Kitobni o'qish: «Мёд, яблоки и тень»

Пролог

Июль в Яблоневке пахнет мёдом и чабрецом.

Днём жара стоит такая, что воздух дрожит над полем, как над раскалённой сковородой. Пчёлы гудят оголтело — июль самый урожайный месяц, работы у них невпроворот. Яблоки ещё только наливаются соком, висят зелёные и твёрдые, как камешки. Но по ночам от реки тянет прохладой и туманом — густым, белёсым, он наползает на деревню, гасит звуки, крадёт очертания.

В такую ночь спится особенно сладко. Или не спится вовсе.

Дед Аким не спал.

Старая бессонница подняла его затемно, выгнала на крыльцо. Он сидел на лавке, закутавшись в телогрейку поверх ночной рубахи, и смотрел, как туман течёт по улице. Избы проступали из него смутными тенями. Старая липа у колодца тянула к небу корявые ветки — чёрные на сером, как пальцы, скрюченные артритом. Где-то далеко, за полем, сонно загудела корова — и смолкла, будто подавилась собственным голосом.

Тишина стояла такая, что звенело в ушах.

Дед Аким закурил. Огонёк сигареты дрожал в темноте, как маленький факел. Он курил и смотрел на старый сад, что чернел за пасекой. Яблони стояли плечом к плечу — корявые, замшелые, с дуплами, в которых, говорят, живут души. Дед Аким в это не верил, но на всякий случай крестился, когда проходил мимо.

Он затушил сигарету о перила и вдруг замер.

В саду кто-то был.

Фигура проявилась из тумана бесшумно — не вышла, а именно проявилась, как проступает изображение на фотобумаге. Женщина. Высокая, тонкая, в тёмном платке, который скрывал лицо. Юбка до земли — не то серая, не то белая, не то сотканная из самого тумана. Она двигалась медленно, неестественно плавно, и трава под её ногами не шевелилась. Ни шороха. Ни звука.

Дед Аким перекрестился. По спине пробежал холодок.

Женщина остановилась у старой яблони. Той самой — кривой, с чёрным дуплом в стволе. Местные обходили её стороной даже днём. Говорили, что в полночь там слышен плач. Что это дерево проклято. Что под ним зарыта не то трагедия, не то тайна, не то и то и другое. Говорили разное — но никто никогда не видел того, что видел сейчас дед Аким.

Она подняла руку. Медленно, текуче, как под водой.

Огонёк вспыхнул сам собой — без спичек, без зажигалки. Просто вспыхнул. За ним — второй. Третий.

Три свечи зажглись в дупле. Горели ровно, не мигая, хотя ветер трепал ветки яблони. Свет был не жёлтым, не тёплым — серебристым, холодным, как свет далёкой звезды. В этом свете фигура женщины казалась ещё более призрачной, ещё более нереальной.

Она стояла неподвижно. Смотрела на свечи. Ждала.

Дед Аким не дышал. Он знал, что это за ночь. Знал, кто эта женщина — вернее, кем она была когда-то. Легенду о Яблоневой деве рассказывали в деревне уже двадцать лет. Но одно дело — слушать байки у печки, и совсем другое — увидеть ЕЁ. Своими глазами. В тумане. За час до рассвета.

Час прошёл или минута — дед Аким не поручился бы. Время в такие ночи течёт иначе.

Свечи погасли разом — все три, как по команде. Женщина опустила руку. Повернулась — медленно, неестественно, как будто её тело не слушалось законов человеческой анатомии. И ушла в туман.

Растворилась. Исчезла.

Дед Аким выдохнул. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Он только сейчас понял, что всё это время почти не дышал. Пальцы, сжимавшие перила, побелели. Сердце колотилось о рёбра, как птица о прутья клетки.

Он посидел ещё минуту. Поднялся — ноги не слушались. Перекрестился ещё раз и вошёл в избу. Плотно закрыл дверь. Задвинул засов.

У старой яблони не осталось никаких следов. Только три капли воска в дупле — но их никто не заметит. И туман, который ещё долго клубился у корней, будто не хотел отпускать это место.

Над Яблоневкой занимался рассвет — розовый, нежный, полный птичьего гомона. Заскрипели колодцы. Где-то хлопнула дверь. Деревня просыпалась, не зная, что этой ночью старая легенда снова стала явью.

Деревня просыпалась, не зная, что этой ночью старая легенда снова стала явью.

До следующего года. До следующей июльской ночи. До следующей тени в тумане. Если только через год что-то не изменится.

Глава 1. Автобус в никуда

Автобус был из тех, про которые говорят «он ещё дедушку твоего возил».

Дребезжал всем корпусом, пах бензином, пылью и чьей-то придорожной шаурмой, которую предусмотрительный пассажир с заднего сиденья доедал уже полчаса, чавкая с таким упоением, что у Саши начал дёргаться глаз. Она сидела у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как за окном проплывают поля, перелески и покосившиеся указатели с названиями деревень, о которых она никогда не слышала.

Телефон в кармане был выключен уже третий час — и это было лучшее, что она сделала за последнюю неделю. А может, и за последние два года.

Телефон вообще в последнее время превратился в устройство для трансляции чужой уверенности. Артур писал с утра: «Как доехала?», «Напиши, как будешь на месте», «Я волнуюсь». Его мама — в общий чат: «Сашенька, Артур сказал, ты уехала? Надолго? А как же летние планы?» И смайлик-сердечко.

Саша выключила телефон, когда автобус проезжал мимо заправки с облупившейся вывеской «АЗС» и одинокой собакой, которая спала прямо у колонки, развалившись на спине и выставив брюхо солнцу. Пёс даже ухом не повёл. Вот он — дзен. Вот к чему надо стремиться.

Она снова прокрутила в голове тот вечер. Неделю назад. Квартира Артура — минимализм, белые стены, дизайнерский стол, на который нельзя ставить кружку без подставки. Они ужинали вдвоём, без родителей, и Артур был в хорошем настроении — рассказывал про новый проект, про тендер, про то, что осенью они, наверное, начнут делать ремонт в его квартире. «Ну, в нашей квартире», — поправился он с улыбкой.

Саша кивала. Ела пасту. Думала о том, что «наша квартира» — это его квартира, в которой у неё нет даже своей полки. Её вещи до сих пор лежали в чемодане в кладовке. Артур говорил: «Зачем распаковываться, если скоро переедем в большую?» Она не спорила.

— Кстати, — сказал он, наливая вино, — я тут прикинул: следующей осенью будет красиво. Свадьба в сентябре, золотая листва, фотки — огонь. Моя мама обрадуется. Ты же не против?

Он сказал это так, будто речь шла о покупке нового дивана. Легко. Невзначай. Как что-то, что уже решено и не требует обсуждения.

Саша замерла с вилкой в руке.

— Свадьба? — переспросила она.

— Ну да. Мы же два года вместе. Пора бы уже определяться. Я, конечно, не тороплю, но осенью — самое то. Я прикинул: загс, ресторан, гости. Ты как?

«Я как» — это было единственное, что он спросил. И то в конце. И то между делом.

— Я не знаю, — сказала Саша.

— Что — не знаешь? Ресторан? Я сам подберу, не переживай.

— Нет. Я не знаю, хочу ли я замуж. Вообще.

Он посмотрел на неё — не сердито, а с лёгким недоумением. Так смотрят на кошку, которая вдруг отказалась есть корм.

— Ну, все хотят. Это нормально. Ты просто не думала об этом. А я подумал. Ты скажешь спасибо потом.

— Артур, я серьёзно. Я не уверена.

— Саша, — он отложил вилку и взял её за руку. — Ты просто устала. У тебя заказ горит, ты не спала трое суток. Не принимай решений в таком состоянии. Отдохнёшь — и всё встанет на свои места.

— А если не встанет?

— Встанет, — он улыбнулся. — У нас всё хорошо. Мы же команда.

Команда. Это слово всегда её цепляло. В команде кто-то капитан, а кто-то — игрок на скамейке запасных. И Саша точно знала, кто из них кто.

Она не стала спорить. Допила вино. Убрала тарелки в посудомойку. А через три дня, роясь в кармане его пиджака в поисках чека на химчистку, нашла бархатную коробочку. Открыла. Кольцо. Простое, дорогое, с бриллиантом. Не в её вкусе — она любила винтажное серебро и камни с историей, — но очень в его. Правильное. Статусное. Как всё в его жизни.

Он купил кольцо. Не спросив. Даже не намекнув.

Саша закрыла коробочку. Положила обратно в карман. И в тот же вечер сказала Артуру, что ей нужно уехать. К бабушкиному дому. В деревню. Поработать, подумать.

Он не понял. Нахмурился.

— Что значит «подумать»? О чём тут думать? Всё же ясно.

— Мне не ясно. Мне нужно время.

— Сколько?

— Неделя. Может, две.

Он помолчал. Потом пожал плечами:

— Ладно. Отдохни. Только не затягивай. Осенью у нас планы.

Планы. У НАС. Она кивнула. Вышла. Села в такси. И только когда за окном поплыли московские пробки, выдохнула — длинно, с присвистом, как воздушный шарик, из которого наконец вынули пробку.

Автобус тряхнуло на ухабе. Саша стукнулась лбом о стекло.

— Осторожнее там, — раздался голос сзади. — Дороги у нас — сами видите. После зимы каждый год как после бомбёжки. В прошлом годе вообще фура в кювет съехала. Три дня доставали.

Саша обернулась. Сзади сидела женщина лет шестидесяти, в цветном платке, завязанном под подбородком тугим узлом. Платок был весёленький — в маках, — а вот лицо у женщины было серьёзное, изучающее. На коленях у неё стояла корзинка, накрытая полотенцем, и оттуда доносилось подозрительное копошение.

— А далеко ещё до Яблоневки? — спросила Саша.

— Минут через пятнадцать будем. А вы к кому? Я всех тут знаю. У нас не деревня — большая семья. Даже слишком большая. Иногда хочется никого не знать, но не получается.

— Я... к себе. Бабушкин дом. Мироновых.

Женщина всплеснула руками так, что корзинка подпрыгнула. Из-под полотенца высунулся жёлтый петушиный гребень и тут же спрятался обратно, издав возмущённое кудахтанье.

— Мироновых? Анны Степановны внучка? Да ты что! А я баба Нюра, из пятого дома. Мы с твоей бабушкой двадцать лет дружили. Она про тебя всё уши прожужжала: «Сашенька рисует, Сашенька в художку поступила, Сашенька в Москве теперь». Царствие небесное Анне Степановне, золотой человек была. Только вот характер — кремень. Если что решила — трактором не сдвинешь.

Саша улыбнулась. Про бабушкин характер она знала не понаслышке. Однажды та в одиночку перекрыла крышу, потому что «мужики нынче ненадёжные». Ей тогда было семьдесят два.

— А чего одна? Без мужа? Без парня? — баба Нюра подалась вперёд, и в её глазах зажёгся тот самый огонёк, который бывает у людей, искренне уверенных, что личная жизнь ближнего — это их профессиональный интерес.

— Парень в Москве. Я просто отдохнуть. Поработать.

— Отдохнуть — это правильно. У нас хорошо. Тихо. Воздух — ложкой ешь. Правда, скучно бывает, особенно молодым. Из молодых тут только Ромка Зорин, пасечник, да Катька Сомова, она при матери живёт. Мы с ней вместе в сельпо работаем, я за прилавком, она товар принимает. Ромка — тот бирюк бирюком, четвёртый год один, никого к себе не подпускает. А Катька... девочка хорошая. Хозяйственная. Очень хозяйственная. Чересчур даже.

Последнее слово было сказано с такой интонацией, что Саша сразу поняла: «хозяйственная» — это не комплимент. Это приговор.

— А что за легенда? — спросила Саша, вспомнив вдруг что-то смутное из детства. — Мне бабушка вроде рассказывала... про свечи какие-то?

— Ой! — баба Нюра снова всплеснула руками. Петух в корзинке возмущённо закудахтал, и она прикрикнула на него: — Цыц, Петруша! — и снова повернулась к Саше. — Ты про Яблоневую деву? Так это ж наша главная достопримечательность! Неужто не помнишь?

— Смутно. Я маленькая была.

— Ну так слушай. Двадцать лет назад жила тут девушка, Аня Орлова. Красивая, тихая, только несчастная. Родители — звери. Отец пил, мать бил. Аня влюбилась в парня — говорят, приезжего, — и решила с ним сбежать. Договорились встретиться ночью у старой яблони, что на краю сада. Она зажгла три свечи в дупле — условный знак: «Я здесь, я жду». А он не пришёл. Она прождала до рассвета, а потом пропала. Никто не знает куда. Может, утопла. Может, в город подалась. А может, и похуже что.

Баба Нюра перекрестилась. Петух в корзинке затих, будто тоже слушал.

— И с тех пор, — продолжила она шёпотом, — каждое лето в одну и ту же ночь на той яблоне сами собой загораются три свечи. Ровно в полночь. Горят час — и гаснут. Я сама видела. Своими глазами. И фигура там стоит — женская, прозрачная. Тень. Это душа Ани. Ждёт своего неверного.

Саша почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не верила в призраков — конечно, нет. Она была взрослым, разумным человеком с высшим образованием и скептическим складом ума. Но что-то в этой истории царапало. Девушка, которая зажгла свечи и ждала. Которая надеялась, что за ней придут. А за ней не пришли.

— И когда это бывает? — спросила она.

— Через пару недель. В ночь на пятнадцатое июля. Ты поосторожнее, внучка. Не ходи туда ночью. Призраки — они не кусаются, но душу вынимают. Я знаю, что говорю.

Автобус затормозил. Водитель — мужик в кепке, похожий на уставшего медведя, — обернулся и рявкнул:

— Яблоневка! Кому надо — выход. Кому не надо — тоже выход, конечная. Дальше я не еду, у меня обед.

Саша начала подниматься. Баба Нюра всплеснула руками:

— Ой, а я-то дальше еду! В Малиновку, к сестре. Она там третий год одна, помочь надо по хозяйству. Ты, Сашенька, заходи в сельпо, как обустроишься! Я тебя познакомлю с нашими. Хлеб тебе отложу, а то его быстро разбирают.

— Спасибо, — улыбнулась Саша. — Обязательно зайду.

— Ну, с богом, внучка. Дом Мироновых — он на отшибе, за липами. Спроси кого — покажут. А нет — сама найдёшь, не забыла небось.

Саша подхватила рюкзак. Чемодан выволокла из багажного отсека с третьей попытки — старая «молния» заела, а колёсико, до этого исправно скрипевшее, решило, что с него хватит, и отвалилось, покатившись в пыль. Саша чертыхнулась, поймала колёсико и сунула в карман. Автобус фыркнул сизым выхлопом, развернулся на узкой дороге, едва не снеся покосившийся указатель «Яблоневка», и укатил в сторону Малиновки.

Тишина накрыла её, как тёплое одеяло.

Саша выпрямилась и огляделась. Дорога уходила в сторону деревни, петляя между полем и старым яблоневым садом. Вдалеке виднелись крыши домов, утопающие в зелени. Над полем дрожал нагретый воздух. Пахло — божественно: скошенная трава, речная вода, что-то сладкое, наверное липа цветёт. И стрекот кузнечиков стоял такой густой, что казалось, будто звенит сам воздух.

Она посмотрела на чемодан. Чемодан посмотрел на неё — жалобно, одноколёсно, с торчащей из сломанной «молнии» рубашкой.

— Ну что, дружок, — сказала она вслух. — Пойдём искать смысл жизни.

Она потащила чемодан по дороге. Тот скрежетал, упирался, цеплялся за каждый камушек. Через двести метров Саша поняла, что с обувью вышла промашка: балетки на тонкой подошве собирали всю пыль и мелкие камушки, а заодно норовили соскользнуть с ноги на каждом шагу. Ещё через двести метров она поняла, что не помнит дороги.

Последний раз она была здесь десять лет назад — после школы, на летних каникулах. Они с бабушкой ходили в деревню короткой тропой через поле. Но где начиналась эта тропа, Саша не имела ни малейшего понятия. Она включила телефон. Экран загорелся, показал три пропущенных от Артура — и тут же погас. «Нет сигнала сети». Замечательно. Двадцать первый век, люди на Марс собираются, а в ста пятидесяти километрах от Москвы не ловит связь.

— Я художница, а не картограф, — пробормотала Саша, пиная непослушный чемодан. — Я рисую обложки к любовным романам. Там героини не плутают по бездорожью с чемоданом-инвалидом. Их сразу встречают загорелые красавцы на лошадях.

Загорелый красавец не появлялся. Появилась коза.

Белая, облезлая, с наглыми жёлтыми глазами и бородкой, придававшей ей сходство с восточным мудрецом. Она стояла у покосившегося забора и смотрела на Сашу с таким выражением, будто впервые в жизни видела человека, который не знает, куда идёт. И осуждала его за это.

— Добрый день, — сказала Саша. — Вы не подскажете, где дом Мироновых?

Коза дёрнула ухом. Отвернулась. Всем своим видом она давала понять: твои проблемы — это твои проблемы.

— Спасибо, очень информативно.

Саша пошла дальше. Дорога раздваивалась. Одна колея уходила вправо, к центру деревни — виднелись дома, заборы, колодезный журавль. Другая — влево, через заросли бузины, куда-то в сторону садов. Саша помнила, что бабушкин дом стоял на отшибе. Значит, влево. Наверное.

Она пошла влево. Через десять минут бузина сменилась крапивой, крапива — каким-то оврагом, овраг — снова крапивой. Дорога петляла, сужалась и в итоге упёрлась в старый яблоневый сад. Яблони, яблони, яблони — высокие, запущенные, с корявыми стволами и мелкими зелёными плодами. И никаких домов. Саша чертыхнулась, развернулась и пошла обратно.

Через некоторое время она вышла к колодцу. Старый, с деревянным срубом и железной ручкой, он стоял на краю деревни, в тени огромной липы. И тут Саша наконец узнала местность. Да, точно! Вот этот колодец. А вон там, за липами — дорога к бабушкиному дому. Они с бабушкой ходили сюда за водой по утрам. Саша помнила, как бабушка крутила ручку и приговаривала: «Вода из этого колодца самая вкусная. Сладкая, как мёд». Десять лет прошло, а колодец — вот он. Стоит. Ждёт.

Саша бросила чемодан, подошла к колодцу и поняла, что не умеет им пользоваться. В детстве бабушка не подпускала её близко — боялась, что внучка свалится. А в тот единственный приезд после школы Саше было не до колодцев: она читала книжки в гамаке, рисовала акварельки и считала дни до возвращения в Москву. Дура была.

Она покрутила ручку. Та скрипнула. Ведро булькнуло где-то в глубине, но наверх не пошло. Она покрутила в другую сторону — цепь заела. Она дёрнула — ведро издало звук «хлюп» и осталось на месте.

— Да что ж ты такое, — прошептала Саша. — Я взрослая женщина. У меня высшее образование. Я могу отличить Мане от Моне. Я веду переговоры с заказчиками. Я почти плачу ипотеку. Но колодец — колодец сильнее меня.

— Помочь?

Голос раздался откуда-то сбоку и сзади, и Саша вздрогнула так, что едва не выронила ручку.

Он стоял в нескольких шагах. Босой. В одних джинсах, низко сидящих на бёдрах, открывающих косую линию пресса. На плече висела мятая льняная рубашка — видимо, только что снял и не успел надеть. Солнце било ему в спину, и Саша не сразу разглядела лицо. Зато разглядела всё остальное: широкие плечи, загорелую до бронзы кожу, светлые выгоревшие волосы, собранные в низкий небрежный пучок, из которого половина прядей выбилась. Татуировка на левом предплечье — пчелиные соты, уходящие под закатанный рукав. И мышцы. Много мышц. Не бодибилдерские, бугристые, а другие — длинные, рельефные, как у пловца. Такие мышцы бывают у людей, которые не качаются в зале, а просто живут телом. Работают. Двигаются. Дышат.

Саша сглотнула. В горле почему-то пересохло.

— Городская? — спросил он. Голос был низкий, с ленивой хрипотцой, как будто он только что проснулся. Или как будто ему было всё равно. — Заблудилась?

— Нет, — ответила Саша, и собственный голос показался ей каким-то чужим. Слишком высоким. — Я так развлекаюсь. Пеший туризм с чемоданом на колёсиках. Очень модный тренд этим летом. Все московские девушки так делают. Вы просто отстали от моды.

Он усмехнулся — уголком губ, не разжимая. И на правой щеке проступила ямочка. Одна. Несимметричная.

Саша тут же подумала, что это самая раздражающая деталь мужского лица, которую она когда-либо видела. Потому что невозможно было не смотреть на неё.

— Ну-ну, — сказал он. — Далеко собралась?

— Дом Мироновых. Анны Степановны.

Усмешка исчезла. Он посмотрел на неё внимательнее — уже без ленивого прищура, а с каким-то новым, острым интересом. Как будто она только что назвала пароль.

— Анны Степановны? Так ты — Саша? Внучка?

— Да. А ты откуда знаешь?

— Баба Аня много про тебя рассказывала. Говорила: «Приедет — не обижай». Я тогда пацаном был, но запомнил. Она мне книжки давала читать. С картинками. Про пчёл.

У Саши что-то сжалось в горле. Бабушка. Она говорила с соседским мальчишкой о ней. Просила не обидеть. Давала книжки про пчёл. А она, Саша, за десять лет выбралась сюда один раз.

— Я не знала, — сказала она тихо.

— Теперь знаешь.

Он взялся за ручку колодца, крутанул — легко, привычно, как будто делал это тысячу раз. Ведро послушно пошло вниз, булькнуло, поднялось — полное ледяной, прозрачной воды, в которой плясали солнечные зайчики. Он налил кружку, прицепленную к цепочке, протянул Саше.

— Пей. Жарко. У тебя лицо красное.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это диагноз. Тепловой удар почти. Ты сколько без воды идёшь?

— С автобуса. Я заблудилась. Пошла через сады, а там тупик.

— Через сады? — он хмыкнул. — Там вообще-то тропы нет. Только козы ходят.

— Я уже поняла. Коза мне не помогла.

— Коза вообще редко помогает. У них характер скверный. Как у некоторых.

Он бросил взгляд на её чемодан — одноколёсный, перекошенный, с торчащей рубашкой — и вздохнул.

— Ладно, пошли. Дом Мироновых — крайний слева за липами. Я рядом живу, через забор.

Он подхватил её чемодан одной рукой — легко, как пустую коробку, — и зашагал по дороге. Саша засеменила следом, чувствуя себя маленькой и нелепой.

— Спасибо, конечно. Но я могла бы сама.

— Могла бы. Но не умеешь.

— Что — не умею?

— Чемодан собирать, — он покосился на её багаж. — Ты зачем столько барахла привезла? Тут не Москва. Тут резиновые сапоги нужны, а не... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...это. Что это вообще?

— Балетки. Обувь такая.

— Я запомню. Буду знать, как выглядит обувь, в которой нельзя ходить.

Саша хотела возмутиться — её балетки стоили восемь тысяч и были куплены на распродаже в «Цветном»! — но не нашлась. Он уже шагал вперёд, и ей пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Со спины он выглядел ещё внушительнее: лопатки двигались под загорелой кожей, на правом плече темнела ещё одна татуировка — какая-то надпись, не разобрать. Пучок на затылке подпрыгивал в такт шагам.

Они вышли к двум домам. И тут Саша всё вспомнила.

Вот он. Бабушкин дом. Старый, деревянный, с резными наличниками и покосившимся крыльцом. Та самая яблоня у входа — раскидистая, старая, с зелёными яблоками, ветки до земли. Синие ставни, краска облупилась, но рисунок тот же — бабушка сама красила, когда Саша была маленькой. Наличники с голубками — дед вырезал на свадьбу. В палисаднике — разросшиеся кусты смородины и пионы, которые уже отцвели.

У Саши защемило сердце. Всё было такое же — и всё другое. Как будто вернулась в детство, но детства уже нет. Только запах остался — яблоки, сухие травы, дерево.

— Ключи есть? — спросил Рома.

— Есть.

Она достала связку, которую дала мама. Стала перебирать — один ключ, второй, третий. Руки дрожали. От жары. Или от встречи. Или от того, что он стоял слишком близко и ждал, не говоря ни слова, и это молчание было хуже любых комментариев.

— Вот.

Она открыла калитку. Та заскрипела — точь-в-точь как в детстве. Саша шагнула во двор и замерла.

Всё заросло. Трава по пояс. Крапива у крыльца. Мох на ступеньках. Но яблоня уже плодоносила, и пахло так, что хотелось стоять и вдыхать бесконечно.

Рома опустил чемодан у крыльца.

— Если комары зажрут — у меня мазь есть. От них и от запущенных случаев. Можешь постучать. Если не сплю.

— А если спишь?

— Тогда терпи. Или кричи — авось проснусь.

Он развернулся и пошёл к своему дому. У крыльца остановился, бросил через плечо:

— Мёд занесу утром. С липы. Он от нервов помогает.

И скрылся за дверью, прежде чем Саша успела ответить, что у неё нет нервов. Нервы у неё были. Просто она их хорошо прятала.

Она вошла в дом.

Внутри было прохладно и сумеречно. Ставенки прикрыты, свет пробивался сквозь щели — золотые полосы на деревянном полу, и в них танцевали пылинки. В углу — печка с изразцами, потускневшими от времени. На стенах — фотографии в деревянных рамках. Саша узнала бабушку: молодая, в сарафане, хохочет, запрокинув голову. Рядом — дед, которого она не застала. Мама в школьном фартуке. И она сама — пятилетняя, с бантом, держит яблоко.

Она провела пальцем по столу — пыль. По подоконнику — пыль. По рукомойнику — сухо.

— Ну что, ба, — сказала она вслух. — Вот и я. Сбежала. Как ты когда-то. Только ты — к счастью. А я пока не знаю куда. Но хоть от несчастья.

Она распахнула окна, впуская солнце и запах яблок. Нашла веник, ведро. Поняла, что воды нет. Придётся учиться пользоваться колодцем, или просить соседа.

О соседе думать не хотелось. Точнее — хотелось, но слишком сильно, и поэтому — нельзя.

Она включила телефон. Четыре пропущенных от Артура. Одно сообщение: «Надеюсь, ты доехала. Не затягивай с отдыхом. У нас планы на осень».

Планы. У НАС.

Саша выключила телефон. Достала из рюкзака диктофон — старенький, с кассетой. Нажала «запись».

— День первый. Я в Яблоневке. Дом живой. Воды нет. Сосед — хам и красавец в одном флаконе. У него татуировка в виде сот и ямочка на правой щеке. Нет, я не специально заметила. Просто заметила. Кажется, я совершила лучшую глупость в своей жизни. Или худшую. Посмотрим.

Она выключила диктофон. Взяла ведро и пошла к колодцу — учиться выживать.

Утром на крыльце её ждала баночка мёда. Прозрачного, золотого, пахнущего летом. И записка на обрывке крафтовой бумаги, неровным почерком:

«К чаю. Не кисни. Р.»

Саша вертела баночку в руках и улыбалась, хотя твёрдо решила не улыбаться. Заварила чай, намазала мёд на кусок чёрного хлеба и подумала, что ничего вкуснее в жизни не ела.

А потом одёрнула себя: «Это просто мёд!».

После завтрака она достала краски. Этюдник скрипнул. Бумага — плотная, зернистая. Саша выдавила на палитру охру, кармин, лазурь. Окунула кисть. Сделала первый мазок.

Через час на листе было поле, залитое солнцем. Ульи, разноцветные, как пряничные домики. И мужская фигура со спины. Без лица. Но по развороту плеч было ясно — это он.

Саша отложила кисть. Посмотрела на рисунок. Потом на банку мёда.

— Так, подруга, — сказала она вслух. — Ты здесь не за этим. Ты здесь думать. Думай о планах. Об осени. О том, что всё уже решено.

Она убрала рисунок в артбук. Спрятала под матрас. Вышла на крыльцо — подышать.

И столкнулась с ним.

Рома стоял у забора с дымарем в руках. Без футболки. Опять. Саша отвела взгляд слишком быстро — и тут же разозлилась на себя за это.

— Доброе утро, — сказал он. — Мёд попробовала?

— Да. Спасибо. Очень вкусно.

— Это липовый. Свежий буду качать на неделе. Хочешь посмотреть?

— Я работаю. Рисую.

— Я видел. Ты у окна сидела. Красиво рисуешь. Только осторожничаешь.

Саша нахмурилась:

— Что ты имеешь в виду?

— У тебя мазки рваные. Как будто ты хочешь что-то сказать, но боишься. Ты всегда так рисуешь?

— Не твоё дело.

— Не моё, — согласился он. — Но если захочешь — я тут. Забор невысокий.

И пошёл к пасеке, оставив Сашу стоять на крыльце с открытым ртом.

Она зашла в дом. Включила диктофон.

— День второй. Он сказал, что я осторожничаю. Что мазки рваные. Откуда он знает? Он что, видел мои рисунки? И почему меня это так бесит? И почему я улыбаюсь, когда об этом думаю?

Она выключила диктофон. Посмотрела на банку мёда. Потом на артбук под матрасом. Потом в окно — туда, где за забором виднелась пасека.

Лето только начиналось. И что-то подсказывало Саше, что «просто подумать» здесь не получится.

Глава 2. Сельпо, слухи и тень за забором

К утру второго дня Саша окончательно осознала три вещи.

Во-первых, колодец ей больше не враг. После вчерашней эпопеи с ведром она научилась-таки крутить ручку правильно — не рывками, а плавно, как будто гладишь большого железного зверя. Ведро поднималось послушно, вода лилась ледяная, сладкая, и Саша чувствовала себя почти героиней. Почти — потому что на четвёртом ведре у неё всё равно заклинило цепь, и она простояла минут пять, пытаясь её распутать и тихо ругаясь сквозь зубы. Но в целом — прогресс.

Во-вторых, мёд на завтрак — это гениально. Она съела уже полбанки, намазывая его на чёрный хлеб, который привезла с собой (уже немного чёрствый, но с мёдом сойдёт), и думала о том, что никогда не понимала людей, которые заедают стресс сладким. Теперь понимала. Правда, стресс у неё был не совсем обычный — у него были светлые волосы, татуировка в виде сот и привычка ходить без футболки. Но это детали.

В-третьих — и это было самое неприятное, — ей нужно в магазин. Потому что хлеб кончился, чай кончился, а банка мёда хоть и была волшебной, но питаться одним мёдом всю неделю — верный путь к диабету и разговорам с пчёлами на их языке. Саша представила, как жужжит проходящим мимо пчелам: «Уважаемая, не подскажете, где тут ближайший супермаркет?» — и решила, что пора выбираться в люди.

Деревня встретила её полуденным зноем и запахом пыли. Дорога, по которой она вчера плутала с чемоданом, сегодня казалась почти родной — вон тот забор с облезшей краской, вон та коза (опять смотрит осуждающе), вон поворот к колодцу. Саша надела самую лёгкую рубашку, соломенную шляпу, которую нашла в сенях, и теперь шагала, обмахиваясь ею, как веером. Толку было мало — жара стояла такая, что даже кузнечики притихли.

Сельпо обнаружилось в центре деревни — деревянное крыльцо, выцветшая вывеска «Продукты», рядом с которой кто-то заботливо прибил фанерку с надписью от руки: «Хлеб завозят в среду и пятницу. Кому срочно — стучите в дом». Саша толкнула дверь и вошла в прохладу, пахнущую мукой, мылом и чем-то пряным — не то корицей, не то гвоздикой.

За прилавком стояла баба Нюра — в том же платке с маками, только теперь без корзинки и без петуха. Увидев Сашу, она всплеснула руками точь-в-точь как в автобусе.

— Сашенька! Добралась-таки! А я уж думала — не дойдёшь, придётся поисковую группу снаряжать. Ну как дом? Живой?

— Живой, — улыбнулась Саша. — Пыльный только. Я вчера три часа полы мыла.

— Это правильно. Дом — он внимание любит. Как женщина. Без внимания чахнет. Ты проходи, не стой в дверях. У меня сегодня хлеб свежий, утром привезли. И чай есть — с мятой и смородиновым листом. Будешь?

— Буду. И хлеб, и чай.

— Вот и славно.

Баба Нюра засуетилась, загремела чашками. Пока она разливала чай из пузатого заварника, Саша разглядывала прилавок. Конфеты в стеклянных банках, печенье в бумажных пакетах, спички, соль, сахар, три вида круп. На отдельной полке — местный мёд в банках разного калибра. Золотой, янтарный, тёмный — гречишный, догадалась Саша.

— Это всё с пасеки Зориных, — перехватила её взгляд баба Нюра. — Ромкина работа. Он в прошлом году на ярмарку в область возил — первое место взял. У него рука лёгкая, пчёлы его любят. А пчёлы, знаешь, кого попало не терпят.

— Да, он мне вчера банку занёс. Липовый.

— Липовый — это хорошо. Липовый от сердца помогает. И от нервов. Тебе, я гляжу, от нервов надо. Вон, глаза дёргаются.

Саша машинально прижала пальцы к веку. Действительно, левый глаз слегка подёргивался — то ли от жары, то ли от всех приключений, то ли от того, что она полночи ворочалась и думала о словах Ромы. «Ты осторожничаешь». Надо же — увидел. За пять минут разговора увидел то, что Артур за два года не заметил.

— Кстати, о нервах, — баба Нюра поставила перед ней чашку с дымящимся чаем и села напротив, подперев щёку рукой. — Ты с Ромкой-то поосторожнее. Парень он хороший, но... сложный. После Лизы сам не свой.

— Лизы?

— Невеста его бывшая. Уехала три года назад, прямо перед свадьбой. Говорят, сказала, что он слишком сильно любит и ей дышать нечем. Не знаю уж, что там у них вышло, но Ромка после этого год из дома не выходил почти. Дед Аким его вытаскивал — на пасеку, к пчёлам. Пчёлы-то не спрашивают, любишь ты кого или нет. Им мёд подавай.

Саша молчала, вертя в руках чашку. Чай был душистый, мятный, с привкусом смородины. Значит, его бросили. Как её — не бросили, но даже не спросили. Разные вещи, а боль одна.

— А Катя? — спросила она, вспомнив вчерашний разговор. — Вы говорили, она в сельпо работает.

— Катька-то? — баба Нюра махнула рукой. — Сегодня как раз её смена. С минуты на минуту придёт. Ты уж с ней поласковее. Она девочка неплохая, только вот... ну, ты сама увидишь.

Дверь скрипнула, и на пороге возникла девушка.

Саша обернулась — и первое, что она почувствовала, было нечто похожее на укол. Катя Сомова оказалась миловидной, даже красивой — в том самом тихом, акварельном смысле. Светлые волосы, заплетённые в длинную косу, перекинутую через плечо. Серые глаза, опушённые белесыми ресницами. Тонкие черты, бледная кожа — видимо, она старалась не загорать, в отличие от местных, ходивших с бронзовыми от солнца руками и лицами. Одета просто, но опрятно: ситцевое платье в мелкий цветочек, на ногах — не резиновые сапоги, а аккуратные босоножки.

— Добрый день, — сказала она, и голос у неё оказался под стать внешности — тихий, мягкий, какой-то... обволакивающий.

— Катюша! — баба Нюра поднялась. — А у нас гостья. Помнишь Анну Степановну Миронову? Это внучка её, Саша. Из Москвы приехала.

Катя перевела взгляд на Сашу. Улыбнулась — вежливо, без теплоты.

— Очень приятно. Я Катя. Мы с Ромой соседи.

С Ромой. Не «с Ромой Зориным», не «с пасечником». Просто «с Ромой». Как будто это что-то само собой разумеющееся. Как будто они — пара, а Саша — просто прохожая.

— Мы тоже соседи, — сказала Саша и тут же пожалела об этом. Слишком быстро. Слишком похоже на оправдание.

— Да, он говорил, — Катя прошла за прилавок, поправила банки с мёдом — чисто машинально, но Саша заметила, как её пальцы на секунду задержались на этикетке. — Вы недавно приехали, да? Рома помог вам донести чемодан. Он вообще всем помогает. У него такое... хобби. Спасать.

Последнее слово было сказано с лёгкой усмешкой. Не злой — но с оттенком. Баба Нюра покосилась на Катю и кашлянула.

— Ты, Катюш, чайник, что ли, поставь. Выпей чайку.

— Я не хочу, — отозвалась Катя, не оборачиваясь. — Я лучше товар пересчитаю. Там крупа пришла, надо разобрать.

Она скрылась в подсобке, и в сельпо снова стало тихо. Только муха билась о стекло — бззз, бззз, бззз.

— Вот, — тихо сказала баба Нюра, — я ж говорила. Хозяйственная. Даже слишком.

Саша допила чай, расплатилась за продукты. Уже у двери её догнал голос Кати — она вышла из подсобки с коробкой в руках.

— Саша, можно вас на минуточку?

Саша обернулась. Катя стояла, прижимая коробку к груди, и улыбалась — всё той же вежливой, негреющей улыбкой.

— Я просто хотела предупредить. По-соседски. Рома — он человек непростой. У него было много... разочарований. Невеста ушла. Потом ещё одна девушка, из города, приезжала прошлым летом — тоже уехала. Он тяжело переживает. Вы уж не обижайтесь, если он покажется грубоватым. Это у него защитное.

Саша смотрела на неё и пыталась понять: это искренняя забота или что-то другое? Глаза у Кати были ясные, чистые, но где-то на самом дне — тень. Как в колодце: вода прозрачная, а что на дне — не видно.

— Спасибо, — сказала Саша. — Я учту.

— И ещё, — Катя чуть понизила голос. — Вы ведь надолго к нам?

— Не знаю. Может, на пару недель.

— Ну, это недолго. Он переживёт, — она улыбнулась ещё раз и скрылась в подсобке.

Саша вышла на крыльцо, и её обдало жаром. Она стояла, сжимая в руке пакет с хлебом, и думала. Значит, Рома спасает. Значит, у него хобби такое. Значит, она для него — просто очередная городская дурочка, которую нужно донести до дома, напоить водой, занести мёд и забыть.

И почему её это задело? Она же сама твердила себе: «У тебя парень, ты здесь не за этим». Но Катя с её тихим голосом и холодными глазами задела какой-то оголённый нерв. Как будто Сашу только что поставили на место. Твоё место — в Москве. Твоё место — рядом с Артуром. Твоё место — не здесь.

Она тряхнула головой и пошла обратно.

Вечером она сидела на крыльце с чашкой чая и смотрела, как солнце скатывается за холмы. От пасеки тянуло дымком — Рома развёл дымарь, успокаивал пчёл перед ночью. Саша смотрела на его фигуру, двигавшуюся между ульев, и думала о том, что рассказала баба Нюра. Бросили. Перед самой свадьбой. Сказали, что он любит слишком сильно, и от этого нечем дышать.

Она вспомнила Артура — как он сказал: «Ты вечно всё драматизируешь». Вспомнила, как он купил кольцо, не спросив. Вспомнила, как сидела на том ужине с белой скатертью и прятала руки в краске. И вдруг поняла: её тоже не спрашивают. Просто она не невеста, которую бросили, а невеста, которую не замечают. Что хуже?

Она не успела додумать эту мысль. Краем глаза она заметила движение — там, где забор упирался в край сада. Что-то мелькнуло. Тень? Фигура? Она повернула голову, но там уже никого не было. Только ветка яблони качалась, хотя ветра не было.

Саша поёжилась. Вспомнилась легенда — Яблоневая дева, три свечи, призрак, который ждёт. Глупости, конечно. Но что-то в этом саду было не так. Что-то висело в воздухе — как запах гари после дальней грозы.

Она допила чай и зашла в дом. Плотно закрыла дверь. Задвинула засов.

Утром на крыльце её ждала банка мёда. На этот раз — тёмного, почти коричневого. И записка, всего два слова:

«Гречишный. Р.»

Саша улыбнулась — и тут же нахмурилась. В углу крыльца, у самых перил, лежало что-то ещё. Она наклонилась.

Старая фотография. Цветная, но выцветшая по краям. На ней — Рома, молодой, с короткой стрижкой (без пучка, странно видеть его таким), и девушка. Блондинка с холодными глазами. Она прижимается к его плечу, а он улыбается — широко, открыто, как никогда не улыбался при Саше.

На обороте — надпись от руки: «Рома и Лиза. За месяц до свадьбы».

Саша перевернула фотографию. Под ней, на досках крыльца, лежал сложенный вчетверо листок. Она развернула его.

«Привет, соседка. Просто чтобы ты знала: он до сих пор её любит. Ты для него — просто тень. Не обольщайся».

Подписи не было. Но Саша уже знала почерк — аккуратный, округлый, почти ученический. Она видела его сегодня в сельпо, когда Катя заполняла накладную.

Саша стояла на крыльце, сжимая в одной руке банку мёда, в другой — фотографию с запиской. Солнце уже поднялось над яблонями, утро было тёплым, медовым, прекрасным — и всё равно что-то внутри неё оборвалось.

Нет, не из-за Лизы. Из-за того, что кто-то в этой тихой, сонной деревне желал ей зла. Кто-то, кто улыбался в лицо и называл её «соседкой». Кто-то, кто знал о Роме больше, чем она сама.

Она зашла в дом. Положила фотографию на стол. Рядом поставила банку мёда — гречишного, тёмного, почти чёрного.

------

Глава 3. Соты и краски

На третий день Саша поняла, что с рисованием у неё проблемы. Серьёзные.

Она сидела за столом у распахнутого окна, перед ней лежал этюдник, а в этюднике — чистый лист. Абсолютно, девственно, издевательски чистый. Она просидела так уже час. Час! Раньше за это время она успевала сделать три-четыре наброска, накидать композицию, подобрать палитру. А теперь — ноль. Пустота. Белая стена.

Заказчик прислал уже два письма. Первое — вежливое: «Александра, как продвигаются эскизы?» Второе — менее вежливое: «Александра, мы ждём. Сроки горят. Пожалуйста, ответьте». Саша ответила что-то туманное про смену обстановки и творческий поиск, хотя на самом деле творческий поиск заключался в том, что она не могла перестать думать о соседе.

Вот и сейчас: она взяла карандаш, зажмурилась, попыталась представить обложку для нового любовного романа — что-то про пиратов и сокровища, закат, волны, парусник, — а рука сама собой вывела знакомый контур. Широкие плечи. Узкие бёдра. Линия пресса, уходящая под ремень джинсов. Татуировка-соты на предплечье.

Саша открыла глаза и застонала.

— Опять, — прошептала она. — Опять ты.

Она вырвала лист, скомкала и швырнула в угол, где уже лежали три таких же комка. Четыре рисунка за одно утро. Четыре! И все — он. Со спины, в профиль, у колодца, с дымáрем в руках. Она не рисовала лица — не решалась, — но по развороту плеч и так было ясно, кто это.

Она встала, прошлась по комнате. Остановилась у окна. Ромы видно не было — он работал на дальнем конце пасеки, только разноцветные ульи желтели и синели среди травы, как пряничные домики из сказки. Пчёлы гудели. Солнце плавило воздух. В доме напротив было открыто окно, и ветер трепал занавеску.

Взять себя в руки. Просто взять себя в руки. У неё парень. У неё планы на осень. У неё кольцо в кармане пиджака, которое она пока не готова надеть, но которое уже куплено — за неё, без неё, — и это нужно обдумать. Это важно. Это её жизнь.

Но вместо этого она думала о том, как Рома сказал: «Ты осторожничаешь». И о том, что никто и никогда не говорил ей таких слов. Артур хвалил её, когда она делала то, что он считал правильным. Мама хвалила, когда она соответствовала ожиданиям. А этот человек, которого она знала третий день, увидел её страх. Увидел и назвал по имени.

— Так, всё, — сказала она вслух. — Иду в магазин. Мне нужен нормальный завтрак. И людное место. И, возможно, та самая коза — для моральной поддержки.

Она вышла на крыльцо и замерла.

У забора стоял мотоцикл. Старый «Урал» с коляской, покрытый пылью и ржавчиной, но, судя по звуку мотора — ровному, сытому урчанию, — вполне живой. Рома сидел в седле, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на неё. На этот раз он был в футболке — старой, выцветшей, с какой-то неразборчивой надписью, — и Саша почувствовала что-то вроде разочарования. И тут же разозлилась на себя за это.

— В сельпо? — спросил он вместо приветствия.

— С чего ты взял?

— Ты вчера ходила. И позавчера. У тебя маршрут уже протоптан. Садись, подвезу.

— Я пешком.

— В такую жару? Опять дурацкая идея.

— Мои идеи — не дурацкие. Они... оригинальные.

— Оригинальные — это когда ты на мотоцикле едешь, а не пешком. Садись, чего ты ломаешься.

Саша хотела отказаться. Правда хотела. Но солнце уже припекало так, что даже мысль о пешей прогулке вызывала дурноту. К тому же, если она откажется, он подумает, что она его боится. А она не боится. Она вообще ничего не боится. Кроме, разве что, собственных рисунков, собственных чувств и вот этой дурацкой ямочки у него на щеке, которая появлялась каждый раз, когда он усмехался.

— Ладно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Но только до магазина.

— Само собой. Не в Москву же.

Она забралась в коляску — на сиденье лежал старый плед, пахнущий бензином и мёдом, — и мотоцикл тронулся. Ветер ударил в лицо, трепал волосы, заставил зажмуриться. Дорога убегала под колёса — пыльная, ухабистая, с редкими островками подорожника. Мелькали заборы, яблони, покосившиеся ворота. Где-то залаяла собака. Где-то замычала корова. Саша держалась за край коляски и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Может, от скорости. Может, от ветра. Может, от того, что рядом с ней сидел человек, который не задавал лишних вопросов.

У магазина она слезла, отряхнула пыль с сарафана. Рома заглушил мотор.

— Я быстро, — сказала она.

— Я подожду. Мне всё равно в ту сторону.

В сельпо было прохладно и пусто. Бабы Нюры не было — видимо, у неё сегодня выходной, — а за прилавком стояла Катя. Увидев Сашу, она улыбнулась — вежливо, сдержанно.

— Доброе утро. Что-то забыли вчера?

— Чай кончился, — сказала Саша. — И сыр есть?

— Есть. Свежий, местный. Соседка делает.

Катя достала с полки головку сыра в марле, взвесила, завернула в бумагу. Двигалась она ловко, привычно — видно, что не первый год за прилавком.

— Я смотрю, вы с Ромой подружились, — сказала она, не поднимая глаз. — Он вас на мотоцикле привёз.

— Он просто мимо проезжал.

— Да, он часто мимо проезжает. Вообще Рома — человек щедрый. Всем помогает. Кому чемодан донести, кому крышу починить, кому сердце разбить, — она наконец подняла глаза, и в них мелькнуло что-то острое. — Шучу. Не обращайте внимания.

Саша взяла сыр и чай, расплатилась. Уже у двери она обернулась:

— Катя, а вы давно его знаете?

— С детства. Мы выросли вместе. Он, я и Лиза — его невеста. Мы втроём всё время проводили. Пока она не уехала.

— Он говорил.

— Говорил? — Катя чуть приподняла бровь. — Значит, вы уже ближе, чем я думала. Он обычно ни с кем не говорит о Лизе. Вообще ни с кем. Вы, наверное, особенная.

И улыбнулась — так, что Саше захотелось немедленно выйти на воздух.

На обратном пути они ехали молча. Мотоцикл тарахтел, ветер гудел в ушах. Саша смотрела на мелькающие яблони и думала о словах Кати. «Мы втроём всё время проводили». «Вы, наверное, особенная». Это было сказано так, будто Саша — временное явление. Очередная городская дурочка, которая приехала, покрутится и уедет. А Катя останется. Как всегда оставалась.

— О чём задумалась? — спросил Рома, перекрикивая мотор.

— О сыре.

— Врёшь.

— О сыре и о том, почему некоторые люди говорят одно, а имеют в виду другое.

— Это ты про Катю?

Саша вздрогнула. Он что, мысли читает?

— С чего ты взял?

— Ты вышла из магазина с таким лицом, будто тебе лимон подсунули вместо сыра. Катя — она... умеет. Словами.

— Умеет что?

— Делать больно. Не специально. Просто у неё такая манера.

— Ты её хорошо знаешь?

— С детства, — он пожал плечами. — Она хорошая. Просто...

— Просто что?

— Просто ей кажется, что ей все должны. За то, что она хорошая.

Саша замолчала. Он сформулировал то, что она сама почувствовала, но не могла выразить словами. Катя действительно вела себя так, будто весь мир у неё в долгу. И особенно — Рома.

Они подъехали к дому. Саша выбралась из коляски, поправила сарафан. Рома заглушил мотор и вдруг сказал:

— Я сегодня мёд качаю. Первый сбор. Помощь нужна.

— Я не умею.

— Я научу. Ты же художница. У тебя руки ловкие. Должны быть.

Саша хотела сказать «нет». У неё на языке уже вертелось «нет», оно было правильным, безопасным, ожидаемым. Но вместо этого она услышала собственный голос:

— Во сколько?

— После обеда. Как жара спадёт.

— Я приду.

Он кивнул и завёл мотор. Саша зашла в дом, положила сыр и чай на стол и замерла. Она только что согласилась. Сама. Добровольно. Без давления.

— Ты с ума сошла, — сказала она себе. — Ты же решила держаться от него подальше.

Но отступать было поздно.

После обеда жара действительно спала. Солнце уже не палило, а мягко золотило траву и яблони. Пчёлы гудели ровно, успокаивающе. Саша надела закрытую футболку, собрала волосы в хвост и пошла через поле.

Рома ждал её у медогонки — блестящего агрегата с ручкой, похожего на огромную кастрюлю на ножках. Рядом стояли вёдра, ножи, тазы. Пахло воском и мёдом — так густо, что у Саши закружилась голова.

— Держи, — он протянул ей защитную сетку. — Пчёлы сегодня мирные, но бережёного бог бережёт.

Саша натянула сетку. Через неё мир стал чуть размытым, как сквозь тюль. Рома взял дымарь, подымил на улей, открыл крышку. Внутри кипела жизнь: соты, пчёлы, расплод, золотой мёд, светящийся в ячейках.

— Смотри, — сказал он. — Сначала распечатываем соты. Видишь восковую плёнку? Её нужно срезать. Вот нож.

Саша взяла нож. Руки дрожали — она боялась испортить соты, боялась, что пчёлы налетят, боялась, что он стоит слишком близко. Он заметил её дрожь и вдруг накрыл её руку своей. Его ладонь была горячей и шершавой.

— Плавно. Не дави. Воск мягкий. Как масло.

Он провёл её рукой по соту — и воск сошёл ровной стружкой. Пахнуло мёдом. Саша замерла. Его пальцы всё ещё лежали на её запястье.

— Поняла?

— Поняла, — выдохнула она.

Он отпустил её руку. Отошёл к другому улью. Саша перевела дух. Надо было сосредоточиться на работе. Просто срезать воск. Просто не думать о нём.

Через час она освоилась. Нож больше не дрожал, движения стали увереннее. Рома хвалил её редко, но метко: «Нормально», «Сойдёт», «Лучше, чем я в первый раз». Для него это был верх одобрения.

Потом они крутили медогонку. Рома вращал ручку, Саша подставляла ведро. Мёд тёк густой, золотой струёй, и запах стоял такой, что хотелось смеяться. Или плакать. Или и то, и другое.

— Устала? — спросил он.

— Немного.

— Тогда перерыв.

Они сели под старой яблоней, что росла на краю пасеки. Трава здесь была примята — видно, Рома часто здесь сидел. Он достал откуда-то две бутылки лимонада — стеклянные, старого образца — и протянул одну Саше.

— Премия за труд.

Саша отпила. Лимонад был кисло-сладкий, с пузырьками, ледяной — видимо, из погреба. Она закрыла глаза от удовольствия.

— Вкусно?

— Очень.

— Сам делал. Из лимонов и мяты. Бабушкин рецепт.

— Ты и лимонад умеешь?

— Я много что умею. Просто не всё показываю.

Он откинулся на спину, закинул руки за голову и уставился в небо. Саша смотрела на него украдкой. На то, как ветер шевелит его волосы. На то, как солнце золотит его плечи. На то, как татуировка-соты темнеет на загорелой коже.

— Можно вопрос? — сказала она.

— Валяй.

— Почему ты вернулся в деревню? После спорта. После всего. Почему не остался в городе?

Он помолчал. Потом ответил, глядя в небо:

— Потому что в городе я был чужим. Везде. В сборной — «деревенщина». В институте — «спортсмен-недоучка». С Лизой — «слишком сложный». А здесь... здесь я просто Рома. Пчёлы не спрашивают, сколько у меня медалей. Им важно, чтобы я был спокойный и не дёргался.

— Но ты же мог уехать. Начать заново где-то ещё.

— Не мог. Я не умею начинать заново. Я умею только возвращаться. Сюда, — он обвёл рукой пасеку, яблони, поле. — Это моё. Единственное, что у меня есть.

Саша хотела сказать: «Это неправда. У тебя есть руки, которые умеют всё. У тебя есть мёд, который берёт первые места. У тебя есть...» — но замолчала. Потому что чуть не сказала «есть я».

Вместо этого она спросила:

— А Лиза? Ты её до сих пор любишь?

Он повернул голову. Посмотрел на неё — долго, внимательно.

— Я её не любил. Я любил образ. Картинку. То, что у всех должно быть. А когда картинка разбилась, оказалось, что внутри ничего нет. Пусто.

— Совсем ничего?

— Совсем. Было больно, пока я это понял. А потом стало легко.

Он снова замолчал. Саша крутила в руках бутылку с лимонадом и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Он говорил о Лизе — а ей казалось, что он говорит о ней самой. О картинке, которую она строила с Артуром. О пустоте внутри этой картинки.

— У меня тоже, — сказала она тихо. — Картинка. Парень, свадьба, всё правильно. Только внутри пусто.

— Зачем ты тогда с ним?

— Потому что он хороший. Потому что все говорят, что он хороший. Потому что я два года пыталась себя убедить.

— А сейчас?

— Сейчас я перестала убеждать. И мне страшно.

Он сел, обхватил колени руками. Посмотрел на неё.

— Знаешь, что я понял за эти три года? Страшно — это нормально. Ненормально — когда не страшно. Когда всё равно.

— Мне не всё равно.

— Я вижу. Поэтому ты здесь.

Между ними повисло молчание. Тёплое, густое, как мёд. Солнце клонилось к закату. Пчёлы возвращались в ульи. Где-то далеко лаяла собака.

— Мне пора, — сказала Саша и поднялась.

— Саша.

— Что?

— Ничего. Спасибо за помощь.

Она кивнула и пошла к дому. Каждый шаг давался с трудом, как будто ноги не хотели уходить. Она заставила себя не оборачиваться. Дошла до калитки. Открыла. Закрыла. Прислонилась спиной к забору.

Сердце колотилось.

Она зашла в дом. Достала диктофон.

— День третий. Я помогала ему качать мёд. Он сказал, что не умеет начинать заново. Что я здесь, потому что мне не всё равно. Он прав. Мне не всё равно. И это — самое страшное.

Она выключила диктофон. Посмотрела на артбук, выглядывающий из-под матраса. Достала его. Открыла чистую страницу. Взяла уголь.

Через двадцать минут на листе был он. Сидящий под яблоней, с бутылкой лимонада в руке. Лица она опять не нарисовала — только силуэт. Но теперь он был ближе. Реальнее. Как будто она наконец разрешила себе его увидеть.

Она убрала артбук. Легла в кровать. Закрыла глаза.

За окном гудели пчёлы. Пахло мёдом и яблоками. И где-то далеко, в старом саду, качалась ветка яблони, хотя ветра не было.

Утром на крыльце её ждала баночка мёда. Светлого, прозрачного, с золотистым отливом. И записка:

«Липовый. Свежий. Р.»

Саша улыбнулась, взяла баночку — и тут заметила, что в углу крыльца, у самых перил, что-то лежит. Маленькое, тёмное.

Она наклонилась.

Это была пчела. Мёртвая. И рядом с ней — сложенный вчетверо листок.

«Привет, соседка. Мёд — это мило. Но ты же понимаешь, что ты здесь временно? Он всех спасает. Это его работа. Не принимай на свой счёт. К.»

Саша стояла на крыльце, сжимая в одной руке банку мёда, в другой — записку, и смотрела на мёртвую пчелу. Внутри что-то холодное поднималось от живота к горлу.

Значит, Катя не ограничилась фотографией. Значит, она следила за ней. Знала, когда Рома приносит мёд. Знала, что Саша была на пасеке. Знала всё.

И в этот момент в дверь постучали.

---