Kitobni o'qish: «Истории из пропавшего чемодана. Мифы Лазурного Берега»

© Даншох А, 2025
© Фонд поддержки искусств «Арт-Линия», 2025
От автора
Я попробовала вырастить мифы Лазурного Берега. Я взяла из книг и жизни рассаду. Несколько лет обильно поливала ее культурологическими изысканиями, сплетнями, догадками, домыслами, удобряла раствором воображения. С интересом наблюдала за ростом, неоднократно пропалывала. В этом процессе мне оказали неоценимую помощь Илья Евгеньевич Андронов, профессор МГУ, Аллен и Рене Герра, Фредерика Матиас, семья месье Меж, Юрий Титу, Вероника Тюин, Лоран Ферст, Ольга Шмитт и отель Welcome в лице Фредерика Редерера, Жюльена Балладура и Матта Бояновича.
Настало время собрать урожай…
Предисловие
«Солнечная батарея» Алисы Даншох
Есть люди, обладающие редким даром согревать не только близких, но и дальних, то есть всех, кто оказывается в поле их притяжения, и делать светлее самые заунывные, а порой и совершенно мрачные будни. Носители атома солнца – называл таких Олег Павлович Табаков. И Алиса Даншох – безусловно, из их числа. В душе ее работает поистине неистощимый генератор оптимизма, «топлива», без которого по ухабистой дороге жизни далеко не уедешь, и которого большинству из нас катастрофически не хватает. Драма в том, что источников, из которых можно было бы черпануть этого универсального горючего, в мире остается все меньше и меньше. Желающих прокричать на всю Вселенную об очередных преступлениях, кризисах, катастрофах, эпидемиях и стихийных бедствиях – хоть отбавляй. Индуцируемые ими девятые валы негатива захлестывают информационное пространство, год от года становясь все грознее и разрушительней. И мы, измученные бесконечным стрессом, обращаемся к тем, кто способен поделиться позитивом, убедить нас в том, что в жизни, при всей ее противоречивости, есть и светлые стороны, и научить радоваться любому, самому скромному ее подарку.
Вот уже лет пятнадцать, как Алиса Даншох великодушно подключает своих читателей к заветной «солнечной батарее». Неординарные личности или путешествия по миру и его окрестностям, секреты кулинарии или способы противостоять разнообразным недугам и даже неумолимому времени – о чем бы ни писала Алиса, у нее всегда получается книга о любви к Жизни. Именно так – с заглавной буквы. «Истории из пропавшего чемодана» – не исключение. Книга получилась необычной. Впрочем, обычные она писать не умеет. Жизнь слишком коротка, чтобы расходовать ее на тривиальности. На сей раз источником вдохновения для Алисы стал чемодан, много лет тому назад вздумавший покинуть хозяйку прямо посреди путешествия в Ниццу.
Чем уж ему не угодил Лазурный Берег – бог весть. Однако владелица, судя по всему сохранявшая с чемоданом астральную связь на протяжении двух с половиной десятилетий, сумела добыть из его недр нечто более ценное, чем изысканные туалеты – сюжеты из давнего и близкого прошлого Лазурного Берега, одного из самых очаровательных уголков нашей голубой планеты. Вероятно, в этом экзистенциальном хранилище имелось достаточно вместительное двойное дно. Ведь историй в нем оказалось, ни много ни мало, по одной на каждый килограмм давно аннигилированного веса. Расцвеченные эмоциями и впечатлениями самой Алисы, они стали похожи на цветные стекла, из которых в старину собирали фантастической красоты витражи. Не зря же автор с самого начала предупреждает – все, что происходило с ней на этой полоске земли, зажатой между горами и морем, тоже имело «второе дно», неявный смысл, не сразу открывавшийся ей самой.
Как известно, витраж, пропуская через себя солнечный свет, рождает картину на грани реальности и фантазии. Лазурный Берег виртуозно владеет этим искусством. Здесь все не то, чем кажется на первый взгляд. И на второй тоже. За живописностью природных красот прячется рукотворный миф – «самый успешный миражный проект XIX–XX веков.
Алиса романтически влюблена в этого куртуазно-бесшабашного чародея. Что не мешает ей с великолепным апломбом (в исходном, французском значении этого слова) истинной женщины снова и снова выводить на чистую воду очаровательного обманщика. А чтобы окончательно обезоружить лазурного красавца, Алиса пригласила в «соавторы» музу Истории многомудрую Клио. Судя по всему, небожительнице предложение показалось заманчивым, и она явилась автору, а теперь и нам с вами, в самом обаятельном своем обличье – увлеченной, остроумной, чуть ироничной рассказчицы.
Неутомимая Алиса и ее спутница введут читателя в поистине избранный круг: французский король Франциск I и «мыльный король» дореволюционного Петербурга Алексей Жуков, екатерининский фаворит граф Орлов-Чесменский и владетельный род Гримальди, известный филолог-славист и коллекционер Рене Герра, генерал де Голль, Александр Герцен, Ромен Гари, Жан Кокто, Гюстав Эйфель, Александр Васильевич Сухово-Кобылин. Можно продолжать, но не будем лишать читателя радости собственных открытий и узнаваний.
К «Историям из пропавшего чемодана» как нельзя лучше подходит определение, придуманное Пушкиным – «собранье пестрых глав». Ни самому Александру Сергеевичу, ни кому бы то ни было из его современников и в голову бы не пришло, что легкокрылая формула сути великого романа через два с лишним столетия станет дефиницией весьма своеобразного жанра, снискавшего признание читающей публики XXI века, но так пока и не признанного строгими литературоведами. Путевые заметки, гастрономические эскизы, архитектурные наброски, психологические этюды, личный дневник – чего только ни скрывал в себе тот своевольный чемодан.
Внимательный читатель без труда обнаружит, что «чемоданные истории» и в самом деле полусмешны-полупечальны, в них хватает «ума холодных размышлений», нашлось даже место нескольким «горестным заметам» сердца. А в том, что главы эти являются «плодами легких вдохновений», и сомневаться не приходится. Впрочем, насчет «легкости» вдохновения «наше все», как известно, лукавил. Но имеет ли смысл срывать покровы с оборотной стороны творчества? Разъятые на части солнечные плоды, кои во множестве произрастают в лазурном раю, не становятся от этого вкуснее. Они, как результат любого созидательного творчества, стоят немалых трудов человеку их взрастившему, но дарят счастливые мгновения тому, кому предназначены. А потому, как призывал классик, вперед, читатель!
Виктория ПЕШКОВА,
журналист
Вступление
О пропавшем чемодане
Однажды в конце прошлого века моего мужа делегировали на важный симпозиум в страну Монако. Хотя страна эта с трудом различима на карте, о ней наслышаны все. Муж решил сделать мне приятное и пригласил меня в поездку, чему я очень обрадовалась. Я еще никогда не была на Французской Ривьере, а тем более летом, в разгар сезона. И хотя я высокомерно считала, что Лазурный Берег – это для отечественных нуворишей, тем не менее я серьезно подошла к отбору вещей для поездки. Мне не хотелось оказаться на международном празднике жизни в ситуации Золушки после полуночного двенадцатого удара часов.
Программа пребывания включала ответственные мероприятия: торжественный ужин по случаю окончания работы симпозиума и вечернее посещение казино «Руаяль» в Монте-Карло. Будучи преданной поклонницей Джеймса Бонда, я неоднократно виртуально находилась рядом с суперагентом при произнесении крупье знаменитой фразы: «Делайте ваши ставки, господа!» И, конечно, я знала, как важно, чтобы внешний облик присутствующих соответствовал этим словам. Именно поэтому самое нарядное летнее платье оказалось в новом чемодане, вылетевшем из Шереметьево с биркой «Москва – Ницца». Рядом с платьем соседствовали и другие вещи, необходимые для комфортного времяпрепровождения на престижном курорте. Очень хорош был только что купленный смокинг моего мужа для выхода в вечерний свет. Вместе с платьем они до сих пор так и стоят у меня перед глазами. Мы прекрасно могли бы в них смотреться, если бы они долетели до Ниццы. Но они до нее так и не добрались…
Скорее всего, выходная пара не смогла сделать пересадку в Брюсселе из-за забастовки служащих аэропорта и навсегда осталась жить в Бельгии. А вместе с ней безвозвратно пропал и чемодан. Компенсация в десять долларов за один кэгэ неполученного веса не послужила утешением. На заре становления капитализма в России одномоментная утрата большого количества одежды казалась невосполнимой. Больше всего я горевала по костюмчику из шелкового крепа горчичного цвета с крупными бежевыми горошинами. Отрез пролежал лет тридцать в бабушкином сундуке, прежде чем из него было сшито одеяние в стиле королевы Елизаветы II – юбка-карандаш ниже колена, короткий жакет на перламутровых пуговицах, рукав реглан длиною три четверти. К наряду полагались шляпка, сумочка и перчатки, идеально подходившие к лодочкам фирмы «Саламандра». Я была безутешна, особенно первые три дня. Впервые в жизни передо мной не стоял по утрам вопрос, что сегодня надеть, ибо надеть было нечего. Конечно, гардеробом первой необходимости мы обзавелись, но горький осадок от безвременно ушедшего из нашей жизни чемодана остался.
Пропажа багажа несомненно повлияла на впечатление от курортной Мекки двадцатого века. Я чувствовала себя обманутой и разочарованной. Восточный берег Крыма, воспетый в стихах Волошина, запечатленный в его акварелях и озаренный магическим отблеском «Алых парусов» Александра Грина, казался мне и более романтичным, и более изысканным.
– А чем же город Ялта хуже Ниццы? – спрашивала я себя. – Неужели все дело в пятикилометровой набережной, почему-то названной Английской? Неужели этот бесконечный променад делает огромный современный город магнитом притяжения для туристического бизнеса?
Возможно, первый неудачный блин впечатлений от Лазурного Берега и отбил бы у меня навсегда желание вернуться на юг Франции, но жизнь распорядилась иначе. По самым разным причинам я снова и снова оказывалась в департаменте Приморские Альпы. На его территории со мной происходят забавные истории. Их накопилось так много, что они стали проявлять недовольство: «Ты про всех рассказываешь, а про нас молчишь. Это нечестно». Я задумалась и решила, что они правы: надо дать им возможность выговориться. Все, что случается со мной в здешних краях, имеет двойной скрытый смысл. С одной стороны, все местные «однажды» – это компенсация за потерянный 25 лет тому назад багаж: по одной истории за каждый килограмм исчезнувшего веса. С другой стороны, рассказы про разные приключения, про чужие любовные переживания, активный отдых, вкусную еду, про новые знакомства и увлекательные путешествия превращаются в ингредиенты «коктейля жизни» под названием «Лазурный Берег». Напиток этот нас стимулирует, помогает вырабатывать позитивное восприятие происходящего, генерировать положительные эмоции, которые, в свою очередь, укрепляют здоровье и способствуют долголетию.
Рассказов с Лазурного Берега набралось на целый сборник «историй из пропавшего чемодана». Надеюсь, их хватит хотя бы на одну порцию «коктейля жизни».
История первая. Рождение мифа
Французская Ривьера с конца девятнадцатого века пользуется псевдонимом «Лазурный Берег». Он оказался настолько удачным, что сегодня никто и не вспоминает, когда и кем он был придуман. Более того, псевдоним официально узаконен в названии департамента Cote d'Azur – Alpes Maritimes (Лазурный Берег – Приморские Альпы). Если вы посмотрите на географическую карту, то увидите, что Французская Ривьера – это узкая полоска северного побережья Средиземного моря на юго-востоке Франции общей протяженностью около трехсот километров. Вместо песка здесь галька, а гаваней для стоянок яхт, катеров и лодок больше, чем пляжей. Полоска суши прижата к морю тремя горными массивами, последний из которых – Приморские Альпы.
Подлетая к Ницце, вы сможете с высоты птичьего полета разглядеть в море небольшие острова и выступающие из воды щупальца полуостровов, смахивающие на гигантских ящеров. Вы увидите невысокие горные вершины, на которых отдыхают проплывающие мимо облака. Вы обратите внимание на сбегающие с прибрежных высот к морю многочисленные дома и виллы. Скорее всего, вы останетесь довольны увиденным.
Море и горы обеспечивают Ривьере микроклимат. В здешних субтропиках флора чувствует себя прекрасно. Она встречает приезжих зонтичными пиниями, стройняшками кипарисами, разнообразными пальмами, живыми изгородями из эвкалипта, кедрами, серебристыми рощицами оливковых деревьев, не говоря уже о плантациях разнообразных цитрусовых, которые цветут, пахнут и плодоносят. Греческая смоковница одаривает население сладчайшими винными ягодами. Виноградная лоза обещает бокал охлажденного «розе», которое удивительно подходит к летнему отдыху. В жаркий безветренный день обоняние чувствует себя растерянным среди благоухания розмарина, полыни, чабреца, шалфея, лаванды и не знает, какому из запахов отдать предпочтение. Лазурной окружающей среде не досаждают вредные производства, разве что выхлопные газы дорогих и не очень авто. Солнце работает здесь в режиме повышенной готовности светить и с минимумом выходных. Оно отлично прогревает морскую воду и поджаривает распростертых на пляже людей. Ласковая волна накатывает на берег и соблазняет утомленные солнцем тела погрузиться в прозрачную лазурь Средиземного моря.
Путеводители вас не обманывают, обещая накормить и расселить всех желающих. Гостиниц, квартир, вилл, мотелей, кемпингов, яхт под сдачу здесь немерено, так же как и ресторанов, бистро, кафе, пиццерий и баров. Не поверите, но тут поезда и маршрутные автобусы передвигаются регулярно и по расписанию, если, конечно, профсоюзы не объявят тотальную и бессрочную забастовку водителей и служащих. Подводя итоги, можно сказать, что местная инфраструктура вкупе с логистикой находятся в рабочем состоянии и доступны всем.
Придирчивый и искушенный пользователь отдыхательных услуг, прочитав начальные строки этой главы, пренебрежительно скажет:
– А зачем мне 300 км изрезанного побережья? Море, горы, микроклимат… да таких мест в Европе навалом – в Италии, Испании, Португалии, Греции, Болгарии, в Крыму, на Кипре, да даже в Турции. Выбор колоссальный, а прожиточная стоимость дня существенно ниже, чем на Французской Ривьере. И, кстати, ваш пресловутый Лазурный Берег не породил никого и ничего, что могло бы обогатить мировую культуру.
О, экономный, практичный и всезнающий Пользователь, ты абсолютно прав! Но тогда почему тысячи людей стремятся приехать сюда? Что тут такого особенного, уникального, соблазнительного? Именно об этом мне бы и хотелось поговорить. Кое-что тут все же имеется. И это «кое-что» – энергетика места. К сожалению, оно не подарило мировой культуре ни имен великих людей, ни гениальных идей, достижений и памятников. Зато мировая культура на протяжении двух последних веков щедро одаривала Лазурный Берег чувствами, эмоциями, впечатлениями и мыслями выдающихся своих представителей. Именно они двести лет создавали увлекательный миф об узкой полоске суши протяженностью в триста километров. Подобно гусеницам, они плели вокруг нее сказочный кокон, из которого в конце девятнадцатого века выпорхнул необыкновенный мотылек, перевоплотившийся в двадцатом столетии в роскошную бабочку. И всем захотелось на нее взглянуть. И Старый, и Новый Свет ринулись обживать Французскую Ривьеру, старательно приукрашивая страницы скромной ее истории все новыми и новыми легендами.
Но все-таки с чего-то все должно было начаться? Вне всяких сомнений, у всех уважающих себя мифов ноги растут из Древней Греции и Рима. Лазурный край – не исключение. Сначала здешние берега пришлись по душе грекам. У них было всего так много, что продажа излишков являлась острой необходимостью. Для реализации товаров они прокладывали морские пути и обустраивали торговые центры по всем соседним с Грецией побережьям. Так на Средиземноморье появились мощная колония Массалия (теперешний Марсель) и поселения поменьше – Антиполис (Антиб), Никея (Ницца) и прочие в местных удобных гаванях. Дела у подданных всемогущего Зевса шли неплохо, но им хотелось большего. Им хотелось не только плавать по морям, но и свободно передвигаться по оторванной от родины суше. Однако дикие племена лигурийцев, кельтов и прочих не давали грекам развернуться на земле. Собственными силами справиться с аборигенами не получилось, и тогда свободные предприниматели обратились за помощью к Риму. Римляне обрадовались, усмотрев в просьбе греков новые, интересные для себя возможности. Во-первых, всегда приятно продемонстрировать окружающим силу и призвать к порядку распустившихся варваров. А во-вторых, поставив всех на место, можно основательно закрепиться на чужой территории, что они и сделали.

Симье – римские развалины
Я не устаю восхищаться римлянами и их основательным подходом к решению поставленных целей и задач, особенно мне импонирует их любовь к строительству. Не успели греки с варварами и глазом моргнуть, как прямая дорога прошла мимо них, соединив Рим с его владениями в Испании. Вдоль же дороги появились типовые города, защищенные высокими стенами. Заметьте, сначала дороги, а уж потом все остальное. На Лазурном Берегу лучше всего сохранились два римских градостроительных объекта – Симье и Фрежюс. Их развалины у каждого путешественника вызывают благоговение. И сегодня по архитектурным останкам легко прочитывается разумность римского городского обустройства: амфитеатр, арена, цирк – для развлечений и собраний; гимназия – для воспитания достойных граждан; пантеон – для укрепления веры; акведук и бани – для всех, а также жилье, публичный дом, мостовые для проезда колесниц и пр.
С огромным удовольствием цитирую фразу из очерка Александра Куприна «Лазурные берега»: «Все лжет на Лазурном побережье. Одни римские развалины не лгут». Но кроме живописных, не лгущих руин какую еще память оставили по себе две величайшие цивилизации?
Местное население не устает благодарить греков за оливковое масло и инжир, а римлян – за акведуки, дороги и зонтичные пинии. Эти хвойные деревья придают пейзажу особое изящество, бросают благостную тень на раскаленную солнцем землю, а во времена великих римских императоров они подкармливали солдат лакомыми зернышками своих плодов. До наших дней дошел один греко-римский кулинарный изыск, правда в искаженном от времени варианте. Речь идет о некой приправе «гарум», по которой вслед за греками римляне просто сходили с ума и готовы были платить безумные деньги. Когда я прочла, из чего и как делали этот деликатес, у меня пропало малейшее желание его попробовать.
Гарум – это не что иное, как продукт разложения внутренностей жирных пород морских рыб. И этим «изыском» улучшали вкус всех блюд римской кухни, включая гусиный паштет и десерты! Самый высококачественный гарум производили в Антиполисе (Антибе), где и сегодня можно увидеть хитроумные морские бассейны-ловушки, куда попадали легкомысленные рыбные самки, соблазненные присутствием в акватории самца. Специально обученный персонал кормил их, менял воду в естественных аквариумах и доводил пленниц до требуемой кондиции. Что происходило далее, предоставляю возможность всем желающим вообразить… В наши дни наследником гарума признано местное блюдо «писсалат», или «писсаладьер», что в переводе означает «соленая рыба». Для его приготовления используют пюре из анчоусов и сардин. Сладкое им не сдабривают, а подают в качестве закусончика, чтобы занять рот и скоротать время до подачи заказанной еды.
Другой местной кулинарной достопримечательности следует уделить особое внимание. Разрешите представить короля местной кухни – легендарный буйабес. Его можно зачислить в ряды рыбных супов, а приготовление сего шедевра требует времени и затрат. Около десятка наименований свежей рыбы и морепродуктов не делает его дешевым блюдом. А если повару повезет и ему удастся раздобыть «морского скорпиона», то стоимость возрастает еще больше. У рыбы этой устрашающий вид – ярко-красная, с выпученными глазами и длинными колючками в спинном плавнике, зато ее белое мясо придает супчику неповторимый аромат. Менее редкая, но не менее страшненькая рыбка saint-Pierre с отвисающей нижней челюстью, от которой много отходов и с которой еще больше возни, просто обязана принимать участие в приготовлении буйабеса. По мне, так цену набивают, мотивируя тем, что в других местах рыбы эти – редкие гости, а значит, их присутствие в вашей тарелке – эксклюзив.
Приготовление буйабеса строго процессуально, так же как и его подача. Де-факто это два блюда: наваристый суп в виде горячей густой однородной массы и рыба из него. К супу подают слегка подсушенный хлеб и специальный соус (протертая до консистенции горчицы чесночно-перечная смесь с шафраном на оливковом масле с добавлением сухариков, замоченных в курином бульоне). Соус стоит на столе сам по себе в отдельной плошке, тогда как на большом блюде под изумленные возгласы присутствующих туристов подаются горкой рыба и морепродукты из этого же супа. Хорошим тоном считается разделка рыбы на столе перед клиентами. Знал бы тот клиент, что предложенный ему шедевр французской национальной кухни по 100 € за тарелочку когда-то считался простой рыбацкой пищей и готовился из всякой рыбной мелочи, не годившейся на продажу!
Среди тех, кому буйабес не понравился, вновь оказался писатель Александр Куприн: «…А бульябес – это самое зверское кушанье, которое только существует на свете. Оно состоит из рыбы, лангуст, красного перца, уксуса, помидоров, прованского масла и всякой дряни, от которой себя чувствуешь, точно тебе вставили в рот динамитный патрон и подожгли его». Возможно, за прошедшие сто лет со времени пребывания Куприна в Ницце и написания очерка «Лазурные берега» кое-что в способе приготовления супа изменилось. А понравится или не понравится буйабес вам – пока не попробуешь, не узнаешь.
Оставив в стороне вкусовые качества данного блюда, замечу лишь, что оно сыграло немаловажную роль в рождении знаменитого на весь мир города Канны. И произошло это в 1834 году, когда английский лорд-казначей Генри Броухем направлялся из Прованса в Италию. Не доезжая Ниццы, лорд попал в засаду: местные власти объявили карантин из-за эпидемии холеры. Высокопоставленный англосакс попробовал качать права, мол, он важная государственная шишка, но санитарный кордон был неумолим – сиди, пока последняя холерная палочка не отдаст концы. Лорд Броухем в уныние не впал. Он вспомнил, что накануне в рыбацкой деревушке Канны на берегу живописной бухты его накормили рыбным супчиком и напоили местным вином. Лорду и то и другое понравилось до такой степени, что он задержался в Каннах не на два месяца карантина, а на тридцать четыре года. На дороге из Канн во Фрежюс лорд Броухем построил себе виллу, похожую на дворец, назвал ее «Элеонора» в честь дочери и превратил в зимнюю резиденцию, где проживал до самой смерти. Представители высшего лондонского общества с удовольствием навещали лорда зимой. Им нравилось гостевать у солнечного моря, и многие из них, последовав примеру Генри Броухема, обзавелись собственностью, а вернее, отстроились в предместье бедной рыбацкой деревушки. Сегодня аристократическое британское поселение – самый престижный район города Канны. Через два года после смерти именитого англичанина местные власти решили отблагодарить создателя каннского мифа и поставили любителю буйабеса пусть скромный, но все же памятник.
Прежде чем рассказать о главном мифотворце Лазурного Берега, позволю себе вкратце остановиться на некоторых исторических эпизодах данного края. Они естественно вплетаются в мифологическую канву, придавая ей правдоподобие и основательность.
После падения Рима, а вместе с ним конца эпохи спокойствия контрольный пакет власти беспрерывно переходил из рук в руки. Кто только не отметился на трехстах километрах побережья! Можно сказать, что эти три сотни кэмэ стали своеобразным историческим променадом для разного рода завоевателей, разбойников, пиратов, авантюристов. Здесь видели генуэзцев, пьемонтцев, испанцев, сарацин, французов, папские войска, вооруженные силы Священной Римской империи, турок, не считая готов, вестготов и иже с ними варваров. Чехарда исторических претендентов на управление местной жизнью закончилась в 1860 году, когда Савойский королевский дом уступил Ниццу Франции. Наполеон III подтвердил права владения, выиграв референдум. Местное население проголосовало за Вторую Империю.
Среди гулявших по интересующей нас части Средиземноморского побережья самые неприятные воспоминания оставили по себе сарацины. На протяжении столетия они терроризировали весь юго-восточный берег, внезапно нападая на жителей с моря. Сопротивлявшихся людей убивали с особой жестокостью, остальных грабили и угоняли в рабство. Особенная охота шла за красивыми женщинами, которыми они торговали на невольничьих рынках. Сохранилась легенда о монахинях аббатства Альманарре. Увидев высаживающихся на берег сарацинских пиратов, женщины воскликнули: «Если мы изуродуем себе лица, нас не смогут продать!» Служительницы культа вооружились кухонными ножами и отрезали кончики своих носов. Ворвавшиеся в монастырь бандиты пришли в бешенство, когда обнаружили случившееся. Они варварски расправились с несчастными женщинами, перерезав им горло их собственными кухонными ножами.
Спасаясь от сарацин, люди уходили в горы. Там они строили убежища, обнесенные высокими толстыми каменными стенами. Такие укрепления получили название «орлиные гнезда». Их архитектурные потомки и через одиннадцать веков украшают современный ландшафт Лазурного Берега. Неизвестно сколько бы еще времени продолжались сарацинские безобразия, если бы не наглое похищение ими прелата Майеля в 972 году. Майель происходил из знатной провансальской семьи, а для местных христиан стал культовой фигурой. Похитители потребовали за прелата колоссальный выкуп. Деньги собрали, священнослужитель вернулся к пастве, а его влиятельный родственник граф Гийом из Арля решил наказать неверных. Он собрал мощную по тем временам коалицию из феодальных нотаблей Прованса и Пьемонта и разгромил противника. Победа принесла графу еще один почетный титул – Гийом Освободитель, а также подтвердила справедливость поговорки «нет худа без добра». Чтобы положить конец столетним бесчинствам сарацин, Провансу пришлось консолидировать разрозненные силы и впервые объединиться под знаменами единоличной власти.
Следующая яркая страница в истории Ниццарского графства была вписана в XVI веке французским королем Франциском I. Этот монарх позиционировал себя как вольнодумец, эстет, либерал, тонкий ценитель женской красоты и изящных искусств, а также отважный воин. Последний пункт вызывает некоторые сомнения, ибо Франциск дважды побывал в плену, откуда его выкупали за огромные деньги. Надо признать, что в его царствование, пришедшееся на эпоху Возрождения, много чего культурного произошло. Построили два шедевра французской архитектуры – Фонтенбло и Шамбор; открыли первую типографию; Рабле написал «Гаргантюа и Пантагрюэль». Перед его шармом и кошельком не устояли ни прекрасные дамы королевства, ни Леонардо да Винчи. А вот военных сил покорить Ниццарское графство не хватило.
Франциск считал, что Ницца, входившая в средние века в состав Прованса, должна вместе с ним перейти его короне. Однако графство придерживалось другой точки зрения и выбирало в покровители Савойскую династию. Возмущенный Франциск вступил в сговор с турками, рассчитывая с их помощью атаковать противника с моря. В 1543 году войска французского короля при турецкой поддержке осадили Ниццу. Повеселился Франциск вволю: порушил, покрушил, попортил, пограбил, да только город не сдался. Он оказал бешеное сопротивление – все жители как один встали на защиту родного гнезда. На помощь мужчинам пришли домохозяйки: они вышли на улицы, вооружившись тяжелыми предметами домашнего обихода. В руках разъяренной женщины валик для стирки белья из прочного оливкового дерева превратился в мощное оружие ближнего боя. Особенно отличилась прачка Катерина Сегюран. Как гласит народная легенда, Катерина выскочила из дома на улицу полуодетая, разгоряченная многочасовой стиркой. В это время мимо проходил отряд турецких наемников, впереди которого шел бравый знаменосец. При виде врага у входа в свое жилище женщина пришла в ярость и изо всех сил ударила инородца со знаменем по голове тем, что держала в руках, – тяжелой деревяшкой. Дальнейшие события людская молва описывает по-разному. В одном из вариантов Катерина не ограничилась ударом валика. Она набросилась на упавшего оккупанта и прикончила его весьма оригинальным способом – перекрыла доступ воздуха чрезвычайно пышной своей грудью. В другом варианте решительная женщина не постеснялась задрать юбки и выставить на обозрение врага обнаженный зад гигантских размеров. Впрочем, обе версии привели к ошеломляющему результату – турки обратились в бегство.
Легенда об отважной Катерине Сегюран родилась не сразу. Она долго вызревала в недрах народного сознания и явилась на свет лишь в начале XVII века. Тут же нашлись неверующие, утверждавшие, что никакой Сегюран вообще не существовало. Однако простой люд, жаждущий героических поступков, реальных или вымышленных, не обратил никакого внимания на людей, лишенных воображения. Литераторы, со своей стороны, поддержали народное героическое творчество. В девятнадцатом веке появилось два произведения, посвященных отважной прачке Катерине. Поэт Андриоли разразился эпической поэмой в духе романтизма в ее честь, а драматург Тозелли воспел подвиг Сегюран в пятиактной пьесе. И, наконец, в двадцатом веке город Ницца решил воздать должное своей героине. Собранных средств хватило на мраморную стелу. Барельеф весьма символично прикреплен к останкам стены разрушенного замка. Памятник открыли 25 ноября 1923 года в день Святой Екатерины. С тех пор ежегодно в этот день члены комитета ниццарских традиций собираются у барельефа, чтобы почтить память отважной мифической жительницы города Катерины Сегюран.
Пикантные подробности героической легенды меня чрезвычайно позабавили. Они напомнили фривольные эпизоды итальянских новелл эпохи Возрождения. А вот монументальная инкарнация воительницы Катерины разочаровала. Авторы барельефа неудачно скопировали образ «Свободы на баррикадах» художника Делакруа. Им не только не удалось передать пафос момента, но они вдобавок лицемерно прикрыли обнаженную грудь героини, а сама она выглядит слишком мелкой и ординарной. С моей точки зрения, им надо было вдохновиться натурщицей, похожей на незабываемую сумасшедшую из фильма Феллини «Амаркорд». Вот это тело! Оно могло бы и подростков соблазнить, и неверных обратить в бегство.
Последовавшие за осадой Ниццы 220 лет отметились в жизни Ривьеры разного рода событиями глобально-местечкового значения. Зато в шестидесятых годах XVIII века произошло нечто, послужившее началом новой эры в истории края. Этим «нечто» стал приезд в Ниццу шотландца Тобиаса Джорджа Смоллетта. В честь него названа одна из центральных улиц города, однако 99,9 % прохожих с недоумением пожмут плечами, если вы обратитесь к ним с вопросом: «Who is this guy?» Так кто же он такой? Зачем приехал в Ниццу? За какие-такие заслуги удостоился улицы имени себя? Итак, кто, зачем и почему.

Английский писатель Тобиас Смоллетт
Г-н Смоллетт (1721–1771) был выходцем из обедневшей шотландской дворянской семьи и зарабатывал на жизнь тяжелым литературным трудом. Он писал сатирические романы в духе своего старшего современника Генри Филдинга, редактировал известные периодические издания и обладал редким даром наживать врагов и недоброжелателей. Он был насмешлив и дерзок, обличал всеобщие плутовство и эгоизм и не верил в доброту человеческой природы. Он самозабвенно высмеивал слабости, недостатки и пороки людей, не щадил ни себя, ни друзей, ни тем более всех остальных. Ему удалось перессориться и переругаться со всеми, что, впрочем, не мешало печататься и пользоваться успехом. То ли склочный характер, то ли неблагоприятный островной климат, то ли то и другое вместе взятое основательно подорвали здоровье автора популярных саркастических романов, статей и эссе.
Легочный недуг заставляет сорокадвухлетнего Смоллетта покинуть родину, променяв дожди и туманы на южное солнце и ласковое море. Весной 1763 года писатель приезжает в Ниццу и, с точки зрения окружающих, публично демонстрирует свое безумие. Ежедневно Тобиас появляется на берегу моря и погружает тело в холодную майскую морскую воду. Редкие прохожие с изумлением смотрят на человека в воде, осуждающе покачивают головами и говорят друг другу: «Больной, что ли? Наверное, англичанин…» И они не ошибаются. Самое интересное, что, вопреки прогнозам местных врачей, Смоллетт не только не умирает, но ему становится лучше, о чем он сообщает в письмах к знакомым. Укрепив здоровье, Тобиас делится чувствами в «Письмах из Ниццы о Ницце и ее окрестностях», а затем в 1766 году появляются его «Путевые заметки о путешествии по Франции и Италии».
Достоверно известно и документально подтверждено, что на читателей сильнейшее впечатление произвело описание целительного воздуха Ниццы: «…сухой, тяжелый и эластичный, [он] подходит многим, кто страдает нервами, проблемами кровообращения…» Многие поверили писателю и стали зимой менять неуютный Альбион с его сыростью, дождем, ветром и слякотью на приветливую мягкую погоду Итальянской Ривьеры. Частенько они собственным примером подтверждали известное мнение, что «даже умирать легче в солнечную погоду». Во всяком случае, сотни англичан обрели вечный покой на кладбищах Лазурного Берега.
Оценивая заслуги иностранцев в раскрутке Лазурного Берега, можно сказать, что Тобиас Смоллетт своими морскими купальными экзерсисами и их описаниями заложил первый камень в строительство курортной Ниццы, ставшей в девятнадцатом веке одной из европейских здравниц. После многовекового перерыва бальнеотерапия вновь вошла в моду. Врачи вспомнили, что римские императоры для поддержания здорового тела и такого же в нем духа повсюду принимали ванны с морской и минеральной водицей, и стали советовать всем пациентам следовать их примеру. Если благотворное влияние морских погружений писатель Смоллетт испытал на себе, то для его знаменитого соотечественника купание в том же Средиземном море закончилось трагически. В 1822 году друзья-поэты Шелли и Байрон отправились на Итальянскую Ривьеру принимать морские ванны. 8 июля, не дожив месяц до тридцатилетия, Перси Биш Шелли утонул. Джордж Гордон Байрон был потрясен гибелью друга и отбыл в Грецию, где, сражаясь за свободу братского народа против турецкого ига, умер от малярии. Увы, бальнеологические эксперименты не укрепили организм Байрона, он не справился с инфекционным заболеванием, а поэта Шелли они довели до летального исхода.
Другое дело век двадцатый, особенно после Второй мировой войны. Принимать морские и солнечные ванны стали все, что, естественно, привело к росту количества несчастных случаев на воде. В списке погибших на Лазурном Берегу появилось имя всемирно известного французского архитектора Ле Корбюзье. У него был небольшой и очень оригинальный домик в местечке Рокебрюн по соседству с Монако, и он совершал ежедневные длительные заплывы.
Однако вернемся в предыдущее девятнадцатое столетие, когда узкая тропинка, протоптанная Смоллеттом в Ниццу, превратилась в широкую дорогу, по которой неоднократно проезжала королева Виктория со своей многочисленной свитой. Позволю себе еще раз вернуться к очерку Александра Куприна «Лазурные берега». В этом отрывке выбор коронованной долгожительницы вызывает у писателя недоумение: «Ницца – это сплошное человеческое недоразумение. И Юлий Цезарь, и Август, и, кажется, Петроний избегали этого болотистого, зараженного малярией места. В Ницце они держали только рабов, гладиаторов и вольноотпущенников. Сами же они жили в Симье или Фрежюсе, где… создали прекрасные цирки, такие прочные, что до сих пор время не может их изглодать.
Потом произошла довольно глупая история. Покойной английской королеве Виктории почему-то приглянулось это болото, и тотчас же английский снобизм, русское обезьянство, шальные деньги американцев и вечная лакейская услужливость французов сделали из Ниццы модный курорт».

Скульптура на въезде в аэропорт Nice-Cote d’Azur. «Le voyayer», скульптор Max Cartier
Сегодня Ницца не только модный город-курорт, не только коммуна в регионе Прованс – Альпы – Лазурный Берег, но и административный центр департамента Приморские Альпы. Ницца – пятый по величине город Франции с отлично развитой инфраструктурой, она по праву считается столицей Лазурного Берега. Но кому все-таки мы обязаны названием «Лазурный Берег»? Оказывается, впервые Французская Ривьера была представлена этим словосочетанием в заглавии литературного произведения. В 1887 году поэт и писатель Стефан Льежар опубликовал роман «Лазурный берег». Его действие разворачивалось на побережье от Сен-Рафаэля до Ментона, то есть практически от Марселя до границы с Италией. «Polyglott» – весьма уважаемое современное издательство, которому можно доверять, – утверждает, что многим читателям того времени захотелось увидеть место действия собственными глазами. Они не поленились, приехали, пленились и включили сарафанное радио, чтобы все узнали, как хорошо на Лазурном Берегу.
О достоинствах романа судить не берусь, ибо его не читала, но вклад писателя Льежара в развитие туризма в этом регионе Франции трудно переоценить. Мне кажется, что автор, уроженец здешних мест, безусловно заслуживает внушительного монумента в столице курортного государства Лазурный Берег. Он мог бы прекрасно смотреться возле здешнего аэропорта Nice Cote d'Azur. Однако местные власти достойному памятнику литератору, обессмертившему Французскую Ривьеру, предпочли странную фигуру из огромных кусков-блоков невыразительного серо-грязного не то камня, не то бетона, опутанную колючей проволокой. Каждый раз, оказываясь в Ницце, я недоумеваю: почему меня встречает-провожает эта неприятная скульптура? Что хотел нам сказать автор сего уродливого творения? Чем руководствовались административные власти, выбрав подобное и выставив его на интернациональное обозрение? Пытаясь разгадать таинственный посыл монументалиста, я пришла к выводу, что несуразное создание пытается нас предостеречь: «Здесь все дорого! Видите, я в железных материальных путах. Бесплатно тут можно сделать только селфи на фоне моря и гор. Достаточно ли вы кредитоспособны, выбрав для отдыха нашу Ривьеру?»
Не исключаю, что предостережение еще серьезней и речь идет о вещах нематериальных, более глубинных, не бросающихся в глаза. А что если «железный человек» хочет сказать: «Будьте осторожны! Кроме пейзажей, здесь все придуманное и ненастоящее. Вы должны знать, что Лазурный Берег – это самый успешный миражный проект XIX–XX веков. Он задуман волшебницей Фата-Морганой, а для реализации амбициозного плана была создана эксклюзивная многопрофильная мастерская. Пейзажных красот и благоприятных условий было недостаточно для долгоиграющей иллюзии. Мираж нуждался в соблазнительной содержательной начинке, в мощной рекламе и основательных капиталовложениях. Приглашенные творцы мифоместа разделились на три группы. Писателям, поэтам, журналистам, художникам поручили интеллектуальное наполнение. За финансовое обеспечение отвечали предприниматели, банкиры, строители и авантюристы. И, наконец, рекламой занялись люди состоятельные, влиятельные, знаменитые, просто известные, коммерсанты всех мастей и очень доверчивые потребители. Собственно говоря, именно на них проект и был рассчитан. Ведь «обмануть меня не трудно. Я сам обманываться рад»».
Я, как человек честный, рядом со странной скульптурой поместила бы все же указатель: «Добро пожаловать в страну Мифляндии “Лазурный Берег”!» А пока подобной надписи нет, я возьму на себя смелость предложить вам, дорогой читатель, пройтись по выбранным мною здешним мифоместечкам, где и со мной приключались разного рода истории.
История вторая
Про Монако
Из-за пропавшего багажа я невзлюбила Монако с первого же дня и первого взгляда. Однако с присущим мне чувством справедливости (какое странное заблуждение!) и объективности ради я попробую разобраться в ситуации, тщательно проанализировав ее со всех сторон. Хотелось бы понять, почему крошечная территория Лигурийского побережья кажется мне не самым удачным продуктом экстракорпорального оплодотворения. Что не так с дитятей Фата-Морганы и древнего рода Гримальди – княжеством по имени Монако? Все в нем мне виделось и видится надуманным, а оно само – плохо вписывающимся в окружающий пейзаж побережья у подножия Приморских Альп. Я не одинока в критической оценке княжества. Например, один из самых популярных путеводителей в мире «Rough guide» пишет: «Уродств на Лазурном Берегу много, но ни одно из них… не может сравниться с Монако».
Возможно, все дело в странной энергетике данного места, и ей мы обязаны тем, что здесь люди либо выдают либо пытаются выдать себя не за тех, кем являются на самом деле. Одни делают вид, что при больших деньгах, другие же, наоборот, всячески преуменьшают свои материальные возможности. В Монако все и вся приобретает оттенок условности и относительности, и такому положению вещей чрезвычайно подходит слово-паразит «как бы». Здесь – как бы государство, как бы престиж, как бы бизнес, как бы развлечения с удовольствиями, как бы красивая жизнь… Здесь одно шоу сменяет другое: «Формула-1», ярмарка яхт, спортивные турниры, благотворительные балы и обеды, научные и экономические конгрессы, дорогостоящие свадьбы, юбилеи и вечеринки, собирающие разного рода и возраста тусовки. Здесь все поневоле участвуют в ярмарке тщеславия, гламура и призрачного благополучия, в основе которого частенько лежат сомнительные махинации.
Однако если вспомнить историю Монако, то удивляться не приходится, потому что первое упоминание фамилии Гримальди в конце XIII века связано с грандиозным обманом. В те далекие средневековые времена Европа развлекалась крестовыми походами, феодальными распрями и религиозными войнами. Интересующая нас территория принадлежала тогда Генуэзской республике, в которой шла кровавая гражданская война. Население раскололось на две непримиримые партии – на гвельфов и на гибеллинов. Первые были на стороне Папы, а вторые поддерживали императора Священной Римской империи. Согласно легенде, отважный воин и убежденный гвельф из рода Гримаульди (впоследствии для благозвучия Гримальди) в 1297 году переоделся монахом, проник в крепость гибеллинов и под покровом ночи открыл ворота своему кузену, приплывшему с вооруженным отрядом на корабле к скале, на которой обосновалась крепость. Ясное дело, она пала к ногам предателя и его сообщников. Впоследствии этой скале была оказана большая честь – на ней возвели дворец князя Монако.
В конце XIII века смелый поступок, построенный на коварном обмане, принес Франческо Гримаульди и его клану неплохие политические и финансовые дивиденды. Надобно отметить, что гвельф Франческо принадлежал к знатному, влиятельному и небедному генуэзскому роду. Как тогда было принято, благополучие семьи проистекало из торговой и банковской деятельности. Гримаульди вырвались в первые ряды благодаря госслужбе. Предок Франческо дважды занимал пост консула в Генуе, что поспособствовало успеху клана. В 1308 году теперь уже Гримальди выкупили у Генуи упомянутую ранее скалу, которая во времена древних греков стояла на земле, именуемой «Монаикос». Фонетические изменения, совершавшиеся на протяжении веков, выкинули из середины названия букву «и», а конечное «с» проглотили. Таким образом и получилось «Монако».
Обосновавшись на скале, предприимчивые Гримальди все у той же Генуи откупили соседние земли – Рокебрюн и Ментону. Наличие земли позволяло владельцу получить титул, что и произошло. Постепенно скромные бароны произвелись в маркизы, потом прошли в графья и, наконец, в XVII веке обзавелись княжеским званием. Взгромоздившись на скалу, Гримальди стали пользоваться своим положением: «высоко сижу, далеко гляжу», что позволяло им контролировать море и сушу в пределах видимости. Согласно феодальному кодексу, монаикосские Гримаульди не брезговали ни грабежами, ни пиратством, ни поборами. Они брали пошлину за проход, за проезд и за проплыв мимо своих владений. Впрочем, они ничем не отличались от прочей знати своего средневекового времени.
Надо отметить, что из трех ветвей рода Гримальди – генуэзской, испанской и французской – первая оказалась самой удачливой. И это несмотря на то, что мужская линия наследования неоднократно прерывалась. Когда подобное происходило, для сохранения родового имени, денег и власти мужья брали девичью фамилию жены, то есть Гримальди. Именно таким образом генуэзской ветви и удалось добраться до наших дней. Титул принца был получен генуэзцами позже, чем их родственниками из Прованса, зато они до сих пор рулят собственным государством. Трудно сказать, чем обусловлено везение монегасских принцев (монегаски – коренные жители Монако). Возможно, оно связано с правильным использованием генетического наследства мудрого пращура консула. А может быть, они легче и быстрее других приспосабливались к обстоятельствам и шли на компромисс. Однако факт остается фактом: они выживали во все времена и под протекторатом разных властных структур. Они не потерялись ни при испанской экспансии, ни под французами, ни под королями обеих Сицилий. Неоднократно их владения аннексировались, но каким-то непостижимым образом все возвращалось на круги своя.
Сегодняшним процветанием Монако в первую очередь обязано женщине по имени Каролина – представительнице младшей ветви королевского дома Бурбонов. Она вышла замуж за князя Флорестана, чья военная карьера не слишком удалась. Он был поклонником веселого и беззаботного времяпрепровождения, любил вокал и не отказывал себе в удовольствии публично распевать модные арии. Этот факт позволил насмешникам называть княжество «опереточным государством». Дела в Монако к середине девятнадцатого века шли из рук вон плохо, особенно после перехода восставших территорий (Рокебрюн и Ментона) под покровительство Савойского королевского дома. Мятежники перестали платить дивиденды, получаемые от доходов с цитрусовых плантаций, что окончательно подорвало бюджет Монако. Я не очень понимаю, как урожай лимонно-апельсиновых рощ мог покрывать большую часть расходов пусть маленького, но все же государства. С другой стороны, бывшая советская республика Грузия – неплохой пример мандаринового благоденствия.
По отзывам современников, князь Флорестан был симпатичным человеком и нерадивым правителем. Подданные считали его человеком легкомысленным и безответственным. Однако один мудрый поступок он все же совершил: он переложил на жену Каролину ведение дел в кризисной ситуации. Она оправдала доверие и предложила поправить дела, открыв в Монако казино, ведь во все времена игорный бизнес приносил владельцам большие и легкие деньги. Блестящую идею поддержал сын Карл, который в скором времени сменил отца на княжеском посту. Его правление с 1856 по 1891 год стало золотым веком для страны в прямом и переносном смысле. При нем казна наполнилась до краев, что позволило возобновить чеканку золотых монет, теперь с изображением профиля князя-благодетеля. Взойдя на престол, Карл первым делом подписал указ об открытии казино.

Казино Монте-Карло
Игра началась, но не хватало капитала для привлечения денежных участников азартного увлечения. И тут Карлу, а вместе с ним и всему княжеству повезло. Великий авантюрист, отважный боец и уроженец Ниццы Джузеппе Гарибальди подлил масла в огонь национально-освободительной борьбы в данной части Европы. В результате крупной многосторонней военно-политической интриги Савойскому королевскому дому с помощью Наполеона III и гарибальдийцев удалось изгнать со своей территории австрияков и объединить вольнолюбивые города и веси в единое Итальянское королевство. В знак признательности и в качестве благодарности Франция получила поистине королевский подарок: она обрела то, о чем мечтал и за что боролся Франциск I, – Ниццу и все земли до самой Вентимильи. С точки зрения Гарибальди, это был не подарок, а аннексия его родины. Зато в Монако ликовали: Ментона и Рокебрюн лишились независимости и вернулись в состав княжества. Гримальди не растерялись и воспользовались ситуацией. За приличную мзду и обещание построить удобную дорогу Ницца – Монако они продали строптивые земли Наполеону III. Вторая империя обязательства свои выполнила и даже перевыполнила: и деньжата выплатила, и аж две дороги построила – одну железную, а другую обыкновенную, для проезда всего остального транспорта.
Новоиспеченный князь Карл III в прямом и переносном смысле крутанул колесо Фортуны. Во-первых, он узаконил в Монако азартные игры, запрещенные во Франции. Во-вторых, он сделал ставку на Франсуа Блана – очень темную деловую лошадку, не совсем чистую на все четыре копыта. Знаток азартного дела, г-н Блан, родившийся в маленькой провансальской деревушке, стал доверенным лицом князя и с братом-близнецом приступил к реализации грандиозного бизнес-проекта по обогащению как себя, так и государства. Он основал существующее до сих пор «Общество морских купален», которое занялось строительством. В небывало короткие сроки «Общество» построило новый город, и князь разрешил в названии града использовать его имя. Таким образом, в Монако появился Монте-Карло, а по-нашему – «Гора Карла», ставшая элитным оазисом для любителей красивой жизни.
Главная достопримечательность Карловой горы – площадь Casino, украшенная дворцом, которому подошло бы название «Искушение азартом». Он построен в 1878 году по проекту Шарля Гарнье, создателя парижской Гранд-опера, а потому выглядит затейливо и рококошисто. Если стоять лицом к дворцу, то справа вы увидите «Hotel de Paris». В его знаменитом «American Ваг» за столиками сиживали самые громкие имена светско-культурной хроники двадцатого века. В «Cafe de Paris», что напротив пятизвездочной гостиницы, можно присесть на любое угодное душе время. Не спеша потягивая напиток, с ценой которого ваш кошелек готов примириться, можно с любопытством разглядывать праздно текущую мимо разноликую людскую толпу.
До посещения «опереточного государства» у меня сложилось превратное представление о Монте-Карло из-за импортных фильмов о чуждой бывшему советскому человеку жизни. Мне виделись дамы в вечерних туалетах с лучшими друзьями – бриллиантами на шее. Фрачные мужчины помогали женщинам с обложек журналов о высокой моде выйти из роскошных и дорогущих авто у дворца Гарнье. В заветные двери казино входили толпы с надеждой сорвать куш шальных денег, а потом те же люди выходили, потеряв за карточным столом не только надежду, но и последние копейки. Ах, сколько раз вместе с киногероями я слышала знаменитую фразу, впервые прозвучавшую в Монако в 1856 году: «Делайте ваши ставки, господа!» Среди экранных звезд нашлось место и для меня. Я прекрасно видела себя сидящей за столом для игры в рулетку в платье от Живанши, чьи наряды носила моя любимая актриса Одри Хепберн. Справа от меня за игрой следила изысканная Мари Лафоре – партнерша Жан-Поля Бельмондо из комедийного боевика «Кто есть кто», а слева – будущая принцесса Грейс, снимавшаяся в детективном фильме Альфреда Хичкока «Поймать вора». Напротив нас ситуацию контролировал незабвенный агент 007 Шона Коннери из «Никогда не говори «никогда»».
Возможно, и сегодня красиво одетые люди в VIP-VIP-залах ведут реальную игру по-крупному, но прежняя эксклюзивность внешнего облика ушла в прошлое. Ее убил массовый туризм. Лишь некое подобие осталось в витринах дорогих бутиков. Жаль, нарядная одежда очень красит людей, но немногие позволяют себе пользоваться ею, и причины – самые разные. Одним лень, другим не хочется выделяться, для третьих не предоставляется случай, а у кого-то попросту средств не хватает.
Вечерний Монте-Карло дает желающим возможность почувствовать себя на показе мод. Для этого достаточно понаблюдать за приглашенными на крутую вечеринку или благотворительный бал в одном из многочисленных местных пятизвездочных отелей. Дорогой и модный прикид на фоне моря, пальм, с участием яхт, гоночных авто и всеми узнаваемых лиц – это визуальная составляющая здешнего гламура, растиражированная журнальными обложками сверкающего глянца. Да уж, в Монако и глянца, и гламура хоть отбавляй. Для тутошней жизни они – что дрожжи для теста. Без них финансового пирога не испечь, а начинкой к нему служит процветающий рынок недвижимости. Сегодня он основной залог монегасского благополучия.
В двадцатом веке князь Ренье III хотел превратить Монако в налогово-финансовый рай для людей состоятельных и знаменитых. Полностью замысел реализовать не удалось. Идея налоговой лафы не понравилась Франции, и она пригрозила игрушечному государству санкциями, вплоть до его тотального поглощения. Не могла великая ядерная держава допустить того, чтобы фактически на ее территории кто-то мимо казны проносил большие деньги. Пришлось крошке Монако подписать с Republique Frangaise таможенный союз. Однако за обитателями государства монегасков кое-какие льготы остались. Больше всех выигрывает коренное население. Оно составляет 21 тысячу из 38 проживающих в Монако, а 17 тысяч – это ПМЖисты. Вид на жительство получить относительно легко, были бы, как говорится, средства. Но перейти из разряда «понаехавших» в разряд подданных с паспортом – невозможно ни за какие деньги. Монегасками не становятся, ими рождаются.
Как ни странно, желающих получить документик на право постоянно находиться на пространстве менее двух квадратных кэмэ предостаточно. Купи постоянно растущую в цене недвижимость в одном из трех районов Монако, предъяви внушительный счет в уважающем себя и других банке и продолжай тратить заработанные денежки на гламур и глянец монегасской действительности. На первый взгляд пээмжовая схема работает безукоризненно: снимай, покупай жилье, открывай счет в банке, имей устойчивый ежемесячный высокий доход и пользуйся княжескими льготами. Тем не менее имеется в ней слабое звено – не хватает земли, на которой можно было бы строить кварталы домов с апартаментами класса «люкс». Вот и приходится монегаскам отвоевывать квадратные метры суши у моря. Делают они это не покладая рук пришлой дешевой рабочей силы под несмолкаемый аккомпанемент грохочущей техники. Поинтересовавшись затратами на осушение моря, вы могли бы прикинуть, во что обойдется один квадратный сантиметр жилья на новообразовавшейся строительной площадке. Даже из любопытства воображать не буду, потому что меня не интересуют взвинченные цены на товары местной «ярмарки тщеславия». Несмотря на благосклонное отношение к монархии в целом, в случае с Монако меня не соблазняет положение «как бы» элиты «как бы» при дворе вполне всамделишного принца. Не покидает меня ощущение фейковости, все мне кажется, что дурят нашего брата и пытаются всучить платье голого короля.
Впрочем, нонешний князь Альберт II – малый хоть куда. Он достойный представитель золотой молодежи из аристократической детской, а также бывший олимпийский чемпион по бобслею. Слухами о нем и всей княжеской семейке полнится монегасская земля. Чего только о нем не говорят! И сексуальная ориентация у него двусмысленная, и коррупции он подвержен, и… и… А уж о его браке с южноафриканской пловчихой такое можно услышать!.. Поговаривают, что союз этот фиктивный, а вернее договорной: ей – деньги, почет и уважуха, а она стране и князю – наследника. И контракт действует всего лишь десять лет. И подобное журналисты черпают из источников, близких к дворцовой жизни! Что касается объекта сплетен и слухов, то он ведет себя по-королевски: не опровергает и не обращает внимания. Он исполняет свои обязанности и не мешает процветанию своего «как бы» государства. А журналисты и недовольные «хай клевещут». Им же надо как-то оправдывать свое существование.
Бывая на Лазурном Берегу, я время от времени забредаю в страну Гримальди и наношу визиты культурным объектам. Однажды в память о моем двоюродном деде, дружившем с Жак-Ивом Кусто, я раскошелилась на билет в местный океанографический музей. Его здание высотой 85 и длиной 98 метров срослось с отвесной скалой. Музей строился долго, обошелся в кругленькую многомиллионную сумму, и содержать его непросто и накладно, что, естественно, отражается на входной цене. Зато в семидесяти аквариумах экспозиции можно увидеть небывалые морские диковины. Здесь и живой коралловый риф из Красного моря, и двадцатиметровый скелет кита, а рыбки неземной красоты из южных морей радуют всеми цветами радуги толпы любопытных туристов. Однако посетители океанодрома по большей части глазеют на выставленных чудищ. Они-то меня и напугали. Я имею в виду не туристов, а подводных гадов. Мне казалось, что какой-нибудь из гигантских аквариумов непременно лопнет в моем присутствии и, прежде чем я утону, меня сначала парализует скат электрическим разрядом хвоста, потом ужалит ядовитая мурена и, наконец, мерзкие пираньи обглодают несчастное тело мое.
Пережитый в океанографическом пространстве страх помешал мне заглянуть в музей восковых фигур княжеской династии, где представители рода Гримальди в натуральную величину демонстрируют костюмы эпох, в которые они жили, а заодно и портретное сходство с оригиналами. Зато я попала на выставку сценической одежды скандально известной американской певички Леди Гаги. Забрела я на нее по ошибке, ибо шла посмотреть на коллекцию кукол. Впрочем, прикиды шоу-дивы произвели на меня впечатление. Они свидетельствовали о неуемной фантазийной эпатажности ее создателей.
Решив быть хотя бы объективной, я обошла большое количество кафе и ресторанов, каждый раз вздрагивая от приносимого счета за выпитое и съеденное. Очевидно, цена определялась в первую очередь местом, а не качеством и количеством. Побывала я и на гонках ретро-автомобилей перед началом «Формулы-1». Больше всего меня восхитила искренняя детская радость немолодых дяденек, сидевших рядом со мной на зрительских трибунах. При виде старых машинок их глаза блестели не меньше, чем при взгляде на стройные ножки молоденьких женщин. Увидела я и старт этапа ралли Париж – Дакар. Он ознаменовался весьма романтическим происшествием. Наш соотечественник под прицелом объективов многочисленных телекамер открыл изящную коробочку с бриллиантовым кольцом и попросил руки и сердца своей возлюбленной. Конечно, она не устояла и дала прилюдное согласие. Получилось очень трогательно и гламурненько с фото на обложку глянцевого журнальчика. Несколько раз на стадионах Монако я наблюдала за спортивными состязаниями, болела за теннисиста Джоковича и переживала за нашу команду по регби-7 на олимпийских отборочных играх. От посещений у меня на память остались бесплатные соломенные шляпки с цветными атласными ленточками.
Однажды, оказавшись в Монако, я решилась на отчаянный поступок и посетила местный великосветский благотворительный бал. «Уж коли хлебать гламур, то по полной», – сказала я себе. Надела самое нарядное, что оказалось под рукой, нацепила вежливую улыбку и поставила таймер на излучение позитива. Организатором мероприятия выступил Красный Крест, а пээмжовцы всех национальностей откликнулись. Они не поскупились, отвалив приличную сумму за входной билет, что позволило им показать себя в парадной форме и проявить материальное сострадание к страждущим.
Собравшиеся, глотнув игристого, выслушали благодарственное приветствие от высокопоставленного члена Красного Креста и представителя верховной власти в лице принца Альберта II. Наградив выступивших овациями, все расселись по указанным местам и застучали ножами-вилками. Между куском еды и глотком вина каждый старался поддержать застольную беседу, которой мешали звуки му. Они испускались эстрадной звездой из далекого прошлого. Со временем светило потускнело, возможно, поэтому с удовольствием предавалось воспоминаниям. Недолго, но громко. К концу обеда со мной случилась неприятность: где-то внутри меня произошло короткое замыкание доброты. Источник позитива отключился, и происходящее стало раздражать. Сквозь показной блеск просочились фальшь, скука и формальность. Казалось, люди пришли на благотворительное мероприятие, чтобы подтвердить свою благонадежность, платежеспособность и преданность монархическим властям. Я уверена, что у каждого пээмжиста помимо официального документа от властей и вовремя поданной налоговой декларации имеется еще членский билет профсоюза гламура и глянца. Взносы у членов высоки: надо вести постоянную активную светскую жизнь, делая отметки в личной учетной карточке публичной суеты.
Взявшись писать о Монако, я решила выписать себе временное удостоверение гламурного профсоюзного члена. Надолго меня не хватило, но кое-где побывать удалось. Например, случился очень симпатичный гастрономический обед в отеле «Эрмитаж». Его устраивала очаровательная молодая дама, прекрасно разбирающаяся в высокой кухне и хорошем вине. Она знакома со многими звездными шеф-поварами из самых крутых ресторанов мира. Про обед в Монте-Карло можно было сказать: «там русский дух, там Русью пахнет», и даже очень вкусно. Об этом свидетельствовали отзывы присутствующих и опустошенные ими тарелки. Каждая подача сопровождалась музыкальными номерами замечательного коллектива «Терем-квартет» из Санкт-Петербурга. Популярные мелодии классического репертуара исполнялись на домре, балалайке, баяне и контрабасе. Необычная аранжировка всеми узнаваемых шедевров придавала музыкальному опусу особое звучание, так же как неожиданная комбинация приправ добавляет пикантности традиционному блюду. Однако финальный аккорд долгой трапезы поразил всех. Легкая сладость воздушного десерта оттенялась тонким ароматом цветущих лимонно-апельсиновых рощ Ментоны. Особую же изысканность заключительной фазе пиршества добавил неповторимый баритон Василия Ладюка. Он с блеском исполнил русские романсы и неаполитанские песни. Особенно меня порадовало то, что подслушанные на выходе из отеля восторженные отзывы полностью совпали с моими собственными.
Если благотворительный обед Натальи Марзоевой меня восхитил, то танцевальный гала-концерт местного театра оперы и балета поверг в уныние. Верилось с трудом, что в 10-30-х годах двадцатого столетия выступления артистов «дягилевских сезонов», а позднее русской балетной труппы на этой же сцене покоряли европейскую публику. На оперный спектакль я так и не решилась пойти. Ему я предпочла посещение «American bar» «Отеля де Пари», чтобы послушать заезжего итальянского эстрадного певца. Выступление начиналось поздновато, но такова праздно-отдыхательная монегасская ночная жизнь. Считая, что одинокая женщина в общественных местах и на улице в позднее время суток вызывает у окружающих двусмысленную реакцию, я появляюсь на людях только с самым надежным спутником – моим мужем. Оказавшись в престижном заведении при гостинице в пять звезд, я через несколько минут засомневалась, не ошиблись ли мы адресом. Мой взгляд постоянно натыкался на не соответствующих месту и времени одетых девиц с преувеличенным макияжем. На их лицах застыло выражение голодного волка, озабоченного поиском пищи. Похоже, это была целая стая. Одни следили за входной дверью, другие «работали по залу», сканируя оценивающим взглядом всех мужчин в поисках добычи. Я вдруг вспомнила, как в Помпеях экскурсовод нам рассказывал, что до гибели города продажные женщины в ночное время волчьим воем оповещали клиентов о местонахождении публичного дома. Мне даже показалось, что сейчас одна из местных «волчиц» завоет, усядется на колени к моему мужу и потребует угостить ее шампанским. К счастью, ничего подобного не произошло, а итальянский певец Алессандро из Сан-Ремо отвлек нас от созерцания девушек с пониженной социальной ответственностью.
Алессандро был великолепен, он виртуозно владел как вокальной техникой, так и мимикой, жестом и пластикой движений. Уникальные данные позволяли ему включить в репертуар разнообразные шлягеры мировой эстрады: Пресли, Челентано, Том Джонс, Стинг, Майкл Джексон и др. После двухчасового шоу мы подошли к Алессандро поблагодарить за доставленное удовольствие. В разговоре мы узнали, что его неоднократно приглашали на российские корпоративы, на пышные свадьбы наших соотечественников в местных замках и на скромные торжества на многометровых яхтах, бросающих якорь в прибрежных водах. Мысленно я похвалила соплеменников за выбор гвоздя развлекательной программы. В лице одного молодого итальянского певца они получали команду исполнителей лучших ностальгических хитов второй половины двадцатого века. Приходилось признать, что талант Алессандро прекрасно вписывался в окружающий гламур, придавая ему еще больше блеска.
На время шоу я перестала обращать внимание на то, что знаменитый бар в ночное время скорее напоминает дом терпимости из второразрядного американского фильма, чем эксклюзивное питейное заведение, в котором отметились все знаменитости прошлого века. С другой стороны, девушки легкого поведения и нелегкой судьбы – неотъемлемая составляющая красивой монегасской действительности, такая же, как дорогие апартаменты, гостиницы, рестораны, авто, модные лавки и, конечно, яхты. Приверженность гламуру подразумевает если не владение яхтой, то хотя бы временное пребывание на чужой. Сегодня dolce vita и яхта – это сиамские сестры-близняшки. Чтобы по достоинству оценить первую, надо почаще общаться со второй.
Мой яхтенный опыт меня не слишком вдохновил: то ли я принадлежу всецело к разряду сухопутных, то ли плавучие средства передвижения не отвечали моим представлениям о комфорте в морских условиях. Скорее всего, мне просто не повезло. Вот если бы я попала на яхту Абрамовича!.. Увы… Зато несколько лет назад меня позвали на яхт-шоу в Монако, где я чуть не попала под колеса электромобиля самого принца Ренье. Несмотря на наезд, пожилой князь произвел благоприятное впечатление. Он был элегантен, синий клубный пиджак оттенял седину хорошо сохранившейся шевелюры, которая придавала принцу благородства. Думаю, в свое время многие дамы мечтали разделить с ним жизненный путь, подарив стране и мужу наследника. Князь не торопился и, наконец, сделал свой выбор. Насколько он был удачен, покрыто мифом гламура. Однако в 1956 году союз представителя старинного рода Гримальди с самой прекрасной куклой Барби, олицетворявшей американский идеал женского начала, казался обреченным на полный успех. Как в сказке Шарля Перро, еще одна Золушка повела принца под венец. Меня всегда интересовала судьба сказочной героини после исполнения торжественного марша Мендельсона, и я решила получить представление о супруге Ренье III, ознакомившись с ее творчеством. Всю фильмографию я не осилила, мне хватило двух фильмов с участием Грейс Келли. Я посмотрела «Высшее общество» – неудачный ремейк симпатичной комедии 1942 года «Филадельфийская история» и не лучший триллер Альфреда Хичкока «Поймать вора».
Увиденное подтолкнуло меня к двум выводам. Во-первых, Грейс действительно миловидна, умеет носить вещи и прекрасно вписывается в предложенные сценарием интерьеры. А во-вторых, даже очень привлекательная внешность не может заменить настоящий актерский талант. Несмотря на то что в свое время фильм «Сельская девушка» с Келли в главной роли и получил кучу «Оскаров», сегодня, кроме узкого круга специалистов, мало кому придет в голову его пересматривать. А тем более восхищаться игрой смазливой и никому не известной актрисы. И все же мне кажется, что с ролью, предложенной величайшим мастером всех времен – жизнью, она справлялась неплохо. Не в кино, а в реальности она 24 часа в сутки пребывала в образе великосветской богатой американки. Она уверенно вошла в европейскую аристократическую элиту, а главное – выполнила возложенную на нее миссию государственного значения: обеспечила страну законным наследником власти по мужской линии. Более того, внешние данные и популярность в мире кино сделали актрису символом гламурно-глянцевого крошечного Монако. Все монегаски во главе с князем гордились принцессой Грейс. Она была так хороша! Ее манеры были безукоризненны, а улыбка обворожительна. Если бы волшебное зеркальце существовало, оно бы, не задумываясь, ответило на провокационный вопрос о том, кто прекрасней всех на свете: «Ты, Грейс, прекрасней всех имеющихся на земле принцесс». Впрочем, ее мужу Ренье обладание подобным сокровищем не мешало уделять повышенное внимание другим женщинам. Безусловно, сей факт безмерно огорчал прелестную Грейс, но она научилась не придавать слишком большого значения семейным неурядицам. Гордость не позволяла ей ни жаловаться, ни вызывать у окружающих сочувствия. Новая родина сделала княжну не только своим символом, но и рекламным щитом, и магнитом туристического притяжения, и талисманом. В общем, noblesse oblige, то есть по-прежнему положение обязывает. Супруга принца Ренье занималась воспитанием детей, благотворительностью, блистала на приемах, встречалась с американскими друзьями-актерами и проливала невидимые миру слезы. После трагической гибели в 1982 году Грейс Келли превратилась в трогательную легенду.
Оставшись без матери, трое юных Гримальди не давали скучать ни папе, ни прессе. Общественное мнение одаривало их жалостью и снисходительностью, а у двух сестер и брата всегда имелись в запасе для любопытной публики и репортеров светской хроники соблазнительные скандальчики. Детки демонстрировали редкостное умение попадать в разного рода передряги. Впрочем, большие и маленькие неприятности свидетельствовали о том, что в княжеской семье все как у людей. Они не мешали Гримальди регулярно участвовать в традиционных мероприятиях родимого Монако, терпеливо позировать перед камерами, посылая Лазурному Берегу и всему миру немного грустную улыбку. Она давала понять: «Несмотря ни на что, у нас все хорошо. Приезжайте и сами в этом убедитесь».
Для многомиллионной туристической братии так все и было. Поездка на Лазурный Берег почти всегда сопровождалась посещением Монако. Для русского человека в стереотипе красивой жизни заложена необходимость хоть как-то отметиться во владениях князей Гримальди. Принять, например, участие в работе очень научного конгресса или конференции, отпраздновать юбилей или сыграть свадьбу. В конце концов, хотя бы услышать слова «делайте ваши ставки, господа», а потом проиграться в пух и прах, как это случалось с тысячами наших соплеменников до Великой Октябрьской революции и с нашими эмигрантами после.
Не скрою, подобно другим посетителям Французской Ривьеры, я тоже совершаю короткие набеги на Монако. Какова бы ни была цель визита, я непременно захожу в «Cafe de Paris» на площади Casino, чтобы выпить клубнично-малиновый milk shake. Точно такой же, но гораздо вкуснее и во много раз дешевле был в детстве любимым лакомством. На языке далекого советского прошлого этот напиток назывался «молочный коктейль». Он вызывает у меня нежные ностальгические чувства. По субботам сэкономленных в течение недели копеек от школьных завтраков хватало на порцию взбитого с молоком мороженого. Ядовитого химического цвета сироп добавлял содержимому граненого 250-граммового стакана розоватый оттенок. Тогда, стоя в отделе «соки-воды» соседнего с домом гастронома и потягивая разбавленный нектар советского розлива, я, естественно, и подозревать не могла, что через много-много лет буду тянуть через трубочку идентичную розовую смесь в одном из самых престижных мест в мире. Удовольствие от этого я получала и во второразрядном московском продуктовом магазине с неистребимым запахом не совсем свежей рыбы, и в знаменитой кофейне Лазурного Берега. Однако природа испытываемого чувства была различна. Если в первом случае его доставляло исключительно десятикопеечное содержимое стакана сомнительной чистоты, то во втором – оно заключалось в основном в созерцании фланирующего мимо столика нескончаемого людского потока.
Однажды я решила не ограничиваться молчаливым наблюдением за прохожими и вступила в разговор с обслуживавшим меня молодым официантом. Мой собеседник оказался родом из соседнего, теперь уже французского Рокебрюна. В кафе он работал несколько лет и считал, что ему повезло: в Монако зарплаты выше, чем на родине, и на зимний период отели и общепитовые заведения не закрываются. Я спросила у молодого человека, бывает ли в кафе кто-нибудь из знаменитостей, кто бы ему нравился. Официант задумался, а потом радостно сообщил, что среди постоянных клиентов был очень обаятельный человек, истинный джентльмен, красавец с потрясающей улыбкой и приятным низким голосом и звали его Роджер Мур. Я обрадовалась, потому что мне он тоже всегда нравился. Я считала его одним из лучших агентов 007. Он был актером с чувством юмора, свойственным исключительно британцам. Чувство это замешано на самоиронии, парадоксе и нонсенсе, что делает их обладателей в моих глазах просто неотразимыми. Я тут же припомнила, сколько эпизодов с Роджером Муром было отснято в здешних краях. Чего стоят только многосезонные сериалы «Святой» и «Искренне ваш» («The Persuaders»)! Очевидно, актер прекрасно себя чувствовал на Лазурном Берегу, потому что обзавелся жильем в Монако, где и скончался в возрасте 86 лет.

Роджер Мур-Джеймс Бонд.
Знаменитый житель Монако
Воздав должное супермену Роджеру Муру, я поинтересовалась завсегдатаями «Cafe de Paris»: много ли их и кто они. Молодой человек окинул взглядом террасу и негромко сообщил, что справа от меня через три столика расположилась пожилая дама с мелкой собачкой. Она итальянка, ее муж умер много лет назад, оставив ей, по слухам, отменный счет в банке, дом, яхту и бриллианты. Бывшая танцовщица из ночного клуба была моложе супруга лет на тридцать. Овдовев, судилась с детьми мужа от первого брака, и, судя по ювелирной выставке на шее, руках и запястьях, успешно. В кафе ее ежедневно привозит водитель на темно-вишневом «бентли». Она пьет кофе, курит одну сигарету за другой, разговаривает по мобильному телефону и всегда оставляет чаевые. Подобные дамы, подсушенные возрастом, с поджаренными на солнце морщинистыми телами, в боевой макияжной раскраске, украшенные бижу, в фирменных прикидах и непременно на каблуках эксгибиционируют себя не только в Монако, но и на всех мало-мальски известных курортах. У меня они вызывают и восхищение, и щемящую жалость. С одной стороны, они похожи на оживших, прекрасно отреставрированных манекенов из музея моды, а с другой – при ближайшем рассмотрении обнаруживают возрастную несовместимость тел и лиц с демонстрируемой одеждой. По мне, однако, все же лучше быть смешной и нелепой, чем злобной и неприбранной в ореоле запаха старости.
Разговор с официантом пришлось прервать ввиду внезапного наплыва посетителей. Я еще раз как можно незаметней и пристальней оглядела б/у танцовщицу с собачкой. Несмотря на искусственные стразы ошейника и слезящиеся глазки, болонка выглядела естественней хозяйки. По крайней мере, она не пользовалась макияжем и не меняла натуральный окрас собственной шерсти на модный цвет сезона. Впрочем, обе посетительницы «Cafe de Paris» – хозяйка и ее протеже – чувствовали себя прекрасно.
Безусловно, тема дамы с собачкой не нова. На полотнах известных мастеров частенько изображались анималистические дружки с их владелицами. И в литературе четвероногие тоже наследили. Взять хотя бы шпица из повести Чехова «Дама с собачкой». Как в былые времена, так и сегодня некрупные лающие создания свидетельствуют о социальном статусе и материальном положении тех, кому они принадлежат. Как на одежду, так и на четвероногих существуют мода и спрос. Современная тенденция – это мини-дружок от экспериментальных скрещиваний, ценой подороже, размером поменьше и внешности самой экстравагантной. Сей неведомой породы экземпляр носится на руках, подмышкой или в сумке, на землю его не спускают из боязни раздавить. Если вы живете в Монако, говорите по-русски, но у вас нет карманного лающего существа, то с вами ни общаться, ни дела иметь не стоит. Зверек неведомой породы нынче заместо пропуска в здешние райские кущи в российской трактовке.
«Чем же отличается местный парадиз от всех остальных?» – спросите вы. Главное его достоинство – безопасность, и ею безмерно гордятся все монегаски и пээмжовцы. Здесь камер видеонаблюдения не счесть. Все консьержи с упоением следят за жильцами вверенных их заботам домов и регулярно отчитываются об увиденном и услышанном перед начальством. Боюсь ввести в заблуждение, но стражей порядка здесь не то трое на одного, не то один на троих жителей. Кстати, все полицейские не местные. Монегасков на правоохранительную работу не берут, чтобы не пользовались служебным положением и коррупцию не разводили, тогда как на получение любых других должностей они имеют преимущество.
Я не знаю, как тотальная слежка с доносительством сочетаются со свободой, равенством, братством и политкорректностью, но население и пээмжисты предпочитают безопасность вышеперечисленным ценностям своей могущественной соседки Франции. Что касается самих граждан великой ядерной державы, то они с удовольствием живут и работают в Монако, но непременно и как можно чаще стараются выезжать на родину, где имеют уютную частную собственность в горах, в живописных деревушках и городках. Посещение дополнительных объектов недвижимости дает им возможность забыть о делах, бизнесе, налогах, подышать свежим целебным воздухом Лазурного Берега, послушать тишину, ненадолго избавившись от навязчивого шума бесконечной монегасской стройки.
Многие состоятельные русскоговорящие пээмжисты следуют примеру французов. Один наш знакомый, живущий в Монте-Карло по долгу службы, снял видовую квартирку в соседнем с Монако городке Болье. Он говорит, что ежели бы ни дела, то ноги бы его не было в «опереточном государстве». Такая скука в этом мифическом раю, где обитают с детьми забытые жены отечественных удачливых бизнесменов и ими же брошенные любовницы! Зато безопасно и удобно добираться до золотого миража Лазурного Берега.
История третья
Ницца. «Палладиум»
Во второй раз я посетила Лазурный Берег в рамках рабочего визита. Он состоялся в июне 1998 года и совпал с бомбардировками Югославии. Империалистическая агрессия против нашей, пусть и бывшей, социалистической подруги безмерно меня огорчала. Я никак не могла взять в толк, почему Французская Республика, подписавшаяся под лозунгом «Свобода, равенство, братство», одобряет варварские действия НАТО. Впрочем, внешняя политика Елисейского дворца к моей поездке никакого отношения не имела, однако позволяла нелицеприятно высказываться о сложившейся международной ситуации и европейском лицемерии.
В Ниццу я поехала в качестве переводчицы и консультанта по вопросам русской культуры. В должности советчицы я несколько лет проработала в финской фирме «Сагат» и помогала писательнице Рае Оранен в ее проектах, связанных с Россией. Однажды Рае предложили написать сценарий многосерийного телефильма о трагической судьбе жены петербургского мыльного короля Жукова. У героини не только были финские корни, она к тому же приходилась дальней родственницей одному из министров Страны суоми. О, воистину неисповедимы пути Господни! Племянник министра учился в университете города Ментоны и читал местную прессу. В одно прекрасное утро в газете «Nice-Matin» ему по-палея на глаза рассказ о русском предпринимателе, женатом на финке, чья девичья фамилия совпадала с его собственной и с дядиной, о чем он и сообщил высокопоставленному родственнику. Министр ознакомился с присланной публикацией, навел справки и убедился, что имеет отношение к действующим лицам из газетной истории.
Вот краткое содержание статьи. 1917 год и последовавшие за ним события накрыли Лазурный Берег волной эмигрантов из России. Среди беженцев находился низложенный революцией мыловаренный король по фамилии Жуков. Владелец мыльного производства и доходной столичной собственности много лет возглавлял Торгово-промышленную палату Санкт-Петербурга. Успешный капиталист-бизнесмен ловко пользовался всеми преимуществами своего общественного положения и сколотил приличное состояние. Деловое чутье, интуиция и беспринципность подсказали г-ну Жукову, как вывезти накопленное за пределы Родины. В Ниццу он привез не только семью, но и большие деньги. Лазурный Берег встретил его с распростертыми объятиями, потому что высоко ценил владельцев внушительных банковских счетов. Будучи человеком деятельным, Жуков изучил местную экономическую обстановку и выбрал занятие по душе. Он решил стать инвестором и вложил крупные средства в строительство комфортабельного высококачественного жилья. В центре города, буквально в двух шагах от русского православного храма, был куплен солидный участок земли. На его застройку были приглашены два местных весьма известных архитектора – Эдмон Лаббе и Анри-Поль Нено. Проект получил название «Палладиум» в честь богини Афины Паллады.
Жуков рьяно взялся за дело, ибо считал, что вложенные деньги и затраченные усилия обязаны приносить дивиденды. В сравнительно короткие сроки появился многоквартирный ансамбль со всеми мыслимыми по тем временам удобствами, то есть с центральным отоплением, мусоропроводом, телефоном и лифтом. Новостройка поразила Ниццу ярко выраженным стилем арт-деко и ценой за квадратный метр.
По архитектурному замыслу внутренний квадратный двор больших размеров организовал жилой комплекс вокруг себя. Чтобы оправдать название «Палладиум», он украсил свое пространство внушительной женской статуей. Только по таким атрибутам, как меч, копье, шлем, и по складкам одежды удавалось определить, что во дворе стоит совоокая мифическая дочь хозяина Олимпа.

Скульптура Афины Паллады на фоне Палладиума
Увы, эгида Зевса не защитила питерского предпринимателя. Злой рок вмешался в судьбу мыльного экс-короля. Городские власти Ниццы под окнами «Палладиума» построили новую шумную дорогу, соседствовавшую с железной. Сей факт резко снизил цену жилплощади, что, в свою очередь, подорвало здоровье г-на Жукова. В 1936 году он скончался, оставив четырех детей на попечении овдовевшей жены. К 1940 году, началу Второй мировой войны, материальное положение семьи пошатнулось и даже, можно сказать, пришло в упадок. Никто из членов семьи Жуковых натурализован не был, следовательно, паспортов не имел, так же как и права на работу. Если старший сын женился и жил своим домом, то средний с младшим паразитировали возле матушки. Они вытягивали из нее все до последней копейки и тут же проигрывали в казино. Единственная дочь Жукова перебралась из Ниццы в Монте-Карло и устроилась танцовщицей в труппу «Русского балета». В ней выступали «остатки» «Русских сезонов» Дягилева, сначала под руководством Фокина, затем Баланчина. Коллектив распался после начала Второй мировой войны.
В 1940 году итальянские союзники Гитлера оккупировали юго-восток Франции. Мэр Ниццы присягнул режиму Виши, и за всеми неблагонадежными элементами Лазурного Берега стали пристально наблюдать. Солдаты Муссолини не зверствовали, но, когда в 1943 году им на смену пришли немцы, начались повальные аресты, обыски, расстрелы, депортации евреев в лагеря смерти, отправка части здорового населения на работу в Германию. Репрессивные действия оккупантов вызвали у жителей ответную реакцию: ряды французского Сопротивления росли не по дням, а по часам, и в них вступил старший сын Жукова. Через несколько месяцев по доносу своего брата он был арестован и расстрелян. Их сестра погибла во время бомбардировок Лондона, куда ей удалось бежать в начале войны.
После освобождения Лазурного Берега союзниками и силами местных партизан начались разбирательства с предателями, доносчиками и коллаборационистами. Их судили. Не избежал наказания и средний сын Жукова. Он попал в тюрьму, где и умер, а его младший брат бесследно исчез. Финальная точка в истории петербургского мыльного короля была поставлена в 1952 году, когда в подвальном помещении «Палладиума» обнаружили мертвое тело госпожи Жуковой. Вызванные полиция и врач не обнаружили насильственных следов смерти и признали ее естественной, что не помешало появлению в доме самых мрачных, таинственных и нелепых слухов о кончине не такой уж старой женщины.
Прочитав публикацию о русских эмигрантах в «Nice-Matin», я не сомневалась, что Рая Оранен с ее неуемной фантазией, богатым воображением и удивительной работоспособностью сумеет превратить злоключения семьи Жуковых в душераздирающую мелодраматическую сагу. Так и случилось. Однако культурные финские власти от телевизионной версии отказались ввиду дороговизны проекта, зато издательство с удовольствием опубликовало увесистую трилогию популярной писательницы Оранен.
К появлению первой из трех частей романа я имела непосредственное отношение, потому что занималась поисками архивных сведений о жизнедеятельности г-на Жукова. Мне повезло: я встретилась с президентом «Общества друзей Санкт-Петербурга», который боготворил любимый город и очень любил работать с историческими документами. Он охотно откликнулся на мою просьбу помочь найти сведения о питерском периоде жизни мыльного столичного короля. Пока президент Васюточкин работал с архивными бумагами в Санкт-Петербурге, я в составе международной экспедиции во главе с Раей Оранен пребывала в Ницце, помогая в раскопках жизни русской эмиграции. Тогда, в 1998 году, я впервые услышала шутливое замечание Антона Павловича Чехова о том, что «Ницца – самый русский город во Франции». Со временем я пришла к выводу, что в такой же степени и самый английский, а сегодня – и самый арабский. Не прошло и двух тысячелетий, как скромное греческое поселение Никайя превратилось в крупный интернациональный конгломерат.
Местом стоянки нашей экспедиции мы выбрали скромный уютный отельчик в соседних Антибах. Каждый день после традиционного утреннего кофе с круассаном мы отправлялись на поиски следов семьи Жуковых. Нам удалось договориться о посещении жилой квартиры в «Палладиуме». Хозяева – симпатичная супружеская пара пенсионного возраста – с гордостью показали нам свои владения. Они полностью соответствовали данным из рекламного проспекта: комфортабельная, светлая жилплощадь со всеми удобствами, балконом и высокими потолками в центре старого города. Ни хозяев, ни меня не смущал витающий по всему комплексу дух арт-деко, модного архитектурного стиля 20-30-х годов прошлого века. Кстати, в городе не так уж много арт-декошных памятников, а жаль, они придают антуражу элегантность, которой маловато в сегодняшней массовой жилой застройке.
Мы встретились с сыном одного из двух архитекторов, спроектировавших и строивших «Палладиум». Он рассказал, что его отец очень гордился проектом, потому что для того времени дом был пределом мечтаний многих жителей Ниццы. Жаль, что железная дорога оказалась не лучшей соседкой жилого комплекса. Архитектор часто брал сына на стройку, а после ее окончания они несколько раз бывали в гостях у Жуковых. Мальчик прекрасно помнил, что пирожные к чаю всегда были вкусными, а хозяйка дома производила странное впечатление, и он ее побаивался: она была какая-то «не такая», может быть, болела. Скорее всего, так и было: г-жа Жукова плохо переносила разлуку с родиной. Наличие денег не всегда помогает адаптироваться к жизни в другой стране. Несчастная женщина существовала в другом измерении. Провинциальная южанка Ницца не шла ни в какое сравнение с элегантной Северной Пальмирой, которой принадлежали душа и сердце эмигрантки из России.
Из окон верхнего этажа «Палладиума» виднелись купола-луковки православной церкви святого Николая. Семья Жуковых часто ее посещала, и мы нанесли ей визит. Она была сказочно нарядна и слишком экстравагантна для окружающего пейзажа. Храм нуждался в реставрации, и за вход брали скромные десять франков. Увы, сколько бы народу ни приходило, собрать средств на ремонт не удавалось. Только когда храм вернулся в собственность Московской Патриархии, он вновь ожил и обрел первоначальный облик. С момента моего первого визита изменился не только внешний вид культового сооружения, но и атмосфера внутри него. Исчезли злобные старушенции, следящие недобрым оком за вносимой входящими платой. И хотя посетителей прибавилось, никто не делал им сердитых замечаний свистящим шепотом. Вспоминая неприятных старых женщин, сегодня я их по-настоящему жалею. Не по своей воле они оказались на Лазурном Берегу, их в детстве вывезли бежавшие от советской власти родители. Мало у кого из них жизнь сложилась удачно, немногие смогли интегрироваться в общество, которое позволило им находиться на своей территории, но вовсе не считало своими членами.
Через несколько лет в православном храме в Каннах я встречу симпатичного старичка-смотрителя, и он мне расскажет о непростой эмигрантской доле вывезенного в двадцатых годах прошлого столетия русского ребенка, о своем участии в Сопротивлении во время войны и о том, что его дети сделали все возможное, чтобы забыть историческую родину и ее язык. Но об этом подробнее в другом месте, а сейчас я вспоминаю, как пыталась найти подход к неудовлетворенной всем и вся прицерковной русской ехидне. Не удалось мне расположить ее к себе, и вспоминать о былом она не хотела, я ее явно раздражала. Быстренько распрощавшись с жертвой исторических трагедий, я отошла в сторону, закрыла глаза и постаралась представить, о чем здесь могла молиться г-жа Жукова. О возвращении на родину? О счастии детей? Об обретении покоя? На ум пришли блоковские строки:
…И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.
Добытая в архивах Санкт-Петербурга информация подтвердила предположение о том, что жене мыльного короля было что терять, о чем сожалеть. Вернувшись из Ниццы, мы с Раей Оранен прошлись по питерским следам наших героев. Жили они в так называемом «золотом треугольнике» царской столицы. Их квартира находилась в бельэтаже дома на углу Итальянской и Караванной. В минутной доступности слева протекал шумный Невский проспект, а справа покоилась прелестная площадь Искусств перед Михайловским дворцом Русского музея.
Воображение финской писательницы, о котором я уже упоминала, немедленно поместило жену миллионера в декадентскую атмосферу предреволюционного Петрограда. У жены Жукова появился любовник – молодой поэт, завсегдатай популярного аристократического кафе «Бродячая собака». В конце двадцатого века «Собаку» вернули в подвал на Итальянской, где она родилась в начале столетия. Мы заглянули в подвал и отведали «собачьей еды», а заодно попытались проникнуться атмосферой русского декадентства, так пленившего буржуазную даму Жукову. Мы были уверены, что она частенько прогуливалась по Невскому проспекту, поэтому тоже, не торопясь, прошлись по нему. Заглянули в Пассаж, постояли у Казанского собора, прочли театральную афишу Александринки, полюбовались витринами ювелирных магазинов и выпили кофе в кондитерской «Север». Перед вечерней оперой в Мариинке мы проинспектировали мыльные владения Жукова на Лиговском проспекте. Напротив фабрики по-прежнему стоит дом, в котором когда-то жили рабочие, варившие мыло для императорского двора. Самое интересное, что и сегодня предприятие капиталиста Жукова продолжает выпускать моющую продукцию, а внуки и правнуки былых пролетариев обитают в шестиэтажке с другой стороны улицы.
На следующий день нам предстояло поближе рассмотреть недвижимость успешного фабриканта – его доходные дома на Васильевском острове и возле торговых рядов Апраксина двора. Дача на Крестовском острове, увы, не сохранилась. Однако прекрасный вид с того места, где она стояла, остался. Наш бесценный чичероне президент «Общества друзей Санкт-Петербурга» г-н Васюточкин сумел даже провести нас в кабинет бывшего председателя Торгово-промышленной палаты. Здесь была произнесена фраза, лишившая меня всякого сочувствия к покойному владельцу «Палладиума». «Ни в чем хорошем господин Жуков замечен не был, – сказал наш сопровождающий. – Он обманул своего родного брата и отнял у него часть отцовского наследства, он брал взятки и не жертвовал денег на благотворительность, но вместе с тем умело пользовался служебным положением в личных целях».
Перебравшись на Запад, Жуков немедленно обзавелся кое-какой недвижимостью. Она, конечно, не шла ни в какое сравнение с петербургской, но все же большая квартира в Париже, недалеко от Grand Opera Garnier, тоже не так уж плохо. А в Лондоне, например, Жуков приобрел целый дом на тихой площади Lincoln’s Inn в приличном районе, почти на берегу Темзы. Нанеся визит столице Великобритании, я провела очную ставку с жуковской собственностью. Миленький особнячок, доложу я вам. Во время войны в нем размещался штаб канадских военно-воздушных сил.
Наличие жилья в Англии натолкнуло меня на несколько мыслей. Во-первых, дочь Жукова перебралась в Лондон, потому что было где остановиться. Во-вторых, Туманный Альбион казался местом более безопасным, чем оккупированная Франция. И в-третьих, наделив питерскую девушку, танцующую в Монте-Карло, романтическим характером, я предположила, что она влюбилась в британского летчика, сбитого у Лазурного Берега и спасенного бравыми членами французского Сопротивления.
После молниеносной капитуляции Франции не попавшие в плен и не захотевшие сотрудничать с коллаборационистским режимом Виши французские военные бежали в Англию и в Африку, чтобы продолжать борьбу с Германией. С авиационных баз в африканских странах совершались дерзкие и очень опасные боевые вылеты в сторону захваченной противником континентальной Европы. Воздушный флот ни надежностью, ни числом боевых машин не отличался. Немногие экипажи возвращались целыми и невредимыми. Не только летчики, но даже их форма вызывали неописуемый восторг у женской половины мирного населения. Редкая девушка могла устоять. Думаю, мадемуазель Жукова была не из их числа. В том, что она, как и ее старший брат, помогала Сопротивлению, сомневаться не приходится. Она могла прятать одного из спасенных, могла в него влюбиться и вместе с ним перебраться на его родной остров. Увы, злой рок, преследовавший семью, никого не пощадил. Ее он настиг за Ла-Маншем, а родную мать окончательно лишил разума, оставив влачить жалкое существование в Ницце. Жильцы дома, построенного на деньги мужа, проявляли к несчастной сострадание. Они подкармливали ее и позволяли ночевать в подвале, где через семь лет после окончания войны и было обнаружено тело госпожи Жуковой.
Трагических жуковских неурядиц Рае Оранен хватило на три тома крупным шрифтом. Тираж книги прекрасно разошелся, а для оформления последней части романа издательство использовало рисунок художника, большую часть жизни обитавшего в «Палладиуме».
История четвертая
Ницца. «Воздушные змеи»
Мой второй визит в Ниццу завершился долгой беседой с художником преклонного возраста – очаровательным господином с роскошной седой шевелюрой. Его одежда ясно давала понять, что он принадлежит к богемному кругу. Около шестидесяти лет он прожил в «Палладиуме», куда судьба привела его благодаря бурному роману с горничной, обитавшей в комнатке под крышей дома. Всеобщая мобилизация 1939 года помешала развитию любовных отношений молодых людей. Юношу призвали на службу в армию.
То, что произошло весной и в начале лета 1940 года, вошло в историю Франции как «drdle de guerre» («смешная война»). Она продлилась несколько недель, и «Республика Свободы, Равенства и Братства» подписала капитуляцию при весьма унизительных для себя обстоятельствах. Третий рейх отомстил ей за поражение в Первой мировой войне. Тогда 11 ноября 1918 года в Компьенском лесу в маленьком железнодорожном вагончике представитель Антанты маршал Фош поставил подпись под документом, ознаменовавшим конец европейской бойне. Проигравшая войну Германия за свои милитаристские действия расплачивалась землями, колониями и валютой. А победители ставили памятники павшим героям. С тех пор 11 ноября отмечается как день поминовения не вернувшихся с полей сражений, а в Великобритании все население во главе с ее величеством королевой Елизаветой возлагает цветы к мемориалам и прикрепляет на одежду поминальные розетки. 22 июня 1940 года в Компьенском лесу, на том же самом месте, в том же маленьком железнодорожном вагончике в присутствии Гитлера была подписана капитуляция Франции, и страну разделили на две зоны – немецкую и французскую с дружественным фашистам коллаборационистским правительством во главе с героем Первой мировой войны маршалом Петеном. Союзник Германии Италия забрала назад свой собственный подарок Наполеону III и по прошествии восьмидесяти лет вернулась на Лазурный Берег. Итальянцы чувствовали себя как дома и особо не зверствовали.
Наш художник из «Палладиума» вместе с полуторамиллионной французской армией был взят в плен, но ему удалось бежать и добраться до родного края. Несколько раз его останавливали патрули, и он прикидывался глухонемым, объясняя мимикой и жестами потерю документов. Добрые самаритяне подкармливали беглеца и на ночь прятали в сарае. Вернувшись в Ниццу, молодой человек продолжал совершенствоваться в роли не слышащего и не разговаривающего. Его возлюбленная помогла достать беглецу новое удостоверение личности, и он устроился блюстителем чистоты в соседнем доме. Вскоре он нашел правильное применение своим художественным способностям. Став участником движения Сопротивления, он занялся оформлением нелегальных печатных изданий и изготовлением фальшивых документов для подпольщиков. Настоящие трудности и опасности начались в конце сорок второго, когда немцы вместо итальянцев заняли юг Франции. При них аресты и расстрелы стали частью повседневной жизни. Оккупанты проводили чистки населения: лиц еврейской национальности отправляли в лагеря смерти, а молодых здоровых людей – на принудительные работы в Германию. Нашему солдату невидимого фронта из «Палладиума» пришлось переехать в горы на ферму к «дяде». Под покровом ночи он тайными горными тропами переводил беженцев через границу в более спокойные регионы нейтральной Швейцарии.
Во время освобождения Ниццы наш художник был ранен, а после долгожданной победы с изумлением наблюдал за разборками двух французских Сопротивлений, действовавших параллельно и соперничавших друг с другом. Одно из них состояло исключительно из коммунистов, а второе – из всех, кто, не будучи «комми», хотел освободить родную землю от врага. Чтобы избежать путаницы, последних стали называть «голлистами» – по фамилии генерала де Голля. Он взял на себя руководящую и направляющую роль для всех сил, борющихся за освобождение Франции. Однако по отношению к членам ФКП (Французская коммунистическая партия) генерал проявлял осторожность, опасаясь их влияния на жизнь страны в послевоенное время.
Трудно переоценить вклад де Голля в консолидацию сил, направленных на победу Франции и на ее реабилитацию за молниеносное поражение в начале войны. После трагических событий 1940 года в бельгийском Дюнкерке и бегства англичан, когда стало ясно, что ни Франция, ни Англия не способны противостоять Германии, генерал де Голль «дезертировал», чтобы начать борьбу с врагом и выиграть ее. Режим Виши во главе с восьмидесятилетним Петеном приговорил де Голля к смерти за измену Родине. А «изменник и предатель» в самые тяжелые и позорные дни в истории Франции обратился из Лондона по радио к своим соотечественникам с пламенной речью. Он призвал всех французов не сдаваться, не терять веры в свои силы, быть мужественными и не сомневаться в грядущей победе.
Вслед за генералом де Голлем многие военные пытались покинуть Францию, чтобы вместе с ним бороться против фашизма. Но далеко не всем удавалось добраться до берегов Африки или Англии. Среди тех, кто все же смог достигнуть «черного континента» после нескольких неудач, был молодой летчик Роман Кацев – эмигрант, родившийся в России.
В 1928 году он с матерью приехал в Ниццу из Варшавы, где они прожили несколько лет. Окончив с прекрасными результатами по гуманитарным наукам лицей в столице Лазурного Берега, Роман продолжил учебу сначала в Экс-ан-Провансе, а затем в Париже на юридическом факультете. Получив в 1937 году французский паспорт, молодой человек решил стать летчиком и закончил соответствующую школу. Однако, несмотря на отличные оценки, офицерского звания ему не присвоили. Командование летного центра воспользовалось формальным поводом, объяснив свое решение тем, что с момента натурализации прошло всего лишь три года. За столь короткий срок Роман Кацев, с их точки зрения, не успел в должной мере подтвердить свою благонадежность и не смог проявить патриотические чувства по отношению к новой родине, как она того заслуживает. Двадцать лет спустя в романе «Обещание на рассвете» он напишет: «Я прекрасно понимал, что причиной моего унижения явились социальные, политические и исторические условия, против которых я решил бороться и победить во что бы то ни стало». И он боролся, и он одержал много заслуженных и громких побед на тернистом пути к справедливости. Он занял достойное место во французской литературе и в мифологической галерее героев Лазурного Берега. Почему Лазурного Берега? Потому что после непростой жизни в Варшаве для еврейского подростка в Ницце началась новая эра, и тоже нелегкая. Но она была согрета южным солнцем, пронизана ярким светом, благоухала травами и цветами Приморских Альп и ласкала взгляд лазурью Средиземного моря. Здесь было получено французское гражданство, и над этими благословенными местами он завещал развеять свой прах.
На вопрос – по какой причине мама Ромы перевезла сына из Польши на французские юга? – есть два ответа: более прозаический и менее. О первом немного позже, а второй вариант подробно рассматривается в романе «Обещание на рассвете». Опубликованный в 1960 году, он сразу же стал бестселлером и визитной карточкой французского писателя Ромена Гари, в которого в 1944 году превратился летчик, герой Второй мировой войны Роман Кацев. Недавняя экранизация «Обещания на рассвете» с изумительной Шарлоттой Гинзбург в роли матери писателя вызвала новую волну интереса к творчеству Гари. Появившийся вскоре итальянский фильм по его роману «Вся жизнь впереди» с Софи Лорен в главной роли также обратил внимание зрителей на автора.

Роман Кацев с матерью в 1928 году
Доверчивый читатель «Обещания на рассвете» с еще более доверчивым зрителем киноверсии поверили каждому написанному слову и каждому экранному образу. А как было не поверить искренней и трогательной истории про мать и сына, вырвавшихся из нищеты и унижений Польши в прекрасную, процветающую и издалека любимую Францию! Признаюсь, я была среди тысяч тех, кто читал роман и время от времени пускал слезу умиления или сочувственно вздыхал. «Обещание на рассвете» – это объяснение в любви сына к матери. Это попытка наконец через много лет выразить все чувства, всю благодарность и признательность той, для которой он был единственной радостью и любовью, которая была готова на все ради сына и которая посвятила ему всю себя без остатка.
Те, кто считает роман произведением автобиографическим, помнят, что Ромушка был поздним ребенком, мать его обожала и боготворила. Ради него она оставила сцену, пожертвовав карьерой успешной актрисы. Гари пишет, что его рождение окружено тайной и мать никогда не говорит об отце. Он намекает, что им, возможно, был великий русский актер немого кино Иван Мозжухин… Мы узнаем, что материальные трудности заставляли Мину Кацеву браться за любую работу, лишь бы Романчик «хорошо кушал», был здоров и получил правильное всестороннее образование. Она пророчила ему большое будущее – видела его знаменитым актером, скрипачом, генералом, дипломатом, поэтом или теннисистом, но только не художником. Мину Кацеву настолько пугала судьба Ван Гога, его сумасшествие и отрезанное ухо, что она даже прятала от сына краски, хотя у него обнаружились отличные способности к рисованию. Мать не уставала повторять сыну и всем окружающим, что мальчика ждет невероятный успех, что он станет героем, новым д’Аннунцио и что все женщины будут от него без ума. Она даже соглашалась на карьеру писателя, хотя ее очень настораживала преждевременная смерть горячо ею любимого писателя Ги де Мопассана от венерической болезни. Все же мадам Кацева поощряла занятия сына литературой и возмущалась отказами журналов печатать его «гениальные» произведения. В итоге она усмотрела причину негативного отношения издателей к творчеству ее чудо-мальчика в «неправильной» фамилии автора. Придя к такому выводу, мать и сын в течение долгого времени выбирали безошибочно действенный псевдоним. И в конце концов он был найден – короткий, звучный и загадочный. Впоследствии, когда пришла известность, журналисты часто спрашивали писателя, как появилась фамилия Гари́. Ответы бывали разными, но чаще всего лауреат престижной Гонкуровской премии объяснял ее созвучием с русским глаголом «гореть» в повелительной форме второго лица и произношением «а» вместо «о». Иногда он говорил, что мама в детстве часто ему пела романс «Гори, гори, моя звезда».
Мне нравились эти версии, идущие от глагола «гореть», и я даже переделала строку из знаменитой песни Булата Окуджавы про неистовый огонь: «Неистов и упрям, гори, Ромен Гари». Тем более что военный летчик Роман Кацев и в самом деле горел в охваченном пламенем самолете при выполнении боевого задания. Однако при тщательном изучении биографии моего героя я пришла к выводу, что основными причинами поиска псевдонима стали его еврейское происхождение и воинствующий антисемитизм во Франции. Они очень мешали продвижению – как по социальной лестнице, так и по карьерной. Стоит ли удивляться тому, что молодой и амбициозный Роман Кацев решил разобраться с существующим положением вещей по собственному усмотрению. Новой точкой отсчета в его судьбе стала война. В новую героическую жизнь надо было входить с новым именем. Его он позаимствовал у восходящей американской кинозвезды Гари Купера, который ему очень нравился. Актер ввел в конце 30-х моду на мужественность и фактурность, и, подражая ему, с 1940 года с девушками знакомился не бедный эмигрант Роман, а смуглый красавчик Гари. Не только хорошенькие девицы, но и боевые товарищи авиационного полка запомнили синеглазого военного летчика Гари де Кацев. Очевидно, частичка «де», по мнению ее носителя, должна была облагородить странную нефранцузскую фамилию, придав ей некоторый таинственный аристократизм.
Фронтовые испытания подсказали другой вариант. Команда «Огонь!», вспышки взрывов, пламя пожаров навели начинающего писателя на мысль использовать для псевдонима глагол «гореть». Реализовать задуманное оказалось проще простого, для этого потребовалось лишь перенести ударение с первого слога имени Гари на второй. Получилось коротко и звучно – Гари́. Данное при рождении имя Роман легко превратилось в истинно французское элегантное Ромен, стоило только заменить букву «а» на «е». Сегодня можно сказать, что война сдала в архив историю жизни эмигранта Ромы Кацева и выдала похожему на него человеку новые документы, по которым он проходил как французский писатель Ромен Гари.

Ромен Гари – Эмиль Ажар – дважды лауреат Гонкуровской премии
У меня сложилось впечатление, что начинающий литератор Рома Кацев был неравнодушен не только к женскому полу, но и к американскому кино. Если у Купера он позаимствовал имя, то у другого небожителя Голливуда – Кларка Гейбла – отобрал неотразимые усики, с которыми не расставался долгие годы. Со временем к растительности над верхней губой он добавил бородку, за которой тщательно ухаживал. Она полностью изменила облик писателя: из моложавого мужчины он превратился в усталого, невеселого человека с несколько театральной внешностью искусителя гетевского Фауста.
Надо сказать, что своему внешнему виду Гари уделял повышенное внимание: следил за весом, плавал, бегал и часто отправлялся на длительные прогулки. Одежда подчеркивала стройность фигуры и отличалась богемной экстравагантностью. Он нравился женщинам и знал, что нравится, и они ему нравились и, если бы мог, не отказался бы ни от одной молоденькой и хорошенькой особи женского пола. Он легко и искренне увлекался, влюблялся и точно так же разочаровывался и расстраивался. Однако со многими бывшими пассиями ему удавалось сохранять дружески-доверительные отношения. Но настоящая дружба связывала его с теми дамами, которых ему не удавалось соблазнить, которые все же смогли противостоять его шарму и не попадали в плен восхищенного взгляда его ярких синих глаз в обрамлении густых черных ресниц. Блоковскую строку «…и очи синие бездонные цветут на дальнем берегу…» можно отнести не только к «прекрасной незнакомке», но и к писателю Ромену Гари. И кто знает, может быть, он и не лишил бы себя жизни, если бы синева его глаз не поблекла, ресницы не поредели, а предательская седина не указывала так явно на возраст. Но это случится через сорок лет…
А пока что двадцатишестилетний Роман Кацев спасает новую родину, надев кожаную летную куртку, которая так ему идет и которая стала его талисманом. Один из боевых командиров будущего писателя позднее вспоминал, что Гари не был бесшабашно-бесстрашным, он испытывал страх перед вылетом, но сдержанность, умение владеть собой, профессиональная компетентность питали его мужество. В 1960 году Гари напишет, что во время войны он не боялся погибнуть, потому что обязан был выжить и вернуться в Ниццу героем. Более того, уверовал в покровительство высших сил, с которыми договорилась его мать и получила от них для сына охранную грамоту, и тому следовали неоднократные подтверждения. Однажды ее неожиданный телефонный звонок в летную часть спас ему жизнь. Пока он с ней разговаривал, тренировочный полет экипажа, членом которого он был, закончился катастрофой: самолет, не успев взлететь, взорвался. То, что с Гари случилось в Африке, потрясло врачей. Неосторожно выпив водицы из местной реки, молодой человек заболел тифом и полгода провел в госпитале между жизнью и смертью. Он пережил клиническую смерть, а когда впал в коматозное состояние, врачи не сомневались в летальном исходе и даже сообщили начальству военной базы о смерти бойца. Они недооценили бешеную жажду жизни и внутренние резервы молодого человека. И, конечно, они не подозревали о том, что их пациент находится в зоне особого внимания управления человеческими судьбами, что он не мог бесславно уйти в небытие, обманув ожидания матери.
Через двадцать лет он воздал должное той, чья любовь к нему была самой искренней и самой бескорыстной, и именно ей, а заодно и нам он дал душещипательное «Обещание на рассвете». Признаюсь, что недавно, перечитывая его, я неоднократно подвергалась слезным атакам со стороны жалости, умиления и сочувствия к героям романа. Писать о любви сложно и даже опасно, ибо автор, решившийся говорить об этом чувстве, оказывается между двумя безжалостными чудовищами – Сциллой и Харибдой, сиречь Пафосом и Занудством. Ромену Гари удалось ловко избежать убийственной для писателя западни. Его спасло великолепное чувство юмора, о чем он и поведал на страницах книги: «Инстинктивно, отчасти под влиянием литературы, я открыл для себя юмор, этот ловкий и безотказный способ обезоруживать действительность в тот самый момент, когда она готова раздавить вас. Юмор всегда был моим дружеским спутником; только ему я обязан своими крупными победами над судьбой. Никто не смог лишить меня этого оружия, которое с еще большей охотой я оборачиваю против себя самого, а через себя – против нашего общего удела, который я разделяю с людьми. Юмор говорит о человеческом достоинстве, утверждает превосходство человека над обстоятельствами».
Эта цитата мне кажется основным ключом к пониманию творчества Гари. Без его уникального чувства юмора он не смог бы стать тем, кем стал, и не смог бы взойти на литературный Олимп. В его юморе прослеживается несколько составляющих. Во-первых, он сполна наделен самобытным еврейским чувством смешного, веками помогавшим людям его национальности выживать, несмотря на гонения, притеснения и дискриминацию, которым они подвергались. Вместе с тем ему присущи как гоголевская трагическая насмешка сострадания, так и самоирония и абсурд английской литературы. Однако, обладая уникальным юмористическим даром, Гари не был ни весельчаком, ни рубахой-парнем, не был легким беззаботным человеком. Скорее наоборот: сдержанный, скрытный, с изменчивым настроением, с приступами гнева, депрессиями, со взглядом, обращенным в себя. Многие слова, оканчивающиеся на «-ист», очень верно его характеризовали: суперэгоист, пацифист, пессимист и голлист в одном флаконе. Если бы он попал на прием к врачу – последователю доктора Фрейда, то, несомненно, тот, потирая руки, нашел бы у пациента серьезные отклонения от нормативного поведения. Он обнаружил бы психическую неуравновешенность и кучу различных комплексов, не поддающихся искоренению. Но ни сложный характер, ни внутренний раздрызг не мешали ему быть компетентным боевым офицером, надежным товарищем и человеком, пользующимся уважением окружающих.
Гари надо было выжить еще и для того, чтобы взять у жизни и общества реванш. Ему требовалось доказать всему миру, что он талантлив, и тем самым удовлетворить собственные амбиции подающего надежды провинциала из «ниоткуда». С точки зрения самодовольной просвещенной Франции, Восточная Европа весьма подходила под определение «ниоткуда», хотя великая держава и принимала оттуда эмигрантов, если те декларировали средства к существованию. Есть деньги – живи и трать их на благо страны-благодетельницы, но работать в ней и зарабатывать не разрешалось. Несколько благосклоннее власти относились к бежавшим от революции и коммунизма русским – во всяком случае, им охотнее и быстрее предоставлялось ПМЖ (постоянное место жительства). Отношение к подданным Российской империи повлияло на создание Романом Кацевым своего «ниоткуда». Собственно говоря, получилось так, что над своими корнями он работал всю жизнь, внося изменения, уточнения и разнообразные взаимоисключающие данные.
Оказавшись в Ницце, четырнадцатилетний подросток и его немолодая, не очень здоровая пятидесятилетняя мать старались не вспоминать годы жизни в дореволюционной России, а затем в Варшаве. Им хотелось забыть унизительный великопольский антисемитизм, от которого они и бежали. Искажения реальности начались при заполнении документов для получения разрешения на выезд во Францию. В них Мина Кацева местом своего рождения указала город Курск, а не захудалый городишко на литовской окраине, где в черте оседлости жила ее семья и где она с сыном провела четыре года, пока муж сражался на фронтах Первой мировой в рядах русской армии. В «почти» биографическом романе «Обещание на рассвете» об этих фактах не сообщается, так же как тщательно обходится молчанием и еврейское происхождение Ромушки. Не указывается и истинная причина выбора Ниццы в качестве земли обетованной. Отнюдь не всепоглощающая любовь ко всему французскому – к культуре, истории, традициям великой страны – заставила госпожу Кацеву перебраться на Лазурный Берег. Все намного прозаичнее: годом ранее здесь обосновался родной брат Мины, и в очень трудные минуты жизни она обращалась к нему за финансовой помощью. Со своими накоплениями братец расставался неохотно и настаивал на возврате долга.
Тайна рождения Ромена Гари, так романтично изложенная в романе, не совпадает с реальностью. Он прекрасно знал, кто его отец. Они с матерью несколько лет прожили в доме небедной семьи Мининого свекра и особым невзгодам и лишениям не подвергались. Тяжелые времена начались после того, как отец ушел к другой женщине, помоложе и посвежее, и этого сын своему родителю никогда не простил. На страницах книги он лишь вскользь упоминает о нем как о загадочном незнакомце с таинственными подарками и о его трагической смерти в немецком концентрационном лагере. В действительности летом 1935 года Роман ездил в Варшаву, встречался с отцом, о чем свидетельствует фотография, и получил от него некоторую сумму, позволившую переехать в Париж и продолжить в столице учебу на юридическом факультете.
Предав Арье-Лейба Кацева литературному забвению, Гари самозабвенно пишет портрет матери, расцвечивая его яркими подробностями выдуманной биографии. Актрисой она была только в собственных мечтах и рассказах, хотя, по воспоминаниям близких друзей писателя, у нее имелись артистические задатки. Выступления на театральных подмостках ограничивались участием в школьном драмкружке. Она никогда не играла драматические роли на московской сцене и не произносила тексты Мольера во французской театральной труппе. Она никогда не встречалась с Мозжухином, а тот никогда не разъезжал по Варшаве на роскошном желтом авто. Необузданное воображение автора романтизирует прошлое матери, а некоторое фотографическое сходство юного Романа Кацева с известным актером подсказало ему, как на этом сыграть. Он превратил русскую знаменитость в анонимного отца. Ни Мина, ни ее сын не были знакомы со звездой немого кино, но они частенько наблюдали ее явление на пляже бухты Ангелов, она охотно освещала променад Английской набережной и возникала на выступлениях цыганского ансамбля.
Не могу не рассказать об одном из самых трогательных эпизодов «Обещания на рассвете» – о возвращении Гари в Ниццу в 1944 году. Он оказался душещипательным вымыслом, идею которого автор позаимствовал у другого известного французского писателя. Тысячи женщин рыдали, читая про сына, спешащего к матери после четырех лет разлуки. У него замирает сердце от ожидания встречи, сейчас он ее обнимет, похвастается полученным орденом, порадует первым серьезным литературным успехом – его роман только что опубликован в Лондоне. Через несколько минут он скажет самой любимой и родной женщине, как ее письма все эти годы служили ему оберегом. Он взлетает по лестнице на верхний этаж дома, где они жили, но… его никто не ждет, потому что мать умерла три с половиной года назад. Зная про неизлечимую болезнь и скорую смерть, она пишет около двухсот писем и просит свою подругу из Швейцарии регулярно отправлять весточки сыну на фронт.
В действительности Ромен Гари знал о смерти матери. В 1941 году он получил известие о ее кончине от сестры своего школьного друга Рене Ажида. Она ухаживала за Миной Кацевой и вместе с братом проводила ее в последний путь на русское кладбище. Мина умерла от рака желудка. За несколько месяцев, проведенных в больнице, она отправила сыну одно-единственное письмо. По воспоминаниям сестры Рене Ажида, Мина каждый день что-то записывала карандашом в серые школьные тетради и просила их передать Ромушке. Что в них было, никто не знает: записи исчезли.
Впервые о письмах матери Гари рассказал за четыре года до выхода романа на встрече с американскими читательницами. В 1956 году он занимал пост генконсула Франции в Лос-Анджелесе. В Америке романы Гари пользовались успехом, он часто выступал по местному телевидению и охотно давал интервью глянцевой прессе. Сентиментальный эпизод биографии писателя вызвал бурную реакцию: дамы рыдали; кстати, как и я, когда недавно перечитывала «Обещание на рассвете». Расчувствовавшись и утирая слезы, я все же мысленно попеняла автору за некоторое заимствование сюжета у Андре Моруа (его «Фиалки по средам» вышли в 1953 году). Эти письма матери придавали яркости образу женщины, безмерно его любящей и бесконечно ему преданной. В противовес безвестному и малозначимому отцу писатель создал культ матери. Никто и никогда не смог ему ее заменить, потому что материнская любовь совершенна и ее утрата невосполнима. В то же время, по словам писателя, эта любовь опасна: она «заставляет жизнь давать обещания, которые та никогда не выполняет».
Превращая мать в некое божество, он наделяет ее в том числе и пророческим даром. Она внушает ему и всем окружающим, что сына ждет блестящая карьера, он прославит себя и Францию. Он будет дипломатом, писателем, и все женщины мира будут у его ног. Говорила ли в действительности Мина что-нибудь подобное, неизвестно, однако к моменту выхода романа в 1960 году некоторые пророчества матери, реальные или мифические, сбылись. Во-первых, Гари стал героем Сопротивления. Во-вторых, он получил две высшие награды Франции – орден Почетного легиона за заслуги перед Отечеством и литературную Гонкуровскую премию. И хотя послом он не стал, тем не менее служил в министерстве иностранных дел по дипломатической линии. А что касается успеха у женщин, то он оказался, пожалуй, даже чрезмерным и принес Гари массу неприятностей и разочарований. В 60-е годы прошлого столетия Гари поплатился за любовные увлечения дипломатической карьерой. Сегодня он бы так легко не отделался: движение МеТоо засадило бы героя-любовника за решетку не на одно столетие.
Официально он был женат всего два раза, зато романов, длительных и не очень, отношений серьезных и одноразовых было не счесть. Можно сказать, что две неутолимые страсти управляли жизнью Гари – творчество и секс. Первая нуждалась во второй, как топка паровоза в угле, и обе они не поддавались контролю, что приводило к возникновению стрессовых ситуаций. Стрессы, в свою очередь, вызывали нервные срывы, требовали врачебного вмешательства и пребывания в клиниках. Ни наркотиков, ни алкоголя Гари не употреблял. Опасные стимулирующие средства он заменил интенсивными половыми контактами и ненормированной творческой работой. В конечном итоге повышенный гормонально-андрогенный уровень в организме не сделал писателя счастливым, но привел к печальным последствиям.
Страстная влюбленность сорокапятилетнего Гари в двадцатилетнюю кинозвездочку из США Джин Сиберг положила конец очень удачному браку писателя с англичанкой Лесли Бланч. Он расстался с умной, интересной, тактичной, светской, талантливой женщиной, журналисткой, которая любила его, была ему предана, закрывала глаза на его внебрачные шашни и прощала многое другое. Вместо нее он возжаждал хрупкую на вид женщину-подростка, превращенную Годаром в новую кинодиву. Слегка загадочная американская провинциалка пуританского воспитания потеснила откровенно сексапильную Мэрилин Монро и ввергла Гари в пучину бракоразводных страстей. Неожиданно и против своей воли писатель оказался заложником двух упертых тетенек. Законная жена Лесли никак не соглашалась на развод: она слишком хорошо знала своего мужа, привыкла к его временным увлечениям и походам налево. Она знала, что он вернется, потому что она не давила на него, ничего не требовала и была ему настоящим все понимающим другом-компаньоном. Что касается новой претендентки на титул «мадам Гари», то она собиралась любой ценой заполучить еще одного «папочку» – возрастного обладателя Гонкуровской премии. «Это любовь с первого взгляда, – заявила она, – именно он нужен мне для счастья».
На момент знакомства Ромена с Джин, которое произошло в Лос-Анджелесе, где Гари служил генконсулом Франции и куда актриса приехала по голливудским киноделам, она уже год как была замужем. Муж счастию не должен был помешать, поэтому Сиберг немедленно с ним развелась. Однако, как показали дальнейшие события, новоявленная дива по причине малолетства, некоторой ограниченности ума и отсутствия образования плохо разбиралась как в жизни, так и в мужчинах, особенно в последних. Джин увидела в Гари не только блестящего, образованного, остроумного, умудренного опытом человека в ореоле литературной славы при дипломатической должности, но и стройного, обаятельного, неотразимого мужчину с обольстительным низким волнующим голосом. И хотя в невероятно-синих глазах притаилась неизбывная печаль всего еврейского народа, взгляд Гари притягивал и волновал все женские сердца без исключения. Джин Сиберг решила, что он «стойкий оловянный солдатик», который станет для нее надежной опорой. Бедняжка, разве ей могло прийти в голову, что ее избранник куда больше, чем она, нуждается в заботе о нем самом? Откуда ей было знать, что кроме плотских утех и чужой молодости ему нужна рядом с ним всепрощающая, внимательная, интеллектуальная няня-сиделка с функциями секретарши, помощницы и менеджера жизни.
Bepul matn qismi tugad.