Kitobni o'qish: «Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева»

© Алиса Кусти, 2026

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Individuum ®

Поиск – каким бы он ни был – похож на движение по реке. Отчалив на лодке от берега, мы как будто точно знаем, что именно ищем. Но стоит отплыть чуть дальше, и цель все сложнее удержать в уме. Мы смотрим по берегам, разглядываем дно сквозь толщу воды, рискуя пропустить излучину реки, к которой еще недавно так стремились. Проживая новое, мы необратимо меняемся, подвергаем сомнению цель поиска, но не его смысл. Мы оказываемся совсем не там, где планировали. Мы находим – но иногда совсем не то, что искали. Иногда нам хватает храбрости назвать это победой, а не поражением.

Пролог. В ожидании бури

В ночь с 8 на 9 сентября 1929 года из Соловецкого лагеря бежали трое заключенных. Бушевала буря, лил дождь, на небе ни одного светлого пятна. Беглецы пересекли дорогу и продолжили путь через лес. Быстро идти не получалось, ноги то и дело увязали в болоте, под дождем наплечные мешки становились еще тяжелее.

Особенно медленно двигался один из них – крупный мужчина с усами. На нем были две фуфайки, шуба и дождевик поверх, так что пот лил градом. Вскоре беглецам пришлось выйти на дорогу. Там они могли встретить надзирателей – но решили рискнуть, чтобы выиграть время. Они спешили к морю. Построить плот и, дождавшись бури, уплыть от преследователей – таким был отчаянный план.

Начинало светать. Эти трое то шли болотами, то забирались вглубь леса, пока на рассвете не выбрали место для ночлега. Прибежищем стали еловые ветки. Беглецы засыпали, и им казалось, что они слышат гудки паровоза и лай собак. Шумел лес, и чудились то звериный рев, то плач детей, то говор толпы, то тяжелые шаги преследователей.

Беглец в дождевике проснулся раньше других – голова болела, ноги ныли. Позже он оставит такую запись:

Так прошла первая ночь на свободе.

Страшно – в темную ночь в лесу и в такую погоду, в бурю, переплетенную непрерывным дождем, когда каждую секунду перед Вами может как из-под земли вырасти убийца в образе солдата, преследующий Вас с винтовкой, с помощью которой обладатель ее может Вас убить тремя, способами: застрелить, зарезать или разбить голову прикладом. В такую ночь и при таких условиях обыкновенному человеку невыносимо. Он должен сойти с ума.

Но мы были счастливы.

Мы познали в ту ночь сладость абсолютной свободы. Все, что вредно и страшно в такую ночь в лесу обыкновенному человеку, нам было полезно и приятно. Буря заглушала шум. Дождь заметал наши следы.

Там же он напишет:

 
Дочь милая, любимая, не плачь,
Меня убить не смеет и палач,
Я чую, мчится к нам победа вскачь,
Как лев, бросаюсь я навстречу, я вырву мой народ от палачей,
В тот миг над всеми солнышко взойдет, и твой отец, герой, к тебе придет.
 

И подпишется:

Божью Милостью Мы Иннокентий Серафимович Король Россiи собственною нашею рукой пишем всем, большим и малым народам Россiи¹.

Беглеца звали Иннокентий Кожевников, а стихотворение было адресовано его дочери Анне. Участник Гражданской войны, один из организаторов партизанской борьбы в тылу белых, он стал заключенным Соловецкого лагеря в 1926 году².

Сентябрьской ночью 1929 года он бежал в лес с Дмитрием Шипчинским и инструктором по физкультуре Артавасом Багратуни, провозгласив себя королем России Иннокентием. Призвав разоружить охрану и свергнуть власть, Кожевников даровал свободу всем узникам Соловецкого лагеря. Хронику этого побега, полного отчаяния и безумия, удалось восстановить благодаря записям, которые вели заключенные³.

* * *

Утром беглецы двинулись в путь. Одежда промокла насквозь, а за ночь она еще и заиндевела. Развести костер не удалось, мужчины взяли мешки и покинули пристанище под елью. Небо покрылось тучами. Часов у них не было, но по шуму вокруг легко угадывалось: лагерь начал работу.

Первый день после побега прошел спокойно, по дороге трое часто отдыхали, постепенно пробираясь вглубь леса. Чтобы ориентироваться, поднимались на соседние пригорки.

В лесу было тихо, треск ветвей под ногами заставлял путников оглядываться. В следующую ночь они спали под открытым небом, на крутом косогоре. С соседней железнодорожной станции доносились разговоры людей и звуки ударов по металлу, заключенные работали в ночную смену.

Утром беглецы вновь зашагали по лесной дороге. С горы им открылся вид на остров Анзер⁴. Над поселением стояли три столба дыма, как над огромным трехпалубным океанским пароходом. В дневнике Кожевников запишет:

Анзер – кладбище людей, замученных на принудительных работах. Место – отвратительное. Но и в этом поганом месте были светлые точки…⁵

В дни блужданий один из беглецов оставит в лесу простыню с надписью:

Одному из немногих людей на Соловках, кого я научился ценить, – Дегтярёву⁶.

* * *

История Владимира Дегтярёва – линия жизни, прочерченная ясно и смело, без оглядки на время и чужое мнение. Жизнь путешественника, авантюриста и натуралиста, который искал место на земле, чтобы создать свой сад.

Это история мальчика в соломенной шляпе, позирующего художнику. Вчерашнего школьника, мечтающего поступить на работу в ботанический сад. Ковбоя, вольно перемещающегося по Латинской Америке и меняющего профессии как перчатки. Мужчины, создавшего сад на месте разрушенного дома. Заключенного Соловецкого лагеря, который заявлялся к тюремному начальству верхом на козле и в красной рубахе. Агента ботанического сада, объявленного шпионом. Он был эксцентриком, мечтателем. И много кому – хорошим другом.

И все-таки представиться должна и я – Алиса. Я не помню, с какого момента для меня началась история Владимира Дегтярёва и как получилось, что последние пять лет я собираю осколки его биографии, рассеянные по всему миру. И даже больше – как получилось так, что линия жизни человека, от которого меня отделяет столетие, все эти годы влияла на мой собственный путь?

Вернемся в точку, откуда начался поиск. Это было время изменений и хаоса. В тот год я нашла и потеряла. Потеряла свое место в журналистике, нашла ни на что не похожую историю моего героя. Я знала, что когда-нибудь расскажу ее.

Мне было с чем прощаться: с любимой редакцией, с днями, которые начинались с кофе из автомата перед планеркой и мыслей о героях и историях. Передо мной проплывала жизнь – в сюжетах и судьбах, о которых мы писали, – и я любила свое место в этом потоке: маленький кабинет в конце длинного коридора, где я работала над материалами.

Десять лет в журналистике пролетели незаметно – это был путь от городского репортера до автора отдела расследований. Меня всегда привлекало погружение в реальность: приезжать на место, слушать, смотреть, вникать. Между этим процессом и публикацией – мучительный поиск ответа, а потом – вспышка открытия.

Это было главным: собрать пазл, найти решение, увидеть неочевидное, подтвердить фактами и рассказать об этом. Региональная коррупция, бюрократическая ошибка, которая привела к социальному кризису, личная драма, переросшая в общественный конфликт из-за злоупотребления властью – любой из этих сюжетов начинался и заканчивался вопросом «почему?».

На него я и искала ответ.

Почему беглецы оставили такое послание Владимиру Дегтярёву?

* * *

На имя Владимира Дегтярёва, одного из заключенных Соловецкого лагеря, я наткнулась случайно. Помню, как за несколько лет до этого момента меня интересовал совсем другой сюжет: история скаутов, арестованных в апреле 1926 года⁷.

В сентябре 2018 года я ехала на автобусе от станции метро «Калужская», с собой у меня была массивная книга с синей обложкой – «Скауты России». Ее автор Всеволод Кучин – сын Ларисы Траустель, одной из участниц движения скаутов. К моменту ареста Ларисе исполнилось девятнадцать; ей удалось избежать заключения, но впереди были ссылка и годы скитаний. В книге Всеволод Кучин рассказал историю матери и ее подруг – историю потаенной дружбы и сестринства. Лариса Траустель стала связной для репрессированных: уже вернувшись из ссылки, она хранила и передавала письма разлученных скаутов, сосланных в разные города. И чуть не поплатилась за это – переписку, спрятанную в матрасе, едва не нашли во время обыска в 1933 году⁸.

Мои поиски Всеволода Кучина – приключение вполне в духе следопытов. Я искала его контакты несколько недель: сначала через современное движение скаутов, потом через издателей той самой синей книги. Нашелся только городской телефонный номер. По нему-то пару недель подряд я упорно звонила. Никто не отвечал.

И вот однажды, когда я уже совсем отчаялась, в трубке раздалось: «Слушаю!»

Мы встретились, и Всеволод Кучин показал мне документы, к которым получил доступ после того, как в 1990 году архив дал возможность родственникам ознакомиться со следственным делом скаутов. Помню, как, листая его книгу, я случайно наткнулась на биографию заключенного, создавшего дендрарий в лагере. Арестанта, собравшего коллекцию деревьев под открытым небом.

Сад в лагере. Почему и как он родился здесь? В Соловецком лагере, известном своим жестким режимом. На Севере, где, казалось бы, все противится новой жизни.

Среди материалов книги была переписка друзей, которые вместе работали над созданием этого лагерного дендрария. Судьба разлучила их. Один – Сергей Шибанов по прозвищу Квазинд⁹, скаут из отряда «Летучих мышей» – после заключения на Соловках отправлен в ссылку в деревню Пилюгино в 40 километрах от Сургута. Другой – заключенный Владимир Дегтярёв.

Письмо № I

Соловки, Реболда¹⁰,

11/III–1929 г.

Дорогой Квазинд!

Получил только что Ваше письмо от 22/I сего года, присел за стол и пишу ответ (чисто по-американски, не правда ли?).

Конечно, «Река времен в своем стремленье уносит все дела людей!», как писал Державин¹¹, и воды в ней утекло порядочно за время паузы в нашей переписке. Я очень рад прежде всего, что Вы отозвались, рад и впредь буду не терять Вас с горизонта, буду следить (как на моем рисунке ковбой из Колорадо на своем пестром Бен-бое¹²) за временем и за Вами. Меня обрадовало и сообщение о получении Вами вещей. Ноты и рисунки дополнят целость драмы «Кветцаль»¹³, причем певца я изобразил так, как его на сцене должны видеть Кветцаль и очаровательная Ксочикветцаль¹⁴, то есть в ракурсе анфас, а не в профиль, как от публики. Словом, эта памятка пусть не очень запылится на полках библиотеки, она гораздо живее в сценической обстановке, чем в библиотечной.

Солнце, правда, уже сейчас выходит над Анзером и садится почти за баней в Реболде, но ведь скоро день весеннего равноденствия, день древнеперуанского празднества весны Куси-райми¹⁵, как они называли этот праздник, когда изгонялись демоны из полей и тушились факелы в водах, текущих от Куско (их столицы) во все четыре стороны неба. У меня в одной перуанской сказке есть чудесный роман этой эпохи. Быть может, когда-нибудь удастся и Вам с ним познакомиться… Действие протекает среди упоительных ночей Южной Америки, нечто вроде «Сна в летнюю ночь» или «Шехерезады», словом, хорошо. И в духе как Вашем, так и моем: тропики, светляки., краснокожие; блеск Зодиака¹⁶, свет Сириуса¹⁷ и солнце, солнце и солнце, не говоря уже о прекрасных перуанках того времени!

Итак, здесь пахнет весной – ждем пуночек¹⁸. В исходе месяца я начинаю строить, пока вРеболде, небольшую пять на четыре аршина (всего) теплицу. Это от того, что нет больше стекол. Когда летом приедет профессор Иван Владимирович Палибин, я запрошу у него санкцию на большую теплицу на Зелёных озерах и тогда уж музыка пойдет не та!.. Семян у меня много, а за лето 1928 года на Зелёных озерах вышли кедры и пихты: сибирский и кавказская. Кедр первый вышел на берегу «Сусквеганны»¹⁹, то есть там, где Вы соорудили каркас вигвама, и который гордо стоит там и будет оборудован мною с наименованием «Вигвама Квазинда».

Участок, где он стоит, между обеими бухтами, останется нетронутым, пока я на Зелёных озерах. Далее я завещаю преемникам хранить его неприкосновенно, и, кроме дороги по берегу, ничто не должно нарушать величия молчаливой Природы, отражающей «Фэр Уэст» – Далекий Запад!²⁰

Остановимся здесь.

Это письмо написано лагерным заключенным.

Датированное мартом 1929 года, оно шло к Шибанову долгие девять месяцев. Автор письма подписывается «Американец»²¹, исчисляет дни согласно древнеперуанскому календарю. Кедры и пихты, вигвамы и теплицы, блеск Зодиака, свет Сириуса. И солнце! Тут правят боги Кветцаль и Ксочикветцаль, и течет Сусквеганна.

Насыщенное героями и богами пространство текста создает убежище, в котором могут укрыться участники переписки, ведь им прекрасно известны все отсылки. Если не тайнопись, то послание между строк.

Впрочем, что бы ни хотели утаить от взора тюремных цензоров участники переписки, ее посыл очевиден – поддержать, приободрить, вселить надежду. Они полны нежности – лагерные письма, написанные другу и помощнику, – похожи на колыбельную, заклинание.

Уже одного этого было бы достаточно, чтобы я возвращалась раз за разом к переписке и ее героям. Однако больше всего меня занимало другое – прорывающееся чувство внутренней свободы, протеста и детского озорства.

В его письмах фантазия смешана с реальностью настолько, что сложно сказать, какой мир более подлинный – советского лагеря или тот, где вигвам Квазинда стоит на берегу Сусквеганны. Я размышляла обо всем этом, пока не поняла, что попалась. Окончательно и бесповоротно.

Так происходило и раньше. Если честно, почти всегда – с расследованиями и большими историями, которые захватывали надолго. Я просто не могла выбросить сюжет из головы. Теперь он жил со мной и ждал своего часа.

Нет-нет, я не собирала на огромной доске материалы о моем герое, не соединяла их нитями, подчеркивая недостающие звенья, и не замирала часами, глядя на получившуюся комбинацию. Не существовало и картотеки, по крайней мере – поначалу.

Просто теперь мне совершенно необходимо было узнать, кем был Владимир Дегтярёв.

Интуиция подсказывала: начинать стоит с чего-то чуть более достижимого – Соловецкого дендрария. Я надеялась найти путь в этот сад. Моим проводником стал скаут Сергей Шибанов.

Часть первая

Глава первая. Архипелаг непокорных

Свинцово-серое небо, снег, белые гребни волн. Человек у борта парохода вглядывается в линию горизонта: постепенно среди неясных линий проступают очертания Соловецкого архипелага. Пароход везет с материка новую партию заключенных – холодное Белое море отгородило от свободы.

В который раз. Сколько было таких, пересекших эту черту? Архипелаг столетиями нес на себе громаду Соловецкого монастыря, в XV веке выросшего на этих северных землях. А с первой половины XVI и до начала ХХ века он стал еще и местом изоляции, сюда ссылали уголовников, здесь отбывали наказание провинившиеся служители церкви, еретики и сектанты. Они оказывались в Соловецкой монастырской тюрьме по воле государя как непокорные, неблагонадежные, опальные, опасные.

В начале 1923 года советская власть приступает к строительству нового лагеря на Соловецком архипелаге. Это был первый и до 1929 года единственный в СССР лагерь особого назначения: наряду с уголовниками здесь содержались и политические заключенные. Предполагалось, что изоляция и принудительный труд превратят этих особо опасных преступников в благонадежных советских граждан.

Одним из таких заключенных стал двадцатилетний Сергей Шибанов. Его единственной виной оказалась непокорная юность – в детстве он был скаутом. Друзья из московского отряда «Летучих мышей» звали его Квазиндом как персонажа поэмы Генри Лонгфелло «Песнь о Гайавате», основанной на сказаниях коренных американцев. Во время ареста у Шибанова изъяли индейскую символику: по версии следователей, она свидетельствовала о его контрреволюционных убеждениях.

Ночью 23 апреля 1926 года в Москве арестовали 24 человека. Они были очень юны, эти студенты младших курсов и старшеклассники, а потому обыски шли в основном в домах их родителей. Сергей Шибанов учился на подготовительном отделении МГУ, но так и не стал студентом. Спустя годы он напишет об этом так: «…Мы были арестованы за участие в скаутской организации, которая в 1922 году, под нажимом комсомола, была распущена, а мы – скауты – не подчинились и продолжали заниматься своими скаутскими делами»²².

Вчерашним школьникам предъявили обвинение по статье 61 УК РСФСР – участие в нелегальной организации. Последовали приговоры трех типов: ссылка, высылка с запретом проживать в крупных городах и заключение в лагерь на три года²³.

Путь Шибанова на Соловки занял несколько недель и завершился высадкой с парохода на лагерную пристань. События этих недель: этап из Москвы, остановка в ленинградской тюрьме. Дальше – бараки за колючей проволокой, поверки, переклички.

Как раз в эти дни Сергей получил письмо от матери.

Москва, 20/IX–26 г.

Милый Сережа! Позавчера получили твое письмо из Кеми. Конечно, все были очень обрадованы и читали его по нескольку раз. Это твое второе письмо, первое – открытку – мы получили на третий день после твоего отъезда. А больше писем не получали., хотя ты и пишешь, что послал с дороги три письма. Почему ты очень мало пишешь о своей жизни? Напиши, как распределен ваш день, сколько работаешь, сколько отдыхаешь и работаешь ли по воскресеньям? Вообще опиши, какую работу ты выполняешь и как питаешься, не голодаешь ли? Меня одно только утешает, что ты здоров, но береги свое здоровье, одевайся теплее и старайся, чтобы ноги всегда были сухие. Купи себе сапоги обязательно, но только надо выбирать попросторнее, чтобы годны были не только на чулок, но и на портянку. На еду не скупись деньгами, тебе в скором времени вышлю еще денег. Ты пишешь, что нужны перчатки, а ведь я тебе их вложила в шапку и пришила их к внутренней стороне булавкой, чтобы не выронить. Если они у тебя потерялись, то купи пока какие-нибудь, а с первой посылкой я тебе пришлю. Вообще, ты напиши., не стесняйся, целы ли у тебя вещи? И если что затерялось, то сообщи. Сейчас очень важно установить твое постоянное место заключения для того, чтобы переслать тебе все нужные вещи. Вместе с вещами я думаю послать и продукты, напиши, что всего нужнее. Как ты устраиваешься со стиркой белья? Смотри, не разведи насекомых. Ты очень мало пишешь о своей жизни, а нам хотелось бы знать подробнее. Опиши, как ты проводишь день, что ты ешь и где спишь. Теплое ли твое одеяло. Есть ли у вас баня?..

…Купи возможно скорее сапоги., когда ноги в тепле и сухие, то меньше шансов на заболевание.

Будь здоров, целую, жду с нетерпением письма. Твоя мама.

Сергей думал, как дать понять матери, что лагерь – это место, где нет выходных, где нельзя предсказать, где окажешься завтра, а работать, не промочив ноги, невозможно. О покупке сапог или одеяла здесь, конечно, можно было лишь фантазировать – заключенным наличных денег не выдавали. Лишь квитанции, расплатиться которыми можно было только на территории лагеря. Отвечать на вопросы родных представлялось бессмысленным, честные ответы не пропустила бы цензура, но в то же время хотелось найти способ не усиливать беспокойство. И он старался писать ответные письма так, будто все обстояло не так-то уж и плохо²⁴.

* * *

В лагере Шибанов оказался в двенадцатой роте, она состояла преимущественно из уголовников. Всего в стенах Соловецкого кремля было пятнадцать рот, каждая со своим контингентом. Управлял ротой командир, дисциплину поддерживали командиры взводов. Они укрощали строптивых, чинили суд и расправу, проводили обыски.

В шесть утра звонил колокол. Приносили кипяток, раздавали пайки черного хлеба. В семь часов заключенных под конвоем отправляли на работу.

В роте был красный уголок. Длинный стол, две скамьи, на стене в деревянной раме портрет Ленина с лозунгом «Через труд – к свободе!». Обычно уголок пустовал, читать было нечего. Газеты, журналы, книги, если бы их здесь положили, пошли бы на самокрутки. Играли в шахматы и шашки – их делали из хлеба, кусок разграфленной на клетки фанеры служил доской²⁵.

Из двенадцатой роты Шибанова перевели дровокладом в шестую – сторожевую. Заключенными там были в основном священники²⁶. Впрочем, думал Шибанов, слово «рота», вызывающее ассоциации с военной выправкой и дисциплиной, не подходило для этого общежития стариков. Располагалась она по странному совпадению в глубине Кремля, в бывших монашеских кельях²⁷.

Друзья-заключенные из числа скаутов помогли ему перейти на другую работу, Шибанов стал лаборантом биостанции. Тогда он узнал, что здесь, в лагерных условиях, трудятся ученые. На Соловках впервые опробовали формат шарашек – конструкторских бюро тюремного типа. Научным сердцем лагеря было Соловецкое общество краеведения (СОК). Созданное в 1924 году, оно включало биостанцию, химическую лабораторию, биосад, питомник пушных зверей, энтомологический кабинет и дендрарий.

Шла научная работа, труды издавались в лагерной прессе, для обмена опытом на Соловки с воли приезжали коллеги, а сами ученые-зэки выступали перед публикой с докладами. Слушатели, конечно, тоже были заключенными. Периодически для Академии наук составлялись научные отчеты Соловецкого общества краеведения.

Чем занимались ученые в лагере?

Исследованием геологической истории архипелага и климатических характеристик региона, соловецких озер, сбором образцов воды и грунта, изучением лекарственных свойств местных растений и сортов корнеплодов, экспериментами по разведению серебристо-черных и черно-бурых лисиц, голубых и белых песцов, соболей, работой по приручению гаг²⁸.

Так выглядел новый мир, частью которого предстояло стать Сергею Шибанову.

Зимой 1926–1927 года заключенного перевели работать на биостанцию. Она располагалась на берегу небольшого озера, в здании деревянной церкви. Службы здесь больше не проходили, церковь была местом работы и заодно – спасения ученых, неугодных советским властям. Из двери с надписью «Лаборатория» выглянул Евгений Захваткин – московский зоолог и новый лагерный начальник Шибанова.

Посреди комнаты располагался длинный стол, на нем стоял микроскоп. Над столом электрическая лампа под зеленым абажуром, на стене – три лисьих шкурки и связка беличьих.

Поймав вопросительный взгляд, Захваткин сообщил:

– Это трофеи наших охотников.

– Совсем неожиданно для Соловков, – отметил Шибанов.

– О-о, неожиданностей здесь предостаточно. Ну да ладно, давайте лучше приступим к делу.

Захваткин достал большую картонную коробку из-под чая. Несмотря на ее объем, без труда поднял на стол. Неудивительно: она была наполнена пустыми ракушками.

– Прудовики! – воскликнул Шибанов.

– Lymnaea stagnalis! А что вас так удивило?

– Не думал, что они здесь водятся.

– На Соловках всё есть! Пойдемте, – сказал Захваткин и, подхватив коробку с ракушками, потащил ее в другую комнату.

Там находилась комната поменьше, с книжным шкафом. В углу стояли лыжи, у изголовья кровати на полке – книга Джека Лондона.

– Вы со штангенциркулем когда-нибудь работали? – спросил Захваткин.

– Приходилось.

– Где приходилось, если не секрет?

– Какой там секрет, в зоопарке, когда был юннатом, измерял лягушачьи лапки.

– Ну тогда объяснять нечего; берете раковинку и делаете три замера: длину входного отверстия, его ширину и высоту витка, вот так. Ясно? Все данные измерений записываете.

– А для чего делаются эти измерения?

– Видите ли, все раковинки вроде бы одинаковые и только путем измерений, методом вариационной статистики, на большом количестве исходного материала можно в итоге вычертить любопытнейшую кривую…

– А это важно?

– Очень! Только на Соловках и можно провернуть такую научную исследовательскую работу!

– Туфта, – пробормотал Шибанов.

– Вы что-то сказали?

– Нет, ничего.

– Ну, а раз ничего, то приступайте к работе.

Захваткин ушел, а Шибанов приступил к работе. После пилки дров она показалась ему сущей безделицей, но уже через два-три часа стала давить нудным однообразием. Тем более что в коробке раковинок как будто не убывало. В комнате было прохладно, мерзли руки. Шибанов встал, чтобы размяться, заглянул в шкаф, заполненный книгами, и вытащил заинтересовавший его фолиант – им оказался атлас морской фауны.

Внезапно послышались шаги. Шибанов едва успел захлопнуть книгу, поставить ее на прежнее место и сесть за работу. Дверь открылась, и вошел Слава Юрканский²⁹ – его знакомый, тоже осужденный как скаут.

– Здорово! Ну, как дела?

– Да ничего, вот видишь, каким «производительным» трудом занимаюсь!

– Да плюнь ты на это! Никому твоя работа все равно не понадобится. Эти ракушки лежат, вероятно, не менее двух лет и еще могут лежать, сколько хочешь. Давай лучше чайку попьем!..

Шибанов стал работать на биостанции. После утренней поверки и развода он на целый день уходил из Кремля, радуясь отсутствию надзора. В холодной лаборатории принимался за измерения ракушек. Иногда Захваткин, который как одержимый просиживал целый день за микроскопом, приглашал его взглянуть на какого-нибудь редкостного «зверя».

Шибанов не разделял восторгов начальника, рассматривающего копошащихся обитателей капли мутной воды, но находил это занятие куда более интересным, чем замеры прудовиков. Попутно он узнавал о планктоне и бентосе, гидробиолог Захваткин рассказывал ему и о том, какое влияние на развитие микромира оказывают температурный режим и химический состав воды.

Каждый вечер, направляясь в роту, Шибанов встречал закат. По дороге он видел карелов-охотников, устало возвращавшихся с промысла, – тоже заключенных.

Лабораторная работа на биостанции оживлялась вылазками на природу, когда Захваткин проводил гидрологическое обследование озер. Заключенные-ученые становились на лыжи, брали лопаты, планктонную сетку и, наметив на карте озеро, отправлялись в путь. На озере Шибанов делал прорубь, Захваткин подготавливал сетку – конической формы с отстегивающимся медным стаканчиком на конце. В нем-то и оказывался планктон, когда сетку поднимали из глубины!

Спустя полгода Шибанов простится с биостанцией, его переведут на работу по созданию дендрологического сада. Пройдет совсем немного времени, и он встретит друга, историю которого будет хранить всю жизнь и расскажет ближе к ее закату. Но, покинув лагерь, он больше никогда его не увидит, несмотря на все попытки отыскать следы.

Этим другом был заключенный Соловецкого лагеря Владимир Дегтярёв.

Как узнать о дендрарии, созданном в советском лагере? Логичнее всего отправить запрос в архив в поисках документов Соловецкого лагеря особого назначения. Довольно скучный набор: документы, чертежи проекта, санкции лагерного начальства – так примерно я представляла этот список. Конечно, придется подождать, но я и не спешу. С чего-то надо начинать поиски, подумала я. Но ничего не получила, никаких документов. Как так? Беда в том, что никому неизвестно, где этот архив. Исчез при ликвидации лагеря.³⁰

* * *

Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН), первый в своем роде, пришел на смену лагерям советской власти, созданным в годы Гражданской войны. Сюда этапировали заключенных из ликвидированных лагерей севера России. Соловки служили испытательным полигоном для Объединенного государственного политического управления. Здесь ОГПУ обкатывало многое из того, что позже стало частью системы ГУЛАГа³¹.

Что было «изобретено» на Соловках? Использование труда заключенных, жестокие методы наказания, включая психологическое давление и унижение. Проходило апробацию и многое другое – режим охраны, быт и питание, система конвоирования. Появилась и еще одна специфическая практика: на работу в администрацию назначались сотрудники ОГПУ, совершившие уголовные преступления. После приговора, а бывало и без него, в качестве своеобразной штрафной санкции их переводили служить в лагеря. Новации потом закреплялись во внутренних документах ОГПУ.

Глава вторая. Лаборатория Соловки

В переписке Шибанова с Дегтярёвым царствует флора – предмет совместной заботы двух заключенных. Куда сложнее отыскать намеки на то, что в действительности происходило в это время в лагере.

В начале мая 1930 года специальная комиссия под руководством заместителя начальника Административноорганизационного управления ОГПУ Алексея Шанина, обследовавшая Соловецкий лагерь, охарактеризует его руководство одной фразой: «Система произвола и полного разложения»³².

Взяточничество и вымогательство, избиения, изнасилования женщин и убийства заключенных, которые потом фиксировались в статистике под видом побегов, – это реалии, в которых жил Соловецкий лагерь. Шанин описывает изощренные издевательства над заключенными.

4. Заключение в… холодные небольшие дощатые пристройки, в которых заключенные в зимнее время в одном белье выдерживались по несколько часов. Есть случаи смерти от замерзания.

<..>

9. Заставляли заключенных переливать руками воду из проруби в прорубь.

10. Посадка заключенных в одном белье в карцер, представляющий собой яму высотой не более метра, потолок и пол которой выстланы колючими сучьями. Заключенный выдерживал не более трех дней и умирал.

11. Так называемые «дельфины», т. е. при проходе заключенных через мост лица из надзора, указывая на того или иного заключенного, кричали «дельфин». Заключенный обязан был бросаться в воду, за неисполнение подвергался избиению и сбрасыванию в воду³³.

Мог ли Дегтярёв не знать, что происходит? Если знал, мог ли написать об этом своему другу? Стал бы, если бы захотел? Работала цензура: все письма прочитывались, за распространение критической информации можно было получить статью. Комментируя письма заключенных той поры, многие исследователи отмечают, что крайняя жестокость на Соловках – как прилив и отлив – то накатывала волной, а то и отступала. В разные годы ситуация могла различаться кардинально.

* * *

Зима 2021 года была невероятно снежной. И долгой. Я помню это, потому что ждала весны как никогда. Я поднимала голову от экрана компьютера и смотрела на хлопья снега. Погружалась в работу, а снег все шел и шел часами. За стеклами окон вырастали пушистые белые шапки. Они закрывали мне вид на долговязые березы во дворе московской многоэтажки, где я тогда жила. Березы были окутаны снежным покровом, словно одеялом. По ночам они тревожно качались и скрипели, будто пели. Снега выпало так много, что передвигаться по двору удавалось только по снежным коридорам. Я думала, как они там – березы? Подошла, приложила ухо к стволу и услышала шум, похожий на дыхание спящего. Показалось?

Мой поиск остановился. Письма Дегтярёва так и оставались единственной стоящей находкой. Погрузившись в страшные свидетельства соловецкой лагерной жизни, я начала сомневаться в успешности моей затеи. Так ли важно, каким был Соловецкий дендрарий, если он служил убежищем от реальности? Что я пытаюсь найти?

Глава третья. Человек в красной рубашке

Я набираю в поисковике имя Владимира Дегтярёва. Упоминания следуют одно за другим, одно удивительнее другого. Местами они повторяются, иногда откровенно противоречат друг другу. Из этих фрагментов собирается портрет.

Человек среднего роста, черноволосый и загорелый. Его возраст трудно определить. <..> Он похож на испанца – нос крючком, как у хищной птицы, тонкие губы, выдающийся вперед подбородок. Лоб пересечен несколькими глубокими морщинами. Лицо подвижное, постоянно меняющее выражение. Глаза карие, почти черные. Во взгляде что-то странное: смотрит на вас в упор и в то же время куда-то мимо. Это от того, что один глаз у него вставной.

На нем пламенно-красная блуза, заправленная в коричневые брюки внушительного вида с поношенным кожаным ремнем. На голове белая фетровая шляпа с широкими полями. Обувь – тяжелые башмаки… Он чуть-чуть сутуловат. Голова и шея слегка вытянуты вперед, словно он всматривается. Руки держит так, как будто собирается схватить. Вся его фигура выражает устремленность.

Держится просто. Но все его движения как-то слишком порывисты. И говорит он всегда в повышенном тоне. Когда же особенно увлечется, в его голосе звучат хрипловато-визгливые нотки, напоминающие верещание рассерженной белки. Стремительные фразы сопровождаются всевозможными восклицаниями на русском, испанском, английском и французском языке. Все это делает его речь настолько оживленной, что люди чинного склада не в силах ее выносить. Они считают человека в пламенной рубахе несносным болтуном., чудаком, фантазером, наконец, просто сумасшедшим.

– Кто он такой?

– Мечтатель и практик.

– Как его имя?

– Владимир Николаевич Дегтярёв, но у него есть еще прозвище «Кветцаль»³⁴.

Из воспоминаний Дмитрия Лихачёва:

Этот мужественный человек был невысок, ловок. У него были ковбойские перчатки и ковбойская шляпа. <..> Он был великолепный чудак. Отказывался ходить в [Соловецкий] Кремль пешком. Ему дали козла… Всю дорогу до Кремля (когда ему нужно было туда явиться) он вел козла, но перед Никольскими воротами садился на него верхом и, въезжая, выхватывал из-за раструбов своих перчаток пропуск для предъявления часовому. Почему разрешалась ему вся эта игра – не знаю. Вероятно, «начальству» нравились не только пьяницы, но и чудаки. Он был совершенно честен³⁵.

Александр Солженицын:

Вдруг въезжает через кремлевские ворота какой-то лихой человек верхом на козле, держится со значением, и никто не смеется над ним. Это кто же? Дегтярёв – заведующий Дендрологическим Питомником. Они выращивают экзотические деревья. Здесь, на Соловках.

Так с этого всадника на козле начинается соловецкая фантастика. Зачем же экзотические деревья на Соловках, где простое разумное овощное хозяйство монахов – и то уже загубили, и овощи при конце? А затем экзотические деревья при Полярном круге, что и Соловки, как вся Советская Республика, преображают мир и строят новую жизнь. Но откуда семена., средства? Вот именно: на семена для Дендрологического Питомника деньги есть, нет лишь денег на питание рабочим лесоповала³⁶.

Еще один заключенный Соловков, Михаил Розанов, в своих воспоминаниях указывает на то, что создатель дендрария просто «попал под горячее перо к Солженицыну» – «трепотни разной носилось о нем по лагерю больше, чем Дегтярёв того заслуживал»³⁷.

Многие из легенд были весьма экстравагантного свойства. Взять, к примеру, историю про красную рубашку.

Он (Дегтярёв. – А. К.) сурово урезывал свои скудные потребности, но, когда сельхоз премировал его десятью рублями, он истратил их на «ковбойскую рубашку» – подыскал в УСЛОНовском³⁸ магазине пламенно-красную гераниевого оттенка материю и заказал портному сшить блузу с белым отложным воротником и кожаными обшлагами. Портной работал в пошивочной мастерской, – заказ же был дан частным образом.

Случилось так, что Инспекционно-следственный отдел Управления Соловецких лагерей, узнав о каких-то хищениях в пошивочной мастерской, произвел расследование. Пламенно-красная блуза обратила внимание следователя. Портной показал, что это заказ заключенного Дегтярёва. Владимира Николаевича вызвали. Он доказал, что заказ выполнялся из материи, которую он купил. Необычайный цвет ткани также свидетельствовал, что это не казенный материал. Хищения не было. Портной выполнял частный заказ в сверхурочное время, состава преступления не было, но цвет?! Вот тут между следователем и Дегтярёвым и произошел такой разговор:

Следователь: Вы заказывали эту рубашку?

Дегтярёв: Да, я.

Следователь: Кто же носит красные рубашки?

Дегтярёв: Я буду носить.

Следователь: А для чего именно красную?

Дегтярёв: Во-первых, мне нравится. Во-вторых, чтобы каждый дурак мог за версту меня узнать. И в-третьих, в первый раз слышу, что кому-то не нравится красный цвет!

Ответ был дерзкий, но все обошлось хорошо. Дегтярёв получил свою ковбойскую блузу. Он носил ее не каждый день, а только по одному ему ведомым знаменательным дням. Вскоре он стал известен на острове как «человек в красной рубашке». О ковбойском стиле одеяния знали только немногие³⁹.

Его стремления и поступки были своеобразны, жизненный путь – исключителен. Он выделялся ярким пятном… Ни одной вполне достоверной даты. Ничего из рассказанного им не было записано под свежим впечатлением. Не были заданы вопросы, которые помогли бы полнее узнать события его жизни и лучше его самого⁴⁰.

Это слова о Дегтярёве его друга, заключенного Владимира Зотова. Точнее, пожалуй, о нем не скажет никто.

Я создала на компьютере папку, куда стала методично складывать все свидетельства о Владимире Дегтярёве. Их оказались десятки. Осколки воспоминаний формировали странный калейдоскоп, причудливый переливающийся узор. Они были ослепительно яркими, но упрямо не складывались в единую картину. И оставалась все та же загадка: где здесь правда, а где вымысел?

Вот некоторые выходки и фразы, которые приписывают Дегтярёву.

Выдрессировать безрогого козла – и научить его возить вьюк не хуже ламы.

– Вы ездите на козле?

– Не езжу, а вожу!

Посадить у дороги яблоню – на месте, где стоял монашеский верстовой столб.

– Ей будет здесь хорошо!

Не курить, но хранить в каморке коробку папирос для гостей.

Преобразить часовню, куда отправили на зимовку, разместить железную флюгарку в форме флажка над трубой на крыше, расписать печь в русском стиле, над окнами прибить изображение сирина на райском дереве.

Устроить елку для детей из семей поморских рыбаков: звезды из золотой и серебряной бумаги, конфеты на ниточках, елка и самодельные свечи⁴¹.

Воспоминания и письма – что ж, уже немало. Но я хотела большего. Где искать?

Ответ мне подсказали березы. Те самые долговязые березы во дворе московской многоэтажки. Весна медленно подступала, и снег уходил, оставляя темные островки земли, день за днем, прогалина за прогалиной. Это натолкнуло меня на мысль о временах, когда многоэтажка была новостройкой, а березы едва дотягивались до окон первого этажа. Живы ли те, кто посадил эти деревья, смотрят ли они, так же как я сейчас, на эти березы из окон? Растения всегда остаются, врастают, свидетельствуют. А что, если мне нужно искать по-другому, следовать за растениями? Их корни уходят глубже времени. Такой путь когда-то выбрал мой герой, и я повторю его.

Глава четвертая. Дендрарий

В лагере заключенный Владимир Дегтярёв был звероловом, подручным на гончарном заводе, рабочим соловецкой узкоколейки, помощником огородника и цветовода. В 1927 году он получает от лагерного начальства задание – организовать питомник для растений. Отныне его должность – садовод, заведующий дендрологическим питомником на Зелёных озерах, его работа – акклиматизация растений.

Так встречаются заключенные Сергей Шибанов и Владимир Дегтярёв – Квазинд и Американец. Этим двоим поручено обосноваться в лесной глуши. На берегу большого Зелёного озера они строят землянку.

«Два романтика встретились на Соловках: один – умудренный опытом, другой – впервые столкнувшийся с жестокой действительностью», – так эту встречу позже опишет Шибанов. Ему на тот момент было двадцать, Дегтярёву – сорок два. Шибанов признается спустя годы: «Гнетущие условия Соловецкого лагеря оказались бессильными против этих двух чудаков, завороженных красотами северной природы, героическим образом поэзии Лонгфелло, индейцев майя, романтикой работы на так называемом Зелёноозерском строительстве»⁴².

Квазинд и Американец работали вместе полтора года, потом Шибанова сослали в Сибирь и Дегтярёв остался один. К этому времени он отбыл лишь половину своего десятилетнего срока.

Вернемся к первому письму, которое Квазинд получил от своего друга. Учитывая, как много обстоятельств соловецкой жизни там описано, стоит привести и его вторую часть.

Если Вы часто вспоминаете часовню со стрельчатыми окнами, то и все панно в ней, от грибов до пиногоров, напоминают мне Квазинда, а на Зелёных озерах, стоит мне даже не дойти до питомника, как уже есть память о Вас – мостик, гордо хранящий идею закладки культуры на Зелёных озерах, а рядом с ним, перейдя его, где проложена тропа к «ключу Квазинда», у стока из Второго Зелёного озера к озеру Лопустному, я проектирую построить баню, но не безобразную, а баню в культурном смысле слова, чтобы было и тепло, и не дуло, и не грязно. Снаружи она будет иметь подобающий вид, не нарушающий общего единства, а сток будет на низ, к болоту, и таким образом вода в озере будет всегда чистой.

Землянку я всё же решил достроить в это лето, хотя у меня уже нет дяди Тимоши – он I ноября освободился по амнистии и уже дома в кругу своих; он писал мне из Екатеринослава⁴³ и просил передать привет Вам. Дядю Тимошу мне заменили очень работящим киевским хлопцем Онищенко, коего я именую «паном Данилой». Если бы были еще Вы или дядя Тимофей, то конечно дела шли бы гораздо быстрее.

Начальник УСЛОНа Ф. И. Эйхмане⁴⁴ приказал СПОКХу (Сол. под/отд. комм. хоз.)⁴⁵ построить «мне» (то есть для дендрологического питомника) избушку зимнюю на два человека, и она уже вчерне готова: размером три на две сажени, расположена у самой линии забора с северной стороны питомника на горке, с видом на озеро, то есть между питомником и щелью-дорогой, соединяющей Второе Зелёное озеро с Большим, поняли? Очень импозантно! Надо будет после снять ее и послать карточку Вам. У берега «Сусквеганны» я нашел в этом году белую лилию, кою посадил еще в 1926 году; на ней уже были плавающие листья надводной формы, следовательно, надо ждать в этом году цветения – посмотрим!

Мнение Юрканского о Зелёных озерах не единственное в этом роде – все, кто бы ни побывал в этой местности, остаются довольными, даже Лавровский⁴⁶ и тот в этом году сказал: «Да, здесь хорошо!» И даже высказывал мысль о том, чтоб построить тут себе дачу, но я привел ему его же слова прошлого года, когда он говорил, что «большего дурака, чем я, и худшего места, чем Зелёные озера на Соловках, нет», на что он дипломатично промолчал. Разговор был в присутствии отца Ионафана и моих сотрудников, словом, картинно!

«Страна Понима» еще мало известна соловчанам, но я нашел там такие места, что вероятно художники не устоят… Ведь жена одного заключенного, художница, побывавшая с мужем на нашей «Сусквеганна ривер», определенно заявила, что по красоте это место нечто «абсолютное», а сама она киевлянка, бывала и в Крыму, и на Кавказе. Не угодно ли Вам? Недурно?!

Я мечтаю сделать альбом из специальных видов Зелёноозерской станции., и это будет стандарт красоты Соловков, в этом я убежден, об этом я говорил с ученым секретарем СОКа Н. Н. Виноградовым⁴⁷. Он одобряет и рекомендует переговорить по этому вопросу с председателем СОКа, начальником УСЛОНа, и это будет безусловный плюс для СОКа, тогда и Вы, как соучастник создания дендрологического питомника, или, как Вы и я выражаемся, «клондайкского строительства» (вернее «Зелёноозерского поселения – Гринлейк буилдинг»), получите экземпляр, так как – повторяю – начало всего дороже и в нем-то участвовал Мощный Квазинд. Не горюйте, дорогой, время все регулирует, и мне кажется, что при текущих условиях Вы сможете повидать еще Зелёные озера как вольный человек и орнитолог, так как ведь я-то вовсе далек от мысли покидать так скоро Зелёные озера. Я начинаю даже жалеть, что пять лет уже почти прошли, но все эти предварительные (не подлежащие «зачету») годы, в течение которых мне удалось расшатать преграды к Зелёным озерам; вот где может быть истинно досадно, и всё же я надеюсь, что оставшиеся пять лет мне не придется пропустить столько глупо, как первые. Главное утешение, что в центре считают нашу работу важной в государственном смысле, а это меня окрыляет. Профессор Палибин, по последним сведениям, готовит нам большую коллекцию дендрологического материала вплоть до Саликсов – ив, и я расчистил уже болото у Реболды, помните, идя от Реболды, у столба № 200 на 14-й версте вправо от дороги; там выходит площадь в 300 квадратных саженей, и я жду весны, чтобы засадить все это пространство под иву, для натурализации специальных сортов из питомника Главного ботанического сада.

Конечно, в «Гайавате» нет указаний на амплуа Квазинда в форме пожарного, но ведь там есть некоторый намек на это – очевидно произошел бы большой лесной пожар, если бы не Квазинд, раскидавший цикуты с берега реки, под которые засел его батюшка, закурив калюмет – трубку мира, помните?⁴⁸ Это, пожалуй, можно отнести к работам Квазинда именно в параллели с Вашими – и здесь выход! Ведь американцы говорят, что нет того положения, из которого нельзя выйти, – вот и Вам здесь выход. Далее, находясь пожарным., у Вас также есть свободный выход из положения сидки «под цикутами», как то обеспечил себе Квазинд в «Гайавате».

Сибири не бойтесь. Сусквеганский Квазинд там не пропадет, если даже Шингебис мог есть рыбу под вой Кабибонокки!⁴⁹ Словом, Лонгфелло с его неугасимым светочем «Гайаватой» будет всюду и Вам спутником надежным. Я надеюсь, что Вы не забудете временами писать о себе и, если представится к тому возможность, – переслать мне сюда для наших очаровательных Зелёных озер, что найдете из подходящих в смысле семян, корневищ или луковиц из мест Ваших будущих пребываний. Я же готовлю и буду готовить и дальше сортовые земли, что для акклиматизации весьма важно и на что возлагаю большие надежды в смысле удач по опытам. Лет через десять Зелёные озера узнаете разве что Вы, так как подлесок весь будет пестреть разнородным цветущим ковром.

Зимую я еще в Реболде, нас двое, я и Онищенко; я сплю у стола (письм.), Онищенко на Вашем месте. Между нами на полочке прилажен биосадский самовар, остальное убрано в стиль чистой комнаты. Пока «какао по-мексикански» не пью, так как туго с молоком и «кон чурос», белой муки нет, а лепешки тетушки Хлои иногда печем, но из черной муки. Хотя, ведь тетушка Хлоя была негритянка, и это ей более ко двору, чем печь из белой! Продолжаю драму с Бэбом и мистером Коттенвудом, понемногу всплывает из пучин времен древний блеск майев Анагуака и Гватемалы!..

Козлик весит около 100 кг и работает за лошадиные силы. Видите, дорогой, какого я себе коня выездил!

Жму руку!

Американец (В. Дегтярёв)⁵⁰.

Глава пятая. Leontopodium palibinianum

Мое решение перестать искать свидетельства людей и довериться растениям не было спонтанным или случайным. В самом начале я, как и полагается, одно за другим, собирала все имена, которые называл Владимир Дегтярёв в переписке с Шибановым.

Тогда казалось: вот оно, простое решение. Я найду новые свидетельства, дополнив картинку, которую создали воспоминания этих людей.

Список получился бесконечным. В него вошли заключенные и надзиратели, ученые ботанического сада и знакомые Дегтярёва из прошлого. Были и официальные институции, одним словом, все, до кого я могла дотянуться письмом, запросом, звонком. Я ждала весны в бесконечно снежной Москве и, как паук, плела свою сеть, отправляла запросы и терпеливо ждала ответов.

Только ответов не было.

Совсем другое дело – сады. Природные объекты, питомники, дендрарии – как ни назови. Постепенно из писем и воспоминаний начал проступать любопытный сюжет, и я поняла, что Соловецкий дендрарий не был единствен-

ным проектом Дегтярёва. Я и раньше подозревала: то, в чем проступает характер, не исчезает.

Среди упоминаний, полумифических, появлялись очертания, пока еще очень размытые, некоего сада, который Дегтярёв создал в Петрограде – городе, где он родился. И даже более того, получалось, что создание сада и привело моего героя в лагерь. Этой линии не хватало конкретики, но ее абсурдность и экстравагантность увлекала.

Другой сад – несколько природных проектов, которые Дегтярёв пытался реализовать во время путешествия по Латинской Америке, еще до революции. Биостанция, дендрарий – в источниках они упоминались по-разному, суть была одна: Дегтярёв странствовал по миру в поисках растений. И в поисках места, где он мог бы создать свой сад. И на этом пути ему не могло не встретиться союзников.

В письме к другу Дегтярёв упоминает профессора Ивана Владимировича Палибина, который явно оказывал поддержку дендрарию. Скажем больше: этому ученому принадлежала идея создания лагерного питомника, но, в отличие от Дегтярёва, он никогда не был в заключении.

Скажите, а вы знаете, как выглядят эдельвейсы альпийские? Мне казалось, что я знала, пока не увидела их на самом деле. Так вот они напоминают мягкую лапку льва – от того и получили свое латинское наименование⁵¹. Привычное уху «эдельвейс» – «благородный белый» – происходит из немецкого. Эдельвейс здесь нужен вовсе не как отступление, он ведет нас прямиком к ученому-ботанику Ивану Палибину.

Leontopodium palibinianum Beauverd – не заклинание, а эдельвейс Палибина, эдельвейс сибирский, названный так в честь ученого. Встречается он в горных и степных районах Сибири, Монголии, Маньчжурии и Кореи. В свое время профессор Палибин побывал везде, где произрастали удивительные и редкие растения.

История Палибина началась в Тифлисе, где он родился в семье военного в 1872 году. Мне удалось найти его портрет: на нас смотрит человек с удивительно мягким взглядом. Сначала Палибин идет по стопам отца и поступает в кадетский корпус, но позже меняет траекторию: в двадцать три года приступает к учебе в Императорском Ботаническом саду в Санкт-Петербурге. Тридцатилетним отправляется в Женевский университет, а через десять лет возвращается и работает в Санкт-Петербургском ботаническом саду, в 1915 году становится директором Батумского ботанического сада. С 1923 года снова в Ленинграде, где возглавляет Ботанический сад и музей.

В Санкт-Петербургском филиале Архива РАН хранятся документы Ивана Палибина, которые проливают свет на обстоятельства появления Соловецкого дендрария⁵². В их числе письма, которые заключенный Владимир Дегтярёв отправлял Палибину из лагеря.

Среди документов есть номер газеты «Новые Соловки» от 5 сентября 1926 года⁵³. В заметке под заголовком «Беседа с проф. Палибиным» речь идет о цели визита ученого в лагерь. Среди прочего, упомянуто «более пуда литературы», который ему удалось доставить соловецким ученым, а также инициатива восстановления лагерной биологической станции, при условии ее поддержки Академией наук.

Тогда же появился замысел создать питомник растений на Зелёном озере. В архиве обнаружился набросок документа от 8 сентября 1926 года под названием «Зелёное озеро как агрокультурный район Соловецкого острова», в котором Палибин последовательно развивает мысль о том, что именно здесь должен появиться питомник: «…из числа холмистых районов острова лишь район Зелёных озер, несмотря на свою удаленность (около 12 верст⁵⁴ от Кремля), является исключительно благоприятным для указанных целей»⁵⁵.

Итак, в этом месте, максимально удаленном от ока соловецких начальников, должен появиться питомник. Разрастающемуся лагерю нужно себя кормить.

В статье это звучит, правда, несколько иначе:

Широкая постановка предприятий УСЛОНа с полной очевидностью показывает, что современные условия жизни и хозяйства требуют иной планировки полевых культур, чем та, которая удовлетворяла экономику монастыря, жившего, как известно, исключительно привозными продуктами потребления⁵⁶.

Дальше Палибин заключает: необходимо найти условия, в которых эти опыты дали бы оптимальный результат. Отдельно он несколько раз подчеркивает красоту выбранного под питомник участка, хотя, казалось бы, на успех агрономического дела этот фактор повлиять не должен.

Три озера, лежащих вблизи друг от друга среди Зелёных холмов, обильно покрытых почвенным слоем под сенью могучих деревьев, окружающих озера, открывают широкий просмотр для сельскохозяйственных начинаний местного агрономического дела. Здесь нет недостатка в подходящих условиях для устройства оранжереи, парников, участков лекарственных растений и обширных полевых культур⁵⁷.

Логика другая – спасти. И не только будущих сотрудников питомника.

Растущая громада лагеря посягала на природу. В эти годы особенно острой стала проблема хищнической вырубки леса на Соловках. Как отмечают исследователи, самыми массовыми работами в Соловецком лагере тогда были лесозаготовки. Лагерное начальство выполняло сразу две задачи: получало немалую прибыль и решало вопрос обогрева лагерных предприятий и жилых помещений.

В 1927 году на материке заключенные Соловецкого лагеря заготовили и вывезли 120 тысяч бревен, на Соловецких островах за этот и следующий год – 16222 штук⁵⁸. В 1927–1928 годах УСЛОН получил от лесозаготовок доход более 1,4 миллиона рублей⁵⁹. Такая сумма могла бы на два года обеспечить доходами 1079 советских рабочих⁶⁰. В 1926 году ежедневно на заготовках трудились в среднем 500 заключенных – то есть в два раза меньшее число, бесплатно и принудительно⁶¹.

Лес рубили массированно – для заготовки дров, бревен, телефонных столбов, древесного угля. В конце концов, последствия вырубок стали очевидны даже лагерному начальству. На Соловках появляются питомники ценных хвойных пород, ими планировалось заменить вырубленный лес. Именно в это время на Зелёных озерах создается дендропитомник. В 1930 году на архипелаге рубка растущего леса и вовсе приостановлена, начинается ревизия.

Версия статьи из архива содержит правки, которые Палибин вносил по ходу работы над текстом. Их цель – убедить, придать больше веса инициативе, обосновать. Позже этот текст станет статьей для лагерного журнала, а питомник – убежищем, которое спасет его создателей от лагерных реалий. На время.

Создатели дендрария жили «сами по себе», вдали от людей и начальства. Но они работали «как каторжные», с рассвета до сумерек. За продовольствием ходили в монастырский Кремль, а это почти тринадцать километров⁶².

Мы точно знаем, что интерес к происходящему на Зелёном озере Палибин сохранял до конца существования питомника. В мае 1927 года из Ленинградского ботанического сада приходят посылки с растениями – всего 96 сортов, 208 экземпляров⁶³; позже профессор лично привозит в питомник ростки розовых кустов, саженцы кленов и сосен.

Среди материалов, которые ученый-ботаник Палибин получил из лагеря, нахожу страницу из «Новых Соловков». Цепляюсь глазом за «Фельетон о днях нашей жизни» – удивительный по настроению текст.

У нас свои соловецкие дни.

Своя соловецкая злоба дня.

Пусть людям с материка наша «злоба» мнится окавыченной, маленькой, смешной и глубоко провинциальной.

Пусть!

Мы дорожим нашей злобой дня, мы жуем с аппетитом наши соловецкие новости; мы страдаем от наших соловецких неудач, и мы гордо голову подъемлем – в надежде славы и добра, соловецкой надежде, соловецкой славы, соловецкого добра.

Ах, не смейтесь, пожалуйста, над нашей ограниченностью. Не жалейте нас, брошенных на блюде острова. Не изображайте нас как жителей уездного города Соловко-кокшайска. Не подумайте, что история новых Соловков есть история села Горюхина.

Нет!

Правда: «В столице шум, гремят витии., идет словесная война»; но у нас совсем не «тишина», совсем не запустение. У нас тоже шум, тоже война. И не только словесная, но и рукопашная.

Рабочая пора вооружила всех. Все с топорами, лопатами, граблями. Бурлит, кипит Соловецкий муравейник.

Покрывают белилами старческие щеки древнего монастыря. Накладывают железные заплаты на скрючившиеся от ветров времени крыши. Все в напряжении. Голоса ленивого протеста тонут в шуме рабочих слов.

Скорее, скорее, скорее!

Время дорого. Промедление… стыду подобно.

Торф. Кирпичики. Кожзавод.

Три кита нашей соловецкой юмористики.

Если куплетист желает иметь успех, он должен во что бы то ни стало просклонять:

– Торф. Кирпичики. Кожзавод.

Выговорит и улыбкой трепещет зал.

– Помилуйте: злоба дня!

А если ко всему этому прибавить

– ударник,

энтузиазм «публики» не поддается описанию.

Мы привыкли легко переносить «превратности судьбы», и пусть от кирпичиков и торфа у нас ноет спина и руки. Пусть!

Вечерами мы смеемся весело и беззаботно над всем. Над собой, над судьбой, над «непорядками»⁶⁴.

Но не стоит читать лагерную прессу буквально. За призывом к рукопашной борьбе, ударничеству и беззаботным смехом над ноющей спиной проступают очертания зловещего перелома. Он происходит именно в эти годы, на Соловках. Создавая новый тип мест заключения, руководство страны одновременно проводило испытание и новой «антибуржуазной» прогрессивной системы наказания – принудительного труда.

Позднее, при создании других лагерей, на соловецкий опыт будут ссылаться, он станет «передовым». Со второй половины 1930-х практику принудительного труда внедрят на предприятиях ГУЛАГа по всей стране.

Глава шестая. В царстве Северного Ветра

 
В ледяных горах, в пустыне,
В царстве кролика, Вабассо,
В царстве вечной снежной вьюги,
Обитал Кабибонокка.
Это он осенней ночью
Разрисовывает листья
Краской желтой и багряной,
Это он приносит вьюги,
По лесам шипит и свищет,
Покрывает льдом озера,
Гонит чаек острокрылых,
Гонит цаплю и баклана
В камыши, в морские бухты,
В гнезда их на теплом юге.
 
 
Вышел раз Кабибонокка
Из своих чертогов снежных
Меж горами ледяными,
Устремился с воем к югу
По замерзшим, белым тундрам.
И, осыпанные снегом,
Волоса его – рекою,
Черной, зимнею рекою
По земле за ним струились.
 
 
В тростниках, среди осоки,
На замерзших, белых тундрах
Жил там Шингебис, морянка.
Одиноко в белых тундрах
Проводил он зиму эту:
Братья Шингебиса были
В теплых странах Шавондази.
 
 
И вскричалКабибонокка
В лютом гневе: «Кто дерзает
Презирать Кабибонокку?
Кто осмелился остаться
В царстве Северного Ветра,
Если Вава и Шух-шух-га,
Если дикий гусь и цапля
Уж давно на юг умчались?
Я пойду к его вигваму,
Я очаг его разрушу!»
 
 
И пришел во мраке ночи
Ко врагу Кабибонокка.
Он намел сугробы снега,
Завывал в трубе вигвама,
Потрясал его свирепо,
Рвал дверные занавески.
Шингебис не испугался,
Шингебис его не слушал!
В очаге его играло
Пламя яркое, и рыбу
Ел он с песнями и смехом.
 
 
Ворвался тогда в жилище
Дикий, злой Кабибонокка;
Шингебис от стужи вздрогнул
В ледяном его дыханьи,
Но по-прежнему смеялся,
Но по-прежнему пел громко;
Он костер поправил только,
Чтоб костер горел светлее,
Чтоб кидало пламя искры.
 
 
И с чела Кабибонокки,
С кос его в снегу холодном
Стали падать капли пота,
Как весною каплет с крыши
Иль с ветвей болиголова.
Побежденный этим жаром,
Раздраженный этим пеньем,
Он вскочил и из вигвама
В поле бросился, шагая
По рекам, и по озерам:
На борьбу над белой тундрой
Вызывал врага коварно.
 
 
Но без страха, без боязни
Вышел Шингебис на битву;
До рассвета он боролся
С Ветром Северным над тундрой,
До утра когтями бился
Шингебис с Кабибоноккой.
И без сил Кабибонокка
Отступил в свои владенья,
Со стыдом бежал по тундрам
В царство кролика, Вабассо,
А за ним всё раздавались
Хохот, песни и насмешки.
 

Лонгфелло. Песнь о Гайавате

Перевод И. А. Бунина (1918)

У переписки друзей – заключенного Дегтярёва и ссыльного Шибанова – есть еще один слой: отсылки к поэме Генри Уодсворта Лонгфелло «Песнь о Гайавате». Удивительно, но эта книга прошла с героями нашей истории через все заключение вовсе не в метафорическом смысле.

Книги – глоток свободы в лагере. Поэму Лонгфелло в Соловецкий лагерь привезли заключенные-скауты, и это неудивительно: для их поколения, увлеченного игрой в индейцев, книга была настольной.

Главным героем Лонгфелло выбрал легендарного вождя, но образ этот собирательный. По словам самого автора, эта история «о человеке чудесного происхождения», посланном к людям для того, чтобы «расчистить реки, леса и рыболовные места и научить народы мирным искусствам. У разных племен он был известен под разными именами: Michabou, Chiabo, Manabozo, Farenaywagon и Hiawatha, что значит – пророк, учитель»⁶⁵.

Много лет заключенные передавали книгу из рук в руки, пока, наконец, она не вернулась на волю вместе с ее очередным владельцем.

Как так получилось? Об этом феномене пишет биофизик, историк советской науки Симон Шноль:

Великий русский поэт Иван Бунин перевел на русский язык «Песнь о Гайавате» Лонгфелло. Так перевел, что сохранилась не просто поэзия, но и музыка этой поэмы. Это было волшебство. Эта музыка звучала в душах российских мальчиков и девочек потом многие годы. До старости. Эта внутренняя музыка помогала некоторым из них пережить ужасы и тяготы последовавших страшных лет.

Этому нет рационального объяснения. В самом деле, как могут облегчить жизнь узников тюрем звучащие в душе строки о подвигах Гайаваты·, о том, как строил он пирогу, как дружил с могучим Квазиндом?⁶⁶

По воспоминаниям заключенных, в лагере Дегтярёв часто цитировал поэму. Не отрываясь от работы, он сыпал восклицаниями, присловиями и поговорками на всех языках, но особенно частыми были цитаты из «Песни о Гайавате».

«Мы спрячемся от холода в землю! Вы думаете, нас зима упестает? Шингебис не испугался!» – один из примеров, который упоминает Зотов⁶⁷. Увлечение Дегтярёва этой книгой было известно многим заключенным, и некоторые из них даже приветствовали создателя дендрария словами: «Здравствуй, белка Аджидомо⁶⁸!»

Действие поэмы происходит «в стране оджибуэев, на южном берегу Верхнего Озера, между Живописными Скалами и Великими Песками»⁶⁹. Здесь начинается история Гайаваты.

Его мать умирает при родах, а отец, могучий западный ветер Меджекевис бросает сына. Владыка Жизни закуривает трубку мира и призывает все индейские племена закончить кровопролитие и жить в мире. Охотник Гайавата становится проводником этого послания. Он поразит гигантского медведя Мише-Мокву, принесет людям маис и создаст письменность – память, которая позволит народам хранить свою историю.

Позже он вступит в битву с собственным отцом – богом ветра, олицетворяющим разрушительную мощь природы, и поразит его. Победа эта, впрочем, не заканчивается уничтожением. Отношения человека и природы – борьба, взаимное утверждение и равновесие, но не гибель. За триумфами следуют испытания. Гайавата теряет друга Квазинда, убитого завистливыми духами, его возлюбленная – чужестранка из другого племени – умирает в зимние холода.

Гайавата отправляется в царство духов, Селения Блаженных, минуя печальную реку и Серебряные Озера. Оттуда он приносит новый обряд прощания огнем – четыре дня и четыре ночи горит погребальный костер у могилы его возлюбленной. Гайавата предсказывает приход чужеземцев с востока и новые времена. Увидев в этом волю Великого Духа, он призывает своих людей встречать их как братьев – миром. Тем временем его собственный путь подходит к концу. Повторяя траекторию заходящего солнца, он на пироге уплывает в Страну Понима.

Если внимательно перечитать переписку заключенных, можно найти некоторые параллели между этими двумя мирами. Два друга живут на берегу большой воды. Герой теряет друга так же, как Гайавата – Квазинда. Но что еще интересней: Страна Понима – царство мертвых.

Место действия переписки – лагерь.

Глава седьмая. Перерывы в навигации

Фоном для переписки служат страшные страницы соловецкой лагерной жизни 1929–1930-х годов, которые стали известны много позже, благодаря свидетельствам бывших заключенных лагеря. Все началось с побегов. «От соловецких беглецов (бежали из отделений Соллагеря на материке и пешком в Финляндию, и на кораблях, возивших лес) на Западе распространились слухи о чрезвычайной жестокости на наших лесозаготовках», – пишет Дмитрий Лихачёв.

По некоторым сведениям, западные страны рассматривали вопрос о том, чтобы прекратить закупку леса у Советского Союза. Летом 1929 года на Соловки приехал писатель Максим Горький. Миссия его заключалась в том, чтобы успокоить международную общественность, и он это сделал. Поставки леса возобновились.

По воспоминаниям Лихачёва, ждали Горького с нетерпением. За день или два до приезда писателя по пути следования высокого гостя воткнули срубленные в лесу елки – для декорации. Из лагеря на время часть заключенных отправили жить в соловецкие леса – надо было разгрузить нары, персоналу в лазарете выдали чистые халаты.

Горький побывал в бараках и карцере. Карцер, правда, тоже преобразили по случаю проверки: по центру поставили стол и положили газеты, которые во время визита писателя должны были читать заключенные – оставили, разумеется, тех, кто имел более или менее здоровый вид. Горький поднялся в карцер и, подойдя к одному из читавших, перевернул газету, тот демонстративно держал ее вверх ногами.

Последствия приезда Горького в лагерь были, но совсем не те, что ожидались. После отъезда писателя начались хаотичные аресты, выявленные непорядки в лагере попытались свалить на самих заключенных. Оба карцера – на Секирной горе и в Кремле – заполнили людьми⁷⁰.

К концу 1929 года на острове вспыхнула вторая эпидемия тифа. Камеры, в которых появлялись больные, запирали до тех пор, пока в них все не умирали. Театр закрыли: там вповалку лежали больные из общих рот. С ноября 1929 года в четырех точках лагеря начались расстрелы, убитых списывали как умерших от болезней.

Могилы были вырыты за день до расстрела. Расстреливали пьяные палачи. Одна пуля – один человек. Многих закопали живыми, слабо присыпав землей. Утром земля над ямой еще шевелилась…

Заключенные считали число партий, отправляемых на расстрел, по вою лагерного пса Блека и стрельбе из наганов. Пес убежал в лес – не захотел больше жить с людьми⁷¹.

Переписка Шибанова и Дегтярёва становится иной. С каждым новым посланием паузы становятся всё длинней. Страшней. Многозначительней. Раз за разом Дегтярёв извиняется за перерыв в переписке. Письма приходят пачками. «Перерывы в навигации» – читаем мы в его письме. «Цензура, изоляция, моральное давление» – видим между строк.

Если в первых посланиях много топонимов и наименований растений, то письма этой страшной поры – отчетливо иные. Они более абстрактны, но по-прежнему наполнены светом. Дегтярёв, как и раньше, пытается по мере сил поддержать друга. Насколько это вообще возможно. Пространство для слов сужается. Получить письмо, открытку – само по себе послание. Значит, жив. По крайней мере, на момент отправки.

Почтовая карточка

Куда: Уральской области, Тобольского округа, Сургутского района, дер. Пилюгино.

Сергею Владимировичу Шибанову.

Отправитель: заключенный Дегтярёв Владимир Николаевич, АКССР, г. Кемь, УСЛОН.

Почтовый штамп: г. Кемь – 7/1–30 г.

Почтовый штамп: г. Сургут – 25/1–30 г.

Соловки, 9 декабря 1929 года

Дорогой Квазинд!

Простите, что так долго не отвечал на Ваши оба письма от 7 сентября и 8 октября сего года; оба получил. Прочувствовал Ваше прозябание и мысленно все время с Вами, хотя не мог никак Вам написать – был не здоров, и когда поправлюсь, надеюсь, опишу все подробно о моем житье и работе на Зелёных озерах. А Вы пишите, не считаясь с моими письмами.

В этом году был профессор Палибин и установил 80 сортов деревьев для Севера из числа нашей коллекции 1927 года. Ныне у меня много работы с привезенными им малиной и клубникой.

Заложил новые школки как хвойных, так и лиственных пород. Часто вспоминаю Вас. Жить пока приходится в Реболде, но дом, наконец, окончен. Козел работает вовсю. Шлю свой душевный привет с Гитчи-Гюми.

Жму руку. Пишите. В. Д.⁷²

Глава восьмая. Река времени

К этому времени Сергей Шибанов находился уже далеко от Соловецкого лагеря. Послания своему другу он писал из избы промысловика, расположенной на самой окраине деревни Пилюгино, что в 40 километрах от Сургута по Оби. Его путь был долгим – из Соловков, под конвоем, добирались месяц. Сначала в столыпинском вагоне до Урала, потом пересылка в Свердловске и Тюмени, оттуда на пароходе под Сургут, до пристани Черный Мыс.

Но еще дольше шли письма, которые друзья отправляли друг другу. Между ними – неизменно недели беспокойного ожидания. Предсказать, что случится за эти месяцы, не мог никто.

Нам неизвестно, что писал Сергей Шибанов. Письма всегда остаются у того, кому были отправлены, они покидают нас, отправляясь в собственное путешествие и больше нам не принадлежат. О жизни Шибанова мы знаем благодаря воспоминаниям, которые он оставит позже, когда подойдут к концу и лагерное заключение, и ссылка.

В воспоминаниях Шибанова Сургут того времени – небольшой деревянный городок. «Улицы, заросшие зеленой травой, деревянные тротуары, – пишет он. – Единственное каменное здание – старинный белокаменный собор, живописно расположенный на высоком песчаном берегу над поймой».

На пристани прибывших выстроили на берегу и после короткой переклички отпустили устраиваться. Свободой эта новая жизнь не была: ссыльных обязывали приходить раз в неделю и отмечаться у местного начальства. Вскоре нашлась первая работа – заготавливать дрова для пароходов (валить сосны, распиливать и складывать их в штабеля).

Позже надсмотрщики разделили ссыльных по двойкам и отправили по разным деревням. Шибанов с товарищем оказались в деревне Пилюгино. Там они сняли комнату в двухэтажной избе у пожилого охотника-промысловика, доброжелательного и приветливого. Он стал для них проводником в новый мир промысловой охоты. Шибанов учился ловить куропаток и горностаев, строить хитроумные ловушки, так как огнестрельного оружия ссыльным иметь не разрешалось.

На обход он отправлялся в сшитом из шкур костюме. В этом меховом одеянии он был похож на индейца. На Квазинда.

Не успели они обустроиться, как в деревню, где, помимо Шибанова, жили еще десятка два ссыльных, приехал уполномоченный ОГПУ. «Надо было рассредоточить ссыльных, разбросать их поодиночке, чтобы меньше общались между собой», – вспоминает Шибанов. Квазинд оказался в Романовской Половинке, в 17 километрах от Пилюгино. Романовские их приняли хорошо, называли «робятами» и старались помочь. Ссыльные построили избушку глубоко в лесу, ближе к ловушкам⁷³.

Там Шибанов получил новое письмо из Соловецкого дендрария.

Письмо № 2

Соловки, 30 апреля 1930 года

На первой странице сверху – карандашный рисунок берега Зелёного озера.

Подпись под рисунком: «„Сусквеганна ривер“ (по памяти). На берегу огородочка – питомник хвойных – Америка: туи, серебристая елка, этс».

Дорогой Квазинд!

Все Ваши письма я получил еще до закрытия навигации (поздно осенью) и отвечал Вам в Сургут и Пилюгино, вероятно открытки где-нибудь застряли? О Вашем долгом путешествии я слыхал уже из первого Вашего письма; далее, о Ваших лесных заготовках (с чубаровцами) и так далее – рыбной ловле, ухе из налимов – так что не думайте, что я о Вас в потемках – но с письмами беда, например, из Ленинграда от родных я получал письма еще полгода назад, когда и Ваши открытки, и затем на полгода молчок, а вот 15 апреля всё вдруг получил, от Вас (письмо от 28 января сего года) и от своих за декабрь и январь всё в куче… Вы правы, говоря, что со временем в памяти остается больше приятных воспоминаний о прошлом, чем плохих – это совершенно верно. В своей жизни я это тоже замечал постоянно. В этом отношении «река времен» ничего размыть не может; возьмите записки путешественников, и Вы всегда найдете перевес в сторону плюсов, а не минусов в их работе.

Поздравляю Вас как с минувшим праздником, так и с новой специальностью; я рад за Вас, что этим Вы себе облегчите немного жизнь. Напишите мне подробно о рыбе в Оби (кроме стерлядей и налимов). Я не в курсе дела, какого рода хорошая («красная») рыба имеется там; далее, как у Вас вопрос с продуктами, у нас немного туго; вероятно, сырые продукты все же доступнее и свободнее покупаются? Научитесь коптить рыбу (особенно стерлядь, это тоже будет Вам на руку). Я поговорю с Карлом Густавовичем⁷⁴ о вашем звероловстве – быть может, получите заказ на живого зверя!

Вот спасибо за описание Оби, болот, тайги; молодец Вы, что не поддаетесь унынию; помните, дорогой Квазинд, что только природа и вывезет. У меня пишут родные из Ленинграда, одна там тоска, болезни и печали без конца, грязь, очереди и одно переутомление, во всем. Если бы мне предложили ехать к Вам – я с дорогой душой, в сравнении с тем, если бы мне было предложено появиться в Ленинграде, в описываемую обстановку.

Бодро глядите вперед, пусть зима несколько подгуляла, у Вас для лыж все же снегу достаточно, бегайте и помните, что на воздухе нет таких прелестей, как чахотка, гложущая горожан.

Ваши успехи в индейском искусстве, заготовке разного рода полезных вещей., меня радуют потому, что я чувствую, что Вы душой не старитесь. Я и про себя скажу, что меня, кажется, правильно называли еще в Ленинграде друзья, что я «Бодхисаттва», то есть душа, не стареющая более. Понимать природу, ее суть и круговорот и радоваться ее бытию – гораздо полезнее для морали человека, чем погрязнуть в житейской тине, обрастая обывательщиной. В последнее время я мечтаю свести свои манатки до степени нагрузки на одно ковбойское седло, кое хочу заказать в Совхозе (конечно, через ЭКЧ). Для полной картины Клондайка и Аляски Юкон-ривер и прочее. Конечно, я бы стал изучать диалект Джека Лондона: посудите, вот по-русски – «Зелёноозерское строительство», а на диалекте Джека Лондона – «Гриннляик буильдингс» (Greenlake Buildings), совсем наоборот, да и язык-то нетрудный и всюду пригожий.

Надеюсь, что это письмо до Вас доберется.

О себе писать можно и много, и мало. Эта гнилая зима довела меня до повторной простуды такого сорта, что я лежал большую часть полугодия в постели и даже во второй раз в больнице, а затем, не успев окрепнуть, 8 марта меня хватил сыпняк, и вот до сего дня я в лазарете, где уже хотя и на поправке, но лежу глухой и с ушами, полными гноя, причем уход очень хороший; медсестра ежедневно мне сменяет турунды два раза в день, но течь не прекращается, и я с трудом восстанавливаю слух. Пока что на Зелёных озерах находится мой заместитель; Вы его, вероятно, помните, это отец Константин Диомидович Гриневич⁷⁵. Он при Вас работал в лесничестве (высокийрыжеватый мужчина). Дом окончен (в следующем письме постараюсь Вам его изобразить) – он при самом питомнике, с его северной стороны. I июня 1929 года у нас был профессор Палибин Лично осмотрел питомник и засаженное мной весной прошлого года болото, у Реболды по дороге (знаете, у столбов телефонных за горой), остался доволен питомником; там многое, что уже цвело в этом сезоне, у меня даже цвели китайские розы; по северному берегу у «Сусквеганна ривер» развел ряд школок с довольно большим набором сортов всхода прошлого года. Я отослал почти всё в Ботанический сад, далее в Институт прикладной ботаники новых культур профессора Вавилова в Ленинграде. Там остались всем этим довольны; была проба на вывод морошки из семян – удачна, и из сеянцев 1928 года (ягод земляники, кою я ел в 1927 году, на парниках) я попробовал уже в 1929 году несколько ягод от сеянцев прошлого года! Ввожу многолетники, люпины, мальву, многолетние маки, ирисы и прочее.

Водяная лилия в Большом и Втором Зелёных озерах идет хорошо. Бревна на Вашем мостике пропрели по бокам. Есть баня, конюшня, даже захудалая лошадь у отца Константина, строим избу для рабочих. Землянку я еще не совсем достроил, берег ее для себя – своего отдельного жилья; летом дострою ее. Лодку я принципиально не брал, но плоты имеются.

«Майи» мои пока дремлют на половине, но я допишу и вышлю Вам.

В. Дегтярёв⁷⁶.

«Майи» Дегтярёва – тексты, над которыми он работал в этот момент и потому упомянул в письме другу, – «дремали на половине». Мой поиск рисковал оборваться. Тогда я вернулась к воспоминаниям заключенных. Может, они укажут путь.

Я просматривала записи, и они подтолкнули меня к мысли, которая раньше не приходила в голову. История Дегтярёва не оставляла равнодушным никого, но еще в начале поиска я столкнулась с некоторым недоверием, с довольно стойкой убежденностью некоторых исследователей – и их было немало! – что мои попытки обречены. Дегтярёва никогда не существовало, он плод лагерной фантазии, выдумка, фантом – вот мнение, которое я часто слышала, но с которым я отказывалась соглашаться.

Нагромождение экстравагантных образов, действительно, могло создать впечатление, что Дегтярёв был персонажем, сконструированным коллективной памятью. Но количество свидетельств рождало серьезные сомнения. Самые невероятные упоминания рисовали Дегтярёва редким храбрецом и смельчаком, но главная его черта заключалась в другом – он был дерзким. Выходками и комментариями он бросал вызов; всем своим существованием этот персонаж из воспоминаний (а не реальный Дегтярёв) явно выражал причудливый протест лагерному начальству.

Быть дерзким, непредсказуемым – вот настоящий риск. Персонаж из воспоминаний словно начисто был лишен чувства самосохранения. Страха перед системой, которую так ненавидели заключенные лагеря. И это в пространстве тотальной изоляции, созданной на Соловках самой природой и ставшей оружием усмирения в руках человека.

Почтовая карточка

Уральская область, Тобольский округ, Сургутский район, деревня Романовская Половинка. Сергею Владимировичу Шибанову.

Отправитель: заключенный Дегтярёв Владимир Николаевич.

Почтово-телеграфное отделение «Попов остров» АКССР, остров Соловки, IV отделение СЛОН.

Соловки, 9 сентября 1930 года

Дорогой Квазинд!

После долгого перерыва я наконец получил Ваше письмо от 6. IX сего года – 31 октября здесь. Рад, что, хотя изредка, но все же имею о Вас весточку. Ваше письмо меня весьма радует своим интересным содержанием – особенно по поводу рыболовства в Оби. Все это очень занятно.

Крепитесь и не унывайте, как и я в работах, связанных с моим детищем. Ныне я получил снова из Ленинграда семян дуба с деревьев, посаженных Петром I в указанном городе; клены из Летнего сада в Ленинграде уже второй год прекрасно растут. Ягоды (серую коринку) с ирги я уже ел в этом году на Дендрологическом питомнике. Обо мне не беспокойтесь, в смысле посылки. Буду, конечно, рад попробовать копченой рыбы Вашего приготовления, но, если это сложно, – не трудитесь. Благодарю за описание рыбной ловли на Оби. Где бы Вы ни были – пишите и не забывайте меня. Всякий раз прилагайте свой адрес, мой – как я его пишу на обороте.

Мои «Майи» движутся всё далее, и скоро я постараюсь закончить их, уделить и Вам экземпляр.

Жму руку! В. Д.⁷⁷

Почтовая карточка

Уральская область, Тобольский округ, Сургутский район, деревня Романовская Половинка. Сергею Владимировичу Шибанову.

От заключенного Дегтярёва Владимира Николаевича.

4-е отделение СИКМИТЛ.

Соловки, 27 января 1931 года

Дорогой Квазинд!

Сто лет, как я не писал Вам, дружище! Ну, что поделываете, черкните мне при случае. Я ныне втыкаю по цветам, пока, в надежде снова быть на Зелёных озерах. Думаю, что этим летом буду есть клубнику уже из тех сортов, что прислал мне профессор Палибин весною 1929 года. На Зелёных озерах вместо меня пока действует отец Константин Гриневич, что был в свое время в лесничестве. Там «у меня» уже есть баня и теплица, подстраивается помещение для рабочих и парники. Козел мой в Анзере, стареет и хворает без меня – отслужил бедняга; скоро успокоится, вероятно.

В. Д⁷⁸

Последнее письмо Дегтярёва к Шибанову датировано 27 января 1931 года. В своих воспоминаниях в конце 1970-х годов Шибанов размышляет о судьбе друга с Зелёного озера.

На свои письма я ответа уже не получил и не знал, что подумать. Что-то произошло. Может быть, соловецкая цензура по какой-то причине перестала пропускать письма? А может быть, Владимир Николаевич внезапно умер? <..> Все могло случиться на Соловках, все…⁷⁹

Вернувшись из сибирской ссылки, Сергей Шибанов стал зоологом-охотоведом. В Москву они с женой переехали только после войны. Родственница Шибанова Екатерина Залекер напишет: «В подмосковном доме, где жила семья, хранились вырезанные из дерева индейские „тотемы“ и привезенные с Соловков мхи. Перед центральным крыльцом дома Квазинда появилась „альпийская горка“ – точно такая же, как на Зелёном озере»⁸⁰.

* * *

Сергей Шибанов вновь оказался на Зелёном озере, когда ему исполнилось шестьдесят четыре. Поставил на высоком берегу палатку и сварил в котле уху. Шел 1968 год, он приехал сюда, на место бывшего лагеря, в надежде найти нечто, что напомнит ему о дендрарии. И его друге – Владимире Дегтярёве.

Он обошел озеро, бухты – природа вокруг будто не изменилась. Но на месте питомника обнаружились лишь две лиственницы, кусты шиповника и бадана, да заросшие травой гряды там, где прежде пробивались деревца и кустарники. На месте землянки, которую Квазинд строил вместе с другом, теперь выросла ольха.

Еще раз он увидел Зелёное озеро только семь лет спустя, в 1975 году.

Это был хмурый день, озеро выглядело затаенно. Квазинд обошел его кругом, зная, что едва ли вернется сюда снова. Тогда он сложил руки рупором и крикнул: «Владимир Николаевич, это Квазинд пришел опять!» Ответило эхо, наступила тишина. Шелестел дождь⁸¹.

Искать и не найти. Не знать, жив ли тот, кого ищешь. Потерять близкого навсегда, не по своей вине, не по своей воле. Привычно думать о репрессиях как о волне насилия, уничтожающей жизни на своем пути. Но первое, что она разрушает – нашу связанность друг с другом. И это ничем не восполнить.