить в то, что он сын своего отца. Я лежал на покалеченной ноге и не мог подняться. Мой взгляд прикипел к черному дулу пистолета в свете фонаря. Я затаил дыхание и напрягся. Хотя напрягайся или нет, это мало поможет уклониться от пули 38-го калибра, выпущенной с расстояния в пять футов, но в тот момент логика мне изменила.

– Не стреляйте! – закричала Сьюзен. – Не убивайте его, или мы все здесь умрем.

Луч фонаря дрогнул и замер. Замер, упершись в меня. Пистолет же, насколько я мог судить, даже не шевельнулся.

Сьюзен сделала пару шагов в сторону Каррераса, но он остановил ее окриком:

– Не вмешивайтесь, леди!

Я никогда еще в жизни не слышал столь жгучей злобы и ярости. Да, недооценил я молодого Каррераса. Ее слова попросту не доходили до него, настолько неукротимым было его стремление добиться своего. Я по-прежнему не дышал, и во рту было сухо как в пустыне.

– «Твистер»! – настойчиво, убедительно, отчаянно взывала к нему Сьюзен. – Он активировал «Твистер»!

– Что? Что ты там мелешь? – (Сьюзен все же пробилась к его сознанию.) – «Твистер»? Активировал? – В голосе Тони Каррераса еще плескалась злоба, но теперь мне почудилось, что к ней примешивались нотки страха.

– Да, Каррерас, активировал! – Я и не думал раньше, как сильно увлажненность глотки влияет на человеческий голос. Я каркал похлеще застудившего связки грифа. – Активировал, Каррерас, активировал! – повторял я вовсе не ради убедительности своей угрозы, мне просто не приходило в голову, что бы еще сказать, как потянуть время, как воспользоваться считаными секундами отсрочки, подаренными мне Сьюзен. Я сдвинул скрытую в тени руку, на которую опирался позади себя, словно для большей устойчивости против качки «Кампари». Пальцы сомкнулись на ручке оброненного мною молотка. Проскользнула вялая мысль: «И что я буду с ним делать?» Фонарь и пистолет все так же были направлены прямиком на меня.

– Врешь, Картер! – В его голосе снова зазвучала уверенность. – Одному богу известно, как ты обо всем прознал, но в этом ты врешь. Ты не знаешь, как его активировать.

То, что надо: теперь пусть только продолжает говорить, да подольше.

– Я и не знаю. Зато знает доктор Слингсби Кэролайн.

Мои слова его потрясли. Буквально. Фонарь дрогнул, но этого было мало.

– Откуда тебе известно о докторе Кэролайне?! – хрипло спросил он, почти срываясь на крик. – Откуда тебе…

– Я побеседовал с ним сегодня вечером, – невозмутимо ответил я.

– Побеседовал с ним?! Но… чтобы активировать «Твистер», нужен ключ. А он существует в единственном экземпляре. И находится у моего отца.

– У доктора Кэролайна имеется дубликат. В табачном кисете. Не догадались туда заглянуть, а, Каррерас? – усмехнулся я.

– Врешь, – механически повторил он. Затем уже более решительно: – Как пить дать врешь, Картер! Я следил за тобой этим вечером. Видел, как ты вышел из лазарета, – боже мой, неужели ты считаешь, будто я настолько глуп, что не заподозрил неладное, заметив, как охранник попивает кофе, которым его угостил добрая душа Картер? Я его запер и проследовал за тобой сначала к радиорубке, а потом спустился к каюте Кэролайна. Но внутрь ты не заходил, Картер. Признаю, я на пару минут потерял тебя из виду, но внутрь ты не заходил.

– Почему тогда не остановил нас раньше?

– Потому что хотел выяснить, что ты задумал. И выяснил.

– Так вот кого мы там вроде бы увидели! – сказал я Сьюзен и сам поразился убежденности, прозвучавшей в моем голосе. – А ты-то, выходит, дурачок! Сглупил! Мы заметили какое-то движение в тени и поспешили уйти. Но мы вернулись, Каррерас. О да, мы вернулись. К доктору Кэролайну. И мы не стали тратить время на пустые разговоры. У нас появилась идея получше. Мисс Бересфорд выразилась не совсем точно. Я не активировал «Твистер». Это сделал сам доктор Кэролайн. – Я улыбнулся и перевел взгляд с луча фонаря на точку где-то сзади и справа от Каррераса. – Скажите ему, доктор.

Каррерас повернулся на полкорпуса, злобно выругался и резко развернулся обратно. Соображал он быстро, действовал еще быстрее – и старый трюк сработал вполсилы. Мы выиграли какую-то жалкую секунду, за которую я успел разве что сжать рукоятку молотка покрепче. Теперь он точно меня убьет.

Но ему не удалось как следует прицелиться. Сьюзен все ждала удобного случая, чувствовала, что я его вот-вот предоставлю, и, выронив фонарь, бросилась вперед ровно в ту секунду, когда Каррерас начал поворачиваться. Их разделяло всего лишь три фута. И вот она отчаянно вцепилась в его правую руку, навалившись на нее всем своим весом, и пыталась оттянуть ее вниз. Я судорожно дернулся вперед и со всего размаху метнул двухфунтовый молоток прямо в лицо Каррерасу, вложив в этот бросок все свои силы и всю накопившуюся во мне ненависть и злость.

Он видел летящий в него молоток. Его левая рука, все еще сжимавшая фонарь, была высоко поднята, намереваясь нанести Сьюзен удар по незащищенному затылку. Каррерас дернул головой в сторону, инстинктивно вскидывая левую руку. Молоток с огромной силой заехал ему под локоть, фонарь взлетел в воздух, и трюм погрузился в кромешную темноту. Я не знал, куда отлетел молоток. Как раз в этот момент тяжелый контейнер заскрежетал по полу, и я не услышал, куда он упал.

Контейнер с грохотом остановился. Во внезапно наступившей тишине послышались звуки борьбы и тяжелое дыхание. Я медленно поднялся, левая нога меня практически не слушалась, но, может, мне так просто казалось. Страх, когда он достаточно силен, обладает любопытной способностью замедлять течение времени. А я боялся. Боялся за Сьюзен. В тот миг Каррерас для меня не существовал и воспринимался исключительно как источник угрозы для нее. Для меня существовала лишь одна Сьюзен: он был крупным, сильным мужчиной и легко мог одним движением свернуть ей шею, убить одним ударом.

Я услышал вскрик Сьюзен, полный то ли потрясения, то ли ужаса. Секундная тишина, приглушенный звук столкновения с полом падающих тел, взвизг боли и снова тишина.

Их там не было. Когда я добрался до места, где они боролись, их там уже не было. С секунду я озадаченно постоял в кромешной темноте, потом нащупал рукой верхнюю часть трехфутовой перегородки и сообразил: сцепившись на безумно раскачивающейся поверхности, они налетели на эту перегородку и свалились на пол трюма. Не успев даже подумать толком, что делаю, я перемахнул через перегородку. В руке был зажат матросский нож, острая как иголка свайка выдвинута, фиксатор защелкнут.

Я споткнулся, приземлившись на левую ногу, упал на колени, коснулся чьих-то головы и волос. Длинных волос. Сьюзен. Отполз в сторону и едва успел подняться на ноги, как Каррерас на меня бросился. Он на меня бросился. Не отступил, не попытался избежать столкновения со мной в темноте. А бросился на меня. Это значило, что пистолет он потерял.

Мы вместе повалились на пол, цепляясь за одежду друг на друге, бодаясь и лягаясь. Раз, другой, еще и еще он наносил мне в грудь и в бок короткие и мощные удары, грозившие сломать мне ребра. Но я их почти не ощущал. Он был силен, невероятно силен, но, несмотря на всю свою силу, даже не будь его левая рука парализована и бесполезна, в ту ночь ему не было от меня спасения.

Я охнул, а Каррерас отчаянно вскрикнул от боли, когда рукоятка ножа Макдональда с силой вонзилась ему в грудину. Я выдернул нож и ударил снова. И снова. И снова. После четвертого удара он больше не кричал.

Каррерас боролся до последнего. Он перестал меня молотить, но его правая рука удерживала меня в захвате за шею, и с каждым моим ударом ее удушающее объятие усиливалось все больше. И вся эта сила судорожно сведенных мышц умирающего в мучениях человека была приложена именно к тому месту, на которое пришелся нехилый удар мешком с песком. Боль, невыносимая боль раскаленными докрасна зазубренными шипами вонзилась в мою спину и голову. Мне показалось, что шея моя вот-вот переломится. Я ударил снова. И тут нож выпал из моей руки.

Когда я пришел в себя, кровь бешено стучала у меня в ушах, голова была готова расколоться, легкие спазматически сокращались, силясь впустить в себя воздух, которого страшно не хватало. Я задыхался, меня как будто медленно, но верно душили.

И тогда я смутно понял, в чем дело. Меня действительно душили, рука мертвеца, скованная посмертной конвульсией, по-прежнему сжимала мою шею. Вряд ли я провалялся без сознания больше минуты. Схватившись обеими руками за его запястье, я сумел-таки освободить свою шею от удушающего захвата. С полминуты, может дольше, пролежал, вытянувшись на полу трюма. Сердце в груди яростно колотилось, рот жадно ловил воздух, слабость и головокружение накатывали на меня волнами, а какой-то далекий настойчивый голос упрямо твердил в отдаленном уголке моего сознания: ты должен встать, ты должен встать.

И тут до меня дошло. Я лежал на дне трюма, а огромные контейнеры продолжали скользить и сталкиваться вокруг меня с каждым креном «Кампари». Как же Сьюзен? Она ведь тоже лежала где-то там.

С трудом поднявшись на колени, я порылся в кармане, нащупал тоненький фонарик Марстона и включил его. Он все еще работал. Луч света упал на Каррераса, я только успел заметить, что весь перед его рубашки залит кровью, прежде чем невольно отвел фонарик в сторону, борясь с приступом тошноты.

Сьюзен лежала, привалившись к перегородке. Ее глаза, потускневшие и остекленевшие от ужаса и боли, были все же открыты.

– Все кончено. – Я с трудом узнал свой голос. – Теперь все кончено. – (Она кивнула и попыталась улыбнуться.) – Вам нельзя здесь оставаться, – продолжил я. – За перегородку, живо!

Я поднялся на ноги, подхватил ее под мышки и приподнял. Она не сопротивлялась, но потом вдруг вскрикнула от боли и обмякла у меня в руках. Но я не дал ей упасть, оперся спиной о трап, поднял ее над перегородкой и осторожно положил с другой стороны.

Она лежала там в луче моего фонарика, на боку, раскинув руки. Левое предплечье было вывернуто под немыслимым углом. Сломано, сомнений быть не могло. Сломано. Когда они с Каррерасом перевалились через перегородку, она, должно быть, оказалась внизу. На ее левую руку пришелся вес двух падающих тел, и кость не выдержала. С этим я ничего не мог поделать. Во всяком случае, сейчас. Я сосредоточился на Тони Каррерасе.

Я не мог оставить его там, понимал, что не мог. Когда Мигель Каррерас узнает о пропаже сына, он распорядится обшарить каждый уголок на «Кампари». Мне было необходимо избавиться от тела, но в трюме особенно не разгуляешься. Имелось одно-единственное место, где я мог надежно, раз и навсегда избавиться от Тони Каррераса, – море.

Тони Каррерас весил фунтов двести, не меньше; узкий вертикальный железный трап был в высоту футов тридцать, а то и выше; я ослаб от потери крови и от физического перенапряжения, и у меня была всего одна рабочая нога, так что я даже не стал задумываться на этот счет. Если бы позволил себе задуматься, невозможность предстоящего уже заранее обрекла бы меня на неудачу.

Подтащив тело к трапу, я придал ему сидячее положение, подхватил под мышки и дюйм за дюймом рывками поднимал его вверх до тех пор, пока его плечи и безвольно свисающая голова не оказались на одном уровне с моими. Потом быстро нагнулся, взвалил труп на плечи и начал карабкаться вверх.

Впервые за тот вечер раскачивающийся, клюющий носом «Кампари» сослужил мне добрую службу. Когда корабль нырял во впадину, одновременно кренясь на правый борт, трап отклонялся от меня градусов на пятнадцать, и я торопливо преодолевал пару ступеней. Когда же «Кампари» переваливался на другой бок и трап начинал надо мной нависать, я что есть сил вцеплялся в него и ждал момента для следующего рывка вверх. Дважды Каррерас едва не соскользнул с моего плеча, дважды мне приходилось спускаться на ступень, чтобы перехватить тело поудобнее. Левую ногу я берег, и вся нагрузка ложилась на правую и на обе руки. Тяжелее всего приходилось плечам, временами мне казалось, что мышцы вот-вот лопнут от усилий, но боль в раненой ноге была еще невыносимей, поэтому я упрямо продолжал свой подъем. Лез до тех пор, пока не добрался до самого верха. Будь там полудюжиной ступенек больше, я бы сдался и позволил телу соскользнуть с моих плеч.

Перекинув тело через комингс люка, я вылез сам, соскользнул на палубу и сидел так, пока пульс не перестал частить. После вони масла и спертого духа трюма порывы ветра с дождем казались настоящим благословением. Я зажег фонарик, на всякий случай прикрыв свет рукой, хотя, конечно, вероятность столкнуться с кем-нибудь на палубе в такой час и в такую погоду была ничтожной, и принялся обшаривать карманы трупа, пока не нашел ключ с биркой «Лазарет». После этого я схватил Каррераса за шиворот и потащил к борту.

Уже через минуту я снова был на дне трюма, где нашел пистолет Тони Каррераса, сунул его в карман и посмотрел на Сьюзен. Девушка была без сознания, оно и к лучшему, если я собирался подниматься с ней по трапу. Со сломанной рукой сама она лезть не могла, а если дождаться, пока Сьюзен придет в себя, то весь подъем она будет мучиться от страшной боли. И снова потеряет сознание.

После того как я справился с Каррерасом, висящим на мне мертвым грузом, поднять на палубу Сьюзен Бересфорд оказалось плевым делом. Я осторожно положил ее на мокрую от дождя палубу и, вернув на место баттенсы, натянул брезент. Я как раз заканчивал, когда скорее почувствовал, чем услышал, что она пошевелилась.

– Не двигайтесь, – торопливо предупредил ее я. Мы снова оказались на верхней палубе, и мне пришлось повысить свой голос до крика, чтобы она расслышала меня за ревом бури. – У вас сломано предплечье.

– Да, – спокойно, слишком спокойно сказала она. – Тони Каррерас? Вы оставили его…

– Все кончено. Я же говорил вам, что все кончено.

– Где он?

– За бортом.

– За бортом? – В ее голосе снова появилась дрожь, и мне это понравилось гораздо больше, чем то странное, неправильное спокойствие. – Как же он…

– Я ударил его ножом, много-много раз, – устало пояснил я. – Думаете, он сам поднялся, взобрался по лестнице и прыгнул? Простите, Сьюзен. Мне не следовало… Видимо, я не совсем в себе. Пойдемте. Пора старине Марстону заняться вашей рукой.

Я сложил девушке руки так, чтобы сломанное левое предплечье лежало на правом, помог встать и крепко схватил ее за здоровую руку, помогая ей устоять на качающейся палубе. Картина – слепой ведет слепого.

Когда мы добрались до переднего края колодезной палубы, я усадил Сьюзен в сравнительно укромном месте, а сам зашел в кладовую боцмана. Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы найти то, что мне требовалось: два мотка нейлонового троса, которые я закинул в парусиновый мешок, и короткий отрезок манильского троса потолще. Закрыл за собой дверь, оставил мешок около Сьюзен и поковылял по предательски скользкой палубе к левому борту. Там привязал кусок манильского троса к одной из леерных стоек. Подумав, решил не вязать узлов. Макдональд, автор этой задумки, был уверен, что в такую непогоду никто не заметит такой мелочи, как узел у основания стойки, а даже если и заметит, люди Каррераса совсем не моряки и не подумают его осмотреть и потянуть за конец. А вот если кто-нибудь перегнется за борт и увидит узлы, его и правда может разобрать любопытство. Узел на стойке я завязал на совесть, потому что от его добротности будет зависеть жизнь человека, который был мне крайне дорог, – моя собственная.

Через десять минут мы были уже у дверей лазарета. О часовом я беспокоился зря. Уронив голову на грудь, он все еще пребывал в объятиях Морфея и не спешил с ними прощаться. Интересно, как он себя почувствует, когда очнется? Заподозрит ли, что ему что-то подсыпали, или решит, что странность его ощущений вызвана переутомлением и морской болезнью? Я решил, что переживаю попусту, но одно я мог предсказать довольно уверенно: когда охранник проснется, о том, что заснул, умолчит. Мигель Каррерас не станет церемониться с часовым, уснувшим на посту.

Я достал ключ, который выудил из кармана Тони Каррераса, и отпер дверь. Марстон сидел за своим столом, боцман с Булленом оба сидели на койках. Я впервые увидел Буллена в сознании после его ранения. Он выглядел бледным, осунувшимся и явно мучился от сильной боли, но при смерти явно не был. Убить такого здоровяка, как Буллен, не так-то просто.

Он бросил на меня долгий, граничащий со свирепым взгляд:

– Ну и где, мистер, вы, черт возьми, шлялись? – Обычно он эти слова проскрипел бы, но из-за раны в легком сейчас они звучали как хриплый шепот.

Если бы у меня хватило сил улыбнуться, я бы так и сделал, но сил у меня не осталось. А старик еще поборется.

– Минутку, сэр. Доктор Марстон, у мисс Бересфорд…

– Вижу-вижу. Как только вы умудрились… – Подойдя поближе, он осекся и уставился на меня своими близорукими глазами. – По-моему, Джон, вам сейчас помощь требуется больше.

– Мне? Со мной все в порядке.

– В порядке, говорите? – Он взял Сьюзен за здоровую руку и повел ее в кладовую. Бросил мне через плечо: – Давно в зеркало смотрелись?

Бросив взгляд в зеркало, я понял, что он имеет в виду. Платья от Баленсиаги были неважным перевязочным материалом. Вся левая часть моей головы, лицо и шея были залиты кровью, просочившейся через повязки и маску, – темной густой кровью, которую не смыли даже струи дождя. Из-за дождя все выглядело даже хуже, чем было на самом деле. Кровь эта, должно быть, попала на меня с окровавленной рубашки Тони Каррераса, когда я тащил его вверх по трапу четвертого трюма.

– Ничего, смоется, – сказал я Буллену и боцману. – Это не моя, а Тони Каррераса.

– Каррераса? – Буллен уставился на меня, затем перевел взгляд на Макдональда. Несмотря на то что свидетельство находилось у него на глазах, он явно решил, что я свихнулся. – Что вы такое говорите?

– Ровно то, что слышите. Тони Каррераса. – Я тяжело опустился на стул и бездумно оглядел свою промокшую одежду. Возможно, капитан Буллен не так уж не прав: меня раздирало безумное желание расхохотаться. Я понимал, что подступающая истерика спровоцирована слабостью, переутомлением, усиливающимся жаром, чрезмерным эмоциональным напряжением, пережитым за столь короткий промежуток времени. Нужно было предпринять физическое усилие, чтобы ее подавить. – Я убил его этим вечером в четвертом трюме.

– Безумец! – категорическим тоном заявил Буллен. – Вы сами не ведаете, что говорите.

– Неужели? – Я посмотрел на него и отвернулся. – Спросите Сьюзен Бересфорд.

– Мистер Картер говорит правду, сэр, – спокойно подтвердил истинность моих слов Макдональд. – Как мой нож, сэр? Вы принесли его обратно?

Я кивнул, устало поднялся, доковылял до койки Макдональда и отдал ему нож. Почистить его у меня возможности не было. Боцман ничего не сказал, просто протянул орудие убийства Буллену, который впился в него молчаливым и невыразимо долгим взглядом.

– Мне жаль, мой мальчик, – наконец просипел он. – Чертовски жаль. Но мы ужасно волновались.

Я слабо усмехнулся. Даже это незатейливое действие стоило мне усилий.

– Мне тоже, сэр, мне тоже.

– Хотелось бы узнать подробности, – заинтересованно произнес Буллен.

– Думаю, мистер Картер поделится с нами позже, сэр, – вмешался Макдональд. – Ему нужно снять с себя мокрую одежду, ополоснуться и вернуться в койку. Если кто-нибудь войдет…

– Верно, боцман, верно. – Было видно, что даже столь непродолжительный разговор оказался для него утомительным. – Не тяните с этим, мой мальчик.

– Хорошо. – Я рассеянно глянул на принесенный с собой мешок. – Тросы я захватил, Арчи.

– Давайте-ка мне их сюда, сэр. – Он взял мешок, достал два мотка веревки, вытащил нижнюю подушку из наволочки, засунул внутрь тросы и положил ее под верхнюю подушку. – Место не хуже любого другого, сэр. Если начнут здесь все перетряхивать, все равно их найдут. А теперь, будьте так любезны, выбросьте эти подушку и мешок из окна…

Я так и сделал, разделся, ополоснулся, вытерся как мог и как раз залезал на койку, когда вошел Марстон.

– С ней все в порядке, Джон. Простой перелом. Укутал ее во все эти одеяла. Сейчас уснет. Снотворное, сами понимаете.

– Вы сегодня хорошо поработали, доктор, – кивнул я. – Парень за дверью все еще спит, и нога меня почти не беспокоила. – Полуправда, конечно, но задевать его чувства было ни к чему. Я бросил взгляд на свою ногу. – Шину бы…

– Сейчас поставлю.

Марстон наложил шину, в процессе чего я едва не отдал богу душу. В процессе экзекуции я рассказал им, что произошло. Во всяком случае, часть того, что произошло. Сказал, что инцидент с Тони Каррерасом на кормовой палубе стал следствием моей попытки расстроить его планы. Упоминать о «Твистере», учитывая, что старина Буллен болтает во сне без умолку, было бы крайне неразумно.

В конце моего рассказа повисло тягостное молчание, которое нарушил Буллен, подытожив уныло:

– Ну вот и все. Все кончено. Столько сил потрачено, столько пережито – и все впустую. Все впустую.

Ничего еще не было кончено и вряд ли будет. По крайней мере, до тех пор, пока не будет покончено с Мигелем Каррерасом или со мной. Был бы я поазартней, поставил бы все до последнего цента на Каррераса.

Но им я этого не сказал. Зато поведал о своем незатейливом плане, рискованном и предполагавшем вооруженный захват мостика. Правда, он не был и вполовину столь безнадежным и отчаянным, как тот, что я действительно собирался осуществить. План, о котором я расскажу Арчи Макдональду позже. Опять же я не мог выложить все как есть старику, так как был высок риск того, что он выболтает все в полубреду, находясь под действием снотворного. Мне даже не хотелось упоминать имя Тони Каррераса, но кровь надо было как-то объяснить.

Когда я закончил, Буллен хрипло прошептал:

– Я все еще капитан этого судна. И я запрещаю это. Боже милостивый, мистер, посмотрите на погоду, на то, в каком вы сейчас состоянии. Я не позволю вам загубить свою жизнь. Просто не смогу этого допустить.

– Спасибо, сэр. Я понимаю, что вы хотите сказать. Но разрешить придется. Это сделать необходимо. В противном случае…

– Что, если кто-нибудь наведается в лазарет, пока вас не будет? – уточнил он обреченно, смирившись с неизбежным.

– Вот что. – Я вытащил пистолет и передал его боцману. – Позаимствовал у Тони Каррераса. В магазине еще семь патронов.

– Благодарствую, сэр, – тихо сказал Макдональд. – Буду очень бережно их расходовать.

– Ну а сами-то вы как? – просипел Буллен. – С чем остались?

– Верните-ка мне тот нож, Арчи, – попросил я.

Глава 10

Пятница, 9:00 – суббота, 1:00

В ту ночь я спал глубоко и спокойно, наверное почти так же глубоко и спокойно, как Тони Каррерас. Причем без всякого успокоительного или снотворного. Мне с головой хватило полученного переутомления.

Пробуждение следующим утром представляло собой долгий, медленный подъем из глубин бездонной пропасти. Я карабкался вверх в полнейшей темноте, но, как это бывает во сне, я будто бы и не карабкался, и было вовсе не темно: какой-то огромный страшный зверь зажал меня в челюстях и теперь пытался вытряхнуть из меня душу. Тигр, но не обычный, а саблезубый. Такие уже миллион лет как исчезли с поверхности земли. Так вот, я продолжал карабкаться в темноте, а саблезубый тигр продолжал трясти меня, как терьер крысу, и я знал, что единственная моя надежда – это добраться до света наверху, но никакого света не видел. И вдруг, совершенно неожиданно, вспыхнул свет, мои глаза открылись, а надо мной склонился Мигель Каррерас и, совершенно не церемонясь, тряс меня за плечо. Я, без сомнений, предпочел бы увидеть перед собой саблезубого тигра.

Марстон стоял по другую сторону койки и, увидев, что я проснулся, подхватил меня под мышки и осторожно приподнял в сидячее положение. Я старался ему помочь, но главным образом напряженно кусал губы и прикрывал глаза с тем, чтобы Каррерас не мог проигнорировать тяжесть моего состояния.

– Его нельзя двигать, мистер Каррерас, его действительно нельзя двигать! – возмущался Марстон. – Он постоянно мучается от сильной боли, и повторю: ему как можно скорее необходимо провести серьезную операцию.

Мне подумалось, что кому-нибудь еще лет сорок назад нужно было указать Марстону на его природные актерские данные. Теперь у меня не оставалось сомнений в том, кем ему следовало стать в этой жизни: и театру, и медицине он оказал бы неоценимую услугу.

Я потер глаза, прогоняя остатки сна, и вяло улыбнулся:

– Почему не говорите прямо, доктор? Вы же имеете в виду ампутацию?

Он серьезно посмотрел на меня и вышел, ничего не ответив. Я бросил взгляд на Буллена и Макдональда. Они оба не спали и старательно не смотрели в мою сторону. Тогда я посмотрел на Каррераса.

На первый взгляд он выглядел точно так, как и пару дней назад. Но это только на первый взгляд. Стоило присмотреться повнимательнее, и сразу стали заметны произошедшие с ним перемены: под загаром проступила бледность, глаза покраснели, на лице обозначилось напряжение, которого раньше не было. Слева под мышкой у него была карта, в левой руке он сжимал клочок бумаги.

– Ну, – усмехнулся я. – Как настроение сегодня утром у отважного капитана пиратов?

– Мой сын мертв, – глухо произнес он.

Я не ожидал, что новости дойдут до нас таким образом и так скоро, но именно эта неожиданность помогла мне правильно среагировать, так, как он, наверное, и думал. Я уставился на него с прищуром и переспросил:

– Он – что?

– Мертв. – Уж что-что, а нормальные родительские инстинкты у Мигеля Каррераса, несомненно, имелись. Демонстрируемая им выдержка только подчеркивала, как тяжело ему приходится. На мгновение мне стало его искренне жаль. Но лишь на мгновение. Потом перед глазами всплыли лица Уилсона, Джеймисона, Бенсона, Браунелла и Декстера, лица всех погибших сослуживцев, и вся моя жалость вмиг испарилась.

– Мертв? – повторил я, изображая замешательство. Особо не усердствовал, сильных переживаний от меня и не требовалось. – Ваш сын? Мертв? Как это – мертв? От чего он умер? – Почти по собственной воле, прежде чем я успел остановить движение, моя рука потянулась к складному ножу под подушкой. Даже если бы он его увидел, ничего страшного не случилось бы – пять минут в стерилизаторе полностью удалили даже мельчайшие следы крови.

– Не знаю, – покачал головой Каррерас, и я приободрился: похоже, он ничего не подозревал. – Не знаю.

– Доктор Марстон, – начал я, – конечно, вы…

– Мы не смогли его найти. Он исчез.

– Исчез? – Это к разговору присоединился капитан Буллен. Его голос звучал чуть тверже и чуть менее хрипло, чем минувшей ночью. – Исчез? Человек не может просто так исчезнуть на борту такого судна, как наше, мистер Каррерас.

– Мы обыскивали корабль больше двух часов. Моего сына нет на борту «Кампари». Когда вы в последний раз его видели, мистер Картер?

Я сдержался и не стал виновато вздрагивать, задумчиво глядеть в потолок или выкидывать еще что-нибудь в равной степени бестолковое. Мелькнула мысль, что любопытно было бы узнать, как бы он поступил, скажи я: «Когда я сбрасывал его за борт „Кампари“ прошлой ночью». Вместо этого, поджав губы, я ответил:

– Вчера вечером после ужина, когда он сюда приходил. Задерживаться не стал. Бросил что-то вроде: «Капитан Каррерас совершает обход» – и ушел.

– Все верно. Я сам отправил его обойти корабль. Как он выглядел?

– Не очень. Весь позеленел от морской болезни.

– Мой сын был неважным моряком, – признал Каррерас. – Возможно…

– Вы сказали, что он делал обход, – перебил его я. – Всего корабля? Палуб и всего прочего?

– Именно так.

– Вы натянули штормовые леера на носовой и кормовой палубах?

– Нет. Я не посчитал это нужным.

– Что ж, – мрачно произнес я, – вот вам, видимо, и ответ. Нет лееров, не за что ухватиться. Почувствовал себя плохо, подбежал к борту, внезапный крен… – Я многозначительно не закончил свою мысль.

– Возможно, но не в его случае. Чувство равновесия у него было исключительное.

– Если поскользнуться на мокрой палубе, то чувство равновесия так себе помощник.

– Соглашусь. Но я также не исключаю версию с убийством.

– С убийством? – Я уставился на него, искренне радуясь тому, что дар телепатии у нас выражен крайне слабо. – Как можно допускать вероятность убийства, когда весь экипаж и пассажиры круглосуточно сидят под охраной? Разве что, – добавил я задумчиво, – у вас самого в команде не все благополучно.

– Я пока не завершил расследование, – ледяным тоном произнес он. Тема была закрыта, и Мигель Каррерас снова сконцентрировался на деле. Даже тяжелой утрате ни за что не сломить этого человека. Как бы он ни скорбел в душе по сыну, ни на работоспособности, ни на безжалостной решимости в точности претворить в жизнь задуманное это нисколько не отражалось. В частности, его намерения на следующий же день взорвать нас ко всем чертям ничуть не переменились. Какие-то признаки человечности в нем, может, и имелись, но превалирующей чертой характера Каррераса являлся истовый, сметающий все на своем пути фанатизм, который был тем более опасен потому, что скрывался глубоко-глубоко под внешним лоском. – Теперь карта, Картер. – Он протянул мне ее вместе с бумажкой, где был нацарапан ряд координат. – Дайте мне знать, не сошел ли «Форт Тикондерога» со своего курса. И не выбился ли он из графика. Время перехвата мы сможем подсчитать позже, после того как этим утром я получу новые координаты.

– Разумеется, получите, – хрипло заверил его Буллен. – Говорят, своим черти помогают, Каррерас. И вам вот пособляют. Мы миновали ураган и к полудню должны увидеть ясное небо. Ближе к вечеру пойдет дождь, но сначала прояснится.

– Вы уверены, капитан Буллен? Уверены, что мы его миновали?

– Уверен. Хотя, вернее, это ураган от нас отдаляется. – Старина Буллен был большим знатоком ураганов и мог с пол-оборота включиться в обсуждение любимой темы, даже с Каррерасом и даже когда мог разве что сипеть. – Не сказать, что ветер или волнение улеглись, отнюдь нет, но важно само направление ветра. Сейчас он дует с северо-запада, а это значит, что ураган находится от нас к северо-востоку. Ночью он обошел нас с востока, по нашему правому борту, и двигался на север, но потом неожиданно повернул на северо-восток. Довольно часто случается так, что, когда ураган достигает северных границ своей широты и там его подхватывают западные ветры, он может задержаться в точке перегиба на двенадцать, а то и на двадцать четыре часа. Это значило бы, что вам придется пройти прямо через него. Но вам повезло: он повернул и почти сразу двинулся на восток. – Буллен откинулся в изнеможении. Даже столь малое напряжение сил оказалось для него чрезмерным.

– Вы можете рассказать все это, даже не вставая со своей койки? – требовательно спросил Каррерас.

Буллен бросил на Каррераса свой фирменный коммодорский взгляд, каким одаривал любого кадета, дерзнувшего усомниться в его знаниях, и не удостоил ответом.

– Значит, непогода утихнет? – упорствовал Каррерас.

– Да какие ж тут могут быть сомнения?

Каррерас медленно кивнул. У него было две основные заботы: вовремя прибыть на рандеву и суметь перегрузить золото, и теперь и о том, и о другом можно было не беспокоиться. Он резко развернулся и вышел из лазарета.

Буллен прокашлялся и церемонно, хоть и сдавленным шепотом, произнес:

– Мои поздравления, мистер Картер. Вы самый искусный лжец из всех, что мне доводилось встречать.

Макдональд только ухмыльнулся.

Наступило утро, потом день. Как и предсказывал Буллен, в должное время выглянуло солнце, а потом спряталось. Море немного успокоилось, но, как мне показалось, недостаточно для того, чтобы существенно облегчить страдания наших пассажиров. Ветер по-прежнему дул с северо-востока. Накачанный снотворным, Буллен проспал почти весь день, снова принявшись что-то бессвязно бормотать. К моему облегчению, Тони Каррераса он не упомянул ни разу. Мы с Макдональдом все это время то разговаривали, то спали. Но спать мы легли только после того, как я рассказал ему о том, что надеюсь предпринять ближайшей ночью, когда – и если – ухитрюсь пробраться на верхнюю палубу.

В тот день мы со Сьюзен толком и не виделись. Она заглянула к нам после завтрака, прижимая к себе загипсованную руку на перевязи. Опасности пробудить подозрения, даже у столь проницательного человека, как Каррерас, не было никакой. По легенде, она заснула в кресле, неудачно упала с него во время шторма и вывихнула запястье. При сильной качке подобные происшествия не редкость: никто ничего не заподозрит. Около десяти утра Сьюзен попросила разрешения пройти к своим родителям в гостиную и весь день пробыла там.

В четверть первого снова появился Каррерас. Если расследование возможного убийства его сына хоть сколько-нибудь продвинулось, нам об этом ничего известно не было. В этот раз Каррерас даже не упомянул об его исчезновении. С собой у него были неизменные карты, на этот раз две, и полуденные координаты «Кампари». Судя по всему, ему удалось определить нашу позицию по солнцу.

– Наше местоположение, наша скорость, их местоположение, их скорость и курсы следования наших кораблей. Пересечемся ли мы в точке, отмеченной на карте крестом?

– Полагаю, все расчеты вы уже и так выполнили?

– Верно.

– Не пересечемся, – сказал я через несколько минут. – При текущей скорости мы прибудем в точку рандеву между одиннадцатью и половиной двенадцатого. Скажем, в полночь. На пять часов раньше запланированного.

– Благодарю вас, мистер Картер. Я пришел ровно к такому же заключению. Уверен, пять часов ожидания «Тикондероги» пролетят незаметно.

В груди появилось какое-то странное ощущение. Может, фраза «У него оборвалось сердце» оставляет желать лучшего в смысле физиологии, но мое чувство она описывает точно. Эта его решимость погубит все, безоговорочно лишит мой план даже ничтожного шанса на успех. Но на моем лице не отразилось и намека на испуг.

– Планируете прибыть на место в полночь и болтаться там, пока птичка сама не залетит в клетку? – Я пожал плечами. – Что ж, решение все равно за вами.

– Что вы хотите этим сказать? – резко спросил он.

– Ничего особенного, – флегматично ответил я. – Просто подумал, что вы бы хотели, чтобы ваша команда была в полной боевой готовности во время перехвата «Форта Тикондерога» и могла оперативно перегрузить золото.

– И что?

– А то, что даже через двенадцать часов волнение все еще останется сильным. Когда мы встанем на стоянку на месте рандеву, «Кампари» начнет нещадно болтать, выражаясь в принятой сейчас изящной манере, пока мы все кишки не выблюем. Уж не знаю, скольких сухопутных моряков из тех, что вы притащили на корабль, полоскало прошлой ночью, но могу поспорить, что сегодня их будет вдвое больше. И на стабилизаторы можете не надеяться – они работают только во время движения судна.

– Ценное замечание, – спокойно согласился он. – Сбавлю ход, чтобы прибыть туда часам к четырем. – Он посмотрел на меня с неожиданной задумчивостью. – Поразительная готовность к сотрудничеству, масса дельных предложений. Все это удивительным образом расходится с моей первоначальной оценкой вашего характера.

– Что лишь доказывает, насколько неверной была эта ваша оценка, друг мой. Все объясняется просто: мною движет здравый смысл и личные интересы. Я хочу как можно скорее попасть в приличную больницу. Перспектива всю оставшуюся жизнь прыгать на одной ноге меня не вдохновляет. Чем раньше я увижу пассажиров, команду, а главное – себя на борту «Тикондероги», тем счастливее буду. На рожон лезут одни дураки. Дело сделано, ничего не попишешь. Вы ведь собираетесь пересадить нас всех на «Тикондерогу», так, Каррерас?

– У меня более нет ни малейшей нужды ни в членах экипажа «Кампари», ни уж тем более в ее пассажирах, – тонко улыбнулся он. – Капитан Тич Черная Борода¹⁶ не относится к числу моих героев, мистер Картер. Я бы предпочел, чтобы меня запомнили как пирата-гуманиста. Вот вам мое слово: вы все будете переправлены на борт «Тикондероги» в целости и сохранности. – В этом его обещании слышалась честность и искренность, поскольку оно и в самом деле было честным и искренним. Правда, не до конца: он умолчал о самой малости, о том, что через полчаса мы должны будем взлететь на воздух.

Около семи часов вечера Сьюзен Бересфорд вернулась, а Марстон ушел под охраной в салон отправлять свои обязанности: таблетками и словами утешения облегчать страдания пассажиров, измученных изнурительной многочасовой качкой.

Сьюзен выглядела усталой и бледной. Виной состоянию девушки, без сомнений, были переживания и физические испытания, выпавшие на ее долю минувшей ночью, вкупе с болью в сломанной руке, но я впервые вынужден был непредвзято признать, что вместе с тем она выглядела очень мило. Никогда раньше не замечал, что каштановые волосы потрясающе сочетаются с зелеными глазами, хотя, возможно, все потому, что никогда раньше не видел зеленоглазую девушку с каштановыми волосами.

К тому же она была напряжена, взволнована и явно нервничала. В отличие от доктора Марстона и меня освоить систему Станиславского ей точно было бы не по силам.

Мягко ступая, она подошла к моей койке – Буллен все еще находился под действием снотворного, Макдональд то ли спал, то ли дремал – и присела на стул. После того как я поинтересовался о самочувствии ее и пассажиров, а она – о моем, Сьюзен неожиданно спросила:

– Джонни, если все окончится благополучно, вы перейдете на другой корабль?

– Я не совсем вас понимаю.

– Ну как же, – нетерпеливо заерзала она, – если «Кампари» подорвут, но мы успеем покинуть корабль или сможем спастись как-то иначе, тогда вы…

– Понял. Наверное, да. У «Блу мейл» огромный флот, а я как-никак старший офицер.

– И вам это будет по душе? Снова ходить в плавания? – Дурацкий какой-то выходил разговор, словно этими расспросами она старалась придать себе храбрости.

– Не думаю, что когда-нибудь снова вернусь в море.

– Сдаетесь?

– Делаю свой собственный выбор. Не хочу провести остаток дней, удовлетворяя прихоти богатеньких пассажиров. Семейство Бересфорд, разумеется, не в счет: ни отец, ни мать, ни дочь. – Сьюзен улыбнулась в ответ, и зелень ее глаз удивительным образом потеплела. Такая улыбка могла оказать серьезнейшее воздействие на мужчину с подорванным здоровьем вроде меня, поэтому я отвел взгляд и продолжил свою мысль: – Я довольно неплохой механик, и у меня имеются кое-какие сбережения. В Кенте есть чудесная маленькая автомастерская, дела там идут более чем хорошо, и я в любой момент могу ее выкупить. А вот Арчи Макдональд механик первоклассный. Думаю, из нас получилась бы крепкая команда.

– Вы ему уже предлагали?

– Когда бы я это сделал? – раздраженно поинтересовался я. – Мне эта мысль только-только пришла в голову.

– Вы ведь с ним хорошие друзья?

– Неплохие. А при чем тут это?

– Ни при чем, совершенно ни при чем. Просто забавно выходит. Взять боцмана. Он никогда больше не сможет нормально ходить, ни в какое плавание его больше не возьмут, приличную работу на суше ему не найти, с такой-то ногой, да и даже плохонького образования у него, скорее всего, нет. А тут старший помощник Картер вдруг заявляет, что устал от моря, и решает…

– Все совсем не так, – перебил ее я.

– Ну, может, мне своим умом не понять. Но вам все равно не стоит о нем беспокоиться. Папа сказал мне сегодня, что даст ему хорошую работу.

– Да? – Я рискнул и снова заглянул ей в глаза. – Что за работу?

– На складе.

– На складе, – разочарованно повторил я, но мое разочарование было бы в десять раз сильнее, принимай я весь этот разговор всерьез и питай, как она, надежду на то, что у нас есть будущее. – Что ж, очень великодушно с его стороны. Достойное место, но, хоть что со мной делай, не могу представить Арчи Макдональда кладовщиком. Тем более в Америке.

– Может, все-таки меня выслушаете? – снисходительно проговорила она. В духе прежней мисс Бересфорд.

– Слушаю.

– Вы, наверное, слышали о том, что папа строит на западе Шотландии большой нефтеперерабатывающий завод? Нефтехранилища, свой порт для несметного количества танкеров.

– Слышал.

– Вот об этом месте я и говорю. Склады для хранения нефти, и в порту, и на заводе. Папа говорит, запасов там будет на многие миллионы долларов, и одному богу известно, сколько нужно будет людей, чтобы за ними присматривать. Вашего друга планируется поставить во главе всего этого хозяйства. К должности еще и прекрасное жилье прилагается.

– Это уже совсем другое дело. Звучит чудесно, Сьюзен, просто чудесно. Ужасно щедро с вашей стороны.

– Я тут ни при чем, – запротестовала она. – Это все папа.

– Посмотрите на меня. Повторите, что только что сказали, и только попробуйте покраснеть.

Она посмотрела на меня и покраснела. Румянец в сочетании с этими ее зелеными глазами выглядел просто ошеломительно. Я снова подумал о своем подорванном здоровье, отвел было взгляд, но тут услышал ее слова:

– А вас папа хочет назначить управляющим новым нефтяным портом. Так что в этом случае вы с боцманом тоже будете работать вместе. Что думаете?

Я медленно повернулся и уставился на нее. Спросил с расстановкой:

– Так вот что он имел в виду, когда интересовался, не хочу ли я на него поработать?

– Ну конечно. А вы даже не дали ему возможности все объяснить. Думаете, он так просто сдался? Да это только начало. Вы не знаете моего отца, так что не можете утверждать, что я имею к этому хоть какое-то отношение.

Я ей не поверил.

– Не могу выразить, как… как я признателен. Это потрясающая возможность. Понимаю и признаю. Если еще увидите своего отца сегодня вечером, передайте ему от меня искреннюю благодарность.

Ее глаза засияли. Я впервые в жизни увидел, как у смотревшей на меня девушки засияли глаза. Такого у меня еще не было.

– То есть вы… вы…

– И скажите ему, что я отказываюсь.

– Сказать ему, что вы…

– Наверное, глупо носиться со своей гордостью, но уж что есть, то есть. – Я не хотел, чтобы мой голос прозвучал резко, просто так вышло. – Я устроюсь на ту работу, которую найду себе сам, а не получу из девичьих ручек. – Отказ на столь щедрое, идущее от сердца предложение, подумал я с горечью, можно было сформулировать и поизящнее.

Сьюзен посмотрела на меня. Лицо ее вдруг окаменело. Приглушенно всхлипнув: «О Джонни», она отвернулась и уткнулась лицом в подушку. Плечи ее затряслись от душераздирающих рыданий.

Мне стало не по себе. Хотелось оказаться где угодно, только подальше от лазарета. Протянув руку, я неловко коснулся ее головы и сказал:

– Мне ужасно жаль, Сьюзен. Но мой отказ не стоит того…

– Дело не в этом, не в этом. – Она замотала головой, не отрывая ее от подушки, и голос девушки зазвучал еще глуше, чем прежде. – Просто я себе столько уже нафантазировала. Нет-нет, все, что я говорила, – правда, просто те несколько минут мы… мы как будто были не здесь. Мы были далеко от «Кампари». Ну, вы… вы понимаете.

– Да, Сьюзен, понимаю. – Я погладил ее по голове, хотя не имел ни малейшего представления, о чем она говорит.

– Это было как сон. – (Я не совсем понимал, какая ей в этом сне отведена роль.) – О будущем. Вдали… вдали от этого проклятого корабля. А вы взяли и развеяли этот сон, и мы снова на «Кампари». И только мы знаем, какой нас ждет конец. Мама, папа, да все они убеждены, что Каррерас сохранит им жизнь. – Она снова всхлипнула и продолжила: – Ох, милый мой, мы просто себя обманываем. Это конец! Все кончено. По кораблю рыскает сорок вооруженных автоматчиков. Я сама их видела. В карауле стоят по двое. За нашей дверью тоже двое. Все двери заперты на ключ. Шансов нет. Надеяться не на что. Мама, папа, вы, я – все мы. Нам осталось жить не дольше суток. Чудес больше не будет.

– Еще не все кончено, Сьюзен. – Да, мрачно подумал я, в продажах мне точно делать нечего. Я даже в Сахаре умирающего от жажды не сумел бы убедить выпить немного воды. – Надежда есть всегда. – Вторая попытка сказать что-то ободряющее вышла еще хуже первой.

Я услышал скрип пружин и увидел, что Макдональд приподнялся на своей койке, опершись на локоть. Вздернутые густые черные брови боцмана выдавали его явное недоумение и беспокойство. Видимо, его разбудили рыдания Сьюзен.

– Все в порядке, Арчи. Просто она немного расстроилась. Ничего страшного.

– Простите. – Сьюзен выпрямилась и повернула свое заплаканное лицо в сторону боцмана. Дыхание ее было частым, судорожным и неглубоким, каким оно часто бывает после плача. – Мне ужасно жаль, что я вас разбудила. Но ведь надежды действительно нет, что скажете, мистер Макдональд?

– Лучше просто Арчи, – веско обронил боцман.

– Хорошо, Арчи. – Она попыталась улыбнуться ему сквозь слезы. – Я ведь страшная трусиха…

– Вы весь день провели бок о бок с родителями и даже полусловом не обмолвились о том, что знаете. Какая же это трусость, мисс? – укоризненно заметил боцман.

– Вы мне так и не ответили, – упрекнула она его со слезами на глазах.

– Я шотландский горец, мисс Бересфорд, – медленно протянул Макдональд. – От предков мне достался особый дар. Временами тяжкий, и лучше бы у меня его не было, но что есть, то есть. Я могу увидеть, что произойдет завтра и послезавтра. Не часто, но иногда могу. По собственной воле эти видения вызвать нельзя, они приходят сами. За последние годы я много раз предвидел, что произойдет, и мистер Картер подтвердит, что у меня ни разу не было осечки. – (Лично я впервые об этом слышал. Заливал он не хуже моего.) – Все кончится хорошо.

– Вы так думаете? Вы правда так думаете? – Теперь надежда зазвучала в ее голосе, засветилась в глазах.

Тягучая, неторопливая речь Макдональда и непоколебимая твердость, отражавшаяся в его темных глазах и на загорелом лице, говорили об уверенности, решимости и стойкой убежденности в своей правоте, что не могло не произвести должного впечатления. А вот ему, подумал я, самая дорога в продажи.

– Я не думаю, мисс Бересфорд. – И снова серьезная улыбка. – Я знаю. С нашими неприятностями почти покончено. Берите пример с меня. Положитесь на мистера Картера.

Он даже меня сумел убедить. Я тоже уверился, что все закончится наилучшим образом, пока не вспомнил, на кого он рассчитывал. На меня. Я протянул Сьюзен носовой платок и сказал:

– Расскажите-ка пока Арчи о той работе.

– Вы ведь не собираетесь доверить свою жизнь этой штуке? – испуганно спросила Сьюзен, с ужасом наблюдая за тем, как я завязываю трос вокруг талии булинем¹⁷. – Да она не толще моего мизинца! – Ее эмоции можно было понять: создатели тонкого трехпрядного троса, не толще бельевой веревки, вряд ли планировали внушать уверенность одним только видом. Даже я ему доверял не полностью, хотя знал его свойства.

– Это нейлон, мисс, – увещевающим тоном пояснил Макдональд. – Точно такими же пользуются альпинисты в Гималаях. Вы же не думаете, что они сознательно подвергают свои жизни опасности? Да на нем можно легковой автомобиль подвесить – и то выдержит.

Сьюзен смерила его взглядом, в котором сквозил упрек: мол, вам-то легко говорить, вы-то не будете на нем болтаться, рискуя жизнью, – но прикусила губу и ничего не сказала.

Часы показывали полночь. Если я правильно разобрался в настройках циферблатов на «Твистере», срабатывание взрывателя можно было отложить максимум на шесть часов. Если предположить, что Каррерас явится на запланированное рандеву ровно в пять утра и ему понадобиться еще по меньшей мере час, чтобы отплыть на безопасное расстояние, то «Твистер» должен быть приведен в боевую готовность только после полуночи.

Все было готово. Дверь лазарета я предусмотрительно запер изнутри прихваченным у Тони Каррераса ключом, чтобы ни один из охранников не вломился сюда неожиданно в самый разгар событий. А на тот случай, если они что-нибудь заподозрят и ворвутся силой, у Макдональда имелся пистолет.

Сам Макдональд сидел теперь в изголовье моей койки, у окна. Мы с Марстоном с трудом его туда перетащили. Левая нога его совершенно не слушалась – ему, как и мне, доктор Марстон всадил обезболивающее, я же в сравнении с прошлой ночью получил двойную дозу, – впрочем, Макдональду этой ночью ноги без надобности, нужны были только его руки и плечи, а с ними у Макдональда был полный порядок. Самые крепкие на «Кампари». У меня было чувство, что в эту ночь мне понадобится вся их мощь до последней капли. Только Макдональд знал, какую цель я перед собой поставил. Только Макдональд знал, что я намеревался вернуться тем же путем, что и уходил. Остальные поверили в мой самоубийственный план по нападению на мостик и думали, что в случае успеха я вернусь через дверь лазарета. Хотя на самом деле они вообще не верили, что я вернусь. Атмосфера была далека от праздничной.

Буллен уже не спал. Он лежал пластом на спине. На его каменном лице застыло мрачное выражение.

На мне был тот же смокинг, что и прошлой ночью. Он так и не просох и был в подтеках запекшейся крови. Обувь я снял. В одном кармане у меня лежал складной нож, в другом – завернутый в клеенку фонарик, на лице маска, на голове повязка. Нога болела, и я чувствовал себя как после тяжелого и продолжительного приступа лихорадки, когда жар все еще бушует в крови, но был готов, насколько это вообще возможно в данных обстоятельствах.

– Свет! – скомандовал я Марстону.

Щелкнул выключатель, и в лазарете стало темно, как в могиле. Я отдернул занавески, открыл иллюминатор и зафиксировал створку. Высунул голову наружу.

Дождь лил не переставая. Холодный косой дождь с северо-запада, он хлестал прямо через окно на койку. На черном небе не было ни единой звезды. «Кампари» все еще немного качало с носа на корму и мотало из стороны в сторону, но по сравнению с предыдущей ночью это была ерунда. Скорость была узлов двенадцать. Я вытянул шею и глянул вверх. Никого. Высунулся еще дальше и посмотрел вперед и назад. Если той ночью на «Кампари» где-то и горел какой огонек, я его не заметил.

Я втянул голову обратно, наклонился и поднял бухту троса, убедился, что он привязан к железной раме койки, и выбросил бухту наружу, под дождь и в темноту. Проверив напоследок другой трос, обвязанный вокруг пояса, – его конец держал в руках Макдональд, – я сказал:

– Ну, я пошел. – Так себе прощальная речь, но ничего другого мне в тот момент на ум не пришло.

– Удачи, мой мальчик, – отозвался капитан Буллен.

Он сказал бы куда больше, если бы знал, что я задумал на самом деле. Марстон буркнул что-то неразборчивое. Сьюзен же вообще промолчала. Я протиснулся в окно, щадя свою больную ногу, и вскоре оказался полностью снаружи, держась за подоконник руками. Я скорее почувствовал, чем увидел за окном боцмана, готового травить конец, затянутый у меня на поясе.

– Арчи, – позвал я вполголоса боцмана, – толкни-ка мне еще раз свою речь. Про то, что все кончится хорошо.

– Мы и глазом не успеем моргнуть, как вы уже вернетесь, – весело пообещал он. – Вы там только мой ножик не потеряйте.

Я нащупал трос, привязанный к койке, схватился за него обеими руками, оторвавшись от подоконника, и, перебирая руками, начал быстро спускаться, пока Макдональд стравливал страховочный конец, и уже через пять секунд очутился в воде.

В воде было темно и холодно, и у меня тут же перехватило дыхание. Неожиданный и резкий после теплого лазарета перепад температур привел меня в состояние оцепенения. На мгновение я непроизвольно выпустил из рук трос, страшно испугался, когда понял, что наделал, отчаянно забарахтался и снова за него ухватился. Боцман наверху трудился на совесть: когда я вдруг повис всем своим весом на страховочном конце, он, наверное, едва удержался, чтобы не выпасть наружу.

Но самым страшным испытанием оказался не холод. Если смог пережить первые несколько секунд в холоде, значит сможешь еще немного потерпеть. Привыкнуть не привыкнешь, но потерпеть сможешь. А вот к чему невозможно привыкнуть и что никак не получится просто перетерпеть, так это непроизвольное заглатывание внушительных объемов соленой воды каждые несколько секунд. Как раз это со мной и происходило.

Я понимал, что тащиться на тросе за кораблем, делающим двенадцать узлов, будет не особо приятно, но даже подумать не мог, что мне придется настолько туго. Я просчитался и не учел один весомый фактор – присутствие волн. Только что меня, безвольно лежащего лицом вниз, тащило по изгибу волны вверх, и вот она уже прокатывалась подо мной, и я повисал в воздухе, чтобы в следующее мгновение полететь головой вперед и со всего размаха врезаться во вздымающийся уступ ее соседки, отчего из меня каждый раз дух вон вышибало. А когда из тебя вышибает дух, потребность сделать глоток воздуха становится настойчивой, безотлагательной и неодолимой. Но, болтаясь на волнах лицом вниз, я заглатывал отнюдь не воздух, а огромные порции соленой воды. Было такое ощущение, что в глотку мне прицельно бьет мощная струя из брандспойта. Я барахтался, бился, извивался и крутился, выпрыгивая на поверхность, точно попавшая на крючок рыба, которую тащит за собой в кильватере быстроходная моторная лодка. Я тонул. Медленно, но неотвратимо.

Я проиграл, даже не успев еще ничего сделать. Было понятно, что необходимо возвращаться, и немедленно. Я задыхался и давился морской водой, она жгла мне ноздри и глотку, заполняла рот и желудок, я чувствовал, что она уже добралась до моих легких.

Мы договорились о системе сигналов, и я начал лихорадочно дергать за трос, обвязанный вокруг талии, уцепившись левой рукой за другой. Я дернул с полдюжины раз, сначала медленно выдерживая какое-то подобие порядка, потом, не получив ответа, отчаянно, безысходно. Ничего. Я бился в волнах так яростно, что Макдональд все равно ощущал одни только постоянные и нерегулярные рывки троса и никак не мог понять, какие из них я совершал намеренно.

Я попытался подтянуться на своем тросе, но под обрушивающимся на меня стремительным напором воды, который создавал бороздящий бушующее море «Кампари», это было совершенно невозможно. Когда напряжение обвязанного вокруг талии троса ослабло, мне потребовалась вся сила обеих рук, чтобы удержаться на страховочном конце и не оказаться снесенным в сторону. Собрав в кулак остатки своих сил, я отчаянно попытался подтянуться хотя бы на дюйм. Но и это оказалось для меня непосильным. Я понял, что долго не продержусь.

Спасся я по счастливой случайности. Моей заслуги в том не было никакой. Одна особенно тяжелая волна перевернула меня на спину, в этом положении я провалился в очередную ложбину и врезался в следующую волну спиной и плечами. Как и раньше, воздух одним толчком выбило из легких, и я неизбежно попытался сделать вдох и – о чудо! – обнаружил, что могу дышать. В легкие врывался воздух, а не вода. Я мог дышать! Лежа вот так на спине, наполовину вытащенный из воды страховочным концом, опустив голову к груди и вытянув вверх руки, я оказался в положении, в котором вода не заливалась в рот, и я мог дышать.

Я не стал терять времени даром и, перебирая руками, принялся подтягиваться на страховочном конце, пока Макдональд осторожно выбирал трос, обвязанный вокруг моей талии. Я по-прежнему заглатывал воду, но уже не в столь угрожающих для жизни количествах.

Секунд через пятнадцать я оторвал руку от страховочного конца и начал ощупывать борт корабля в поисках троса, который я спустил прошлой ночью с кормовой палубы. Страховочный конец теперь скользил по ладони правой руки и, хотя и был мокрым, больно обжигал кожу. Но я этого почти не замечал. Мне было позарез необходимо найти конец того манильского троса, что я привязал к стойке ограждения, в противном случае моя песенка спета: конец придет не только моим надеждам провернуть свой план, но и мне самому. Мы с Макдональдом вынуждены были действовать, исходя из предположения, что трос будет на месте, и затаскивать меня обратно он должен был только после получения условного сигнала. Однако, как я обнаружил, подать четкий сигнал, находясь в воде, невозможно. Если манильский трос нащупать так и не выйдет, буду болтаться на конце нейлонового троса, пока не утону. Много времени это не займет. Соленая вода, которой я порядком наглотался, яростные толчки волн, десятки ударов о железный борт «Кампари», потеря крови, искалеченная нога – все это основательно подточило мои силы, и я ослаб донельзя. Много времени это не займет.

И тут моя левая рука задела манильский трос: я вцепился в него, в точности как утопающий хватается за последнюю соломинку в бескрайних просторах океана.

Просунув страховочный конец под трос, обвязанный вокруг пояса, я подтянулся на манильском тросе, пока не выбрался из воды целиком, накинул трос петлей вокруг здоровой ноги и повис так, жадно хватая воздух и трясясь, как загнанный пес. Неожиданно меня сильно затошнило, и я извергнул из себя всю морскую воду, скопившуюся в желудке. После этого мне стало получше, но возникла страшная слабость. Я начал подъем.

Лезть мне было невысоко – каких-то двадцать футов, но, не преодолев и пары футов, я горько пожалел о том, что не поддался вчерашнему позыву и не повязал на манильском тросе узлов. Он промок и стал скользким: мне приходилось изо всех сил цепляться за него руками, чтобы удержаться на месте. А сил в руках у меня оставалось немного, мышцы предплечий ныли от того, как долго и отчаянно я хватался за страховочный конец. Плечи тоже сводило от боли. Даже когда мне удавалось ухватиться как следует и мои слабеющие руки не скользили по тросу под весом моего тела, зараз я все равно мог подтянуться не больше чем на два-три дюйма. Три дюйма – потолок, это все, что я мог преодолеть за один прием.

Ничего не выйдет: разум, инстинкты, логика и здравый смысл в один голос твердили мне, что я не справлюсь, но я справился. Последние несколько футов подъема стали сущим кошмаром: я подтягивался на два фута вверх, соскальзывал на дюйм вниз, опять подтягивался и так понемногу приближался к заветной цели. В трех футах от нее я остановился. Я знал, что теперь самая малость отделяет меня от спасения, но взобраться еще хотя бы на дюйм по этому тросу было выше моих сил. Руки дрожали от напряжения как в лихорадке, плечи горели огнем. Я подтянул тело вверх, пока глаза не оказались вровень с моими покрытыми вздувшимися венами руками. Даже в той почти непроглядной тьме я смог разглядеть побелевшие костяшки своих пальцев. С секунду я просто повисел так, а потом отчаянно выбросил вверх правую руку. Если бы я промахнулся мимо комингса шпигата… но я не мог промахнуться. Силы меня окончательно оставили, это была моя последняя попытка.

Я не промахнулся. Верхней фалангой среднего пальца зацепился за комингс, рядом с ним тут же оказалась моя другая рука. Я лихорадочно пытался ухватиться за нижнюю перекладину ограждения. Непременно нужно было это сделать, и срочно, иначе я свалился бы обратно в море. Я нащупал перекладину, ухватился за нее обеими руками и с усилием качнулся всем телом вправо, здоровой ногой зацепился за комингс, дотянулся до следующей перекладины, потом до самой верхней, кое-как перевалился через нее и тяжело рухнул на палубу с другой стороны.

Не знаю, сколько я провалялся там, судорожно содрогаясь всем телом, хрипло втягивая воздух в измученные легкие, стискивая зубы от обжигающей боли в плечах и руках и стараясь не дать красной дымке, сгустившейся перед глазами, окутать меня полностью. Может, две минуты, может, десять. В какой-то момент меня снова вырвало. А потом неторопливо, нехотя боль начала отступать, дыхание замедлилось, дымка перед глазами рассеялась; дрожь, правда, не унималась. Мне повезло, что в ту ночь на палубе не оказалось какого-нибудь пятилетнего сорванца: он бы мог свалить меня за борт, даже не вынимая рук из карманов.

Онемевшими, непослушными и практически бесполезными руками я развязал затянутые вокруг пояса тросы, привязал их к стойке прямо над манильским, натянул страховочный конец до отказа и три раза резко за него дернул. Через пару секунд получил отклик – три отчетливых ответных рывка. Теперь они знали, что у меня получилось. Я надеялся, что они порадуются этому. Мне же было не до радости.

Я просидел там еще минут пять, пока ко мне не вернулась малая толика сил, с трудом поднялся на нетвердые ноги и побрел по палубе к четвертому трюму. Брезент, закрепленный спереди с правого борта, был на месте. Это значило, что внизу никого не было. Но я, собственно, и не ожидал, что кто-нибудь туда уже спустится.

Выпрямившись, я огляделся по сторонам и застыл под ливнем как изваяние. Струи дождя стекали по моей насквозь промокшей маске и одежде. Я заметил, как менее чем в пятнадцати ярдах от меня прямо по корме в темноте вспыхнул и погас красный огонек. Прошло десять секунд, и он вспыхнул снова. Я был наслышан о непромокаемых сигаретах, но не могли же они быть непромокаемыми до такой степени. Однако кто-то определенно курил сигарету, сомневаться не приходилось.

Тихо, как мышка, даже еще тише, я скользнул по направлению к огоньку. Меня по-прежнему била дрожь, но хотя бы зубы не стучали. Дважды я замирал, чтобы уточнить направление и расстояние по вспыхивающей сигарете, и наконец остановился менее чем в десяти футах от нее. Голова у меня почти ничего не соображала, иначе я никогда бы не пошел на такой риск: случайный взмах зажженным фонариком – и все было бы кончено. Но фонарик никто не зажег.

Красный огонек вспыхнул снова, и только теперь я смог разобрать, что курящий не стоит под дождем. Он находился под брезентом, большим брезентом, накинутым на что-то крупное. На пушку, конечно, на пушку, установленную Каррерасом на кормовой палубе, а брезент служил двойной цели: защищал орудие от дождя и скрывал его от нечаянно брошенных взглядов с других кораблей, которые могли пройти мимо в течение дня.

До меня донеслись приглушенные голоса. Не того, кто курил, а двоих других, спрятавшихся где-то под брезентом. Это означало, что их там трое. Трое человек на охране одной-единственной пушки. Каррерас явно не собирался ею рисковать. Но почему все-таки трое? Это было многовато. И тут я понял. Каррерас не просто болтал языком, когда рассуждал о том, что со смертью его сына, возможно, что-то нечисто. Он действительно подозревал чей-то злой умысел, но его холодный логический ум подсказывал ему, что и члены команды, и пассажиры «Кампари» были тут ни при чем. Если его сын действительно погиб насильственной смертью, значит это дело рук одного из его людей. А значит, негодяй, убивший Тони Каррераса, мог нанести еще один удар и попытаться разрушить его планы. Вот поэтому охрану несли сразу трое. Так они могли приглядывать друг за другом.

Я развернулся, обошел люк и направился к кладовой боцмана. Пошарив в темноте, я нашел, что искал, – тяжелую свайку, и двинулся дальше со свайкой в одной руке и ножом Макдональда в другой.

Каюта доктора Кэролайна утопала в темноте. Я был почти уверен, что окна не зашторены, но фонарик доставать не стал. Сьюзен сказала, что по палубам рыскают люди Каррераса, – рисковать не стоило. И если доктора Кэролайна не было пока в четвертом трюме, вероятнее всего, он находился во втором ожидаемом месте – в своей кровати, связанный по рукам и ногам.

Поднявшись на следующую палубу, я побрел к радиорубке. Пульс и дыхание почти пришли в норму, дрожь утихла, и я чувствовал, как сила медленно возвращается в руки и плечи. Помимо постоянной тупой боли в шее, над которой поработали любитель мешков с песком и Тони Каррерас, я ощущал лишь острое жжение в левом бедре, там, где морская вода попала в открытые раны. Без обезболивающего я бы уже давно отплясывал индейский боевой танец. На одной ноге, естественно.

В радиорубке было темно. Я приложился ухом к двери, силясь уловить малейший звук внутри, и уже было потянулся осторожно к дверной ручке, как чуть не схлопотал разрыв сердца. Не далее чем в шести дюймах от моего прижатого к двери уха оглушительно громко зазвонил телефон. От неожиданности я замер, и секунд пять никакая жена Лота не смогла бы потягаться со мной в умении изображать соляной столп. Потом я тихонько, на цыпочках пересек палубу, где нашел укрытие под одной из спасательных шлюпок.

Я услышал неразборчивое бормотание по телефону, увидел, как в радиорубке зажегся свет, открылась дверь и оттуда вышел мужчина. Прежде чем он выключил свет, я успел заметить два обстоятельства: что он достал ключ из правого кармана брюк и что это был тот самый мастер стрельбы из автомата, который убил Томми Уилсона и наделал дырок во всех нас. Я мрачно подумал, что если сводить этой ночью счеты с кем-нибудь еще, то пусть это будет он.

Этот тип закрыл дверь, запер ее и спустился по трапу на палубу А. Я проследовал за ним до трапа и остановился там. У подножия трапа, как раз рядом с каютой Кэролайна, стоял другой человек с зажженным фонариком в руке. В свете, отраженном от переборки каюты, я увидел, кто это. Каррерас собственной персоной. Рядом находились еще двое мужчин, их я разглядеть не мог, но был уверен, что один из них – доктор Кэролайн. К ним присоединился радист, и все четверо двинулись на корму. Я даже не подумал пойти за ними. Я и так знал, куда они направляются.

Десять минут. Об этом упоминалось в новостях после исчезновения «Твистера». Есть всего то ли один, то ли два человека, которые могут активировать «Твистер», и на это потребуется не меньше десяти минут. Я мимоходом подумал, знает ли Кэролайн, что ему осталось жить всего десять минут. Ровно столько же времени оставалось и мне, чтобы совершить задуманное. Особо не разгуляешься.

Я начал спускаться по трапу, пока пляшущий луч фонарика Каррераса все еще оставался в поле моего зрения. Преодолев три четверти пути, в трех ступеньках от покрытия палубы я застыл на месте. К трапу приближались двое – за стеной дождя их темные размытые фигуры были едва различимы, но по приглушенному разговору я понимал, что их двое. Они вооружены – а как же иначе? – и почти наверняка вездесущими автоматами, которые, похоже, были любимым оружием среди приспешников генералиссимуса.

Они уже были у подножия трапа. Я до боли сжал в руках свайку и раскрытый складной нож, но они неожиданно взяли правее, чтобы обойти трап. Мне ничего не стоило протянуть руку и коснуться их обоих. Теперь я видел мужчин довольно отчетливо, достаточно отчетливо, чтобы увидеть, что оба были с бородой. Если бы не моя черная маска и повязки на голове, они непременно заметили бы белое пятно моей физиономии. Почему они не обратили внимания на мой силуэт на третьей ступеньке трапа, было выше моего понимания. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, – это то, что из-за проливного дождя головы обоих были опущены.

Через несколько секунд я уже был в центральном коридоре пассажирского отсека палубы А. Я не стал осторожничать и выглядывать из-за двери, чтобы убедиться, что горизонт чист. После своего чудесного спасения я решил, что бояться больше нечего, и просто взял и зашел внутрь. Коридор был пуст.

Первая дверь справа, напротив каюты Кэролайна, вела в апартаменты Каррераса. Я подергал дверь. Заперто. Прошел по коридору туда, где располагалась кабинка Бенсона, покойного старшего стюарда, в надежде, что роскошный ковер под ногами сможет впитать всю ту воду, которая лилась с меня непрерывным потоком. Уайта, преемника Бенсона, хватил бы удар при виде нанесенного мною ущерба.

Универсальный ключ от пассажирских кают находился в своей маленькой потайной нише. Я достал его, вернулся к каюте Каррераса, отпер дверь, вошел внутрь и запер дверь за собой.

По всей каюте горел свет. Уходя, Каррерас, похоже, не потрудился его погасить. Оно и понятно – за электричество он не платил. Я прошелся по комнатам, распахивая двери подошвой своей ноги в одном лишь носке. И никого. Ни единой души. Был один неприятный момент, когда я вошел в спальню Каррераса и узрел перед собой какого-то жуткого персонажа на полусогнутых ногах, с которого капала вода. Он был без лица, но с выпученными глазами, сжимал в руках оружие, а из-под его левого глаза сочилась кровь. Встреченным чудовищем оказалось мое отражение в зеркале. Ну и видок у меня был! Я и не знал, что порезался. Должно быть, во время многочисленных ударов о борт «Кампари» открылась старая рана на голове.

Каррерас хвастался, что у него в каюте есть подробный грузовой план «Форта Тикондерога». Оставалось уже девять минут, а то и меньше. Где же, ради всего святого, он мог хранить этот план? Я прошелся по туалетным столикам, гардеробам, шкафчикам, буфетам, прикроватным тумбочкам. Ничего. Ничего. Семь минут.

Куда же, куда он его положил? Думай, Картер, ради бога, шевели мозгами! Что, если Кэролайн справится с активацией «Твистера» быстрее, чем это считается возможным. Откуда они взяли в новостях, что на его активацию требуется именно десять минут? Если «Твистер» является таким уж большим секретом – а пока его не украли, он считался настолько сверхсекретной разработкой, что никто в мире и знать не знал о его существовании, – как можно было прознать, что на его активацию требуется десять минут? Откуда? Может, там делов-то – здесь крутануть, там повернуть, и готово. Может, он уже и закончил. Может…

Я отогнал эти мысли, выбросил их из головы, безжалостно извел прямо на корню. Иначе – паника и крах всех наших надежд. Я застыл на месте и заставил себя размышлять спокойно, хладнокровно. Проверил все очевидные места. А стоило ли вообще проверять очевидные места? В конце концов, я уже однажды обшарил эту каюту в поисках радио, обшарил на совесть, и никаких следов не нашел. Он наверняка его спрятал, конечно спрятал. Он бы не стал им рисковать. Его мог найти, к примеру, стюард во время ежедневной уборки каюты, еще до того, как корабль был захвачен. Сейчас, разумеется, стюарды своих обязанностей не исполняют, но Каррерас мог просто оставить его на прежнем месте. Где же он мог спрятать этот план, чтобы стюард на него не наткнулся?

Все ящики, полочки и прочее исключаются – в общем, все те места, на которые я уйму времени потратил впустую. Также исключаются кровать, одеяло, матрасы… но не ковер! А что? Идеальный тайник для листа бумаги!

Я прямо-таки набросился на ковер в спальне. Ковры в жилых помещениях «Кампари» крепились к полу кнопками, чтобы снять их можно было легко и быстро. Я ухватился за ближайший к двери угол ковра, дернул, оторвав с дюжину кнопок, – и вот он передо мной, в шести футах от края. Большой, сложенный вчетверо лист холщовой бумаги. В углу напечатано: «Турбоэлектроход „Форт Тикондерога“. Совершенно секретно». Осталось пять минут.

Я неотрывно глядел на бумагу, пока не запомнил ее точное положение относительно ковра, затем взял в руки и развернул. Схемы «Тикондероги» с подробными планами размещения грузов. Но меня интересовал только палубный груз. На плане были изображены контейнеры, сложенные штабелями и на баке, и на юте. Двадцать из них на баке были помечены жирным красным крестом. Красный цвет означал золото.

Мелким аккуратным почерком Каррерас приписал сбоку: «Все контейнеры на палубе идентичны по размеру. Золото в стальных, герметично запаянных, непотопляемых контейнерах, заполненных капоком¹⁸. На каждый нанесен желтый водорастворимый краситель». Я догадался, что это было сделано для того, чтобы при контакте с морской водой контейнеры окрасили морскую поверхность вокруг себя в желтый цвет. Я продолжил читать дальше: «Контейнеры с золотом неотличимы от остального груза. На всех контейнерах стоит штамп „Электротехническая компания «Хармсворт и Холден»“. Заявленное содержимое – генераторы и турбины. Груз на баке направляется в Нэшвилл, штат Теннесси, исключительно турбины. Груз на юте – в Ок-Ридж, штат Теннесси, исключительно генераторы. По маркировкам. В двадцати передних контейнерах на баке – золото».

Я не торопился. Время отчаянно поджимало, но я не торопился. Изучил план, который в точности соответствовал заметкам Каррераса, затем несколько раз внимательно перечитал сами заметки, пока не удостоверился, что никогда не забуду из них ни единого слова. Сложил и вернул план точно на то место, где его обнаружил, защелкнул кнопки ковра, быстро прошелся по каюте, чтобы напоследок убедиться, что не оставил нигде следов. Ничего не заметив, вышел и запер за собой дверь.

Холодный косой дождь теперь лил еще сильнее, чем прежде. Он хлестал по левому борту, барабанил по переборкам жилых помещений. Капли дождя отскакивали от натертой деревянной палубы до уровня щиколоток. Исходя из того, что люди Каррераса, обходившие корабль с дозором, будут держаться правого борта, где жилые надстройки предлагали какую-никакую защиту от дождя, я направился к корме по левому. Благодаря черному костюму, повязкам на голове и носкам на ногах меня невозможно было увидеть или услышать, не приблизившись вплотную. Как меня никто не видел и не слышал, так и я никого не видел и не слышал. Я не предпринимал попыток оглядываться по сторонам, прислушиваться и вообще проявлять какую-либо осторожность. Через две минуты после того, как я вышел из каюты Каррераса, я уже был у четвертого трюма.

Мог бы и не торопиться. Каррерас не стал возвращать на место брезент, который ему пришлось откинуть, чтобы снять баттенсы, и я мог заглянуть прямо в трюм. Там, внизу, находилось четверо. Двое держали мощные электрические фонари. Каррерас стоял рядом, в опущенной руке был зажат пистолет, а долговязая, сутулая фигура доктора Слингсби Кэролайна, все еще в своем нелепом, съехавшем набекрень белом парике, склонилась над «Твистером». Я не мог рассмотреть, чем он занят.

Все это сильно смахивало на гравюру девятнадцатого века, изображающую грабителей могил за работой. Во всяком случае, все необходимые элементы присутствовали: чрево трюма, напоминающее склеп, гробы, фонари, ощущение тревоги, спешки и тупой сосредоточенности, которые придавали всей сцене зловещую и заговорщицкую атмосферу. И еще почти физически ощущаемое чувство запредельного напряжения, которое, казалось, пульсировало в ночной тьме. Но напряжение это было вызвано не опасением быть обнаруженными, а риском совершения в любой момент роковой, катастрофической ошибки. Если на приведение «Твистера» в боевую готовность требовалось десять минут или, судя по всему, даже больше, то процедура это явно была хитроумной и весьма мудреной. Можно было предположить, что душевное состояние доктора Кэролайна никак не способствовало проведению им хитроумных и мудреных процедур. Он наверняка нервничал, скорее всего, был до смерти напуган, руки у него, вероятно, дрожали, работал он, надо думать, неподходящими инструментами во время качки при тусклом свете фонарей. Хотя он, пожалуй, не был настолько безумцем или идиотом, чтобы напортачить намеренно, мне, как и тем, внизу, казалось, что у него были все шансы сделать одно неверное, но смертоносное движение пальцами. Я инстинктивно отодвинулся на пару футов назад, чтобы комингс люка скрыл от меня происходящее внизу. Я больше не видел «Твистер» и мог притвориться, что никакой опасности взрыва нет и в помине.

Поднявшись на ноги, я пару раз осторожно обошел люк. Один раз вплотную, другой – подальше. Людей Каррераса там не было. Если не считать охранников у орудия, задняя палуба была совершенно пуста. Я вернулся к левому переднему углу люка и приготовился ждать.

Я надеялся, что ждать придется не слишком долго. Холодной была морская вода, холодным был проливной дождь, холодным был ветер. Я промок до нитки, все чаще накатывали приступы сильного, неудержимого озноба. В крови бушевала лихорадка. Хотя, может статься, озноб был как-то спровоцирован мыслью о неверном движении пальцев доктора Кэролайна. Как бы то ни было, мне крупно повезет, если я отделаюсь всего лишь воспалением легких.

Прошло еще пять минут, и я опять осторожно заглянул в трюм. Там было все по-прежнему. Я встал, потянулся и начал потихоньку прохаживаться взад-вперед, чтобы размять одеревеневшее тело; особенно сильно у меня затекли ноги. Если все пойдет по удачному сценарию, мне нужно быть в форме.

Это если все пойдет по удачному сценарию. Я заглянул в трюм в третий раз и на этот раз застыл не разгибаясь. Доктор Кэролайн довел дело до конца. Под пристальным взглядом радиста и его же прицелом он прикручивал покрытую латунью крышку к гробу, в то время как Каррерас со вторым подельником уже сняли крышку с другого гроба и теперь склонились над ним. Скорее всего, они устанавливали взрыватель на спрятанную внутри обычную взрывчатку. Видимо, она нужна была для подстраховки – на тот случай, если с «Твистером» случится осечка: чтобы сдетонировать вместо него или, что было еще более вероятно, чтобы собственной детонацией вызвать взрыв расположенного рядом атомного заряда. Знать я не знал, мог только догадываться. И в ту минуту ни капли не переживал. Наступил решающий момент.

Решающий для доктора Кэролайна. Я знал – как наверняка знал и он, – что они не могли позволить себе оставить его в живых. Он сделал все, что от него требовалось, и больше был не нужен. Теперь его могли прикончить в любую секунду. Если бы они решили приставить пистолет к его виску и разделаться с ним прямо на месте, я бы никак не смог ему помочь. Да я бы даже пытаться не стал. Просто стоял бы себе тихонечко и молча смотрел, как он расстается с жизнью. Потому как, если я безропотно позволю доктору Кэролайну умереть на моих глазах, погибнет он один. А вот если я попытаюсь спасти его и потерплю неудачу – а с ножом и свайкой против двух автоматов и пистолетов шансов на удачу у меня не было никаких, – тогда погибнет не только Кэролайн, печальный конец будет ждать всех до единого пассажиров и членов экипажа «Кампари». Сохранение жизни большинства в приоритете… Пристрелят они его прямо в трюме или проделают это на верхней палубе?

Здравый смысл подсказывал, что верхняя палуба вероятнее. Каррерасу еще несколько дней пользоваться «Кампари». Вряд ли ему нужен труп в трюме. А в том, чтобы пристрелить доктора внизу, а потом тащить его наверх, и вовсе не было никакого резона. Он вполне мог проделать этот путь самостоятельно и испустить дух уже на верхней палубе. Будь я на месте Каррераса, я бы рассуждал так.

Именно так он и рассуждал. Кэролайн закрутил последний шуруп, положил отвертку и выпрямился. Я мельком увидел его лицо – бледное, напряженное; веко на нем подергивалось нервным тиком.

– Сеньор Каррерас? – нарушил молчание радист.

Каррерас выпрямился, повернулся, посмотрел на него, затем на Кэролайна и кивнул:

– Отведи его в каюту, Карлос. Потом доложишь.

Я мгновенно отпрянул назад, когда из трюма вверх ударил луч фонарика. Карлос уже взбирался по трапу. «Потом доложишь». Боже, я даже и не надеялся на столь невероятную удачу! На какое-то мгновение я, ударившись в панику и утратив контроль над своим телом и мыслями, застыл в нерешительности, сжимая в руках свое жалкое оружие. Без всяких на то оснований я совершенно уверился в том, что смогу избавиться от назначенного Кэролайну палача, не возбудив подозрений. Получи сейчас Карлос, радист, задание пришить по пути ничего не подозревающего доктора и затем проследовать к себе в радиорубку, я бы избавился от него, и прошел бы не один час, прежде чем Каррерас заподозрил бы неладное. Но сейчас он, по сути, сказал: «Отведи его наверх, столкни за борт, потом возвращайся и доложи, что все сделал».

В колеблющемся свете фонаря, выхватившего косые белесые струи проливного дождя, было видно, как Карлос проворно взбирается по трапу. К тому времени, как он добрался до верха, я уже лежал за комингсом люка, распластавшись по палубе.

Я осторожно выглянул из-за края комингса. Карлос уже стоял на палубе, выпрямившись во весь рост, и светил фонариком вниз, в трюм. Я увидел, как над люком показалась седая голова доктора Кэролайна, а потом и вся его высокая, сутулая фигура. Доктор поднял воротник, стараясь защититься от холодных струй дождя. Карлос отступил на пару шагов. Я услышал, но не сумел разобрать резкую, отрывисто брошенную команду, и они двинулись наискосок в направлении трапа, ведущего на палубу Б. Кэролайн впереди, Карлос, светивший ему в спину фонариком, сзади.

Я поднялся на ноги, но с места не сдвинулся. Неужели Карлос все-таки ведет его в каюту? Неужели я ошибся? А может…

Не успев додумать эту мысль, я уже бежал за ними так быстро, легко и бесшумно, насколько мне это позволяла одеревеневшая левая нога. Ну конечно, Карлос повел его к трапу. Если бы он сразу повел его к палубному ограждению, Кэролайн мгновенно догадался бы, что его ждет, и бросился бы на Карлоса с отчаянным неистовством человека, осознавшего, что вот-вот умрет.

Пять секунд, всего пять секунд прошло с того момента, как я побежал, до того, как я их догнал. Пять секунд – это слишком мало, чтобы подумать о грозящих мне гибельных опасностях, слишком мало, чтобы подумать о том, что случится, если Карлос со своим фонариком обернется, если хотя бы один из трех охранников у орудия бросит случайный взгляд на нашу маленькую процессию, если Каррерас или его подручный решат высунуться из трюма, чтобы убедиться, что избавление от ненужного более свидетеля идет полным ходом, слишком мало, чтобы сообразить, что же я, собственно, буду делать, когда догоню Карлоса.

А времени на размышления у меня не было. Я находился от Карлоса в каких-то трех-четырех футах, когда в свете фонарика увидел, как тот перехватил свой автомат, взявшись за его ствол, и замахнулся им над головой. Рука мужчины поднялась на максимальную высоту и только начала стремительно опускаться, как я изо всей силы, вложив в удар всю накопившуюся внутри ярость, обрушил ему на затылок основание тяжелой свайки. Услышав, как что-то хрустнуло, я выхватил автомат из его внезапно ослабевшей руки, прежде чем тот успел грохнуться на палубу, и потянулся к фонарику. Но сплоховал. Фонарик ударился о палубу с приглушенным стуком – должно быть, он был из корабельных запасов, в резиновом корпусе, – откатился в сторону и остановился, направив луч куда-то за борт. Сам Карлос грузно повалился вперед, прямо на доктора Кэролайна, и они оба упали на нижние ступени трапа.

– Молчите! – шепотом скомандовал я. – Если хотите жить, молчите. – Я наклонился за фонариком, отчаянно ощупал его в поисках выключателя, не нашел, прижал фонарик стеклом к пиджаку, чтобы загасить луч света, наконец наткнулся на заветную кнопку и выключил его.

– Что, во имя всего святого…

– Да помолчите вы! – Я нащупал спусковой крючок автомата и застыл неподвижно, вглядываясь в темноту в направлении трюма и пушки и напряженно прислушиваясь так, будто от этого зависела моя жизнь. Как, в общем-то, и было. Прождал десять секунд. Ничего. Нужно было двигаться, еще десяти секунд в запасе у меня не имелось. Тридцати секунд с лихвой хватило бы Карлосу, чтобы избавиться от доктора Кэролайна. Еще несколько секунд, и Каррерас начнет гадать, что стряслось с его верным прихвостнем.

В темноте я сунул автомат с фонариком Кэролайну в руки.

– Подержите, – приглушенно скомандовал я.

– Что… что это такое? – послышалось из темноты.

– Он собирался размозжить вам голову. И хватит болтать. Умереть вы еще успеете. Я – Картер, старший помощник.

Я оттащил Карлоса от трапа, где он навалился на ноги Кэролайна, и обшарил его карманы торопливо, насколько мне позволяла непроглядная темнота. Ключ. Ключ от радиорубки. Я видел, как он вынимал его из правого кармана брюк, но теперь его там не было. Левый карман. Тоже нет. Секунды летели стремительно. В отчаянии я надорвал накладные карманы его рубашки военного образца и нашел ключ во втором кармане. Но потерял при этом не менее двадцати секунд.

– Он… он мертв? – прошептал Кэролайн.

– А вы что, переживаете за него? Оставайтесь здесь.

Сунув ключ во внутренний карман, я ухватил охранника за воротник и поволок его по мокрой палубе. До поручней было не больше десяти футов. Я отпустил его, нашел откидную перекладину из тикового дерева, нащупав защелку, отодвинул ее, откинул перекладину и зафиксировал ее в открытом положении. Подхватив охранника под мышки, перевалил его тело через нижний поручень и поднял за ноги. Последовавший всплеск был едва различим. И уж конечно, никто из находившихся в четвертом трюме или под оружейным брезентом не мог ничего услышать.

Я спешно вернулся к доктору Кэролайну, который так и сидел на нижней ступени трапа. Может, он просто выполнял мой приказ, но, скорее всего, был слишком ошарашен, чтобы сдвинуться с места.

– Отдайте-ка мне ваш парик. Живо! – распорядился я.

– Что? Что?

Все же вторая моя догадка оказалась верной. Он и вправду был ошарашен.

– Ваш парик! – Не каждый сумеет прокричать шепотом, но у меня почти получилось.

– Мой парик? Но… но он же приклеен!

Я наклонился вперед, запустил пальцы в фальшивую шевелюру и потянул. Он действительно оказался приклеен. Сдавленный стон боли и неподатливость искусственной копны ясно продемонстрировали, что доктор не шутит: чертов парик намертво прилип к его черепу. Было не время для полумер. Я зажал ему рот левой рукой и не церемонясь дернул что есть сил правой. Парик оказал сопротивление, сделавшее бы честь пиявке-переростку, но все-таки поддался. Уж не знаю, какую боль испытал доктор, но мне определенно досталось нешуточно: ладонь у меня оказалась прокушена едва ли не насквозь.

Автомат все еще был зажат у него в руке. Выхватив оружие, я крутанулся вокруг себя и замер. Во второй раз за эту минуту я видел косые белесые струи дождя в устремленном вверх луче фонаря. Это могло значить только одно: кто-то взбирался по трапу со дна трюма.

Я в три шага достиг борта, затолкнул парик в шпигат, положил на него пистолет, рванул обратно к трапу, одним рывком вздернув доктора Кэролайна на ноги, потащил его к кладовой боцмана, находившейся в каких-нибудь десяти футах от трапа. Не успел я захлопнуть за собой дверь, как из люка показался Каррерас, но его фонарик не был направлен в нашу сторону. Я тихонько прикрыл дверь, оставив лишь узкую щель.

Вслед за Каррерасом из люка показался еще один мужчина, тоже с фонариком. Оба направились прямиком к борту. Я увидел, как луч фонарика Каррераса неожиданно застыл на откинутой перекладине, услышал резкий возглас, когда он наклонился и заглянул в шпигат. Мгновение спустя он выпрямился, рассматривая автомат с париком, которые держал в руке. До меня донеслось, как он отрывисто бросил несколько резких фраз. Затем он принялся тараторить что-то своему спутнику, но по-испански, так что я ничего не понял. Потом он изучил парик с изнанки, подсветил что-то фонариком, покачал головой, быть может с сожалением, но вероятнее всего – с сердитым раздражением, бросил парик за борт и вернулся в трюм, прихватив с собой автомат. Его спутник последовал за ним.

– Наш приятель, похоже, не слишком доволен, – пробормотал я.

– Он дьявол, сущий дьявол! – Голос Кэролайна дрожал. До него только сейчас стало доходить, как невероятно ему повезло и на каком волоске висела его жизнь. – Вы сами его слышали. Один из его людей мертв, а его хватило только на то, чтобы обозвать того чокнутым кретином и посмеяться, когда его спутник предложил развернуть корабль, чтобы поискать сотоварища.

– Вы знаете испанский?

– И довольно сносно. Он сказал примерно следующее: «Как раз в духе этого садиста заставить Кэролайна самого откинуть перекладину, чтобы тот в полной мере осознал, что его ждет». Он решил, что я бросился на охранника, выхватил у него автомат и тот в драке, перед тем как мы оба свалились за борт, сорвал с меня парик. Говорит, что на изнанке парика остался клок моих волос.

– Примите за это мои извинения, доктор Кэролайн.

– Боже милостивый, да какие тут извинения! Вы спасли жизнь нам обоим. Мне-то уж точно. Извинения! – Я подумал, что у доктора Кэролайна на зависть крепкие нервы. Он быстро отходил от столь нешуточного потрясения. Хорошо бы нервы у него и вправду оказались стальными. Они ему пригодятся, чтобы пережить грядущие непростые несколько часов. – Именно этот клок развеял все его сомнения. – Я промолчал, и он продолжил: – Пожалуйста, объясните мне, что именно здесь происходит.

Следующие пять минут, пока я продолжал подглядывать в щелку, доктор Кэролайн засыпал меня вопросами, я отвечал по возможности быстро и по существу. Доктор обладал недюжинным, острым умом, чему я поначалу немного удивился, выдав тем самым собственную недалекость: дурака главой конструкторского бюро по разработке нового атомного оружия не назначили бы. Видимо, из-за его довольно курьезной фамилии и положения, в котором я застал его прошлой ночью, у меня невольно сложилось о нем совершенно превратное представление. Любой бы выглядел не лучшим образом, если бы его привязали по рукам и ногам к столбикам кровати с балдахином и ослепили ярким лучом фонаря. По истечении пяти минут Кэролайн знал о последних событиях ровно столько, сколько я сам. Не узнал он только одного – того, что должно произойти дальше. У меня не хватило духу ему рассказать. Доктор как раз делился со мной подробностями своего похищения, когда появился Каррерас и его спутник.

Они вернули на место баттенсы, закрепили брезент и без всяких промедлений направились к носу. Похоже, это означало, что вспомогательные бомбы в двух других гробах тоже были приведены в боевую готовность. Я вынул фонарик из клеенчатого чехла, оглядел кладовую, взял несколько инструментов и погасил фонарик.

– Готово, – сказал я Кэролайну. – Выдвигаемся.

– Куда? – Он явно не горел желанием никуда идти, но после всего пережитого его трудно было в этом винить.

– Обратно в трюм. Поторопитесь. Времени у нас в обрез.

Спустя две минуты, вернув на место баттенсы и расправив со всей возможной тщательностью брезент у себя над головой, мы оказались на дне трюма. Об инструментах можно было и не беспокоиться: Каррерас бросил здесь свои. Они валялись вокруг как попало. Понятно, почему он не потрудился их собрать: они ему больше не понадобятся.

Передав Кэролайну фонарик, я выбрал подходящую отвертку и принялся за крышку гроба с латунной табличкой.

– Что вы собираетесь делать? – нервно поинтересовался Кэролайн.

– Сами не видите?

– Ради бога, будьте осторожны. Он в боевой готовности.

– В готовности – значит в готовности. До которого часа, говорите, он не должен взорваться?

– До семи. Но это крайне, крайне небезопасно! Здесь чертовски ненадежный механизм. Боже милостивый, Картер, уж поверьте. Я-то знаю! – Его дрожащая рука легла мне на предплечье, лицо исказилось от беспокойства. – Разработка этой бомбы еще не была полностью закончена, когда ее украли. Взрыватель у нее экспериментальный, толком не испытанный. Проверки показали, что удерживающая пружина прерывателя слишком слаба. Так-то «Твистер» совершенно безопасен, но, когда его приводят в боеготовность, этот прерыватель включается в цепь.

– И?..

– Любой удар, вибрация, падение – да что угодно может растянуть эту пружину и замкнуть механизм взрывателя. Пятнадцать секунд – и бомба взорвется.

До этой минуты я не замечал, что здесь, в трюме, было гораздо теплее, чем на палубе, и предпринял нелепейшую попытку вытереть выступивший на лбу пот насквозь мокрым рукавом.

– Вы сказали об этом Каррерасу? – Тепло ко всему прочему повлияло на мой голос, превратив его в хриплый натужный сип.

– Сказал. Он не стал слушать. Мне кажется… мне кажется, Каррерас немного не в своем уме. И это еще мягко сказано. Такое ощущение, что он готов пойти на любой риск. К тому же он приказал плотно закутать «Твистер» в вату и одеяла, чтобы избежать возможной тряски.

Я уставился на доктора долгим невидящим взглядом, затем взялся за следующий шуруп. Мне показалось, что он был затянут куда туже предыдущего, но, возможно, я просто ослабил нажим на отвертку. Как бы то ни было, через три минуты все шурупы были выкручены. Я осторожно снял крышку, отложил ее в сторону, медленно отвернул пару одеял и наконец добрался до «Твистера». Он выглядел еще более зловещим, чем раньше.

Выпрямившись, я забрал у Кэролайна фонарь и зачем-то уточнил и без того понятный факт:

– Заряжена?

– Ну конечно.

– Вот вам инструменты. Разрядите эту чертову штуку.

Кэролайн посмотрел на меня с неожиданно отсутствующим видом:

– Так мы здесь для этого?

– А для чего же еще? Разве это не было ясно сразу? Принимайтесь за дело.

– Это невыполнимо.

– Невыполнимо? – Я, не деликатничая, схватил его за руку. – Слушай, приятель. Ты сам зарядил это демоническое устройство. Теперь верни все как было, и всего делов.

– Это невозможно, – с обреченностью в голосе отозвался он. – После взведения механизм фиксируется в заданном положении. Ключом. Ключ в кармане у Каррераса.

1.Коммодор – воинское звание офицерского состава военно-морских сил в различных странах; выше звания капитана первого ранга и ниже контр-адмирала. – Здесь и далее примеч. ред.

2.Каблограмма – телеграмма, передаваемая по подводному кабелю.

3.Рамон Новарро (1899–1968) – американский актер, звезда немого кино.

4.Баттенсы – тонкие деревянные рейки, используемые для подготовки корабля к шторму.

5.Стоун – британская единица измерения массы, равная 6,35 кг. То есть вес персонажа примерно 95 кг.

6.Комингс – порог каюты, а также вертикальное водонепроницаемое ограждение отверстия в палубе судна, например грузового или сходного люка.

7.Шпигат – отверстие в палубе или борте для удаления воды самотеком.

8.Шлюпбалка – устройство для спуска шлюпки с борта корабля на воду и подъема ее на борт.

9.Форпик – отсек основного корпуса судна между форштевнем и первой («таранной») переборкой, крайний носовой отсек судна.

10.Генри Ирвинг (1838–1905) – английский актер-трагик, ставший одним из прототипов образа Дракулы в одноименном романе Брэма Стокера.

11.Меггер – прибор для измерения больших электрических сопротивлений.

12.Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

13.Подволок – внутренняя (нижняя) сторона палубы, палубной обшивки, потолок корабельного помещения.

14.Дэниел Бун (1734–1820) – американский первопоселенец и охотник, чьи приключения сделали его одним из первых народных героев США.

15.Пиллерсы – вертикальные стальные стойки, служащие опорами для палуб.

16.Эдвард Тич по прозвищу Черная Борода (ок. 1680–1718) – английский пират, действовавший в Вест-Индии и на восточном побережье североамериканских колоний Великобритании.

17.Булинь, или беседочный узел – один из основных морских узлов, незатягивающаяся петля на конце троса.

18.Капок – растительное волокно, добываемое из внутренностей плодов мальвовых деревьев.

Bepul matn qismi tugad.