Kitobni o'qish: «Письмо первой попавшейся девушке»

Ленинград. Письмо первой попавшейся девушке

«На улице полночь. Свеча догорает.

Высокие звезды видны.

Ты пишешь письмо мне, моя дорогая,

В пылающий адрес войны…»

И. Уткин

Родион Митрич шёл по блошиному рынку, подволакивая правую ногу. Нет бы по-стариковски сгорбиться и телепать потихонечку, он же после каждого косолапого шага распрямлял усталую спину и тянул кверху шею-стручок, отчего становился похожим на суслика. Каждое утро заводил будильник на пять утра и шёл на Уделку. К шести барахолка вовсю копошилась. За огрызками бетонных плит, цеплявшихся за ржавую арматуру, раскладывала свой товар на асфальте прошлого века, подстелив газеты, вежливая питерская нищета. Бабульки в облюбованных молью шляпках торговали пуговицами, истерзанными временем кружевами, флаконами из-под «Красной Москвы», мотками бельевой резинки, треснутыми чашечками Ленинградского Фарфорового и потерявшими пару бокалами. Интеллигенция с сизыми носами рекламировала ржавые гвозди, гайки, лампочки, свинченные в подъезде, и уникальные пластинки с записью XXI съезда КПСС. Митрич глянул на стопку винила, которую местный завсегдатай приспособил под столик. Жирные пятна растеклись по лицу Хулио Иглесиаса, дед в тот момент мог поклясться, в левом, ещё слышащем ухе, испанский Орфей стенал: «Натали…». За спиной «блошиного интеллигента» заметил скорбные лики святых в деревянных окладах на полке. Старик судорожно перекрестился, почему-то озираясь. Двинулся, не торопясь, вдоль рядов.

В мыслях, будто в кадре старой киноленты, мелькнул силуэт в ромашковом штапеле. Румяная, махнула рукой, Наташка. Повернулась спиной, и, сверкая панталонами, принялась выдёргивать сорняки на капустном поле посреди площади у Исаакия. Он не видел Наташку вживую. И давно забыл, зачем хранит потрёпанную фотографию незнакомки посреди капустного поля на фоне исторических зданий, но снова и снова оживала в старческих фантазиях та, неизвестная девушка со снимка. Наташка из Блокадного Ленинграда. Дед Родион махнул рукой –отогнать видение. Память словно заигрывала с ним. Важное забыл, мимолетное –помнил. Или то, что с ним случилось в 1941-м и было самым важным?

Сквозь мелкие прорехи в брезенте навесов сочился ярко-розовый свет. Неужели закат, вроде только пришёл? Последний год Митрич путал дни недели, имена, отказался переезжать к детям, чтобы не быть обузой. На самом деле, он с удовольствием перебрался бы к Стасику в деревню, но не мог признаться, что не помнит, как его первенец появился на свет и как выглядела женщина, которой надел кольцо на палец. Совсем потерялся Митрич. Увлечение – торговля барахлом и коллекционирование нового – наполняли смыслом стариковскую жизнь. Так на Уделке оказались семейные альбомы, собрание книг, чешский сервиз и весь югославский хрусталь.

– А много ли мне надо, беззубому пню? – отвечал на вопрос Генки- реализатора, не всю ли он квартиру подчистую вынес.

– Ну, смотри, Митрич, если что, обращайся. Тут открытки неплохие отложил. Один «помоечник» на днях принёс. Посмотришь? А то манатки складываю, никого уже не будет.

– Вот, чертяка, помнишь мою страсть. А я вот не помню, с какого такого перепугу стал эти вокзалы собирать. Не рассказывал случаем?

– Спрашивал, молчок. Говорили, что пока память на тебя не обиделась, всё про Дульсинею рассказывал. Любовь твоя что ли, или жена. Ты как разведчик, кого хочешь запутаешь.

– Не мели чё попало, давай, посмотрю дома, с лупой. Завтра верну, –он сунул коробку из-под конфет с чужим хламом в авоську.

Митрич плёлся к двухэтажке с эркерами, которая подпирала величавую «сталинку» возле станции. Все отказывались от квартиры в доме, который трясётся от каждого проносящегося поезда, а для путеобходчика со стажем –успокоительное получше корвалола. «Блошка» появилась позже, как обустроили Удельную для остановки пассажирских. Перешёл «железку» –вернулся в прошлое, за которое он отчаянно цеплялся.

Митрич придвинул табурет ближе к столу, отодвинул горшок с геранью и разложил содержимое коробки из-под грильяжа: фотографии, газетные вырезки, открытки. Взял тетрадь в клеёнчатой синей обложке. Раскрыл, на колени попадали бумажные пожелтевшие треугольники. Непослушные сучковатые пальцы поправили очки на переносице. Посмотрел в окно. Незаметно подкралась ночь и опустила на город тёмную вуаль, по стене поползли причудливыми тенями блики от буферного фонаря пролетевшего товарняка. Митрич прищурился, силясь рассмотреть выцветшие буквы. Дёрнул включатель торшера с зелёным тряпичным плафоном, стоящим понуро возле, как потрёпанная пальма после цунами. Снова вгляделся в почерк, от сладостной, давно забытой боли, заныло в груди. Развернул треугольник, еле сдерживая дрожь в руках, прочёл:

«Мой Дон Кихот, я жива. Открылись почты. Теперь я снова буду ждать от тебя весточку. Тётя Паня, наша соседка, видела два грузовых трамвая. Это добрый знак. У Фиры Карловны, моей учительницы пения, горел свет от лучины, а я думала она ушла. Мы с Катюшей пообещали маме, когда она уйдёт, не произносить это слово. И ты его не говори – с тобой ничего не случится. Когда вернёшься с Победой, я спою твою любимую песню под аккомпанемент Фиры Карловны.

Вчера снова дежурила на крыше. Для марта холодно и старший пожалел и отправил на чердак ловить зажигалки. Когда страшно, сочиняю истории. Шматы из чулок и колгот с песком –поросята-защитники. Если воют сирены, поросята дрожат от нетерпения в ожидании дракона, извергающего зажигательные бомбы, чтобы захватить город. И как только крышу разрезает снаряд, поросята наваливаются гурьбой и душат зажигалку… Твоя Дульсинея».

Сердце стариковское забилось, затрепыхалось раненой птицей, горло будто стянули петлёй. Дульсинея. Кому пишет? Ни обратного адреса, ни намёка, кто она. Торопливо открыл следующее письмо:

«…277 день блокады в городе. Кругом реки грязи и ноги мертвецов из подтаявших сугробов. Лестница на Обводном превратилась в ледяную горку, захотелось сесть на свою брезентовую сумку и скатиться. Но стало стыдно. Люди колют лёд, на фанере тащат к реке, даже дама на инвалидной коляске в цигейковой шапке ломом работает из последних сил. А я о ребячестве думаю. Наверное, весна так действует. Весна –всегда надежда. Думаю о тебе, чувствую жив, мой Дон Кихот. Как хорошо заживём, милый, когда закончится война. Вчера стояла в очереди за хлебом, увидела бабочку, настоящую живую бабочку. Капустницу. Это в конце марта. Ты тоже сейчас подумал, что это хорошая примета?

Два дня назад снова была на почте, писем нет. Надеюсь, мои доходят. Чуть не забыла. На почте тётя Роза вручила мне жестяную ласточку, крохотную. В клювике письмо. Как я обрадовалась этой медальке. Гитлер верит, что в Ленинград ни одна птица не пролетит, а тётя Роза уже получила весточку от сына. Ты не пишешь уже месяц, но знай, я не уйду. Дождусь. Надеюсь, не забыл наш адрес Лиговский, дом 64, третий этаж, квартира справа, два звонка. Твоя Дульсинея».

Какая храбрая девчушка. Где эти люди черпали силы жить и любить в адском голоде. Я не такой. Митрич перебрал в руках письма, словно нитку редкого жемчуга. Осталось два. И только сейчас он обратил внимание на перечёркнутый адрес получателя и еле заметный штампик «возврат». Вот почему не доходили твои письма, Дульсинея. Погиб, видать, геройски твой Дон Кихот. Фамилию и имя солдата не разобрал. Открыл следующее:

«…Наша переписка помогает выжить. Я счастлива, что твоё письмо для первой попавшейся девушки нашло меня. С почты ушла. Устроилась в госпиталь санитаркой, до войны там был Финансовый институт. У нас теперь усиленный паёк, подкармливаю Катюшу. Совсем сестра слаба, почти не встаёт, а маме обещала спасти её. Что отцу скажу, когда вернётся. Договорилась с женщиной, которая хочет эвакуироваться –возьмёт мою Катюшу. В первую очередь берут многодетных, а у неё только двое.

Ходила в школу на Университетской, мы собирали кленовые листья, они идут бойцам на табак. Больше всех собрала, хочется верить, что ты закуришь и вспомнишь обо мне. Милый, береги себя.

Чтобы сохранить семейные фотографии, спрятала альбом, Катенька сильно мёрзнет, когда остаётся одна в доме –всё бросает в печку.

Сумбурное письмо получается. Утром просыпаться не хочется –снится то голова сельди, то свиное рыло, и бегают за мной, а я уворачиваюсь. Умора! Знаешь, подорожник очень вкусный и полезный, выменяла на капустные листья. У меня их много после сбора у Исаакия. Представляешь, нас фотографировали журналисты. Высылаю газетную вырезку.

Надо бы постричься, но боюсь не успеют волосы отрасти. Ты увидишь меня такой и разлюбишь. Твоя Дульсинея».

Почему теплеет на душе, когда читаю эти письма, будто мне они адресованы. Надо отдать родным. Родион Митрич перенёс в записную книжку данные и открыл последнее письмо. Из-за разводов на листе смог разобрать одну фразу:

«…Нашу квартиру разбомбили… я жива. Повысили норму хлеба! Стало полегче, чувствую –скоро войне конец! Буду ждать каждый день в восемь вечера после войны на Московском вокзале…».

Митрич смахнул слезу и направился к платяному шкафу. Перебрал пиджаки. Нашёл лучший, парадный, двубортный в рубчик. Проверил все ли пуговицы на месте, примерил перед зеркалом, послюнявил ладонь – прибил и разгладил оставшиеся волосы на темечке. Завтра же поеду…

***

Дверь открыла молодящаяся женщина в махровом халате. Старик опешил, почувствовал, как сердце пропускает удары и пот ручьями побежал за ворот, рванул рубашку, отдышался и протянул свёрток:

– Наверное, ваше! – Митрич развернул газету.

– Ничего не покупаю, – увидев коробку, поморщилась, отдёрнула руку, будто от удара током и попыталась захлопнуть дверь.

– Я и не продаю, хотел отдать хозяйке, Дульсинее или Катерине. Нет таких?

– Мать здесь больше не живёт, квартира продаётся, не шастайте сюда. Этот хлам я только на помойку отнесла. А его обратно тащат!

– А где ваша мать? – Митрич сам не знал, откуда силы взялись, подставил ногу под закрывающуюся железную дверь.

– В дурдоме, где ж ещё. Там ей самое место! –Митрич смотрел на металлическое полотно, в ушах ещё шумела кровь от негодования.

– В каком? – попытался докричаться через бездушную железяку, обшитую деревом, но удивился своему скрипучему козлиному голосу.

Выйдя на Лиговку, вздрогнул от трамвайного звонка, оглушили рёвом несущиеся машины. По плечу кто-то осторожно похлопал, старик обернулся.

– Вы бабу Катю искали?

Дед кивнул и расправил плечи, посмотрел наверх.

– В Левашово она, в пансионате для этих…ну, с отклоне… – молодой человек запнулся на полуслове, резко развернулся и скрылся в парадной.

***

Медсестра вела под руку маленькую седую старушку в вязаном чепце, похожую на воробья. Так же смешно вертела головой по сторонам, будто с удивлением. Приблизившись к гостю, улыбнулась задорно по-девичьи и вперилась в его глаза. Митрич присел на скамейку под развесистой берёзой и протянул сухую руку, помогая пристроиться рядом. Она не отводила взгляда:

– Дон Кихот? – Катерина провела морщинистой жёлтой рукой по нависшим серебристым бровям, испитому жизнью лицу с бороздами-окопами на щеках. Глаза померкли, слезинка упала на траву. –А Наташка не дождалась. Лет пять ходила на вокзал, встречала тебя, Блокаду пережила-перетерпела, в один день пришла домой, положила под подушку вернувшиеся письма и во сне ушла. Сердце.

– Да не Дон Кихот я вовсе, путаете с кем-то, я – Родион, вот письма привёз, – Митрич протянул не глядя пакет с коробкой из-под конфет.

– Дошли все-таки её письма до тебя? Где же ты был, с мельницами сражался? Когда на фронт мальчишкой ушёл, писал моей Таше, что читал только Сервантеса. Я помню твою карточку – совсем не изменился.

– Вспомнил… – Митрич закрыл лицо дрожащими руками. – Я тоже приходил на вокзал. В восемь вечера после войны, все ждал, когда она разлюбит, – подыграл Митрич.

– Как же так? И не подошёл? – тёплая рука легла на плечо.

– Она ждала жениха видного, в орденах и медалях, а у меня три года плена, два лагерей, осколок в голове, нога деревянная, – эту часть своей биографии и хотел бы забыть, но не смог. Проклятый ошмёток войны причудливым образом отрихтовал память.

– А ведь сестра искала, столько кабинетов обошла, писем написала, пропал без вести, говорят, да и она – не жена. Так, первая попавшаяся девушка.

– Прости меня, Катерина! К тебе буду ходить, обещаю! Не прогонишь? – Сказал. И подумал, что заслужил этот шанс Дон Кихот. И он, Митрич, без памяти и смысла доживающий свою жизнь, копаясь в чужих вещах, может все исправить. Письмо дойдет до «адресата».

– И тогда бы не прогнали, Дон Кихот, у нас у каждого своя ветряная мельница.

.

50 ударов в минуту. Город живой

– Роза, слезь с подоконника, немедленно! Метель за окном, опять всю комнату закоптит! Бабушка Циля кашляет! –голос женщины надорванной струной, зашелестел и превратился в неразборчивый шёпот. Её синюшная рука безвольно выпала из-под кучи тряпья, укрывающего едва заметные очертания плоской фигурки на тахте.

– Мамулечка, только не засыпай, он жив! Жив! Я слышу! Баба Циля говорила, если услышу снова, как сердечко бьется у города, значит, он дышит! – существо, замотанное в несколько пуховых платков, поеденных молью, с чумазым от копоти буржуйки лицом, снова прильнуло к заколоченному досками окну. – Стучи-и-ит! –колокольчиком восторженно пропела девочка. Осторожно слезла на стул, медленно спустила один валенок на бетон, затем второй. Закачалась. Но валенки умершего накануне соседа, деда Яши, удержали её. Девочка доковыляла к буржуйке, открыла заслонку, и, тяжело вздохнув, бросила последний лист из маминых нот. Прислонила прозрачные руки к тёплому ватнику, который сушился на единственном источнике тепла в огромной комнате.

Жестяной дракон чадил, извергал копоть, чёрный дым, который забивал нос, глаза. И усыплял. Роза медленно сомкнула веки. Провалилась в волшебную спасительную дрёму. Метроном успокоительно отсчитывал пятьдесят ударов в минуту. Артобстрелов пока не будет. Радиоточка цела, значит, город не сломлен, жив. Бабушка Циля давно уже не шевелилась. Но мама постоянно говорила о ней как о живой. Однажды Роза дотронулась до старушки и отпрянула. Холод чувствовался через одежду, словно прикоснулась к застывшей невской воде в ведре, которую не успели растопить. За ночь в алюминиевых кадках она покрывалась ледяной корочкой с узорами рек и лесов. Иногда Роза в ведре видела ангелов. Девочка вскрикнула, но не заплакала. Семилетней малышке не нужно было пояснять, что случилось со старушкой. Мама прошипела:

–Тс-с. Ни одна живая душа знать не должна, что баба Циля не шевелится, так у нас будет еще одна карточка. И хлеб.

Роза вспомнила её сильный голос, когда вызывала учеников на уроках географии к доске, а она, притаившись за последней партой, представляла далёкие горы, океаны и пальмы с финиками. Девочка снова провалилась в сон, ей снилась белая круглобокая буханка. Даже во сне рот сразу наполнялся слюной. Даже во сне явственно, до тошноты, ощущался горький вкус, будто из сажи пополам с глиной, вязкого блокадного хлеба.

Неожиданно в квартиру на Лиговке, в полуразрушенном доме в центре непокорного Ленинграда, ворвался холод. Деревянная покосившаяся дверь, державшаяся на одной петле, скрипнула. Обдало морозным воздухом из расщелины после взрыва бомбы, раскурочившей часть фасадной стены. Лестничный пролёт сражался за жизнь, повиснув на нескольких прутьях арматуры. Раскачивался и натужно гудел. Лёка, как мартышка, зацепился за дверной косяк, и запрыгнул в комнату, привычно перепрыгнув зияющую дыру при входе.

– Лёка! – девчушка мысленно протянула руки-веточки к брату. Но сил шевельнуться не было. Она не ела два дня. Лёка расплылся в довольной улыбке. Скинул мешок из рогожи с костлявых плеч, который глухо стукнулся о бетонный пол. Дубовый паркет был поглощен буржуйкой в первые морозы. Гордо выудил лошадиное копыто и плитку столярного клея. Из-за пазухи вытащил несколько обглоданных кусков рафинада.

– На Бадаевских развалинах были с Мишкой! Повезло, лошадь дворника возле складов крякнулась. Налетели доходяги со всей Киевской, кто с молотком, кто с пилой. Обглодали за двадцать минут. Я вот копыто урвал. Мама студня наварит из клея. А ногу эту на неделю растянем, –Лёка потормошил маму. Она что- то прошелестела бесцветными губами-полосками. Сын заботливо укрыл мать с головой. – Спи-спи, набирайся сил, сам сварю еды, и кровь пойду сдавать завтра, дадут двести пятьдесят хлеба. У меня первая, универсальная, я счастливчик, – тринадцатилетний паренёк, маленький мужичок, отколол кусок льда из ведра ошмётком «зажигалки» и растопил в котелке на пыхтящей, угасающей буржуйке. Развёл клей, бросил лавровый листик, и деловито помешивал всё тем же осколком смерти.

Зимой 1942-го ртуть на градуснике убежала вниз почти до конца шкалы. Повезло, что Лёка от рождения вынослив и силен. Ведь теперь он единственный, кто отвечал за женщин своей семьи, пока отец убивал на фронте немцев. Мальчишка таскал воду с Невы на санках. Рубил и колол нечистоты, которые росли как пирамида Хеопса до второго этажа, затем помогал дворнику: волочил на тощих плечах в грузовик смердящие ледяные глыбы и трупы тех, замерзших, которым не хватило сил от голода дойти до дома. Тех, кого не отличили от мёртвых. Так паренёк зарабатывал на прокорм для домочадцев.

В ту ночь снова пришёл дядя Гена. Он на брони. С Института. Говорил детям, что друг отца. «Врал, наверняка, не может быть у отца таких друзей» –размышлял Лёшка, делая вид, что спит, отодвигаясь от трупа бабы Цили.

«Хорошо, что ещё не воняет она. На полу спать совсем невозможно». Из полудрёмы вырвали обрывки фраз:

– Тут сахар, кило муки, две банки тушёнки, я вас подниму на ноги. Переезжай ко мне. Детей переправлю на большую землю.

– Не начинай, Гена, я жду мужа! – устало шептала женщина.

– Да сдохнете здесь, он там в тылу, небось, в карты режется и водку пьёт. Воюет он, писарь нквдешный, ха-ха. Уверен, что и семью завёл вместе с доппайком, и как зовут вас забыл. Война. Очнись, Вера! –толстый лощёный хряк лобызал сухую, потрескавшуюся кожу на солёных от слёз щеках измученной женщины. А Лёку выворачивало наизнанку от этих звуков. Он с досады всё больше вцеплялся в кости бабы Цили.

Через две недели Лёка узнал от дворника, что НИИ разбомбили. Вместе с противным Геной. Когда матери стало хуже, и она больше не вставала, заботливый сын пытался добудиться несчастную. Раскрыл ватное одеяло и в нос ударил невыносимый гнилостный запах. Голая нога женщины почернела и скукожилась как трухлявый пень, вся икра и бедро покрылись дырами, словно воронками от взрывов бомб на Невском. Подросток догадался –вот откуда лечебный суп для Розочки, которая уже месяц боролась с воспалением лёгких. Мама умерла.

Съели всех котов и крыс в округе. Всё чаще и ближе визжали фугасы и выли сирены, будто голодные гиены. Лёка перетащил Розу в подвал соседнего дома. Стена, где находилась их комната, треснула. Щели законопатить было уже нечем. Тахта и диван были сожраны ненасытной буржуйкой. Огонь поглотил все книги из отцовской библиотеки. Только один Изумруд снова и снова прибегал к финишу первым. Каждый вечер перед сном «фальшивый рысак» побеждал фашистов, хищных и алчных, превозмогая боль и подлость. Купринский конь бежал, что есть сил, уносясь прочь от войны:

«Весь он точно из воздуха и совсем не чувствует веса своего тела. Белые пахучие цветы ромашки бегут под его ногами назад, назад. Он мчится прямо на солнце. Мокрая трава хлещет по бабкам, по коленкам и холодит и темнит их. Голубое небо, зеленая трава, золотое солнце, чудесный воздух, пьяный восторг молодости, силы и быстрого бега!». И каждый вечер, когда Лёка переворачивал последнюю уцелевшую пятнадцатую страницу, Роза спрашивала:

– А ромашки ещё вырастут?

– Вырастут, – Лёка так и не признался сестрёнке, что на шестнадцатой фашистские сволочи отравили коня.

Когда бомбёжки утихали, парнишка вылезал в разведку. Воровал на блошином рынке у зазевавшихся артисток, пришедших обменять остатки золотых украшений на муку и крупу, всё, что находил в карманах.

Однажды, почти без сил, он тащился в подвал. Там угасала Роза. Детский писк, будто мышиный, выдернул его из бесконечного оцепенения. На санках лежал круглый шерстяной свёрток. Рядом, в сугробе, раскинув руки как павшая лебедушка крылья, лежала девушка. Уже успела окоченеть. Чудом малыш выжил. Лёка прижал ребёнка к себе. И ускорил шаг, как мог. Втроём, согревая друг друга телами, они спали несколько ночей в промозглом обледеневшем подвале. Пока их не обнаружили дружинники.

Привезли детей в больницу. Отходили. Малыша Роза и Лёшка назвали Русланом, как в сказке Пушкина. Вырастет, будет великим витязем. В опеке назвались родными братьями и сестрой.

– На бусурмана похож ваш брат, – буркнула краснолицая тётка в тулупе из опеки, –а вы беленькие.

– Он в папу, – нашлась Роза. – А бабушка наша вообще Циля была. Хоть и не родная. Лёка толкнул её в бок локтем.

– Евреи что ли? – скривила тонкие губы тётка с презрением.

– А если и так? Что? – набычился и вышел вперёд Лёшка, закрыв спиной сестру, прижимающую слабыми дрожащими ручонками к себе малыша.

Судьба смилостивилась над детьми. Весной их с детским домом эвакуировали по Ладоге. Розе долгие годы после снился плавающий плюшевый медведь в кровавой воде, а Лёка так и не научился плавать –воды боялся. Потом в теплушках переправили до Краснодарского края, под бомбёжками. Фашисты наступали, обозы с умирающими детьми двинулись на Кавказ. Тогда высокогорное черкесское село распахнуло спасительные объятия для тридцати пяти детей. Не каждая семья решилась взять детей к себе, немцы наступали, наши войска спешно отходили. Аул ждала оккупация и голод. Мелеч Патова склонилась над троицей, лежавшей на телеге рядом с другими, такими же опухшими и молчаливыми. Женщина удивилась –никто не плакал, даже младенец. Малыша и девочку обнимал мальчонка.

– Было у меня в доме две папахи, в пустую могилу их положила. Не вернулись мои сыновья с проклятой войны. Теперь украсят нашу саклю платок и пара шапок, – адыгская семья дала свою фамилию и любовь ленинградским детям. Растили как родных. Алексей стал Асланом – Лев в переводе. Приёмный отец так и называл сына: «Лев мой». Родной даже не искал детей, решили –пропал без вести.

Розэ, с адыгского Роза, стала врачом и уехала в город. Аслан после войны поступил в лётное военное училище. Руслан остался с родителями в селе, занялся хозяйством.

Заехала как-то Розэ проведать родителей. Увидела на трюмо письмо. Мать, забыв про больные ноги, подскочила, выхватила и прижала к сердцу конверт. Заплакала.

– Бросите теперь меня, уедете?

– Мамочка, что ты? – Розэ обняла седую женщину за плечи. Мелеч протянула послание. Розэ быстро пробежала глазами адрес. Незнакомый.

– Прочтёшь? Хотя, догадываюсь уже… это не первое. Приезжала она. Расфуфыренная такая, важная.

– Да кто – она, мама?

– Читай, говорю.

Девушка развернула потрёпанный лист, исписанный размашистым почерком:

«Дети. Не судите строго. Была война. Связался с женщиной. Генеральской дочкой. Место хорошее дали, перспективное. Думал, заберу вас, так руки повязаны были. Грозились и лагерями, и трибуналом. Слабак ваш отец. Если вы читаете письмо –я уже умер, с камнем на сердце. Теперь у вас есть большой дом у моря и сестра. Это моё наследство».

Дочь поднесла руку матери к губам. Приложила медленно её узловатые натруженные пальцы к своей груди.

– Ангел мой, не зря тебя так родители назвали.

***

Рассказ написан по воспоминаниям моего отца и бабушки, переживших блокаду Ленинграда, их соседей, и на основе других документальных источников.

***

Дверь открыла молодящаяся женщина в махровом халате. Старик опешил, почувствовал, как сердце пропускает удары и пот ручьями побежал за ворот, рванул рубашку, отдышался и протянул свёрток:

– Наверное, ваше! –Митрич развернул газету.

– Ничего не покупаю, – увидев коробку, поморщилась, отдёрнула руку, будто от удара током и попыталась захлопнуть дверь.

– Я и не продаю, хотел отдать хозяйке, Дульсинее или Катерине. Нет таких?

– Мать здесь больше не живёт, квартира продаётся, не шастайте сюда. Этот хлам я только на помойку отнесла. А его обратно тащат!

– А где ваша мать? – Митрич сам не знал, откуда силы взялись, подставил ногу под закрывающуюся железную дверь.

– В дурдоме, где ж ещё. Там ей самое место! –Митрич смотрел на металлическое полотно, в ушах ещё шумела кровь от негодования.

– В каком? – попытался докричаться через бездушную железяку, обшитую деревом, но удивился своему скрипучему козлиному голосу.

Выйдя на Лиговку, вздрогнул от трамвайного звонка, оглушили рёвом несущиеся машины. По плечу кто-то осторожно похлопал, старик обернулся.

– Вы бабу Катю искали?

Дед кивнул и расправил плечи, посмотрел наверх.

– В Левашово она, в пансионате для этих…ну, с отклоне… – молодой человек запнулся на полуслове, резко развернулся и скрылся в парадной.

***

Медсестра вела под руку маленькую седую старушку в вязаном чепце, похожую на воробья, так же смешно вертела головой по сторонам, будто с удивлением. Приблизившись к гостю, улыбнулась задорно по-девичьи и вперилась в его глаза. Митрич присел на скамейку под развесистой берёзой и протянул сухую руку, помогая пристроиться рядом. Она не отводила взгляда:

– Дон Кихот? – Катерина провела морщинистой жёлтой рукой по нависшим серебристым бровям, испитому жизнью лицу с бороздами-окопами на щеках. Глаза померкли, слезинка упала на траву. –А Наташка не дождалась. Лет пять ходила на вокзал, встречала тебя, Блокаду пережила-перетерпела, в один день пришла домой, положила под подушку вернувшиеся письма и во сне ушла. Сердце.

– Да не Дон Кихот я вовсе, путаете с кем-то, я – Родион, вот письма привёз, – Митрич протянул не глядя пакет с коробкой из-под конфет.

– Дошли все-таки её письма до тебя? Где же ты был, с мельницами сражался? Или уже какую другую литературу читал? Когда на фронт мальчишкой ушёл, писал моей Таше, что читал только Сервантеса. Я помню твою карточку – совсем не изменился.

– Вспомнил… – Митрич закрыл лицо дрожащими руками. – Я тоже приходил на вокзал. В восемь вечера после войны, все ждал, когда она разлюбит.

– Как же так? И не подошёл? – тёплая рука легла на плечо.

– Она ждала жениха видного, в орденах и медалях, а у меня три года плена, два лагерей, осколок в голове, нога деревянная.

– А ведь сестра искала, столько кабинетов обошла, писем написала, пропал без вести, говорят, да и она – не жена. Так, первая попавшаяся девушка.

– Прости меня, Катерина! К тебе буду ходить, обещаю! Не прогонишь? –

Сказал. И подумал, что заслужил этот шанс Дон Кихот. И он, Митрич, без памяти и смысла проживающий свою жизнь, копаясь в чужих вещах, может все исправить. Письмо дойдет до «адресата».

– И тогда бы не прогнали, Дон Кихот, у нас у каждого своя ветряная мельница.

***

Рассказ написан на основе архивных воспоминаний девушки, работавшей почтальоном в блокадном Ленинграде, о письмах с фронта с пометкой на конверте «Первой попавшейся девушке». «Были письма, никому конкретно не адресованные. На конвертиках значилось просто: "Ленинград. Первой попавшейся девушке". Однажды и мне коллеги вручили такой конверт. Многие солдатики ушли в армию совсем юными, у них не было ни жён, ни невест. И они предлагали дружить по переписке. В первых письмах просто значилось, что вот я, такой-то, желаю познакомиться. Письма разбирали девушки-почтальоны. Они же, как правило, и заводили переписку. Некоторые отдавали конверт с пометкой "первой попавшейся девушке" сестрам и подругам. На возраст, грамматику, богатство языка не смотрели. Оставлять такое письмо без ответа было нельзя. И точка. Я ответила некоему Володе с Ленинградского фронта. Написала буквально несколько строк: мол, согласна переписываться. Через пару месяцев от Владимира получила уже именное послание. В конверте лежала фотокарточка. Совсем юный парень, а на груди уже медаль. "Не вспоминай, когда посмотришь, а как вспомнишь, посмотри", – написал он».

Я с ним иногда провожаю закаты

Перебравшись из Санкт-Петербурга в Никольское, полюбила гулять по курганам возле дома, похожим издали на спящих драконов. Словно пришли они на берег Тосны, да так и остались. Поросли травой и разноцветием их могучие спины. Если бы не торчащие местами, захваченные в плен мхом и сорняками забвения остовы фундамента, никогда бы не поверила, что здесь жили люди. Однажды у развалин такого дома повстречала мужичка, прячущегося под кустом сирени от полуденного солнца. Он сидел на единственной выжившей ступеньке крыльца, вытянув тощие ноги и дымя папиросой, которую не вынимал изо рта. Лицо его сморщилось, будто шагреневая кожа, и покрылось цепким коричневым загаром.

– Здрасьте-забор покрасьте! Откуда здесь такая красота взялась? Точно не местная. Местные акромя меня здесь не любят ходить, –пожилой жилистый мужичок оглядел меня, словно на базаре лошадь выбирал. –А то постой, поговорим, скучно мне. Я тута каждый день бурёнок пасу. А тебя не видал, –коровы, услышав голос хозяина, устроили перекличку. –Я тут всю жизнь живу. Прапрадеда мово еще Петр I сюда прислал, его и еще восемь семей мастеровых: плотников, каменщиков. Когда шведов разогнал с этих мест. Питер начинался отсюда, – старик гордо постучал себя по груди крючковатыми пальцами.

– Я недавно переехала. Изучаю окрестности. Красиво тут у вас. А чего же местные не ходят?

– А кому охота по костям гулять? То Невский тут шведов гнал, потом Петрушка, потом фрицы лютовали. Сколько же здесь народу полегло.

Сплошная братская могила. Говорят, иногда и голоса слышны, стоны. Даже птицы не поют, прислушайся. А выше поднимешься к дороге, там вообще одни кости с войны. Там и могилка есть, за синей оградкой, неизвестного солдатика. Отец мой, Василий Леонидович, рассказывал, как при нём косточки-то нашла соседка Тимофеевна, –старик махнул рукой в сторону трассы.

– Очень интересно, – я присела рядом.

– Ну. Слушай, коли интересно…

***

– Тимофеевна, что удумала? На хрена парник ломаешь? Ты дуги-то не выбрось, я назад пойду, заберу, в хозяйстве всё пригодится, – сосед Дарьи Тимофеевны, мелкий, скрюченный, словно бесхребетный, Семён Липатович, давно глаз положил на её большой ухоженный участок. Две сотки, которые она «прихватизировала», по его особому мнению, лет пятнадцать как не дают ему покоя. «Хоть батя и выделил по широте душевной многодетной вдове ненужный кусок, документально-то не оформил». И нёс Липатыч личную вахту, строго отслеживая любые перемены на соседских грядках. Даже вороны облетали покосившийся, обколоченный досками дом местного скупердяя стороной.

– Дочки сообщили: не поедут ко мне – мыться негде. Вот решилась. Парник сниму, местных работяг попрошу, за весну успеют, говорят, баньку поставить. Главное, фундамент, вот здесь, – Дарья поправила проеденный молью вязаный колпак неопределённого цвета и, довольная задумкой, указала на парившую землю, которая радовалась освобождению от полиэтилена. –Перекопаю, тут валунов полно. Их на фундамент и пущу.

– Ну, давай, давай, посмотрю я, какую ты баню поставишь, –хмыкнул в отвисшую нижнюю губу старый стручок, так что она задрожала, словно студень. Мимо любопытного Липатыча прошуршал калошами дед Пихто:

– Хто тут? Чё за партсобрание, ядрёна вошь, ни проехать-ни пройтить! –дед походил на древний артефакт, пролежавший в торфяниках, поэтому хорошо сохранившийся. Латаная куртейка свисала с его тощих плеч. Отчего издали, когда останавливался передохнуть, опираясь на палку, напоминал пугало.

– Ты там сильно-то не шуруди, Дашка! Тамочи ещё с войны неразорвавшиеся снаряды могут быть. Бои-то ж страшные в Красном Бору шли. Немчура бегит, всё жжёт или минирует. Топтали ж мы, етицкая сила, их тут. К городу Ленина рвались, – Пихто услышал обрывок Дарьиной фразы, тяжело вздохнув, поделился воспоминаем. Почесал куцые, прогорклые от дешёвых папирос волосёнки на бороде и поковылял дальше. На рынок в вещмешке потащил на продажу молодые кустики.

–Пихто, не переживай, здесь уж всё копано-перекопано, с войны шестьдесят лет как, –Тимофеевна махнула рукой.

– Хто? – отозвался старик, подставив руку к уху.

– Иди ты, тетерев глухой, – окрысился Липатыч.

– И ты бывай здоров, Семён, дел и без тебя хватает, – Дарья нагнулась, кряхтя, и принялась выдёргивать пожухлые сорняки.

Времени до лета всего полтора месяца осталось, а надо под фундамент для баньки ещё яму вырыть. Рабочие только по выходным могли работать, Дарья Тимофеевна спешила. Очень уж хотела с внуками лето провести. «А то всё по морям да заграницам, у бабки, видите ли, не «олклюзив», – бурчала по-доброму женщина, лопатой выворачивая из оттаявшей земли замшелые валуны. Каменные ошмётки твердыни словно блуждали под землёй: только с трудом выкорчуешь один –другой красуется на том же месте. Вросли гранитными корнями, не хотели расставаться с нажитым местом. Дарья поднатужилась, схватила упрямый валун двумя руками за бок, упёршись ногами в яму, чуть сдвинула его. Исполин подмигивал искрами слюды и кварца на солнце. Синие прожилки на каменном теле будто вены. Казалось, что по ним вот-вот побежит кровь, и многотонный гигант восстанет из подземного царства. Женщина присела на край выщербленной земли отдышаться. Из-под камня показался длинный мохнатый корень. Дарья скинула потную куртку, похотливо липшую к спине. Засучив рукава растянутого свитера, дёрнула корень изо всех сил. Камень сдвинулся. Упёртый склизкий корешок потянул за собой обнаженные ломти ещё мёрзлой земли. Солнечный луч со снайперским прицелом мгновенно подсветил железяку среди чёрных комьев. Удивлённая находкой женщина аккуратно потянула за торчащий край, покусанный бурой ржавчиной. Металлический огрызок напомнил ей крышку от школьного пенала, только посреди алюминиевой, едва уцелевшей пластины зияли две дыры с острыми зазубринами. Когда она догадалась, что это часть портсигара, рука дёрнулась. Дарья застыла над ямой, боясь вздохнуть и даже подумать о последствиях. «Может быть, под камнем и вторая часть покоится?». Придя в себя, женщина начала яростно, словно дикое животное рыть землю руками. Рукой наткнулась на что-то твёрдое. Потащила чуть на себя –сломанная кость с обрывками истлевшей ткани. Дарья не испугалась. Она вернула останки на место последнего приюта и тихо заплакала:

– Как же так, защитничек мой! Значит, я уже пятнадцать лет не одна закаты-то провожаю. Поди ж, тебя искали родные, горе-то какое! А ты меня охранял! –она обхватила голову чёрными от земли-матушки руками, стоя на коленях, зарыдала. Беззвучно. Затем, раскачиваясь как маятник, подняла огрызок портсигара и прижала к груди.

– Дашка, ты не забыла про дуги? Чё сидишь на земле, ополоумела или клад нашла? Там земля и моя, если что, не забыла? Клады все пополам, слыхала? –Липатыч, будто почуял своим «Варвариным» длинным носом нечто секретное, крадучись, прошмыгнул в калитку к соседке.

Та повернулась на скрип несмазанных петель, утёрла рукавом свитера красные от слёз глаза и металлическим голосом пригвоздила ноги соседа к земле:

– Кладбище тоже делить будем? – сосед тут же оценил обстановку, юркнул хищным взглядом на раскуроченную землю. Затем развернулся с неожиданной прытью и рванул на почту для дежурного звонка племяннику –местному участковому.

Уже вечерело. Уставшее солнце в апреле рано ложится спать. Дед Пихто тащился по тропинке вдоль домов с мешком нераспроданных кустов малины. Угловатая тень волочилась слева от старика. Он припадал на одну ногу, отчего калоши чавкали, угрожая хозяину сбежать прочь.

– Хто? Хто случилось, Дашка? На рынке болтають, едрит твою на коляске, что клады нашла. Едрёна корень, –он забавно хрюкнул, и беззубый рот расцвёл в добродушной улыбке.

– Клады? Вот сказочники! Как бы с этой находкой в каталажку не загрести. Дед, подойди ближе, чё спросить хочу. Ты ж с Красного Бору родом? Здесь что в войну-то было? Ты воевал не в этих местах? – Дарья Тимофеевна заметно нервничала и расхаживала вокруг расхристанной земли.

– Эх, тут выжженная земля да обугленные деревья были. Ничегошеньки фрицы не оставили. Красный Бор удерживал целый батальон, етит твою мать, СС. Фашистская нечисть, «Фландрия» величали себя, ишь ты. Мы им тут задницу-то надрали. Тут же передовая проходила Ленинградского. Пытались Саблино отбить, железную дорогу то бишь. В Ульяновке той изверги соорудили, едрит твою на коляске, загоны, местных тама, как скот, держали. О, вспомнил историю одну. Когда вернулся с войны, кто уцелел после прорыва в 44-м рассказывали: повар один, ушлый дед, на кухне у немцев работал. Заключённым кашу из гвоздей, себе рульку аль шпикачки со столов. Пёр всё, што не приколочено. Знамо дело, фрицев как наши погнали, лагерь-то изверги и прикрыли, всех убогих да болезных сразу к стенке. А тех, кто мог передвигаться, на пользу Германии держали. Наша 55-я Армия тогда шибко продвинулась, лётчиков отправили уничтожить огневые укрепления, етитская сила. В 43-м, кажись, было дело. На ИЛ-2 двоих-то ребятишек сразу подбили. А третий здеся же и упал, говорят, катапультировался. Парашют бабки, что в погребах прятались, нашли на дереве. А лётчика не видали. Только слухами земля полнится. Повар тот, гнилая душонка, немцам доложил, чтоб выслужиться, так да эдак, лётчик в лесополосе, найти поможет. Подсобить, мол, победе Германии над проклятыми коммунистами. Документы при красноармейце имеются, так он запросто раздобудет. Тварь такая, местный же, все дорожки знал. Нашёл его быстро. Истекал лётчик кровью. Фотокарточку даже отдал девчульки: «Невесте, земляк, мол, сообщи». Молил придушить – лишь бы не плен. Нога на лоскуте кожи болталась ниже коленки. Так этот же душевный, так сказать, человек на себе волок его к железной дороге. Чтоб у фрицев расположение заиметь. Там патруль их и принял. Говорят, иуду с парнишкой тем, лётчиком, после пыток зверских вместе и расстреляли. У немцев свои понятия. Высшая раса, – Пихто, загадочно прищурившись, поднял вверх палец. Неожиданно густо закашлялся и смачно сплюнул. – Предатель – он везде предатель. Говорят, возле ивы козьей где-то прикопали солдата местные. Глянь-ка, правда ж, а не ракита у тебя возле теплички?

– Ой, Пихто, ракита или нет, точно не знаю. Как заснуть-то теперь после рассказов твоих? –Дарья с болью в глазах посмотрела на металл, воняющий смертью.

– Дай-ка взгляну, – костлявая высушенная рука с набухшими шишками потянулась за находкой. – Фу-ты, ну-ты, лапти гнуты, так то ж из самолётного металла, портсигары делали лётчики, ещё писали на них: «Кури своё». Точно, едрит кудрит, точно тебе говорю, видал такие на фронте. Ты спецов, Дашка, вызывай. Они как это экскумируют. Пошёл я, – Пихто, почти глухой ветеран Василий Леонидович, похлопал по руке соседку и поплёлся, опираясь на палку к дому.

Спустя сутки возле дома Дарьи Тимофеевны лисой увивался Липатыч с местным участковым в ожидании знакомых копателей с металлоискателем. Клад пришли искать. Неравнодушные работницы почты, подслушав разговор Липатыча по телефону, вызвали вместо «черных археологов» милицию. Те приехали с поисковиками из военно-патриотического движения и военным прокурором. При останках советского солдата, пропавшего без вести в страшном 1943-м, обнаружили чудом уцелевший позеленевший смертный медальон, жетон и фрагмент кожаной куртки. А в капсуле хрупкая весточка из прошлого: бланк бойца и записка в ржавых пятнах. Опытный поисковик тогда сказал, вскрыв осторожно «ладанку» бойца:

– Заполненный бланк все равно, что черная метка, верная примета… – он бережно положил документ в полиэтиленовый герметичный пакет и развернул выцветший отсыревший обрывок газеты. С лупой сумел прочесть: «Передайте Лидусе люблю ее до последней капельки жизни. Отомстите за меня». Позже установили личность. Белорус. Сын учителей. Умерли к тому времени, не дождавшись сына с войны. Останки лётчика, которому вернули доброе имя, захоронили торжественно в начале 2000-х рядом с братским захоронением погибших местных жителей и солдат-защитников в Никольском. По иронии судьбы рядом с лётчиком вечным сном и повар спит. Провожаю иногда закаты с Павлом Даниловичем на скамейке, притулившейся к синей оградке.

Суворов говорил: «Война не окончена, пока не похоронен последний солдат». Теплится огонёк надежды, что не останется неизвестных защитников.

***

Рассказ написан по мотивам реальной истории. Из Архивных данных Центрального военно-морского архива МО РФ:

«Мякинький Павел Данилович, 1923 г.р., сержант, летчик 3 АЭ 57 ШАП ВВС КБФ (Ил-2). 11 февраля 1943 года звено лейтенанта Солдатова вылетело на подавление огневых точек противника, мешающих продвижению частей 55 Армии в район Красный Бор. При подходе к цели над территорией противника атакованы ФВ-190 и Ме-109. Истребители прикрытия были скованы боем, штурмовики вместо вступления в оборонительный круг продолжали идти прежним курсом. В результате ни один из самолетов звена на аэродром не вернулся, все пропали без вести. 16 мая на станции Пустынька Тосненского района Ленинградской области поисковиками было обнаружено место захоронения летчика, погибшего в перестрелке с немцами. Неучтенная могила находилась прямо под огородами, на ней стоял парник. Была проведена эксгумация, и теперь 22 июня 2006 года останки летчика будут захоронены на воинском мемориале в городе Никольское Тосненского района Ленинградской области».

Прошлому закон не писан

Шёл 1986 год. Мне пятнадцать. Кто о чем мечтал в восьмом классе, я – о работе. Чтоб купить индийские синие джинсы, как у Ирки Бритовой. Поделилась проблемой с соседкой – почтальоном, она предложила взять пару домов на полставки, разносить корреспонденцию перед школой.

Первый подъём на работу в 4:30 не забуду никогда. Дребезжащий будильник улепётывал с прикроватной тумбочки, пока не прекратила его вопли шлепком по кнопке, так что стрелки звякнули. В почтовое отделение плелась с видом бурлака, тянущего вдоль Волги лямку. Думаю, лицо моё имело такой же бледный, измождённый вид, как у тех, чьи трудовые стоны песней зовутся.

В отделе доставки пахло типографской краской, рабоче-крестьянским потом, варёными сосисками и удушающе – одеколоном «Наташа». Через полчаса обучения уже сортировала со скоростью машинки, считающей деньги, свежие утренние газеты. Руки были чернющие. Знатоки тогда пояснили, что в советских газетах текст печатался краской на основе сажи, свинцовых красителей и смол. Мол, привыкнешь, только пальцы не облизывать! К весне уже была почтальоном-профи. Гоняла на велике, увешанным пятью бегемотоподобными пачками газет, журналов, писем, ощущая себя дипломатическим курьером.

В тот день будильник от меня всё же сбежал, свалившись с тумбочки, с причёской Гекльберри Финна вылетела из дома. Вскочила на велик, как заправский жокей. Не касаясь седла, гнала по улице, вдыхая запах свежего хлеба из проезжающих ЗИЛов. Сна будто не бывало. Белая ночь отсалютовала и сдала пост нетерпеливому утру с ласковыми лучами просыпающегося солнышка. Главная в отделе доставки пробурчала что-то насчёт того, что на почте работает одна она. Спор и я тогда еще не были знакомы. Проскочила к разобранным (сегодня не мной) пачкам прессы. Нацепила невинную улыбку, пробурчав под нос «фак ю», быстро прикрутила тяжеленные баулы резиновыми жгутами к усиленному багажнику.

Бросила велик у первого дома. Но магнитного ключа от домофона в кармане не нашла! Дедуктивным методом попыталась расшифровать код, прильнув носом к замку. В этот момент дверь резко открылась. Я, словно от порыва ураганного ветра, отлетела к лестничным перилам. Высоченный парень с ёжиком пепельно-русых волос вызверился:

– Блин, чё ты тут под дверью вынюхивала?

«Конечно, виновата дверь, Я, жаркое утро, залп «Авроры», дефолт, но не он. Мужчина, одним словом». Отдёрнула руку. «Слёз и жалоб не увидит!».

Попыталась проникнуть в подъезд с кипой газет, одной рукой судорожно поправляла волосы, напоминающие наверняка стог сена. Парень, года на три старше, дверь всё же придержал. Ухмыляясь, наблюдал, как я с ловкостью рук напёрсточника раскидывала газеты по железным ящикам.

– Чё, на почте работаешь?

– А у тебя есть другие варианты? – сострила я.

Молодой человек задумался, почесав лоб, прищурился хитро, рот растянулся в улыбке. Я хихикнула в ответ.

– Может, помочь? Меня Ромка зовут, – по-мужски протянул руку для приветствия. Я поздоровалась.

– Ого, ты сильная, а на вид дрыщ! – он убрал руку, изображая человека, скрючившегося от боли.

– Ладно, прощаю. А слабо во-он в тот дом с этими двумя пачками сгонять и все по ящикам раскидать? У меня контрольная. Опаздываю, – я, не дожидаясь ответа, вручила зеленоглазому Ромке тюки с почтой.

– Ну, я ж накосячил, придётся исправляться! – Роман подмигнул, сердце ушло и потерялось в пятках.

Мне он напомнил фотомодель с обложки маминых журналов «Бурда Модерн» – такой весь аккуратный, стильно одетый, пахнущий одеколоном «Дзинтарс Митс». Мой нос не проведёшь, у дяди Саши, папиного знакомого моряка дальнего плавания, был такой же. Я унеслась на мгновение в дальние странствия, бороздя морские просторы вместе с капитаном Бладом, когда почувствовала эти свежие нотки с ароматом лимона. Ромка убежал, оставив мускусный шлейф. Я быстро разнесла корреспонденцию в соседний дом.

Выскочив из душной школы после третьего урока, вытащила велосипед из-под лестницы. Тренькнула звонком на руле, и хотела было вырваться навстречу ветру свободы, но планы спутало провидение и он – Ромка. В белой футболке навыпуск, со спичкой во рту, бегающей из одного уголка рта в другой, как белка. Его широкую грудь тискала заморская блондинка. «Эх, дать бы ей. Повезло, что нарисованная».

– Чё ты тут? – слезла с велика, изобразив невозмутимость и полнейшее равнодушие.

– А что нельзя? – неизменная спичка перекочевала в дерзко приподнятый уголок рта. Взглянув в его глаза, вспомнила Франко Неро из любимого папиного вестерна про мстителя Джанго. От Ромки бешено разило самоуверенностью. «Зачем такому красавчику я? Любая, кому он подмигнёт, кинется в объятия». Сердце предательски стучало, а мозг сигналил: остановись, улыбнись, будь девушкой. Я:

– Ладно, давай, я поехала.

– Далеко поехала-то?

– Отсюда не видать, – огрызнулась.

– А, ну бывай! – отфутболил Ромка.

«Дура», – чертыхалась про себя. «Гордая же, ну и крути педали, пока не наподдали». Гнала так, что «Аист» взлетал на поребриках. Спина взмокла. Глотая встречный воздух, ветровка, полная надежд, надулась парусом. Я должна была рассказать Светке о нём. Немедленно.

– Све-е-ет, – едва отдышавшись, орала я под окном подруги, – выходи!

Через мгновение за зелёной шторкой мелькнула белая шевелюра, спустя час я хныкала оттого, что мой личный психолог вынес вердикт:

– Зачем ты ему нужна? Он же старше и сто пудов уже тёток тискает вовсю, а с тобой за ручку ходить и на звезды смотреть? Тебе только пятнадцать, вообще-то, это – совращение малолетних!

– Ну, он такой… – я пнула камень носком потрёпанного кеда. Огрызок щебня обиженно плюхнулся в лужу после недавнего дождя, обдав нас брызгами.

– Ладно, знаешь, где он живет? Пойдём посидим в засаде возле парадной, посмотрим, чем дышит этот твой Роман. Имя-то дурацкое, сразу говорю, все Ромки дебильные, – Света дала понять, что знает толк в этих делах. Засучив треники, она плюхнулась на багажник позади меня.

– Водила, гони…– мы рванули в соседний двор, заливаясь смехом от собственных шуток, проводить расследование.

Ждать пришлось недолго. Притаились в кустах черемухи с торца дома, где лучший обзор. Совсем не миролюбиво жужжали осы, белоснежные серёжки осыпались с черемуховых кистей. Пудровый запах пьянил и щекотал ноздри. Его я узнала издалека. Как в песне – по походке. Так развязно и уверенно, при этом с абсолютно прямой спиной, мог ходить только Ромка. Закинув джинсовую куртку за плечо, неторопливо шёл к дому, его оливковая кожа в лучах прощающегося с днём солнца особенно выделялась на фоне белой футболки.

– Тс-с, – дала сигнал подруге.

– Это он? – её глаза округлились. Светка щёлкнула языком с едва сдерживаемым раздражением. – Нечего тебе с ним ловить, вот увидишь, пошли отсюда.

– Он, он, – психовала я, отходя ближе к стене и пытаясь остаться незамеченной в сине-красной куртёнке среди белоснежных кустов.

Ромка прошел мимо и скрылся в подъезде. Светка, увидев мое выражение лица, предложила:

– Завтра, короче, в школу не иди, жди его у подъезда, типа ты почту разносила.

– В смысле? – я поникла.

– В коромысле! Ну нравится, так сделай что-то, хотя бы поговори, а не убегай, как дурочка.

Решила воспользоваться советом подруги. Завтра. Мы выползли из укрытия, сели на велик, и с улюлюканьями уехали. Светка подпрыгивала над багажником после каждого преодоления бордюра, но ничто нам не мешало завывать в два голоса: «Перемен требуют наши сердца… В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен…».

Утром я сделала вид, что не замечаю косых взглядов начальника отдела доставки на мой начёс и неумело накрашенные маминой тушью «Ленинградская» ресницы. Синтетическую ветровку я сменила на парадно-выходную – стройотрядовскую с нашивками и эмблемами неизвестных иностранных фирм на рукавах. Какие достала – такие и пришила. Модница. Утрамбовала почту и разнесла за пару часов в несколько домов. Упаковку писем оставила, прикрутив резинкой к багажнику, для правдоподобности объяснения моего столбового стояния возле Ромкиного подъезда. С синих кожаных кроссовок, ни разу до этого не надёванных, уже раза три стёрла пыль листом подорожника. Я так радовалась в тот момент, что бабушка привезла эти остроносые, абсолютно не современные полуботинки из Болгарии. Пусть немодные, зато импортные – Ромка, стиляга, оценит. А его всё не было.

Потрёпанная массивная дверь внезапно распахнулась, и по ступенькам сбежал взлохмаченный Роман, размахивая пластиковым ведром. Не глядя по сторонам, насупленный и раздраженный, ускорился к помойному баку. Я не решилась окликнуть и остервенело поправляла прикреплённые к велосипедному багажнику письма.

– Опять ты? Прогуливаешь? – его приятный, низкий, чуть шелестящий голос будто загипнотизировал меня. Я топталась, боясь спугнуть Ромку нелепым ответом или угловатым движением.

– Осталось три подъезда, двух первых уроков нет, – ляпнула я. – Да и сегодня после уроков патриотическая акция, типа галстуки на берёзы завязывать. А я там уже много раз с папой была.

– Где это? Вообще, терпеть не могу все эти стадные собрания, пафос сплошной, ничто не забыто, никто не забыт, бла-бла-бла…

– Ну, не знаю, берёзы посадили в память о детях, погибших в Блокаду, мой папа её пережил, – стало немного обидно от его слов. Но виду не показала.

– А-а-а. Я в гараж, короче, собираюсь, хочешь со мной? Ведро занесу, можешь велик у меня в предбаннике оставить, – Роман направился к подъезду, не дожидаясь ответа. Я послушно, торжествуя в душе от его внимания, юркнула в темноту парадной следом.

– Маме скажу, чтоб не орала, что велик постоит. Ты её не бойся, у неё просто голос громкий, – Роман схватил одной рукой двухколёсного коня и легко взбежал по лестнице на второй этаж. – Лифт не работает.

– Угу, – от очарования забыла все слова.

– Проходи, здесь постой, пять сек!

Застыла на коврике в прихожей. С кухни послышались стальные нотки женского голоса:

– На учёбу опять не надо? Чей? Зачем? – выглянула ухоженная женщина в халате, красный шёлк которого обвивал жёлтый змей. Меня передёрнуло. Дама, изобразив искусственную улыбку, кивнула.

– Здрасьте!

Снова послышались с кухни нотки недовольства в голосе матери:

– Твои новые знакомые одна хлеще другой. Эту на какой помойке подобрал? Ты – сын дипломата, выбирай для общения окружение себе под стать. Кто её родители? Работяги с завода, это же очевидно. В подоле нам принесёт, знаю таких.

– Я так, мам, не серьёзно.

Что-то хлопнуло, скрипнуло. Ромка шептал и просил мать говорить тише. Я открыла дверь и исчезла из Королевства Высокомерия. Схватила велик и потащила его вниз по лестнице. Роман нагнал меня за углом дома.

– Я предупреждал, она всегда такая, как отец ушёл, вечно недовольна жизнью, моими друзьями, бесит. Да ладно тебе, я для матери так сказал, чтоб отстала! Закатну на мотике. Не дуйся, – он приобнял и прижал к себе. Рука парня спустилась на талию и задержалась, я инстинктивно отбросила руку.

– Только целку валдайскую не строй. Не люблю.

Я напряглась из-за его резко сменившегося тона. Но любопытство взяло верх.

– Пошли в твои гаражи!

Гаражный кооператив был в пятнадцати минутах ходьбы, на большом пустыре. Мы с друзьями не раз ползали там по жестяным крышам коробков, с седьмого этажа, где я жила, они напоминали семейку опят. Шли молча, Ромка постоянно озирался. Я приняла его поведение на свой счет, наверное, боялся, что кто-то увидит в моей компании. Молча прошли строй гаражей, пока не упёрлись в крайний, у кирпичной ограды. Ромка гордо распахнул громыхающие двери в свою вотчину. Захватившие в плен ароматы вернули меня в детство. Вспомнила дедушкин мотоцикл с коляской. Аккуратно развешанный инструмент на гвоздях по стенам его гаража. Ощутила, как тогда, восьмилетняя, душок от промасленных досок полка, витающие пары бензина, запахи железа и махорки.

– «Юпаха» моя, – Роман, как ребёнок, прильнул к кожзаменительному чёрному сиденью щекой, поглаживая бак вороного цвета. – Перекрасил, – он гордо схватился за руль и выволок мотоцикл на улицу.

Мне стало невыносимо скучно.

– И что дальше? – уточнила, залезая на велик.

– Кататься поедем?

– Я? Со мной?

– Ну, блин, если каждый на своём, как ни крути педали, «Аист» твой не полетит, – Роман усмехнулся. Засучив рукава, лихо вскочил на «коня».

Рома крутанул вниз ручку газа, байк затрещал, пыхнул сизым дымком и заурчал во всю мощь движка. Я схватила пачку писем, засунула под куртку, смело прыгнула сзади, обхватив его талию. Ромка самоуверенно глянул через плечо, и мы ворвались в город, глотая жадно черёмуховый июньский воздух. Если меня спросите, какой момент хотелось бы вернуть, не задумываясь скажу – этот. Я прижалась всем телом к нему, мы взлетали над дорогой. Казалось, что пелерина облаков обнимала, а ветер отеческой рукой подталкивал нас. В любовь… Все девчонки, конечно, в пятнадцать думают только об этом.

– В парк? – разорвал умиротворение голос Ромки. – Костёр разожжём?

– С сосисками?

– Будут тебе сосиски, заскочим в магазин. – Или одной большой сардельки хватит? – он через плечо подмигнул.

– Чего-о? – не поняла шутки.

– Проехали.

Заехали в магазин, в парке свернули на узкую тропинку с главной аллеи. Ромка сказал, что лучше подальше уйти от собачьего дерьма и чокнутых собачников. Затащили байк по кочкам в наиболее густую и малолюдную часть парка. Он поставил мотик к дереву, скинул куртку и расстелил на траве, развалившись на одежде, вытянул ноги. Я почувствовала необъяснимый мандраж. Чтоб унять дрожь в теле и не выдать беспокойства, принялась быстро собирать хворост, положив письма на куртку.

– О, да у нас тут розжиг, – Роман выхватил из пачки письмо и прочитал адрес отправителя:

– Горнобадахш… чего? Бадахшанская Автономная область, Хорогский район. Это где вообще такое?

– В Таджикистане.

Ромка присвистнул.

– Начитанная. От нечего делать, наверное, письма почитываешь? Все любознательные – самые умные, даже Эйнштейн считал, что любопытство важнее интеллекта, – я бросила ветки на землю и выхватила письмо.

– Дурак ты и не лечишься! – во мне нарастало раздражение. И что я могла в нём разглядеть?

– Давай почитаем, ну любое, вытащи сама, никто ж не узнает, – Роман похлопал себя по коленке, словно подзывал домашнюю собачонку. Что-то стальное, злое блеснуло в его глазах. Я застыла в недоумении. Он прикалывается или ему действительно интересно знать чужие секреты, новости? Роман вырвал из пачки ещё письмо, с голубой маркой, и резко дёрнул за уголок. Я вскрикнула:

– Не смей!

– Ещё как посмею, – он с самодовольным видом вскрыл конверт, перевернул и потряс его. – Там деньги бывают, знаешь?

– Какой же ты мерзкий!

– Только сейчас это поняла? – он ухмыльнулся, а я подумала, до чего ж неприятна его надменная рожа.

Роман, с лицом выигравшего партию в покер, развернул сложенный вдвое тетрадный лист. Я побоялась делать резкие движения, не зная, чего ожидать от парня, ставшего незнакомцем за пять минут. Из письма выпал потрёпанный огрызок какого-то бланка. Ромка, изображая диктора радио, уже читал первые строки:

– «Добрый день, дорогие. Мы не знакомы, но связаны навсегда. Дочитайте до конца это письмо. Оно будет не очень понятно, за ошибки простите. Я живу давно в Германии. Уже думаю на немецком. Маму угнали, она беременной мной была. Угнали Ostarbeiter. Я тут родилась. Почему пишу вам все это? Мама не смогла здесь, в Германия, хоть и замуж вышла удачно за немецкого журналиста. После падения Стены мама уехала. Говорила, в Россия тянет, умру дома. Она из Шахт родом. Это под Ростов, что на река Дон. Не смущайтесь, что подробно пишу, вы поймёте, вас доверяю. В войну, я знаю, работала мама в немецкой столовой. Она не любила рассказывать. Мой отец был партизан против немецкой власти», – Роман прервал чтение, я боялась шевельнуть губами. Боялась дышать. Понимала, что мы совершаем подлость. И не хотела в этом участвовать.

– Ну и дураки они, что сопротивлялись, щас бы жили все в Германии, как люди, – бросил парень, имя которого, по мне, так было одно – предатель.

Я прошипела змеей:

– Отдай письмо, слышишь, – мои кулаки сжались, я схватила хворостину и замахнулась.

– Вы все, совковые, такие, у вас вместо мозгов речь XXII съезда правительства. Закончу институт, и отец меня заберёт к себе, буду при посольстве. За бугор надо валить.

– Такие, как ты, не могут быть в посольстве. Посол представляет лицо страны. А ты первый в войну полицаем бы стал! За таких как ты, предателей, наши дедушки умирали. Ты ничтожный человечишка.

– А мой не умирал. Мой прекрасно на брони жил, при институте, всякие зёрнышки и семена редкие перекладывал. Запасы ценные Союза.

– Ты ничегошеньки не знаешь! Он не перекладывал, а спасал. Да и тратить время, рассказывать – себя не уважать!

– Скучно с тобой, я думал – оторвёмся! Ты такая бойкая. Секси. Акела промахнулся, – он встал с куртки, отряхнул её. – В следующей жизни встретимся. Надо было лучше подружку твою позвать.

– Катись колбаской, – крикнула вслед, едва сдерживая слёзы.

Роман схватил мотоцикл и, сплюнув, попёр его к дороге. Будто была терновником, обогнул меня за метр, боясь, что вцеплюсь намертво колючками. Я подобрала с плюшевой кочки, покрытой мхом, чужие письма и, всхлипывая, побрела к стадиону. Наблюдая со зрительской скамьи за легкоатлетами, бегающими монотонно по кругу, немного успокоилась. Навязчивой мухой жужжала мысль. Если дочитаю письмо, смогу ли себя уважать? Я развернула клетчатый лист и вгляделась в старый потрёпанный бланк. Выпавший мне в ладонь желтоватый клочок больше напоминал древнюю накладную на пергаментной бумаге. Вгляделась в мелко пропечатанные буквы на иностранном языке, перевернула – на оборотной стороне корявым почерком жирным чёрным карандашом выведены строчки. Удивительно, что их можно разобрать, было понятно, что обрывок бумаги очень старый. Глаза непроизвольно побежали по тексту.

«Липа. Не увидимся ужо. Эту записку отдал женщине с кухни. Не кори её почём свет, ей детей сберечь надо, мужа ейного скинули в шахту. У неё дети. Ходила она туда. Водопад крови замерзшей, говорит, и децские шапочки по шурфу. Завтра и меня на Красина. Липа, если смогу, хоть одного фрица да утащу в ад. Береги детей, матушку. Прощевайте. Крепко обними всех. Навеки твой Остап».

Боль, словно паяльником, выжгла шрам на сердце. Снаряд страха взорвался внутри и сдетонировал, обдав ошмётками прошлого. Мне казалось в тот момент, что не узнать историю до конца я не имею права.

«Мама никогда не говорила, что случилась с отцом. Да и я даже фотографии его не видела. Пишу и плачу. Вырастил меня немец, чужой человек. Мама вернулась в Россия, поселили её в коммуналка, комната в большом доме. Никого родных не осталось. На фабрике работала. Но не оправилась, дома хуже ей стало. Säufer становилась. И на письма не отвечала. Сошлась там с одноногим инвалидом, у того был дом. Пили водка вместе. Вместе и сгорели. Уцелевшие вещи отдали администрация. В железной коробке среди документы нашла эта записка. Важная записка. Не отдала она, значит. Или не нашла. Я хочу исправить. Это мой долг. Муж мой человек со связями. Запросы делали. Много запросов. Архивы. Узнали, что Липа в Змиевской балке с дочка, могила общая. Сочувствую страшно. Читала. Сколько людей невинных там все находят и находят в земле. Но был сын у той Липы. Он парнишка сбежал на фронт. Из архив нашли его. Жив был. Последний адрес этот. Знаем, что дали ему квартиру ваше государство недавно. Так и нашли. Так и породнились. Жду ответа. Не знаю, есть ли у Михаила Колософ, того парнишка, дети, внуки, очень надеюсь, что письмо получит те руки. Буду ждать гости. Родные мои люди. Простите за маму».

Я неслась на ту улицу, в тот самый дом, не разбирая дороги. Мне было всё равно, что скажут, подумают, увидев надорванный конверт. Дверь открыла девушка в чёрном. Бесцветное лицо, впалые щеки:

– Вы на поминки?

– Нет. А Михаил Колосов здесь живёт? – запыхавшись, выпалила вопрос.

– Жил. Умер. Позавчера. Инфаркт, – девушка закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

– Это вам, – протянула конверт.

Незнакомка быстро открыла конверт, развернула листок и сначала бегло пробежала глазами письмо из далёкой Германии. Затем вдумчиво, вытирая и размазывая слезы по лицу ладонью, прочла ещё раз послание из прошлого.

– Прошлому закон не писан, оно тебя найдёт, кого-то осудит, кого-то вернёт. Уже и не знаю, где я слышала эту фразу. Спасибо, что вернула нам деда. А так, может, и не вскрыли бы письмо. Нам сейчас не до этого.

Позже прочла всё, что нашла в библиотеке о Шахтинской трагедии. Запомнила книгу Валентина Ющенко «Вечный огонь» о жертвах, навеки оставшихся в адском колодце – заброшенном шурфе. Так узнала о беспримерном подвиге перед казнью на заброшенной шахте Красина: девушка, красноармеец и партизан смогли утащить с собой в шурф перед смертью по фашисту. Хочется верить, что один из героев – Колосов. Спустя годы узнала, что Роман Витальевич уехал все же за границу, стал преподавателем, и рассказывал иностранным студентам о нас. Совковых. Которые водят на поводке медведей. Повязывают берёзам красные галстуки. И кланяются священному огню.

Майор Киборг

– Майор, патологоанатом отзвонился, убийство произошло между часом и тремя ночи, слушайте, невозможно же так жить, алло, ало-о-о. Тьфу ты, –Зотов сбросил вызов, чертыхаясь.

«Что ему опять не нравится, истеричка» –майор Лебедева вопросительно посмотрела на кнопочный телефон, достала записную книжку с маяком на обложке и попыталась сделать запись. Шариковая ручка отказывалась писать на холоде. Полная женщина в полицейской форме, опираясь о выщербленную кирпичную стену, присела на корточки. Несколько раз плюнула на стержень, перевернула страничку блокнота на коленке и начертила вдумчиво схему квартиры убитой. «Ни хрена, не выходит цветочек аленький» –пластиковая коленная чашечка щёлкнула. «Да кому она нужна эта старуха в тех яблунях. И брать нечего, два фотоальбома, три чайных сервиза, ящик керамической плитки с рожей Ильича и Героев Севастопольцев. Хм, не выходит, ну никак, цветочек аленький. Я не человек, а киборг, кругом штифты скрипят. Ржавеют что ли? Надо было комиссоваться». Лебедева вцепилась за выступ здоровой рукой, поднялась, пыхтя, словно борец на татами. Глянула на сбившиеся в отару курчавые тучи. Небо рассвирепело и яростно плевалось дождём. Потянуло с моря бедой.

Каждую ночь после автокатастрофы и ранения ей во сне приходил этот чертов маяк. Он бурчал и бубнил, рассказывал. Замолкал, когда море лупило его приливом, мучило старые кирпичные кости солёной водой. Маяк мечтал о смерти, но не мог уйти в тлен наскального мха, не поведав тайны неупокоенной души. Восемьдесят лет он ждал того, кто его услышит. «И почему, ядрена балалайка, я?». Маяк сипел, вздыхал, вглядываясь печально в морскую даль горящими прожекторами. «Поймешь, ты –проводник».

Она осторожно поднималась по узким склизким ступеням. В пасть маяка. Который когда-то указывал путь кораблям. «И что я хочу там обнаружить?». Она не сомневалась, что у «холодной» старухи детские фотки сделаны возле этого маяка. «Если б он был как до войны –тридцать шесть метров в высоту, ни хрена бы не вышел цветочек аленький у киборга Лебедевой». Римма посветила фонарём наверх. Тьма беспросветная. «О каком парне этот долбаный маяк все вещает? Где его тут искать?». Море разбушевалось, солёный промозглый ветер проникал сквозь кирпичную кладку и швы форменной куртки, кости майора стонали от перемены погоды и плохо слушались. От вязких мыслей, похожих на бред, прервал звонок.

– Майор, вам надо приехать. Мы кое-что нашли.

***

Из-за двери туалета раздавались звуки «Энигмы» в современной обработке. Детектива передёрнуло. Но внизу живота заныло от забытого желания и вспомнившегося неосознанно эпизода: из комнаты женский голос шепчет снова и снова из магнитолы «Саднес». Сашка на балконе тискает своими лапищами ее упругую попу в джинсовых бананах и что-то говорит, говорит. А она слышит только это «Саднес», кружится голова и голос солистки ватно шепчет «Беги, предаст, предаст, саднес». Уже тогда Лебедева знала, что она не такая как все. А Сашка обиделся и через пару дней тискал на этом же балконе другую.

–Зотов, твою мать, заканчивай уже каменный цветок ваять. Выходи, –Лебедева саданула в дверь кулаком. Прислушалась. Сморщилась. –Твою ж мать, – рассвирепела она.

Вышел Зотов, парнишка двадцати семи лет, плюгавый, постоянно озабоченный, но очень умный опер. Лебедева прощала ему все. За его нестандартный подход к работе.

– Что нашли?

– У старушенции дневничок занятный в трюмо среди квитанций нашли. Ведет она его, судя по записям давно, аж, ща… –Зотов хлопнул дверью в уборную, выключил мелодию на телефоне, и направился к кабинету.

– Стоять, Зорька… Руки…

– А-а-у-э-э, – опер метнулся обратно и сунул ладони под кран.

Через пять минут Лебедева, надев перчатки, листала старые страницы в блокноте в картонной обложке со стертым изображением героев севастопольцев.

– Че-то кругом у нее севастопольцы? Кто муж, дети, дальние родственники? Сычева отправил в поликлинику, справиться о диагнозах? Может, неизлечимо больна. Счета за квартиру проверили? В собственности? Уже больше суток прошло, никакой инфы, кроме этого дневника? –рассерженная на подчиненного майор Лебедева захлопнула дневник, положила в полиэтиленовый пакет и сунула в карман куртки. –Я на связи, –махнула кнопочным телефоном перед носом лейтенанта Зотова.

– Да до вас вечно не дозвониться, это ж не телефон, а раритет музейный.

– Зато не отследят.

– Да, анализы пришли, забыл, – Зотов почесал в ухе, будто завёл механизм, встроенный в мозг. И тот усердно заработал. –Кроме цианида в крови обнаружено повышенное содержание ацетилсалициловой кислоты.

– И ты молчал? Срочно ищи родных, пусть смотрят, что пропало? И в поликлинику, а то ни цветочка аленького, ни премии батюшка не привезет из дальних странствий.

«Киборг», как прозвали коллеги майора Лебедеву после чудовищной автокатастрофы с перестрелкой, плюхнулась на домашний диван. Не раздеваясь. Налила в кружку любимый чай из шиповника, включила кельтские народные и достала колоду карт. Сделала она ее по собственным видениям из сна. На заказ. После комы, предвещавшей инвалидность, она не только встала. Но и быстро пошла на поправку. Но с ней начали происходить странности. Она слышала голоса, ей снились сны с говорящими зданиями, предметами, маяками, мебелью. Уже много лет говорящая «недвижимость» указывала на нераскрытое преступление.

Первая карта – мальчик с факелом в ночи указывает дорогу. Вторая карта – женщина-дух витает над детьми и плачет: они не слышат ее. Не видят. Третья – эскулап, трудится над очередным зельем. Римма Лебедева встала, прошлась по комнате. Включила переносной диктофон:

– Время двадцать три пятьдесят, версия первая: надо искать врача, соцработника, медбрата. С убийством Кириенко связана еще одна смерть, женщина или мальчик. Свет… твою мать, в тоннеле. «Свет, свет, свет. В моем мире всех нас нет…» –пропела себе под нос слова неизвестной песни. – Откуда все эти песенки лезут в мою голову? Завершила запись. – Зотов, ищи врача, –набрала Лебедева номер помощника. Тот не спал или рука была приклеена к телефону.

– Я, как всегда, ничего не спрашиваю, ведь твоя чуйка –раскрытое дело. Нашел одного. Соседи говорят, ходил докторишка, уболтал бабулю на пожизненную ренту. Проверил, родни нет у нее. Таскал продукты, ставил капельницы, никаких хронических болезней. Соседи с ней не общались. Мол, шизанутая. Видела призраков. А тот докторишка, как раз, в психлечебнице работал. Может, мозг ей вправлял.

– Документы на квартиру смотрели?

– Так не нашли!

– Зотов, отправлю на каменоломни. Ты дебил или как? Задержали доктора?

– Нет, под подписку.

Лебедева вжала кнопку отбоя. Та все чаще заедала.

Сунула в карман и вспомнила про записную убитой. Твердая рука следователя открыла первую попавшуюся страницу:

«Приходил Толик… Не может простить. Немцы захватили маяк, всех перебили наших. Мать пытали, убили отца. Я не знала, что вы хотели предупредить корабли. Я хотела спасти мать. Да, я выдала партизан. Но не вас…».

– Зотов, дуй в отдел. Я дочитала дневник, знаю, кто убийца, –майор Киборг бросила телефон в бардачок Нивы и дала по газам. Влетев в КПЗ, запыхавшись, на ходу кинула приказ дежурному вывести задержанного в комнату для допросов.

Он сидел напротив, вжав голову в плечи. Двухдневная щетина, впалые бесцветные глаза, взъерошенные волосы. Он раскачивался взад-вперед на стуле, будто старый воробей в грозу на проводе воздушной линии электропередачи. Не в силах уже лететь.

– Зачем убили бабку, ведь дело не в квартире! – обе руки Лебедева положила на стол. Привлекая внимание задержанного, она то сжимала, то разжимала кулаки.

– Я прочел забавный очерк не так давно. Одного историка- краеведа. Как погибла моя бабка. И мать Толика, Кати и этой стервы. Их набили камнями, –он зловеще улыбнулся, –как чучела. И утопили. Но дети смогли предупредить наших в море, что маяк захвачен, высаживать десант нельзя. В шторм, на лодке! Но завёлся предатель, донёс, что наши моряки хотят высадиться. Немцы открыли шквальный огонь с берега. Шлюпку с десантом потопили. Но дети выловили раненого моряка. Ка-а-ак, до сих пор для меня загадка? Спрятали его в скалах. Поэтому я перед вами –тот моряк был мой отец.

– А почему в крови убитой аспирин?

– Я не знал, что она уже наглоталась его и жить ей оставалось… Знаете, что бывает, если выпить, к примеру, двадцать таблеток ацетилсалициловой? Она же мне все про призраков, дневник свой велела спрятать. Я к ней случайно попал. Судьба. Прочёл тетрадку-то и сложил два плюс два. Она заняла место расстрелянной сёстры-близняшки. И всю жизнь старуху почитали наравне с героями-севастопольцами. Орден дали. Пенсию хорошую, квартиру, вот, выбила. Журналисты приходили, брали интервью. А у брата ее и сестры даже могилки нет, ходят неприкаянные. Я не верю во все это, призраки, переселения душ, но обследовав бабулю, обнаружил – состояние психики удовлетворительное. А она с ними разговаривала. Я спрячусь за дверью. Слушаю. Все оправдывалась, эх, как говорится, голод – не тётка, совесть – не сосед. Я ни в чем не раскаиваюсь, –мужчина отвернулся к стене и замолчал, закрыв глаза.

Старший следователь Лебедева едва не пустила слезу, задумалась на минуту, что бы сделала она, встретив под личиной овцы трусливую гиену. Внутри пробежал холодок, ей показалось, что на голове, где старый шрам и волосы давно не растут, они зашевелились. От осознания. Ей тоже захотелось бы убить старуху.

– А где документы на квартиру?

– Ха, она мне доверяла, и даже не заметила, как подмахнула дарственную. Дочке, от которой отказалась. «Чтоб не быть раскрытой – близких людей быть не должно». Это в ее дневничке было написано. А я её всё-таки нашел.

Вдруг с майором заговорил маяк. Впервые наяву, не во сне.

«Дети замурованы в стенах, на третьем ярусе, источая невидимый свет для мертвых. Там много мёртвых. Похороните…» –погасли прожекторы, свет маяка растворился в темноте.

– Зотов, срочно криминалистов к маяку. И спасателей. Строителей. Короче, кого-нибудь, кладку разобрать. Кажется, вышел у меня цветочек аленький.

Две капучины

В автобусе единственное свободное место было возле бабули с лицом, похожим на запечённую картошку в мундире. Бордовый её берет сверкал люрексом и стекляшками на солнышке. Я примостилась рядом, совсем с краю. Ноги ее были широко расставлены под юбкой в шотландскую клетку, а палку, о которую опиралась сухая рука, бабка разместила там, где должны быть ноги соседа.

Но я втиснулась. Пахнуло старостью, так пахнут забытые вещи с чердака заброшенного дома. Бабуля улыбнулась белёсыми дёснами. А глаза, словно девичьи. Ясные, с брызгами синевы кобальтовой краски на благородном сером. Тяжело вздохнула, осмотрела меня пристально и начала исповедь. Видать, поняла – слушатель я – то, что надо:

– На заре тут глаза открыла, а сердце молчит, затихло и всё тут. А небеса-то не сообщают, две капучины вам в телефон, когда придут за нами. Правнучка-то ходит, и носом не ведёт, что я отхожу…

– Так вы же в автобусе едете… – подумала, что бабка выжила из ума.

– Энто сейчас я в автобусе, а с утра ангелы за мной приходили. Думаю, пора сбираться. Намылась я. Стою посередь ванной, а оно как кролик-то задрожало, затрепыхалось. Только легла, ручки сложила, ага, опять сердце стоит. А я думаю, хорошо энто, что чистая перед Богом предстану, хвойным мылом так между лях-то натёрла. На всякий…– бабка подмигнула, рядом сидящие хмыкнули.

– Дальше что?

– А что, злость взяла такая, я внучке, Дашке-то, кричу, тыщу давеча тебе на новый давлеметр дала, с моей рабоче-крестьянской пенсии, померьте давлению. Умирать буду, хочу знать цифру напоследок. Вдруг там и об этом спросят. В ответ тишина. Как в том фильму, только мёртвые с косами стоят. Так разозлилась не на шутку, передумала умирать. Не хочу жить с роднёй боле. Вот еду с застройщиками ругаться. Какого ляда ключи мне выдали от квартиры, а потом решили еще два этажа нарастить.

Я улыбалась. Бабка потянула меня за рукав. С любопытством ребёнка загля-нула в глаза.

– Не будь как я, спускайся иногда на землю. Как там у Зиночки было…

«Небеса унылы и низки,

Но я знаю – дух мой высок.

Мы с тобой так странно близки,

И каждый из нас одинок».

– Какая вы невероятная. Вы так преобразились, когда стихи читали. На учи-тельницу стали похожи.

– Точно, – глаза её распахнулись от удивления. – Было время, Степанида Никитична величали. А пришла война и не стало Степаниды Никитичны. Стешке выдали лопату и отправили траншеи рыть. Две капучины ему в рот, тому Гитлеру. Вот стояла на остановке, час с лихуем автобус дожидалась, и думала: поуходили все водителя с рейса. От войны сбежали за бугры. А мы встали тогда плечо к плечу, и на торфяники. В Щеглово. Паёк двести хлеба

и вода болотного цвета. Несло нас, а удобства – лесок за бараками. Однажды так устала, сознание потеряла – в окопчик плюхнулась, и торфом-то присы-пало. Бомбёжка как раз в тот момент и началась. Очнулась, лодыжку пекёт, кровища хлещет. Осколочным задело. Совсем и не больно. Пришла к своим. Рыдают. О, чегой это, разнюнились, я им-то. Думали, мол, убило меня и миной по ветру разбросало. Повидала всякого. А потом блокаду прорывала в составе лыжного батальона. Ранение, это я тех пор с палочкой-то. И на Зиле случилось по Ладожскому льду водителем. Но во все времена миром правит любовь. Влюбилась, везла его с Большой земли на побывку. После и не свиделись, погиб при взятии Берлина. Но мы, ленинградцы, всем смертям на зло, каждое утро просыпались ради победы! Мои-то все полегли в землю на Пискарёвке, рядышком. Осталась одна я. Не-ет, потом, после войны вышла замуж. За что боженьку прогневила не знаю, единственного сына с Афганистана в железном гробу получила. Муж сразу помер. А я сдаваться не привыкла, две капучины в рыло этой проклятой войне. Двоих детишек из дет-ского дома пригрела. Водителем на скорой работала, но спина и ноги напоми-нали все чаще о войне. Вернулась в школу, институт закончила. До пенсии учительствовала. Эх… Будет, политинформацию провела. Вот к ста годам выдало мне дорогое правительство квартиру. Первый этаж взяла, никаких лифтов не хочу. Страсть как ломаются. Решила обождать помирать, надо в права вступить, пусть детям память останется. Вид на Неву, выходишь с парадной-то – и река. Вот там на берегу схоронили бы меня.

Задумалась Степанида, отвернувшись к окну. Потом встрепенулась, будто что-то вспомнила, вперилась в меня своими зорким птичьим взглядом и спросила:

– А ты стихи не пишешь? Взгляд у тебя водоплавающий, нездешний.

– Как-как? – я рассмеялась.

– Рассказы пишу, какая же вы проницательная.

– Так сто лет проживи, будешь как рентген людей видеть. О, моя остановка, напиши обо мне тогда, останусь в вечности. Как там у Стругацких… «Человек, который любит достаточно, никогда никуда не уходит» – она проворно вылезла в проход, размахивая палкой как флагом, слезла со ступе-нек автобуса и помахала мне. Улыбчивая Стеша. «Две капучины по телефону» – если тошно на душе, читаю как мантру. И думаю иногда, если бы меня от сброшенной дроном мины осколками посекло, смогла бы я встать, отпустить шутку, отряхнуться и пойти дальше рыть траншеи…

Вторая кожа

Рассматриваю старый снимок. На фото я и Манька. Мне шесть лет. Последняя поездка в Мосолово. На следующий год дедушка с бабушкой переедут в Белоруссию, где останутся навсегда. Благодаря фотографии и дедовой гимнастёрке, хранящейся в шкафу, помню тот день.

Рано на заре дедушка разбудил меня. От него пахло костром, от рук – свежескошенной травой и еще чем-то терпким. Незнакомым. Сухой, будто старый осиновый прут, он смешно смотрелся в огромных резиновых сапогах, пожелтевшей гимнастёрке и соломенной шляпе на лямке:

– Внучка, я на рыбалку, пойдёшь червей копать?

– Пойду, а возьмёшь потом с собой?

– В этот раз на лодке далеко поплыву, а ты мала ещё. Рыбалка на воде для терпеливых и смелых.

Я суетливо оделась, впихивая сонное тело в колготки, которые путались. Если соберу червей для рыбалки, дедушка обязательно потом выдаст огромную жестяную банку из-под огурцов, нальет в неё керосин и разрешит собирать колорадских жуков. Усердно копая рыхлую тёплую землю вдоль забора детской лопаткой, достаю одного за другим извивающихся земляных жителей. Дед доволен, но прячет улыбку под полями шляпы.

– Дедуль, почему ты ходишь всё время в этой старой кофте? Пусть баб Аня тебе другую даст, – я поправила съехавшую косынку и сдула волосинку с глаз.

– Эту что ль? – дед Лёня дотронулся до выцветшей гимнастёрки, прижав руку к груди. – А это моя кожа. На ней пыль военных дорог. Пот, кровь друзей. Понимаешь? Это не кофта, а гимнастёрка, память о товарище боевом, спасшем меня. Как я сниму вторую кожу?

– А я читала в детской энциклопедии, что змея кожу снимает. Ты как змея не можешь сменить её? Почему у меня такой гимнастёрки нет?

Дедушка задумался, посмотрел на большие командирские часы, шумно выдохнул:

– Когда поймёшь, почему, расскажешь своим внукам.

– Потому что я не терпеливая трусиха, да? – почему-то мне стало обидно, что не заслужила вторую волшебную кожу.

Дедушка молча забрал у меня банку полную червяков:

– Дело было в разведке. Мы нарвались на засаду врагов с моими товарищами. Несколько сразу упали под пулеметной очередью. А друг, земляк, закрыл меня собой. Так между лопаток остался шрам, как звездочка. От его награды. Друг только ее получил и отказывался снимать, хотя нельзя на важные задания было ходить с орденами. Правило такое. Осколок прошёл сквозь него, угодил в этот самый кусок металла. Вроде железка. Расплющилась она. Приняла пулю. Друг погиб. А я, видишь, в той самой гимнастёрке. Целёхонек, – смахнул слезу украдкой. Но я все равно заметила, как сильный дед Лёня плачет. Он повернулся нехотя спиной и показал пятиконечную дыру на спине. – Ну, беги, только за забор ни-ни, а то Федька в этот раз точно догонит, – и он пошагал по деревенской дороге, гремя ведром и снастями.

⠀ Я тут же забыла дедушкину историю. Спотыкаясь, припустила к дому. Бабушка, в цветастом халате и длинном холщовом переднике, громко звала курей по именам, бросая из кадки птицам зерно. Стоял птичий галдеж. Проскочила мимо зарослей любимых бабулиных сиреневых люпинов, с меня ростом, к забору за домом. Отогнула дощечку и вырвалась на волю.

Там меня уже ждала Манька. Козочка восторженно подпрыгнула при виде меня, что-то проблеяла и ткнулась лбом в руку. Мы поскакали по ромашковому полю к орешнику возле ручья. Манька лузгала ветки лещины и придерживала, пока я срываю лесные орехи и складываю в подол вельветового платья. Мы с козой были увлечены обществом друг друга. И даже не заметили, как на нас из-за кустов вылетел с выпученными глазами бородатый и лохматый Федька. Я не успела даже испугаться, как оказалась между двумя рогами бешеного козла. Отметина над глазом красуется напоминанием. Манька кусала его за хвост и била копытами. Федька скинул меня, мерзко хохотнул, махнул копытами и с разбегу бросился на Маньку. Я переживала, что сварливый бородач затопчет маленькую Манюню. Но еще больше испугалась, что проткнёт рогами живот. И я умру, как дедушкин товарищ. В груди раздулся шар страха, вот-вот готовый лопнуть опустился ниже. Затряслись ноги, захотелось писать. Я сиганула прочь. Манька же убежит, думала, перепрыгивая через канавы. Упала. Оглянулась. Встала.

Федька снова брал разбег, опустив кудлатую голову, рванул на Маньку. Козочка жалобно звала. И я решилась… хорошо, что далеко не убежала. Стучало в висках, искрилось в глазах, казалось, будто их закрыла жёлтая пелена. В тот момент, когда Федька был совсем рядом – преградила, зажмурившись, собой путь врагу. Как дедушкин друг.

⠀Когда открыла глаза, увидела папу с хворостиной. Он отогнал злобного Федьку. И даже успел поймать нас в кадр на фотоаппарат «Зенит». Я и Манька обнимались, словно никогда больше не увидимся. Отец приехал неожиданно, на несколько дней, не застав дома, отправился на поиски. За семейным ужином дед снял свою вторую кожу. И с увлажнившимися глазами вручил мне:

– За смелость.

Проехали Сартану

Сутулый мужчина и тощий подросток с сиреневой челкой шли по извивающемуся змеей деревянному мостику, который удерживали, чтоб переправа не ускользнула в порожистую реку, толстенные железные канаты. Отчим чертыхался, постоянно стряхивая пятерней пот со лба, и шуршал пакетом, который все норовил выпасть из его мокрых ладоней. Артём с завистью посматривал на ребят, которые пульками из рогатки, один за другим, прыгали в тёмную воду.

– Подержи, прикурю, – мужчина протянул пакет сразу, как преодолели мост. Спрятавшись под раскидистой берёзой в теньке, отчим прикурил.

Артём держал на вытянутых руках маму. В полиэтиленовом пакете с надписью «Перекресток». Ему стало холодно. Хотя жара стояла небывалая, от зноя даже листья на деревьях пожелтели. А его заколотило в ознобе, когда ручка неожиданно оборвалась и из мешка выглянула черная урна.

– Не боись, не укусит. Отмучилась. Радоваться надо, – отчим выкинул окурок и траурная мини – процессия двинулась на кладбище по лесной тропинке.

Тёма вспомнил, как лазил в здешнем лесу по окопам, все ещё заметным среди кустов, с другом Пашкой. В поисках гильз, что лежат тут ещё с войны. Даже, когда на костре один патрон взорвался, ему не было так страшно в этом сосновом лесу. Как сейчас. На кладбище уже ждал копач с лопатой, тётя Фира, мамина подруга, и бывшая бабушкина соседка, Марья Фёдоровна. Нещадно кусались комары, маму подхоронили, взрослые бросили по горсти земли. Что–то говорили Артёму, а он, словно зачарованный, глазел, как поодаль хоронили солдата.

Казалось, что флаг России поник и плачет в безветрии, а венки с чёрными лентами в руках у сослуживцев очень тяжелые. Военные дали прощальный залп. Гроб опустили. Пробирающий до холода внутри крик женщины. Артём хоронил мать, а слёз не было. Грубый окрик отчима отвлек от похорон воина. С гранитной плиты укоризненно глянула бабушка. Тётя Фира что-то спросила про цвет волос. Марья Федоровна приобняла.

– Хочешь, у меня побудь, пока каникулы–то, сиротинка!

– Не, я домой, че тут делать, в вашем кринжовом колхозе? Мне с дноклами норм!

⠀Баба Маша отстранилась и покачала головой. Артём ускорился прочь.

– А мать помянуть? Эй, зверёныш? – нагнал отчим, скрюченный, словно погнутый гвоздь. Раздражённо дёрнул Артёма за плечо. Тот скривил губы до синевы, напрягся, смахнул длинную сиреневую чёлку и медленно повернулся к мужчине:

– Отстань! Я её давно похоронил… – взгляд с чёрными линзами прошил отчима насквозь. Взрослый мужик напыжился, обомлел, отвёл глаза, – тогда ещё, когда тебя в дом притащила. Ты мне никто! – бросил, словно плюнул под ноги, последнюю фразу подросток.

Распрямил плечи с хрустом. Ускоряя шаг, держался неестественно прямо. Будто своей гордой осанкой пытался унизить отчима, осадить. Сутулый человек в чёрной футболке прикурил и смахнул подлую слезу кулаком. «Зверёныш, ей Богу».

Из оцепенения вывел мальчишеский крик:

– Ты предупреждай, как домой придёшь, квартира теперь моя!

– Стой, стой, кому говорю! – мужчина рванул за парнем, почти нагнал у деревянного мосточка. Змеиным хвостом махнула подвесная переправа. И отчим плашмя плюхнулся на доски, чуть не улетев в реку.

– Чёрт с тобой, – выругался сквозь прокуренные зубы мужчина. Подоспевшие женщины помогли подняться.

– Тяжело ему, Лёвочка, без матери – он как щепка в океане. Дай время! – Марья Петровна погладила мужчину по руке. – Дай время!

– Не нужно ему время! Рита была при смерти, он заглянул к ней? Хоть раз спросил, как она? Наплевать ему на всех! Лишь бы компьютер, наушники в полбашки, и интырнэт. Вырублю все на фик, комп на авито продам, посмотрю, как заговорит. Сегодня же!

– Не пори горячку, останься у нас, – пухлая румяная Фира с прилипшими от жары ржавыми кудрями на висках вцепилась в его локоть.

– Да, помянуть надо Ритку! Тоже верно!

– Пошли, пошли родимый, ты-то ведь тоже у нас осиротел! А чужой ребёнок как бородавка. Вот скажи, Марь Петровна. Усыновил ещё. Ты молодой, своих надо, а этот… – Фира махнула рукой в сторону сгрудившихся двухэтажек, будто стайка опят на пригорке. – Этот – отрезанный ломоть. Пару лет и в армию отправишь.

– Три года.

– Чему учишь? Бог детей не дал, вот как кукушка и мыслишь. Эх, – бабка Марья ткнула пальцем в бок дородной дамы. Лёвушка, не обессудь, поминайте без меня, в огород пойду, жара ж страшная – поливать надо. Ей, на том свете, толку мало от нашенских пустых разговоров. Бывайте.

Артём вернулся в раскаленный опустевший город. Стены родной кирпичной хрущевки пыхали жаром, будто старый утюг, который забыли выключить. Он быстро юркнул в прохладу подъезда, на ходу скидывая ненавистное черное худи до колен, которое так бесило отчима. Именно поэтому Тема носил эту необъятную размахайку, не снимая. Она провоняла юношеским едким потом. Он поморщился и, влетев в пустую квартиру, сразу бросил верхнюю одежду в стиралку. В ванной комнате разделся догола и уставился на отражение незнакомца в зеркале. Потухший взгляд серо–зеленых глаз с застывшими под ними индейскими пирогами темными кругами, светлый пушок волос на подбородке, тощая шея с выпирающим кадыком, впалая грудь, костлявые ключицы, и безобразно длинные руки. Артём натянуто улыбнулся отражению, и тут глаза его засветились. Острые клыки, отличающиеся белизной от остальных зубов, воткнулись в нижнюю губу. Пирсинг на щеках тут же обозначил ямочки. Парень жеманно закинул назад сиреневую челку и закрутил резинкой волосы. Разгон от «ненавижу себя» до «я – красавчик» шесть секунд. Как у Ауди Q 3. Прыгнул в ванну и включил прохладный душ. Упругие струи смывали кладбищенскую пыль, будто заполняя водой следы от погоста до дома. Следы мальчика, похоронившего мать. Засечки на сердце. Он скрючился пополам и разрыдался, солёная вода все лилась и лилась по выступающим скулам.

– Мама, – мальчик не узнал свой ломающийся голос, верещавший пожарной сиреной. Он словно докричался до небес. Мама не могла не услышать. Парень дёрнул кран несколько раз. В трубах что-то зловеще булькнуло и загудело. Последняя капля воды упала в ладонь. «Она не хотела, чтоб я плакал». Кожа мгновенно высохла. Мальчишку затрясло. Он выскочил из ванной и рванул в материну комнату. Откинул одеяло на неубранной постели и спрятался. От себя, от жизни, от одиночества. Пахло от белья, едва уловимо, любимым мамой жасмином, и явственно: валерианой, хлоркой, болезнью. Артём уткнулся в подушку и втянул запах. И понял, что совсем забыл, как пахнет мама. Давно не обнимал её. И уже не прижмет она к себе непутёвого сына. Никогда. Он беззвучно рыдал, на мгновение показалось, что задыхается. Раскрылся, жадно глотнул спёртый воздух. Вскочил на кровати. Глянул в ужасе на занавешенные черной тряпкой зеркала трюмо, на множество баночек и колбочек на прикроватном столике. Вся стена была выстлана ковром из ловцов снов, заячьих лап, шкурок и плетёных браслетов. Хотел рвануть прочь из комнаты смерти, но запнулся о мамины тапки. Растянулся во весь рост на линолеуме. В этот момент зазвонил сотовый. Из стиралки. Тёма мгновенно пришел в себя. «Сартана?». Откопал в барабане среди одежды телефон:

– Тимон, дома уже? Тебе вапще телефон зачэм?

– Заходи, – разочарованно буркнул Артём, кинул трубку на диван и натянул шорты.

Артём зашёл в свою комнату, включил компьютер, снова проверил чат EVE. Поймал себя на мысли, что месяц не сидел в космической «песочнице», не создавал новый мир в далеком Космосе. Где можно выбирать своих людей, и клан, в котором вместе строят корабли, бороздят пространства, добывают ресурсы и все нажитое делят между собой, поровну. Только тут существуют чёткие правила и границы, а одному в мире EVE не выжить. В игре Артём – инженер, предводитель Расы бывших рабов. А в реальности – никто!

Сартана уже месяц ничего не писала. Ни в чате игры, ни в вотсап. Он перелистнул переписку. Вдруг пропустил её другие контакты. Пробежался глазами по первому диалогу:

«Че за погоняло – Риши?»

«Че за?»

«Кликуха прикольная!»

«А, у тебя тож»

«Это моя родина»

«Ты откуда?»

«Оттуда, помнишь, как в Бриллиантовой?»

«Это раса?»

«Я с тобой из одной, бывшие рабы, типа спартанцы, ты не догоняешь?»

«Я догоняю, вижу у тебя статус норм, кино не смотрю»

«Тундра ты!»

«Я не тундра, Риши с санскрита мудрец»

«Я вижу мудрец))»

«Ты в ватсапе есть?»

«Ага»

«Пиши»

«Не»

«А чооо мудрец зассал?»

«Мудрец осторожный»

«Сартана упорная, если надо сама надыбает»

«Угу qui quaerit invenit»

«Не знаю, что ты протелебонил, а кто сказал это: бороться и искать, найти и не сдаваться? Слабо?»

«Одиссей, а теперь надыбай ты, что там на латыни)))»

«Не Одиссей, 1–0 :D)»

Артём улыбнулся. Полгода уже Сартана, сама того не зная, возвращала желание жить. Идти домой. Слушать стоны матери за стенкой. Терпеть Скара. Он уже и не помнил, в какой момент он дал дяде Лёве, отчиму, такое прозвище. Но, кроме как Скар или Шрам, Тёма к чужаку в своем доме не обращался. Он унёсся в воспоминания о знакомстве с девочкой, захватившей мысли, хотя он ни разу не слышал и не видел ее. Даже не знал, как она выглядит. Перед глазами, когда вспоминал онлайн–подругу, всегда вставал образ с аватарки. «Пеппи длинный чулок». Задорная конопатая проказница с рыжими косичками, торчащими вверх. Ради нее, Сартаны, он посмотрел «Бриллиантовая рука», «Два капитана», «Судьба человека», «Зеленые цепочки» и «Молодая гвардия». Бросил свое нелепое составление шифра из алфавита Санскрита и стал читать книги, которые любит она. Чтоб часами спорить в ватсапе – прав ли герой. А как бы поступил он? Хотелось соответствовать этой загадочной девчонке. Которая говорит как уголовница, рассуждает о жизни и людях как святая, начитанная будто библиотекарь. А еще парнишка обложился медицинскими справочниками и энциклопедиями. Перечитал все в открытых источниках о болезни Гюнтера. Записался в специализированную библиотеку, лишь бы узнать: из-за чего может возникнуть это проклятое нарушение пигментного обмена веществ, и что это за порфирин в крови, повышение которого не позволяет человеку выйти на улицу. Бедная Сартана, с трёх лет не видела солнца, не купалась в море, не каталась на скейте или велике, она даже не ходила в школу. У нее нет реальных друзей. Только виртуальные. Артёму очень хотелось помочь девочке. Мартик, друг детства, создал через его старшего брата аккаунт на «Репетитор.ру». С помощью фотошопа состарили фотку. Артём писал рефераты и курсовые. Пятнадцатилетний подросток писал курсовые по философии для раздолбаев–студентов. И неплохо справлялся. Не зря, когда–то, были им затёрты до дыр библиотечные труды Макиавелли, Лароша Фуко и Жиля Делез. Он даже записался в школьный клуб «Осень философа», чтоб иногда умничать. И когда учитель спросил, зачем Артёму философия, он не задумываясь, ответил: «избавляет от тлена стереотипов». Но все это было «до» Сартаны. Он готов был отдать все заработанные деньги ей. У подруги не оказалось банковских карт и электронных кошельков. Или она лукавила, отказываясь принимать помощь друга?

Во входную дверь позвонили. Три коротких. Тёма впустил друга. Мартика, усатого пятнадцатилетнего парнишку, щурящегося даже сквозь толстенные линзы очков, и при этом смешно играя в пинг–понг широченными чёрными бровями. Заходя в квартиру, он неуклюже запнулся о порожек кроссовком, больше похожим на горную лыжу.

– Горцерт вонца? – бросил Артём приятелю, через плечо, не снимая огромных наушников и, не оборачиваясь, прошлёпал к себе в комнату.

– Маме твоей земля пухом! А так у меня всё лавем, брат. Поговори со мной. Араика забрали.

– Куда забрали?

– Брат, ты вапщэ новости не смотришь?

– Один философ сказал: «лучше ничего не знать, чем знать наполовину». В новостях и половины правды нет.

– Дурак ты, Тёмыч, хочешь сказать, мой брат поехал на берегу Азовского моря позагорать?

– Араик твой – дурак, надо было в Армению уезжать.

– Он здесь родился, ты панимаэшь? Я думал, ты мой друг! – Мартик снял очки и протер краем футболки. –Ты мне большэ, чем друг.

– Мартирос, не кипи, несёт меня, Сартана пропала, Скар бесит, и не хочу я о всяких СВО. Не я ее начинал. И нам – то что?

– А для чего ты вообще живешь тогда? Свою конченую музыку слушать, спать, есть, какать, и иногда, как попугай, нести заученные свои фразочки.

– Музыка не конченная, это Вардруна. Они играют на реликтовых инструментах, древних, понимаешь?

– Ага и барабан с кожей динозавра, – усмехнулся Мартик. – Ну, послушал ты эту древнюю музыку и что?

– Послушал… и меня здесь нет. Я Конунг, плыву с Викингами на драккаре в дальний поход. Вокруг скалистые фьорды. И слышу эту песню, послушай, какая музыка зачётная. Я чувствую, что моя судьба вообще не здесь.

– Без обид, но ты случайно не заразился болезнью своей мамы, она тоже все голоса слышала и предчувствовала. Доколдовалась. Брат, заканчивай. Давай лучше Сартану твою найдем.

Артём тут же скинул наушники, крутанулся на стуле, и умоляюще посмотрел на друга сквозь сиреневую прядь.

– Не имей сто друзей, братишка, а имей одного. Армянина, – маленький добрый Ара-Мук уже кому-то писал в телефоне, загадочно улыбаясь. – О, Анаис ответила, номер говори вотсапа. Ее двоюродной тети брат работает в сотовой компании. Узнаем, на кого оформлен номер, дальше – дело тэхники. А ты звонил по нему?

– Конечно, стопятьсот раз. А вдруг у нее траблы?

– Тимон и пэреживания, м-м, – Мартик закатил карие глаза, закрыл лицо широченной ладонью, непомерно огромной в сравнении с гномьим телом, артистично изображая удивление. Ребята дружно засмеялись. – Э-э, братишка, Анаис пишет. – Собирайся, пошли.

Июльский зной спал. На город опустился жасминовый вечер, укрыв шалью из пыли и испражнений выхлопных труб. Друзья, чтоб сократить дорогу, пошли через старый, напоенный прохладой парк, вдоль Мемориального кладбища. По пути встречались только собачники и подвыпившая веселая молодежь.

– Где–то здэсь моя прабабка лежит, вместе со всеми. Баба Ануш, – Мартик махнул головой в сторону высокой чугунной решетки.

– Даже своей могилы нет?

–Тёмыч, ты точняк с луны свалился. Блокада Ленинграда, там людей столько умирало, их некому было даже просто в ямы зарыть. Ты же здэсь родился и не знаешь?

– Ну чё-то на истории, помню, говорили. Это когда было-то. Это ты всю свою родню до сотого колена знаешь, а я не видел ни разу, ни дедов, ни бабушек.

Оставшуюся часть дороги друзья шли молча. Каждый думал о своём.

***

– Давай, звони! – Мартик ткнул друга в бок.

– И чё я скажу? – Артем не мог решиться.

Вдруг за дверью послышалось собачье тявканье. Через несколько минут строгий женский голос отчитал пса. Замок клацнул, дверь распахнулась.

– Ребята, вам кого? – женщина замешкалась, одёргивая халат. Вышла на площадку, прикрыв дверь.

– А Сартана здесь живет?

– Я думала вы к внучке. Нет ребятки, вы ошиблись, – женщина заметно нервничала. Хозяйка квартиры хотела было закрыть дверь, и в этот момент Артём увидел ее. Посреди коридора застыла Сартана. Рыжая маленькая девчонка с двумя косичками, торчащими в разные стороны, в желтых шортах и белой широченной футболке с красной надписью «Золотые руки ангела». Ребята переглянулись. Сартана ойкнула и скрылась в квартире.

– Бабуля! – послышался жалобный крик. – Пусть заходят!

Женщина провела друзей на кухню, похожую на клумбу. Шторы зеленые в маках, скатерть в тюльпанах, обои с цветочным золоченым тиснением. Выставила на стол печенье в пиале, налила чай, в кружках по кругу танцевали соцветия ромашки. Усадила гостей и села напротив. Артем почувствовал, как пересохло в горле, язык приклеился к нёбу, по спине побежали, догоняя друг друга, струйки пота.

– Я не поддерживала это папино решение. Но это все он сделал ради тебя, Артём, так и знай, – худенькая девочка стояла в проеме, сложив руки лодочкой. Слезы – ручьем по щекам, взгляд прямой. Открытый. Глаза стали лазоревыми в пляшущих над крышами домов огнях закатного солнца.

– Присаживайся, Мирочка, вам лучше поговорить без нас. Пойдем, Мартик, – маленький Мук неохотно встал из–за стола, дождавшись утвердительного кивка друга.

– Я расскажу всё как есть. Ты пообещай выслушать и не перебивать. Хорошо? – лисьи глаза заглянули в зеленые Артёма.

– Обещаю, – он старался не смотреть на девчонку, только пальцы под столом делали дырку в джинсах все больше.

– В общем, я не знаю, почему твои родители разошлись и как он оказался на улице. Его вышвырнули из армии. Он пил. А мама твоя, как он говорил, нашла другого. Изменили тебе имя, фамилию и даже отчество. Тетя Рита запретила общаться с тобой. Моя мама поздно с работы возвращалась, а он лежит. Почти не дышал. Мама моя фельдшером была на скорой. В общем они с бабулей притащили его домой. Откачали. Так он и остался. Он очень, очень хороший, никогда не думай про него плохо, – Мира плакала. – А потом в подъезде на маму напали, папа только домой вернулся перекусить, он работал таксистом. Услышал ее ужасные крики с лестницы. Второй же этаж. На нее напали двое. Отец хотел ее встретить, она сказала – сюрприз. Ей дали в тот день большую сумму денег на работе в долг. Они мечтали квартиру купить. С бабушкой в двушке тесно. Он спас деньги. А маму нет. И одного грабителя убил. Это был ужас. Похороны, суд, и папу посадили. Да, он и мой папа. Он растил меня с пяти лет. Он для меня все. Когда его перевели в поселение, ну там, где они не в камерах. Он придумал там компьютерный клуб. Обучал заключенных компьютеру. Программам. И через своих друзей вышел на тебя оттуда. Как он нашел тебя в этой игре – не знаю. Сама удивлена. Но он стал Сартаной. Ему оставалось сидеть три месяца, он попросился выйти досрочно, чтоб защищать Родину. Донбасс. Он попросился на войну, понимаешь? Потому что, сказал, по-другому не может. Вот такой он, наш отец. Он давно это решил, как там все началось. Но не знал, как увидеть тебя. Поговорить. Обнять. Он скучал, и боялся, что никогда не увидится. И он писал тебе. В игре. И вотсапе. А когда ушёл на войну, связь прервалась. Месяц уже – ничего. Я не согласилась обманывать и писать тебе от имени Сартаны, – Мира разрыдалась. Уронив лицо на руки. С минуту Артём колебался, нерешительно обнял сводную сестру за плечи.

– Так мы что теперь родня?

– Не кровная, но это не важно, я хочу, чтоб мы остались друг у друга навсегда, – хрупкая, словно прозрачная и вот-вот растает, она обвила ручонками Тёму. И он впервые за долгие годы почувствовал человеческое тепло, что–то настоящее. «Вот точно, имечко соответствует, несет Мира мир», – подумал он. И вдохнул запах свежести от ее волос, родом из детства.

– А-а, – прости, но мне нужно бежать, – резко встрепенулась девочка и посмотрела на часы.

– Куда? – напрягся парень. Ему не хотелось расставаться с ней. Впервые он нуждался в человеке. Она– связующая ниточка с тем, кого он считал подлецом и мертвецом. «Бросил и сдох под забором». Так всегда говорила мать.

– А хочешь, пойдем вместе? Я тебе всё покажу. Обычно с бабушкой ходим, но она себя чувствует плохо. Давление.

– Да, сходите, и Мартика возьмите. Там всегда нужна помощь, – Эльба появилась в дверях, – буду очень рада, если вы подружитесь. Всё теперь будет хорошо. Эльвира Борисовна подошла ближе и провела ласково по жёстким волосам Тёмы. Он впервые не насупился и не отдёрнул голову при телесном контакте с посторонним человеком.

– Тогда побежали? Бабулечка, – Мира чмокнула в щечку бабушку. Ребята одели обувь и побежали вслед.

Проехав несколько остановок на автобусе, они очутились на промзоне. Полузаброшенные мрачные здания тёрлись щербатыми стенами друг о друга. Пустые глазницы бывших цехов фабрик настороженно пялились на случайных прохожих. Только в одном, на третьем этаже, кипела жизнь.

Мартик заметил, что подходящая локация для съемок антиутопии. Мира проскочила под шлагбаумом и провела мальчишек по пустынным коридорам в помещение, где стрекотали машинки, сновали люди со стропами взад – вперед, кто–то резал синтетические ленты, кто–то обжигал края. Каждый отвечал за свою манипуляцию.

– Всем привет. Я пришла. Стол свободен?

– О, Мирочка, свободен, отстаем от плана, да ты и с помощниками!

Ребята зашли в тесную комнатушку, всю площадь занимали деревянные распорки, на которых нарисована схема. Такая же непонятная схема висела на стене. Мальчики недоуменно уставились на Миру.

– Мы шьем носилки, тактические называются. Абсолютно бесплатно, на пожертвования, и отправляем на фронт. Они спасают жизни. Понимаете? Легкие, а поднимают вес пятьсот килограмм. Представляете! Одни носилки я собираю сорок минут, вдвоем с опытным быстрее. Тут очень нужны люди. Я научу, хотите?

– Хотим, показывай, – Мартик разинул рот, не узнав друга.

Мира щебетала и с воодушевлением рассказывала, куда отправили носилки, о тех, кто их шьет. Втроем они собрали восемь носилок и отдали швеям.

Мартику пришлось бежать домой. Волновалась мать. Артёма никто не ждал, он вызвался проводить Миру до дома, хотя с непривычки к физическому труду все болело. Они прыгнули в полупустой автобус, усевшись на задние места.

– Можно я прочту стихотворение? Бабушке не могу, да никому не могу, не понимают. За что я его так люблю. А он за маму готов был жизнь отдать. И за меня. Хотя он не родной.

– Не родной? – Артем выудил резинку для волос из кармана джинсов и завязал из длинной цветной чёлки пучок.

– А ты симпатичный, похож на папу. Он родной по крови тебе, а мне –по духу, странная я, да?

– Не больше, чем я.

– Послушай…

Сквозь визжание взрывов

И напалм канонады

Долетит моё шепотом:

Я люблю тебя, папа!

Даже в тьме непроглядной

Смерти, страха и боли,

Я молюсь о тебе,

И я вовсе не ною.

За тобой войско ангелов,

Впереди лишь победа!

Береги себя, папа,

И я жду тебя. Верь мне!

В стылом храме намоленном,

Вместе с чьей–то женою,

Мы попросим у Бога:

Только был бы живой.

Нет родней тебя,

Хоть и кровью не связаны.

Может, феей судьбы

Мы друг другу предсказаны.

На секунду Артёму показалось, что даже движок автобуса затих. Повисла пауза, сердце его пропускало удары. Из начала салона послышались хлопки. Потом еще. Несколько пассажирок обернулись и дружно рукоплескали. Мира засмущалась. Артём еле выдавил:

– Это очень мощно! Ты поэт. Хоть я в Бога и не верю.

– Я так хочу его увидеть!

– И я, – девочка снова прильнула к нему, обвив ручонками. Артём съежился, напрягся пружиной, непривыкший к телячьим нежностям и открытым проявлениям чувств.

– Знаешь, у нас на комплектацию носилок всегда сильных рук не хватает. Я могу записать нас на склад. Нужно складывать носилки в комплекты специальные и грузить. Согласен?

– Если я правда помогу тебе, то да.

– Ни мне. Всем, кто там за лентой.

– За какой лентой?

– В смысле? На фронте. Там, где бой. Где наш отец.

– А машина сразу на фронт?

– По-разному бывает, иногда в другом месте еще гуманитарку догружают, если машину найдем большую. Ведь курьеры тоже добровольцы.

– Тебе зачем?

– Да так, просто спросил.

Через несколько дней ребята заступили в ночную смену. Без сопровождения взрослых на комплектацию не берут. Поэтому Эльба приехала с детьми. До трех утра упаковывали. Комплектовали. Укладывали и грузили. Спина у Артёма ныла уже через час и гудела, будто на ней проходили соревнования по дзюдо. Эльба пошутила еще, мол, ангельские крылья пытаются прорезаться. Несмотря на усталость и боль в мышцах, Артём всё решил. И о своем решении он не сказал никому.

***

Огромная фура съехала с ровной дороги. Он посмотрел на дисплей телефона. В пути уже больше двух суток. Значит. Фронт где–то рядом. Явственно внутренности ощущали бездорожье. Вода закончилась. Хорошо, под тентом было место, а коробки грузили так, чтоб не упирались в брезентовую крышу фуры. Нестерпимая духота и невыносимое желание справить надобности. Мочевой пузырь готов был взорваться в любой момент. «Надо постараться заснуть. Не на носилки же мочиться». Он поймал себя на мысли, что говорит вслух.

– У тебя вода осталась?

Артём взмок мгновенно. От неожиданности и страха.

– Ты совсем дура? Что ты здесь делаешь?

– А ты?

– Если бы ты узнала, что твой отец жив, а ты всегда считал его мертвым подонком, и встретишься ты с ним или нет, зависит от шального осколка какой–нибудь мины, ты бы не сделала все, чтоб увидеть? А? Вылезай уже. Слышишь голоса? И бахает где-то, кажется, мы рядом.

– Как ты здесь его найдешь? А если мы нарвемся на чужих?

– У меня рунический гальдстафф на плече, эти идиоты не отличат свастику от него, и я несколько дней на всякий случай изучал карту местности. Смотрел военкоров прямые эфиры и учил произношение «паляниця».

– А что это такое? – сначала показались вздернутые рыжие косички и завиток челки, будто стружка березовая. По коробкам Мира, вылитая Пеппи, перелезла к Артёму, волоча за собой тяжеленный вещмешок.

– Паляница – хлеб по–украински. Но за кого ты – они вычисляют по произношению. Шифр, понимаешь? Чё ты там тащишь?

– Ну, термос, аптечку. Жгуты всякие. Лекарства, спальник. Полотенце. Куртку теплую и ботинки.

– А ты здесь до зимы планируешь? – усмехнулся Артём. Мира хмыкнула и потешно дёрнула плечами.

Резко завизжали шины. Зашипело над брезентовой крышей. Бухнуло спереди, сбоку. Затрещал, загудел тент и открыл пасть, обнажив синее небо с плюшевыми, сбившимися над ними в стаю, облаками. Трясся асфальт, будто по нему шагал гигантский трансформер. Огромная фура брякнула запчастями, подпрыгнула, и сотрясая груз, который начал вываливаться за борт, остановилась. Вибрируя. Дети вжались в коробки, обхватив друг друга. Сухо трещали автоматные очереди, поползли над головами черные прерывистые ленты дыма. Вдруг всё затихло. Оптимус удалялся. Унося с собой содрогание земли. Визжали гиенами рвавшиеся снаряды все дальше. Артём, колошматясь от страха, выглянул наружу сквозь рваный тент. Возле фуры, со стороны водительской двери, лежал человек. Ничком. В луже крови. Тёма спрыгнул.

– Ты куда? – запричитала Мира. – Не ходи. Убьет.

– Ты думаешь под брезентовой тряпкой безопаснее?

Он опустился на карачки и пополз.

– Кидай аптечку. Он стонет.

– Ты знаешь, что делать?

– Конечно, зря что ли благодаря папаше уйму книжек медицинских прочёл. Жгут ищи. Ногу надо перетянуть. Иначе от потери крови умрет. Он с трудом перевернул раненого.

Мира выкарабкалась из машины на воздух. Достала аптечку. – Есть. Я смотреть на это не могу, – слезы катились градом. Она прижалась к раскуроченной шине и тряслась.

– У него голова пробита, блин, надо бинтовать. Бинты давай. Ищи стерильный, начал командовать парнишка, затянув на ноге резиновый жгут.

Единственный глаз человека распахнулся:

– Беги. Оборону прорвали. Здесь жарко.

– Так лето же, дядь, мы тебя не бросим.

– Катя, где Катя? – проскрипел мужчина, Мира вытаращила глаза и нагнулась, заглянув под машину. Увидела женскую руку.

– Мы попробуем тебя перетащить с дороги и потом к ней. Рация есть?

– Есть, в кабине.

– Давай лезь и ори, сос, хелп. А мы где, дядь?

– Да, Сартану только проехали. Здесь Вагнеровцы должны быть.

– Я читал, у них и бывшие заключенные воюют.

– Типа того. Вы же дети, тикайте, – раненый сипло вздохнул и отключился.

Артем пополз к девушке с другой стороны машины. Мира надрывалась в рацию. Нажимая на все кнопки. Ответа не было. У женщины, раскинувшей руки, на бронежилете поверх футболки нашивка «Пресса». Мальчик пощупал пульс. Крови не видно. Пальцы ее неожиданно с силой схватили руку мальчика, еле слышно прошипела:

– Броник… возьми. Там в бронике…– Артем не хотел трогать умирающую, но не мог не проверить, что в бронике. Он отстегнул нагрудные лямки и заглянул под жилет, из внутреннего кармашка торчал уголок фото. Девочка и парень в солдатской форме. Он предположил, что дети ее. Сунул фото в карман штанов. И снова достал. Силясь вспомнить. Где видел парня. Крикнул Мире, что женщина умерла. И надо уходить с дороги, иначе машина – мишень для дронов.

Ночь они провели в посадках возле раздолбанной дороги. Меняли повязки раненому и давали антибиотики. Пригодились носилки, спасли жизнь, и Миркин спальник. В кабине оказался запас воды и еды. И они протянули. Пока их не нашли «Вагнеровцы». Сигнал с рации удалось поймать и вычислить по GPS положение.

Сразу после пропажи детей со склада начался переполох. Ангелы пропали. Отчиму позвонила Эльба. Мартика родня подняла все свои связи. Отчим – свои. Вместе с ребятами, вояками, возвращавшимися после ранения обратно за ленточку, бить неонацистов, Скар рванул искать сына. И нашёл. Злой, скрюченный и нелюдимый Скар плакал и обнимал непутёвого подростка. Плакал, обнимал по очереди то Миру, то Тёму, и шептал, как он гордится ими. И любит.

***

На кладбище было тихо. Сосны шептали молитву за упокой, шелестя кронами. Стайка стрижей пролетела стремительно над их головами. Благодать и покой. Тёма сжал сильнее руку Миры. Она ободряюще посмотрела на него.

– Тебе идет новая прическа. Ты стал мужественнее что–ли. И без этих ужасных клыков. Брр.

– Надо было давно налысо, чтоб взрослее казаться, – голос его уже не хрустел, не ломался. Артём улыбнулся. Посмотрел на могилки матери, бабушки. Положил в изголовье последнего пристанища близких людей букет полевых ромашек. – Мам, я прощаю тебя за папу. И спасибо тебе за Скара. Спи спокойно.

– Ну. Скажи, давай, – тонкие пальчики названой сестры сжали сильней его ладонь.

– Люблю тебя, мама! – слеза побежала по колючей щеке. – Пойдем. Хочу к тому солдату сходить, его в тот же день хоронили. Могила воина утопала в свежих цветах. Ребята постояли молча. Внутри все пекло и трепетало. Артём пригляделся к фото на надгробной плите. И оторопел. Он узнал парня, которого тщетно пытался найти по просьбе умирающей матери. Нашёл. Прочел надпись на плите. «Любовь к тебе умрет со мной. Спи спокойно».

– Пошли, Мир, Мартик поможет найти его сестру. А ты знаешь, что дядя Лёва помог. Я перевелся в вашу школу. В класс МЧС. Я решил потом поступать в Военно – Медицинскую Академию. Буду военным врачом.

– Я рада. Что у меня такой брат. Жаль, что люблю тебя не как брата.

– Это же здорово. Мы неродные родные, – они шли уже по деревянному мосту через реку, виляющему, словно змеиный хвост, Артём схватил в охапку девочку и закружил. Мост радостно подпрыгивал. Та задорно смеялась.

Спустя месяц позвонили Артёму и Мире из Военкомата и попросили явиться. Дети ожидали прослушать лекцию. Люди в погонах, имеющие большие военные чины, вручили в торжественной обстановке ребятам медали за спасение жизни. И медаль за отвагу на имя Короленко Федора Сергеевича. И последнее письмо для сына и дочери. Отцу восстановили воинское звание, и в конце речи Начвоенком сообщил, что смыл он кровью уголовное прошлое. Оправдан посмертно. Умер героем. Спасая других.

Смотрящая

В дальнюю часть леса никто не ходил из-за легенды о призраках сожжённой деревни. Кто-то боялся живого призрака. Аньку Чебурашку. Сколько лет ей и откуда пришла, местные из прилегающего к бывшей деревне посёлка, не ведали. Анька – молчаливая, краснокожая, как все бродяги, с прокопчённым сморщенным лицом-изюминой. Редкие волосы летом и зимой она прятала под детскую косынку с завязочками и аппликацией чебурашки посерёд макушки. Соорудила она из поддонов и колотых кирпичей фундамент. Сколотила каркас из обломков деревяшек и прутьев. Обтянула жилище полиэтиленом, и картоном. Раздобыла буржуйку. Если нет дома – это прибежище получше землянки, в которой жила после войны ее бабка. Расставила сигнализацию из колокольчиков по периметру и жила. Не побиралась, не воровала. На что жила, местные не знали. Но гать на месте бывшей деревни называли Зомби-парк.

***

⠀Анна натянула детскую шапку, подвязала у подбородка и легко прыгнула с камня на доску, потревожив толстую жабу. Услышав стон, замерла, словно мышь, учуявшая кота. Втянула влажный осенний воздух, пожирая его ноздрями:

«Чужак близко и ловушки не сработали» – ветер со стороны дороги донёс звон колокольчиков. Анна нащупала в кармане нож. «Ищут на свою голову…».

⠀– Пама-а-агите… – сдавленно кто-то хрипел, совсем рядом.

На всклокоченной опушке, примяв сухостой, лежал мужчина в пиджаке с одутловатым в кровоподтёках лицом, уставившись в небо. Не шевелился, лишь издавал булькающие звуки, будто кипела вода в кастрюле. Наклонилась хозяйка Зомби-парка над беднягой, сплюнула, и исчезла среди деревьев. Спустя час вернулась с носилками из двух осиновых слег, к которым приладила мешковину. С первой попытки ловко перевернула раненого с помощью нехитрых манипуляций: «Хорошо, мать не ослушалась, медучилище окончила» – приговаривая, пёрла к себе в «берлогу» чужака.

Довольная стежками на лбу, перебинтовала голову.

– Сейчас грибного супчика сварю, и в люлю.

– А выпить нет, хозяйка?

– Завязывал бы с этим. На трезвую голову сюда не попадают. Зомби-парк, – она нарисовала вокруг себя невидимый круг пальцем. – Здесь только кости, призраки и я, – Анна зловеще улыбнулась, блеснув чернёным серебром зуба. И противно высморкалась в кусок марли. Гость брезгливо скривил губы.

– Я не задержусь, – мужик натянул до ушей старую простынь.

***

⠀Спустя несколько дней спасённый уже сносно передвигался. Днём Анна куда-то уходила, но до темноты всегда возвращалась. И тщательно отмывала руки, черпая воду из огромной пластиковой бадьи.

– Я заметил, здесь совсем не поют птицы, странно, – гость присел на пенёк рядом с Анной, когда та помешивала сучком похлёбку в котелке над костром. В нем булькало, из жижи выпрыгивали то и дело шматы неизвестных ингредиентов.

– Ничего странного, – Анна равнодушно дёрнула плечами, подцепив двумя палками неаппетитный на вид шмат. Подула и с удовольствием отправила в щербатый рот.

– А как звать тебя, кому жизнью обязан? Проси, что хочешь. У меня деньги есть.

– Чебурашкой зови.

– А я Михаил, можно просто Дёма, – он напыжился, ожидая расспросов. Не обнаружив признаков любопытства на лице Анны, уставился на костёр. – Странная ты, мать. Староверка что ли, от людей ушла?

– Какая я тебе мать, индюк в пиджаке. Не все покупается. Слыхал?

– Все! У кого власть и деньги – Бог! – пришлый начертил в воздухе знак доллара выпавшим из костра горящим сучком.

– Николенька, отстань. Вернуть, что взял? Да ничего не брал, иди, неприкаянный.

– Смотрю на тебя, вроде не сумасшедшая, или у тебя раздвоение, как у Билли Миллигана. В нем двадцать личностей было, и даже баба. Я так-то Дёма, не Коленька.

Анна молча подбросила сучьев в затухающий костёр. Золотые искры закружились в вихре. Ни шороха, ни звука. Только ледяное дыхание духа леса прокралось под одежду, и побежали мурашки по спине. Михаил потрогал шрам на лбу, поморщился и продолжил:

– По молодости я в этих местах много по войне поднимал. Медаль за отвагу дома валяется, не продал. Приберёг до лучших времён. Но стал приходить во сне сержант в гимнастёрке. Безусый, вихрастый, встанет в проёме, пустыми глазницами уставится и молчит. То за грудь хватится, как инфаркт случился, или нависнет надо мной и руку тянет к горлу. Проснусь и зенки пялю в окно. С корешами по поиску перетёр. Они архивы перелопатили и нашли. В июле 41-го наши пытались удержать город. Почти сразу начали бомбить. Местный банк ценности в грузовики – и через уцелевшую переправу. Тут недалеко было. Колонна попала под обстрел. Конвойные – солдатня пухорылая. Водители из гражданских, местные. Знали обходную дорогу. Один самовар, выживший тогда, рассказал моему приятелю подробности.

– Самовар? – Анька, не слушавшая болтовню, или делающая вид, выплюнула тлеющую самокрутку. – Крыша твоя совсем протекла. Самовары у него разговаривают, – затоптала порванным на сгибе ботинком и принялась на коленке забивать пахучим табаком из кисеи новую.

– Ни понятий, ни интеллекта, болотный паразит ты, – надулся как пузатый самогрей незваный гость.

⠀Анька пропустила колкость мимо ушей и выпустила дым.

– Самовар – чел без рук и ног. Поняла? Вот он, как его подпоят, всякую чепуху нёс. А приятель мой – историк, копач. Копачи с давних времён были. Клады искали. Он говорил, где-то здесь стопудово банковское золото зарыли, – Дёма хитро прищурился.

Посреди ночи Анька проснулась от шороха.

– Николенька-а, что шастаешь?

Возня в палатке прекратилась, затрепыхался полиэтилен, что-то бухнулось о деревянный настил, клацнула буржуйка. Звякнули колокольчики. Снова забренчали чуть тише, разнося перезвон по болотам. Послышался мужской крик. Анька нехотя включила фонарик. Встала и осмотрела конуру. Чемодан и коробки валялись раскрытыми. Она метнулась в угол, где стоял сундук, пузатый, бабкин, с железными скобами и кольцом на крышке. – Вскрыл, паразит, – рванула медный обод на себя. Посветила на дно. Слитки пропали.

***

Он закинул вторую лямку вещмешка на плечо. Резко в воздухе обострился запах тухлятины, он въедался в ноздри. Каждый вдох – муть в глазах. Крик птицы, совсем рядом, пронзительный и жуткий, рассыпающийся протяжным «у-у-ух» над кронами. Могильный холод грыз внутренности.

«Чёртова тварь» – Михаил сплюнул, сделал ещё шаг, не заметил со страху, как оказался по грудь в трясине. Шест увяз, не доставая дна. Внутри все сжалось, сердце кольнуло, будто кто-то невидимый насадил его на жало рыболовного крючка. «У-у-ух». Гать. Гать в душе, в мыслях. Сплошная трясина. «Зат-т-кнись, т-тварь, не д-дождёшься!» – хотел было выкрикнуть Михаил, а услышал невнятный шёпот заики. Замер.

– Отдай чужое… – возле уха раздался, будто из старого радиоголос диктора, прорывающегося сквозь помехи. Михаила колотило. Перед глазами запрыгали неоновые огоньки по кочкам. Михаил слышал об этих огоньках разное. Кто говорит – духи указывают на клад. Кто-то из поисковиков рассказывал, что свечение там, где останки бойцов. Что бы это ни было, Михаил знал – дурной знак. Или это все чудится, болотом надышался, и голос – игра воображения? «Забери на хрен золото…» – тут же мужчине показалось, что руку с шестом кто-то невидимый тащит из воды. Вышла как из масла и застыла над поверхностью.

– Иди за мной, – среди огней голограммой возник чёткий силуэт. В солдатской форме. Гимнастёрка без погон. Пилотка набок.

Михаил попытался выбраться. С лёгкостью получилось. Словно вылез из моря. Выдохнул. Боясь оступиться и потерять из виду призрак, поспешил за ним. Изрезанный осокой, распухший от укусов мошкары, пыхтел и проклинал тот день, когда сел за игорный стол. По макушкам голых берёз пробежалась солнце, каким-то неестественным фиолетовым брызнуло и исчезло. В Зомби-парке по-прежнему было темно и безмолвно. Только иногда что-то зловеще булькало, шипело и чавкало под ногами. Раскалывалась голова. Михаил, потеряв шест, чертыхнулся. Вцепился в куст и еле устоял на мшистом зыбуне. Огляделся и понял, что солдат исчез. Нутро замёрзло. Руки онемели, Михаил стал задыхаться, когда понял, что кружился на одном месте. Тело задеревенело и увязало все глубже в болото. Вдруг невесомость. Кто-то схватил под локоть. Сдёрнул с плеча мешок. Обернулся. Рядом Анна. Даже обрадовался. Поманила мужчину, устремляясь в чащу, уверенно перепрыгивая с одной кочки на другую. Она бросила через плечо:

– Набил брюхо, боров!

«Зачем ей золото? А если другие придут?» – подумал беглец.

– Приходили уже…– Анна выдохнула устало. У Миши волосы на спине зашевелились. Она читает его мысли?

Захохотала ехидно выпь. Он вдруг ощутил, что воняет так же, как из пасти мужика со стволом. Который слушал его дыхание. «Ха, думал, что сдох Дёма. Не дождётесь». Вышли на поляну. В глубине ее, притулившийся к елям, стоял домишка. Кособокие окна глазели на чужака. Тропинка к дому протоптана. Молодой березняк шуршал листвой. Белыми, словно хлопковыми облаками, опушка усеяна цветами. Анна обернулась, поманила рукой. Он подошёл ближе и увидел у дома рядки деревянных крестов. Были тут и старые, почти истлевшие, и свежие, импровизированные, из двух палок, перевязанных крест-накрест бечёвкой. Анна подошла к самому крайнему, что был ближе всех к дому. У креста валун. На нем выцветшей краской выведено: «Николай Сидоров, сержант, сражался за Родину».

– Здесь Коленька лежит, мой первый. Тут Пётр, Турал, Георгий. Георгием назвала, не было при нем документов. Там… – она махнула в сторону белёсого камня, – братская, жители деревни, всех, кого находила, к ним подзахоранивала, если форменных знаков не было. Деревню сожгли фашисты. Это поповский дом, – она махнула в сторону избушки, подпирающей затылком ёлки, – он единственный чудом уцелел. Его с женой и младшими детьми, говорят, сразу расстреляли. А над старшей поиздевались. Кожа на лице Анны побагровела. – Какие только цветы не сажала, не приживаются, только пушица. Удивительное дело. Михаил молчал. – Болото, знаешь, особенно торфяное, хорошо сохраняет останки.

«Надо выбраться из всей этой хероборы» – размышлял он. «Зябко, что за дубак».

Анька снова обошла дорогие сердцу кресты и кости, привычно разговаривая с усопшими. Общение с живыми ей давно без надобности. Михаил задумался. А ведь и он дошёл до такого состояния. Что там, за лесом? Бояться за свою никчёмную жизнь и прятаться? Может, это шанс, если не исправить, то что-то начать. Это что-то рваной картинкой застыло в туманном папиросном облаке: силуэт домика с новой облицовкой посреди опушки, пристройка с козами и бегающими по двору курами. И двое на скамейке возле рядка могилок. Он фыркнул, словно норовистый конь, потряс головой. «Не, такая жизнь не для меня. Завою с тоски».

– Ань, ну че выведешь меня? – крикнул, но голоса не услышал.

– Так вывела уже, вот здесь тебя положу, камушек уже нашла, на гранитный похож. А медаль Коленьке не нужна. Мёртвым награды – ни к чему. А мёртвым солдатикам нужно, чтоб мы в мире жили, тишина и добрая память.

Семейный талисман

Я потеряла ложку, серебряную. Лежала на столе до прихода врача-стажёра в разгар пандемии. А после исчезла. Талисман нашей семьи, доставшийся мне от отца. Ручка черненая с вензелями, на обратной его стороне гравировка: «1876» и витиеватая подпись. Очень переживала, ведь ложка – напоминание о том, что никогда нельзя сдаваться. ⠀

Летом 1943-го семье моего папы: бабушке, старшей сестре, больной диабетом, наконец дали добро на эвакуацию. Состав с ранеными и истощенными женщинами, стариками, детьми попал под бомбёжку.

⠀ Папа вспоминал, как выпрыгивали из горящих вагонов люди. Небо гудело от бреющих полетов Юнкерсов. Вокруг выли и бежали в разные стороны люди. Крики тонули в шипении, грохоте. Запах гари и свежей крови душили, пришлось к выходу из теплушки наступать на тела детей, раненых в первую атаку. Мать выкинула по очереди детей из вагона, когда поезд со скрежетом затормозил и накренился. Сестра повредила ногу. Отцу семь лет, но никто не плакал. Блокадные дети разучились проявлять чувства, экономили силы. Баб Аня с детьми поползли к пролеску, забыв в сумятице о еде и вещах, лишь бы уцелеть. Замерли в кустах. Послышалась речь, папа точно знал, что не немецкая. Бабушка шикнула:

– Мадьяры! Тс-с!

– Кто?

– Венгры! Самые сволочи, если обнаружат – все! Мы должны стать невидимками. Мародерствуют да расстреливают, где бомбят составы.

⠀ Дети умолкли, удаляясь глубже в лес, впиваясь брюхом в мокрую после недавнего дождя траву. Впереди, за строем осин, раздался плач ребенка. Рваная автоматная очередь. Сердце заколошматилось ей в такт от страха. И мадьярский, зловещий смех.

⠀ Треск сучьев над головой испугал детей еще больше. Метрах в ста упал на деревья лётчик. Русский лётчик, спасающиеся сразу поняли, когда мадьяры, улюлюкая, рванули к нему. Вдруг над головами белым саваном завис на корявой березе кусок «парашютины». Бабушка молча ткнула в бок сына. Он бесстрашно, с ловкостью цирковой мартышки, вскарабкался на дерево. Сорвал обрывок шелковистой ткани, баб Аня запихала его под телогрейку.

– Ползём, пока им не до нас.

– А лётчик? – спросил Толик. – Крики венгров затихли на миг после одиночного выстрела.

– Он погиб геройски, чтобы в плен не сдаваться, – женщина сжала губы, по худому и чёрному от копоти лицу дочери потекли слёзы, образовав две дорожки.

⠀Они долго пробирались через лес, удаляясь от железной дороги, без воды и еды. Баб Аня запихивала в рот Земфире кислицу и чернику, чтобы не случился приступ, она должна есть. А Толик сильный, он справится.

Усевшись под сосной передохнуть, бабушка обнаружила заложенную наспех мхом нычку. В платке были спрятаны серебряные ложки. Шесть штук. Бабушка догадалась, кому-то они были очень дороги, секунду сомневалась, решилась. Война все спишет… Потом по одной бабуля, добравшись до ближайшей деревни, смогла выменять на еду у «куркулей», как она вспоминала, и с горечью всегда добавляла: «кому война, а кому – мать родна». А из ткани сшила вручную нижнее белье. Взамен приобрела нужные дочери на лекарства. Бельё тогда, особенно шёлковое, было на вес золота. Все, что пошивалось – только для фронта, для Победы. На деньги, вырученные за пятую серебряную ложку, в 1945-м они смогли вернуться в Ленинград. Шестую сохранила для старшей внучки. Перед смертью бабушка подарила мне семейную реликвию со словами: «береги ее, когда-нибудь она и тебе поможет выжить».

По прошествии времени меня озарило. Ведь и правда, талисман помог выкарабкаться с того света. В 2020-м я заболела ковидом, в тяжелой форме, я даже не помню, как приходил врач. Дверь оставила открытой. Находилась в полузабытье, сил не было помыть посуду, груда тарелок и ложек высилась из раковины. Человек в белом халате попросил ложку, проверить горло. Я указала на сервант, где хранился ценный для моей семьи оберег в шкатулке. После ложку я так и не нашла и лишь при выписке узнала – доктор, бывший на приеме, сгорел от ковида. Эхо войны докатилось и кануло в прошлое, вместе с серебряной ложкой. Бабушка говорила: «Вещи – для того, чтобы ими пользоваться, а люди – для того, чтобы помнить». Мы помним ваш подвиг, бабушка, помним, подвиг того безымянного лётчика. А ложки купим новые.

Осталась только надежда (фрагмент романа)

Венера Степановна, почти сотню зим и лет видавшая, жившая ради счастья Родины, мужа и детей, сидела в кабинете своём и смотрела на руки. Свои натруженные руки. Какие они стали скукоженные маленькие, кожа жёлтая, блестела, словно луковая шелуха. Каждую косточку, видно, как через кальку. Она пощупала указательный палец левой руки. До сих пор мозоль. А сколько лет прошло, пролетело. Лица стёрлись, дороги, встречи-расставания. Даже те, убитые ею, больше не снятся. Унялось. А он приходит и приходит. И глаза его чудятся, близко совсем. Не забыть…

Взяла со стола шкатулку, с дрожью в узловатых пальцах, открыла деревянную крышку. Гильзы позвякивали, стукаясь друг об друга, сердце старухи сжалось. Пять прицельных в минуту. Две секунды и смерть. Сухой щелчок. Выдох – выстрел. В носу зажгло, как и тогда, при одном воспоминании. От запаха пороховых газов. Только блик оранжевый и пыльная дымка. Промаха быть не должно. Венера вернула в шкатулку меченую гильзу и унеслась в воспоминания.

Она ушла на охоту в ночи. Положили ещё одного из снайперской пары. Работал ас. Задача командования ликвидировать любой ценой. Лежала в кустах, скрытая от глаз «кикиморой» *. Венера вспомнила, как впервые на задании под маскостюм забралась мышь. В мирной жизни она их боялась до икоты. А тогда – шевеление и тебя обнаружили. Говорили разведчики, взявшие языка, что у снайпера-аса нашивка, окантованная золотой тесьмой с эмблемой чёрной головы орла и дубовых листьев. Больше ста, значит, положил наших ребят. Забурлил живот. Грудь на отвесной горке, в глинистой жиже сапоги, не смотря на тёплую ночь, ноги заледенели. Мышь провела обследование и сбежала, на смену зашли в гости муравьи. От их укусов чесалось и жгло все тело. Наверное, рядом муравейник. Когда начало светать комары жужжали меньше, наверное, отправились спать. А мазь-то трофейная работает, мукенсальбе – чудное название. Но не кусаются кровопийцы. Вот немчура проклятая, все ж таки, какие нежные. Из соседних кустов вспорхнула проснувшаяся пичуга со звонкой зорькиной песней. Хотелось по-маленькому жутко, но уйти с позиции – потерять шанс. Если его ещё нет на месте, то хорошую погоду не пропустит. Он знает, он чует, что Тошка вышла на охоту. Фрицевский снайпер будет её ждать.

Она протёрла оптику краем ткани, которой обернут ствол винтовки. И пристально посмотрела в прицел. Оглядела позиции противника. Враг ожил в блиндажах, туда-сюда сновали каски. Запахло табаком и чем-то жареным. Похлопала бесшумно по ушам специальным методом, обостряющим слух. Он будет в прилеске, справа. Треск сучка, шорох, шелохнулись кусты в метрах семистах. Блеснуло, взгляд впился в прицел. Шанс. Вижу, выдох – выстрел. Хлопок, возня. Вдох. Неужели промах? Если сунусь в тыл к немцам, обнаружу себя. Но не прощу, не прощу себя, если мимо. Отстрелялась, зрение или рука, что подвело? Венера поползла, замирая сусликом при каждом движении травы с порывом ветра, с колыханием веток кустарника. Заблудившийся шмель ткнулся в нос мохнатым брюхом. Взгляд в прицел. Шевеления врага переместились. Ранен? Ползёт? Почему в сторону наших позиций? Венера ускорилась, рискуя обнаружить себя. Нервничала. Сто двенадцатый, я тебя достану.

⠀ Подползла максимально близко, закинула винтовку за спину, вытащила финку, зажала зубами. Эх, Сашка, Сашка, она вспомнила своего молоденького напарника, лучше б остался во флоте. Две охоты – одна осечка. В море хочешь кури, хочешь чертыхайся, а здесь главное – выдержка. Она была почти у цели. Послышался стон совсем рядом. Метнулась к волнующейся лещине. Бросок. Занесла нож. Фриц лежал ничком, винтовка рядом, в маскхалате, рядом парень, грязный, босой, раненый. В глаз. В исподнем.

– Хенде хох, – Венера мгновенно среагировала и нацелила винтовку.

– Свой я, фрица уделала ты, к нашим пробираюсь.

– Сейчас разберёмся, кто тут свой, – она перевернула оказавшегося тощим, безусым, с белесыми бровями и прямыми чертами лица, немца. Его зелёные, цвета ранней травы глаза застыли, не мигая, смотрели в синее небо. Девушка нащупала на шее вену. Пульса нет. Сдох фриц. Обшарила карманы, схватила его вещмешок, кинула на плечо.

И тут заметила струйку крови, сбегающую по впалой, гладко выбритой щеке. В голову. Хорошо.

– Откуда ты тут взялся?

– Сбежал. Нас трое было. Напоролись. Я ушёл. А тут этот, я к нему сзади…и как отбросит. Пуля прилетела. Дело плохо, да? Боли не чувствую, только не вижу ничего.

– Давай, цепляйся, дотащу тебя. Там пусть разбираются. Ползти надо, иначе далеко не уйдём, каждый куст посшибаем. Он мог не один быть, хочешь жить – ползём. Скоро стемнеет. Только темнота наша подружка, а пока держись и ползи, – Венера скинула раненого бойца на траву, бросила из прихваченного трофейного вещмешка камуфляжную лёгкую куртку. Порылась, нашла пакет с бинтом. Дёрнула зубами, вскрыла. –Одевай, че разлегся, в белом слишком ты приметный. Давай перебинтую, кровь хлещет. Если боль прошла, скорее всего, к мозгу пуля не пробралась, где-то в тканях застряла. Нерв зрительный не задет. Повезет –выживешь, – девушка помогла ему одеть куртку и забинтовала глаз закрепляющим вокруг головы.

– Ты врач, мил моя? – мужчина застонал.

–Тш-ш-ш, тише, угу, врач, врач, коровий, – Венера по-пластунски взобралась на бугор, заросший полынью. Вскинула винтовку и оглядела в прицел округу. Тишина. Сползла к раненому.

– Живой ещё? Кровищи-то, лица не видать, а это что?

– А бумажка в куртке егоной была, курить хочу мочи нет, не куришь? Коровий врач?

– На моей воинской должности курящий через одну затяжку мертвец.

– Пить охота.

– Не положено тебе. Терпи.

Рядом с раненым валялась фотокарточка. Она подняла, пригляделась. Скуластый плечистый офицер без фуражки, зализанные назад волосы, китель распахнут, под ним видна рука на перевязи. Рядом женщина, обычная русская бабёнка, молоденькая, в косынке и переднике поверх ситцевого платьишка. Его рука на её плече. Венера присмотрелась внимательнее, на заднем фоне колодец, дома, как в наших деревнях, мальчонка с хворостиной гонит корову. Девушка улыбается. «Явно, не под дулом фотографироваться заставили», – подумала Венера. «Подстилка фашистская. На всякий случай возьму, вдруг полезно будет командиру». Она сунула фото во внутренний карман.

– Цепляйся крепче, вниз сползём, там можно подняться. нейтралка всего в паре километров, их разведка постоянно тут шныряет. Как ты сюда добрался – большой вопрос.

– Меня же контузило. А дальше очнулся, понимаю, надо пробираться. А куда, не пойму, где свои, где чужие. Вот я и полз, обходя стороной любой звук. У меня нюх как у собаки. От фрицев за версту одеколоном воняет, а наши в окопах потом провоняли да портянками. Вот ты, подумай, хороший он снайпер, если я его учуял?

– Ты с какого фронта?

– Танкист я, видишь какой маленький, щуплый, командир экипажа говорил – гуттаперчевый. Я в танке как дома, и места мне хватает, не то, что дылде нашему – наводчику. Тот все страдал, родимый. С Белорусского, цельный сержант. Демиром звать.

– Из татар?

– Так-то из-за крови глаз не видно, а подумать если, хорошее имя – везде свой, что у татар, что у казахов, что у чувашей, а нашенские, когда прознают значение имени моего, гордятся знакомством-то. Даешь Миру Революцию.

– Как? – Венера хотела было прыснуть со смеху, но сдержалась, приккрыв рот рукой.

Вспорхнула пичуга с ветки кустарника. Венера шикнула:

– Тише, замри. Демир распластался, облегченно выдохнул. –Говоришь, одеколоном воняло? Хреновый снайпер, значит… От снайпера ничем не пахнет. Я за ним охотилась больше двух недель. Слишком легко. Или он не один… или это не он? Убираться надо, предчувствие нехорошее.

– Давай, хватайся за меня, поползём вниз, в овраг, там леском и к нашим. Болотисто чуть будет, но другой дороги в расположение нет! – Демиру было неловко опираться на женщину, головокружение отступило, вот только силы с каждым движением, казалось, откачивал насос.

Он вцепился слабеющими пальцами за плечо худенькой снайперши с пучком сухой травы, притороченной к холщине на пилотке. Улыбнулся, прищурив здоровый глаз, и пополз следом. Где-то за леском зашелестело и ухнуло, растревожив небо. Гулко так, потянуло страхом.

– Минометы кроют, надо прорываться, затишье кончилось! – они спустились еще ниже, чавкала уже вода под животами во мху.

– КилОметров пять отсюда, а подкрепления все нет. Держись, браток.

⠀

Бахнуло совсем рядом, въедливо зазвенело в ушах. Взлетели вверх клочья земли с огрызками кустов, завоняло болотным илом и серой. Августовский вечер стал пыльным и смрадным. Дальше Венера уже не помнила. Очнулась на дне воронки. Открыла глаза – небо черносливовое в бисере звезд, губы пересохшие и липкие, по голове, будто обухом кто стучал сутки к ряду. Приподняла голову, острая боль отдалась в плечо. Рука автоматически начала шарить по взъерошенной влажной земле в поисках винтовки.

– Здесь она, родимая, – в руку вложили холодный ствол. Возникло перед взором лицо, глаз перевязан. Его бугристая и шершавая как наждачка ладонь гладила ее по щеке. По лбу. Убирала спутанные пряди.

– Контузило тебя, девочка, полежать надо бы, и осколок в плечо угодил. Я тут похозяйничал, ремень с тебя стянул. Ты уж прости. Все будет хорошо, я тебя вытащу.

– Кто кого еще вытащит, – она приподнялась на локте. – Ночь?

– Да, как стемнело, успокоились. И тут такое дело, здесь…

Послышался плач. Потом еще. Шепот. Детские голоса.

– Галлюцинации? Слышишь? Как тебя, Демир же?

– О, жить будешь, нормально будешь жить, ласточка моя. Имя помнишь? Слышу, слышу, я и хотел сказать… Дети туточки.

– Какие дети? – прошипела Венера.

– А я почем знаю. Эй, дамочка, подь сюды! – Демир высунулся из воронки, в свете луны было видно, как машет кому-то.

Венера уперлась здоровой рукой и смогла сесть. Демир метнулся к ней, с одним глазом будучи не очень расторопным, столкнулся головой со лбом Венеры. Дёрнулся от боли, промычал, она охнула, почувствовала вблизи его жаркое дыхание. И захотелось ей посреди всей этой кровавой мерзости обнять солдата, прижаться к его крепкому плечу, заплакать, и не отпускать. По телу побежали мурашки. «Война, дура какая, кто ж о таком думает?», – отругала себя Венера. Демир, будто прочитал ее мысли, прижался губами к ее обветренным соленым щекам, поцеловал нежно глаза, кончик нос, коснулся сухих губ своими и притянул к груди ее кудрявую голову, сняв пилотку с сухостоем с ее головы.

– Если не выживем, пусть повенчает смерть, а суждено дойти до Победного, найду, где б ни была, женюсь.

– Товарищ боец, ну что, поможете? ⠀

В воронку сползла огромная женщина. И только, когда стало светать, Венера разглядела живот. Беременная. К тому времени плечо Венеры раздулось и горело, будто его покусали тысячи ос. Но она была в сознании, хоть и трещала голова:

– Что вы делаете на линии боевого соприкосновения? Слышала детский плач… у-у-у, – она попыталась сменить позу, оставшийся в плоти осколок причинял невыносимую боль, впившись клыками.

– Да, мы пытаемся выйти из окружения, уже прошли пятнадцать верст точно. Но от голода и болезней умерло трое детей. Из взрослых – только я, Миша с Леней. Им почти четырнадцать. Остальные – от трех до десяти. Малыши идти не могут уже.

– Сколько их? – Демир вскарабкался на край ямы и выглянул, вытянув шею в сторону шорохов и всхлипов.

– Сорок два ребенка, – голос женщина звучал обречённо.

– Все целы?

– Пока да. Но мне скоро рожать. Они не дойдут. Одни не дойдут. Выходит, все зря. А вы ранены? Она осмотрела лицо Демира, когда тот сполз назад. Щека под раненым глазом покраснела и опухла.

– О, уже не болит, ее глянь. На мне как на собаке все заживает. Ты не докторка?

– Что с вами? – незнакомка наклонилась ближе к Венере, принюхалась, поводила носом возле раны.

– Нет, откуда ж в деревне доктором стать, но врачую, лекаркой величали. Мать в гражданскую санитаркой была. Но люди тёмные и ведьмой кликали, – она ловким движением обнажила рану, стянув гимнастерку с плеча и разорвав нательную сорочку, засохшую от крови.

– Надо бы вытащить и промыть, но здесь… Осколок остановил кровотечение. Но с ним далеко не уйти, гнилокровие начнется.

– Это еще чего ж?

– Заражение крови.

– Кто ты? Лицо знакомое, а вспомнить не могу. Не из Орска? – Венера силилась вспомнить, наморщив лоб, но от боли в голове путались мысли.

– Ирма я, лучше Ирина, – она на доли секунды потупила взгляд, напряглась, а потом посмотрела прямо в глаза Венере.

– Фашистское имя, поди ж ты, кто ж наградил? И еще детей доверил?

– Бог доверил. Только на него и уповаю.

– Ты эту немецкую пропаганду брось, – вставил Демир. – Надо еще повыяснять, может, ты как раз наших-то детей к фрицам и ведешь?

– Я родилась здесь, это моя Родина! Не об этом думай, а как спасать ее, как говорила моя мать: «на войне безбожников нет», – женщина кивнула головой в сторону раненой.

– А у нас бог один – товарищ Сталин. И бог, и отец родной. Ты это, лечи, давай, а не болтай, – разозлился Демир и снова полез наверх, в разведку, узнать – точно ли дети в прилеске.

⠀ Венера пристально, изучающе, посмотрела на того, кто совсем недавно был в плену.

⠀– Вас как, товарищ боец, зовут? – обратилась Ирма к Венере.

– Старшина Тося зови, я боль стерплю, делай что нужно.

– Что из лекарств есть?

– Нашему брату, снайперу, повезло, у нас они вообще есть. Бинты, вата вроде, йод, и стрептоцид в пакетах.

– Да это же лучше не придумаешь. Спасём руку.

⠀ В подсумнике Ирма нашла осколки от ампулы с йодом, аккуратно их вытряхнула со всем содержимым: бинты, вата, стрептоцид. И упаковка таблеток с надписью на немецком.

– А это откуда? – Ирма вытащила блистер и показала Венере.

– Э-э, у фрица забрала, трофей. И фото в его куртке было, в той, что на нём теперь… – Венера махнула рукой в сторону уползшего солдата.

– Это сильные таблетки, как морфий, боль снимает и делает человека бесчувственным. Но… Иногда помогает. Как сейчас. Чтоб дойти. Вы же нас не бросите, старшина Тося? – во взгляде Ирмы читалась одновременно мольба и настойчивость.

– Слишком много ты знаешь про фашистские пилюли. Мне надо вернуться в расположение. Иначе… Это… Да что мне объяснять, вдруг ты враг народа!

– Меня считайте кем желаете, а вот детей спасти надо. И этого тоже, – женщина нежно погладила живот.

Ирма накинулась сверху. Расчетливо. Как орлица, до этого долго выискивающая жертву, уставшая и злая, пока старшина Тося что-то еще бубнила себе под нос. Ведь орлице нужно кормить своих детей. Вцепилась словно когтями, пальцами, в ворот гимнастерки, вдавила огромным животом Венеру в растерзанную землю. Старшина только и успела, что сжать сталь винтовки и подумать: «не убивать же бабу на сносях». Пальцы Венеры безвольно разжались. В миг Ирма запустила, казалось, ладонь целиком в рану. Другой рукой зажала рот и прохрипела:

– Не достану, помрёшь!

От болевого шока Венера потеряла сознание. Очнулась от того, что начало трясти. Как в лихорадке. Глянула на плечо. Рана густо посыпана белым порошком. Ирма вполоборота стояла на коленях и рвала зубами бинты, привычными движениями складывая их в несколько раз. В образовавшийся карман запихивала серую вату. И все что-то шептала, шептала. Почувствовав взгляд, обернулась:

– Ну что, Тося, вот тебе. На память. Гляди-ка с дырочкой, вот возьмешь и вместо креста носить будешь. Ты же тоже неверующая, – Ирма протянула корявый кусок металла.

– Я такого не говорила, – голос Венеры изменился, ушёл железный, мужиковатый налёт, зашелестел как павшие кленовые листья под ногами.

– Давай, перебинтую, – Ирма снова склонилась над Венерой. Та рассмотрела ее лицо, чуть припухшее, как у всех беременных, красные обветренные щеки, серо-голубые, чуть раскосые глаза, длинные светлые ресницы и густые брови с рыжинкой.

– Спасибо, Ирма, – влажная, уже не такая горячая ладонь, сжала кисть лекарки.

– Давай, надо вылезать, на холодной земле лучше не лежать, вон, вода проступает. Женщины, помогая друг другу, выкарабкались из воронки на траву. – На небе ни тучки, хороший день, много можно верст пройти. Надо идти, – русская немка впилась взглядом в глаза старшины. «И куда делась сила воли моя, выдержка, ни слова не сказать ей против? Это ж дезертирство…», – подумала Венера, отвернувшись.

– Надо идти, – лишь твердо повторила и снова вернулась в яму, собрала сумку, подсумник, ремень, сложила оставшиеся бинты, и резко вскрыла блистер с «чудодейственными» таблетками. Проглотила одну, остальные спрятала во внутренний карман. Ирма не проронила ни слова.

– Пойдем, где они? Где Демир?

– За ними ушел, – еле поспевала за снайпером Тосей, оглядывающей уже в прицел округу, Ирма. – Туда, в лесок.

– Теть Ира, теть Ир, – навстречу из лещины вынырнул подросток, на вид тощий как дрын, а голос хрустящий, ломающийся. – Там солдат упал. Не дышит, кажись.

– Господи Боже, только этого не хватало, – женщина, цепляясь драным, замусоленным брезентовым плащом за сучья кустов, поспешила к месту стоянки. Заржала протяжно лошадь.

– Лошадь откуда тут? – обгоняя ее, с тревогой, крикнула Венера.

– Мы одну лошадь сберегли. И повозку. У нас грудничок, пожитки. О, батюшки святы! Без мужицких рук нам никак.

– Справимся, я его не брошу.

⠀При виде снайпера в «кикиморе» разношерстная гудящая ватага детей умолкла. Только малыш в повозке, укрытый лоскутным одеялком, проснувшись, захныкал. Демир сидел, прислонившись к сосне. Бледный. Изможденный. Девочка лет пяти пыталась напоить его водой из котелка.

– А ну кинь, ты что? – выбила из рук ребёнка походную утварь. – Он умрет.

Девочка в чепчике посмотрела чёрными бусинами глаз удивленно и пролепетала:

– Он пить хочет. Я пива и не умерва.

– Ты пила? – Ирма застыла в ужасе. – Кто еще пил?

– Я и Митька, и Глеб с Лёнькой.

– А Мишка пил?

– Я не пил, теть Ир. Я им говорил, дураки, живот заболит. А они и слушать не хотят.

– Так, не ори, как оглашенная, – Венера оттащила Ирму от испуганного ребенка, наклонилась к Демиру, пощупала пульс. – Живой. Горит весь. Значит так, вы пили сейчас или пока шли?

– Набрали во фляги и пили, – встала с пенька курносая лопоухая девочка в ватной стёганке с чужого плеча поверх сарафана. – Глеб, я и Дашутка. Когда шли, где гать.

– Вылить немедленно. Здесь старое болото, перегнившее, видите. Ботинок Венеры хлюпнул, утонул по щиколотку, когда она наступила в чёрную воду, но дальше не провалился. Там дно. Не вязнут ноги. Значит, вода пригодная. Надо марганцовки насыпать, противно, но пить можно.

– Есть марганец?

– Нам без него никак, случаи разные бывают. Чистая вода есть?

– Есть, одна бадья, бережем как зеницу ока. Вдруг, начнется… – Ирма посмотрела на живот.

– Фляжку давайте! И воду, – Венера строго посмотрела на девчушку в ватнике. – Надо каждому выпить эту красную дрянь, повезёт, если прорыгаетесь. Я хоть и коровий врач, но тоже кой-чего знаю. Надо пробираться к нашим. Здесь километров семь по лесу.

– Мы оттуда, там уже немцы, – беременная схватилась за живот, и согнулась пополам.

– Едрит твое налево, только ж этого не хватало! Схватки?

– Нет, кажись, через месяц должно быть. Но больно как. Это не впервой. В этот раз еще быстрее будет. Не так страшно уже.

– А старший где? Сын, дочь?

– Сын, его поймали за помощь партизанам, запытали и живьём сожгли, – голос ее был полон ненависти. – Если б не Фридрих, а-а, а-а-а-а, – женщину скрутило в клубок, она упала на мох. Дети тут же обступили тетю Ирму.

– Вас тут целая рота… И что мне с вами делать? Так, «болотные» дети, вам приказ – пить воду, остальные, что повыше, посильнее, помогите поднять солдата на телегу!

– Полегчало, кажется, сейчас подсоблю, – Ирма разогнулась, охая, но встать прямо не получилось. – Спину тянет.

– Эй, парень, да-да, ты, длинный, давай, помогай, мне одной рукой никак, – тощий Мишка попытался приподнять Демира, заурчал, запыхтел, будто увязший в грязи мопед. Безуспешно.

Неожиданно для Венеры он резко подскочил, сжал кулак, прижал губы к ногтю большого пальца и стал похлопывать по сжатой ладони. Венера обомлела, услышав голос кукушки. Отличить от птичьего она бы не смогла. Из чащи послышался ответ. Она прикинула расстояние – километра полтора.

– Сейчас, поднимем, чуток обождите, – конопатый тощий парнишка подмигнул Венере, довольный, что смог удивить.

– А как еще можешь?

– Ну, могу лягухой, выпью, коровой, конём могу.

– Конём он может, ага, как же, не конь, а фыркающая кобыла в фаэтоне, – подошел полный мальчуган, лет двенадцати на вид, в вязаной кофте, перемотанной как сноп, пеньковой веревкой, в широких штанах, заправленных в сапоги.

Улыбнулся, обнажив щель между кривыми зубами. И протянул руку снайперу.

– Дашутка кличут. А вы давно воюете? Снайпер, да?

– С 42-го, добровольцем.

– Дадите пострелять?

– Нет, – Венера, оторопев от вида девочки, медленно протянула здоровую руку.

Рукопожатие было по-мужски сильное, уверенное.

– Тебе сколько годков-то?

– Одиннадцать летом. Я с дедом охотилась до войны, и шкурку могу аккуратненько снять, чтоб мех не попортить, и разделать. Ну, и стреляю, говорят, метко.

⠀ Венера поверила на слово Дашутке. Этот ребенок врать не будет. И хвастаться. Из березняка появился мужик, с винтовкой за спиной. Кривоватыми ногами в резиновых он уверенно шёл навстречу, загребая воду. Широкоплечий, высокий, в брезентовой куртке и штанах-галифе. Когда улыбчивый чернявый парень подошёл ближе, Венера разглядела каракулевую, залихватски сдвинутую на бок, «кубанку».

⠀«Партизаны?», – облегченно было выдохнула, но, когда Мишка представил с гордостью незнакомца, сжалась разочарованно в комок:

– Ленька наш. Из казаков.

Венера повернулась с вопросом к Ирме, взрослых та же говорила – трое. Беременная сидела на поваленном дереве и растирала ноги. Казалось, была не здесь.

– Леня, а тебе годков сколько? – заметила она пробивающиеся усы над его губой.

– Пятнадцать сегодня.

– О, чертяка, а чего молчал? – Мишка хлопнул друга по плечу, Катя, девочка в ватнике, подбежала, вытащила скомканный обрывок газеты из кармана и протянула другу.

– Сахар. Пригодился. С днем рождения!

Дети подбежали, начали обнимать, поздравлять приятеля. Венера прекратила праздник.

– У нас боец раненый. Нам надо идти. Заканчивайте эти телячьи нежности.

Ленька закинул винтовку за спину, схватил подмышки Демира, крикнул деловито:

– Подможите.

⠀ Гудящая стайка детей схватила солдата за ноги, кто подставлял спину, кто тащил за штанины, кряхтя, помощники загрузили его на телегу.

– А винтовка откуда?

– Казака без винтовки не видал до сих пор, – с усмешкой ответил Лёня. Прищелкнул языком и лошадь тут же среагировала, подняла голову, раздула ноздри, повела ушами. Хозяину рада, заржала.

– Грузимся, идём!

⠀Лёня заглянул в повозку, проверил малыша. Он пригрелся под боком у Демира и сладко спал.

– Мелочь, в телегу. Проверил, вёрст семь наперед, мин, засад нет!

⠀ Пёстрый нестройный отряд из двух женщин, детей и коня двинулся вперёд. Обходя дороги и проложенные тропы. Заслышав звуки машин, уходили в самую глушь. Когда встречалась гать, приходилась детям работать топорами. Валить деревья и класть помосты, чтоб прошла телега. Жрали кровососы и мошкара. Костёр разводили только ночью и сушили промокшие днем вещи и обувь. Демир иногда приходил в себя. Но не было времени на долгие остановки, чтоб заняться им. Нужно было уйти как можно дальше от наступающего немца. От голода спасала черника и клюква, встречающаяся на окраинах болот. Ленька уходил в разведку далеко вперед, иногда возвращался с зайцем, болотной уткой или белой куропаткой. И снова уходил, сделав перерыв. Дети не жаловались, не плакали, что Венеру удивляло до глубины души. Они делали молча свое дело. Шли. Чтоб жить. Рука и плечо Венеры к концу недельного похода почти зажили, благодаря стрептоциду и загадочному мху. Когда путь пролегал через торфяники, все дети, что постарше, собирали мох. Обычный, как думала Венера, мох, который Ирма величала «белая губка». Его охряно-зелёные веточки она зачем-то пихала под повязку Демиру и под одежду малышу в телеге. Младенец, казалось, понимал всю опасность этого перехода и иногда тихо хныкал, когда хотел есть. Но от чего все это время недоумевала Венера– откуда у ребенка всегда было молоко? Проследила и вычислила. Тощий Ленька вместе с мелкой, в чепце, которая чуть не напоила Демира болотной водой, посреди ночи уходили. Под утро возвращались с крынкой молока. Иногда – с проросшей картошкой и хлебом.

«Как все организовала эта русская немка, в отряде дисциплина и порядок, у каждого своя задача и никто ей не прекословит. Да кто она такая эта Ирма?».

– Ирма, зачем тебе целая тьма этого мха, везде, где надо и не надо ты его пихаешь. В трусы тоже? – хотела пошутить, начав расспросы издалека. Но поняла – неудачно вышло. Немка блеснула сталью в глазах, как отрезала дальнейшие колкости снайперши.

– Ты знала, товарищ старшина, что мох этот спас не одного красноармейца в Гражданскую? Когда их «белые» прижимали и загоняли все дальше на Севера. Лучше мха ничего не вылечит раны. Ты слышала, что, если бросить убиенного в торфяные болота, где эта губка растет, мёртвые все равно сохранят облик и тело? Не разлагаются. А это вот все этот сфагнум творит. Всю тлетворщину вытягивает, микробу, влагу. Поэтому в трусы ты себе пихай. Тебе оно нужнее. И если ты слов не выбираешь, чтоб со мной разговаривать… На «вы» не вижу смысла далече обращаться.

– Ну, обиделась что ли, докторка, ладно, я среди мужиков больше года. Вот, понабралась похабщины всякой.

Ирма уходила все дальше в лес, складывая и утрамбовывая в льняную торбу какие-то листики, веточки, стебельки.

– Ирма, ну хватит, – Венера догоняла ее. Девушку необъяснимо тянуло к странной немке, а беременную обидеть – так вообще грех. Венера хоть и комсомолка, но в Бога крепко верила.

– Болиголов – хорошо от кашля и от дизентерии помогает, хоть и ядовит местами. Череда – от сыпей кожных разных, листья брусники – мочегонный. Запомни, вдруг пригодится. Вот, багульник, этот дурманит, поэтому болиголов, сразу узнаешь, по острым листьям, видишь в трубочку завернуты листочки. Легко запомнить. И белая шапка цветов. Вишь какой красивый. Можно цветки заварить, а можно поджечь, и глядишь комары разлетятся, клопы разбегутся, – Ирма повернулась, посмотрела, не моргая, серыми с хрустальными прожилками глазами, будто гипнотизировала. И добавила:

– А можно и приворожить.

Венера почувствовала, как щеки вспыхнули, лицо будто обожгли горячей смолой, в висках запульсировало, ладошки взмокли, желудок заболел так, словно голодный пёс внутри его тянул зубами во все стороны.

– Ты что творишь, колдовка что ли? А то все про бога мне, – с Венеры будто сняли резко пелену. Она оттолкнула от себя беременную.

– Да я при чем? Вот багульник какой. Испытала? Это силы природы, я кто такая!?

– Ведьма ты, – Венера наступала.

Неожиданно слева над ее виском просвистело, и застряло в коре с визгом вкрутившись в ствол березы. Снайпер Тося застыла, тут же взяла себя в руки и потянулась за стволом, медленно. Медленно. Затаив дыхание. Послюнявила палец. Рассчитала скорость и силу ветра. Направление. В мгновенье упала ничком во влажную траву. Крикнула недоумевающей лекарке:

– Ложись, дура. Снайпер.

Она, не дыша, посмотрела в перекрестье прицела, как в замедленной съемке, поводила дулом на 180°С. Пот стекал по лбу в глаза, в ушах стоял гуд от напряжения. Где же ты, где? Лес сплошняком, солнечные лучи застревали в кроне. Ищи, ищи блики. Где их тут найти!? Он-то знает, где мы. И он может быть не один. Венера осторожно глянула через плечо. Ирма стояла. И вглядывалась в осинник. Да, твою ж мать, что она может видеть, чего не видит снайпер. Хрустнул сучок. Вспорхнула с клекотом птаха. Просунув ствол в куст, Венера смотрела во все глаза. В лесу тишина – помощник. Дети спят, это хорошо.

– Ну что, фашист, надеюсь ты пообедал, и ты жирный и ленивый, а то я уже неделю не ела, злая как собака, – прошептала Венера и вытащила из нагрудного кармана зеркальце. Направила его в сторону стрелявшего. В этот момент рядом тяжело плюхнулся Ленька, запыхавшись.

– Кого увидела? – по-свойски спросил парнишка, – неужто кабана? Я тут видал секача. Ушёл.

– Ага. Кабана, с винтовкой. Вон, видишь на березе, клыком небось задел. Тихо.

– Ха-ха, высоковато. Наших видел. Пришел, как положено, доложить. Батя с отрядом. Пожрём от брюха.

– Какой батя, отец твой?

– Партизаны, теть. Батя – это командира позывной. Дошли, значится. Сейчас детей передадим и женщину. Доведем до железки. А я с ними останусь, фрицев бить, мосты взрывать.

– Снайпер здесь. За нами шел. Он сейчас ваших Батьковских по одному снимет.

– Теть, откуда ему здесь? Брешешь, – Ленька посмотрел на серьезное лицо Венеры. Та, не мигая, помотала головой.

– Возвращайся, предупреди, – прошипела она.

⠀

Парень в недоумении выпучил глаза, сдвинул на макушку кубанку, но тихо уполз. Как не доверять боевому снайперу. Едкий пот привлек комарье и мошек, они стали нещаднее жрать, залетая даже в уши и нос. Венера смотрела в прицел, водя из стороны в сторону стеклышком. Отблеск. Замерла. Сухой щелчок.

– Не-ет. Ирма расставила широко руки и стала размахивать ими, привлекая чье-то внимание. Словно этот кто-то был высоко в небе. – Не стреляй. И тут же закричала по – немецки:

– Friedrich geh weg, alles ist gut.

– Ты что, фашистская гадина, сказала? – Венера выскочила из укрытия, забыв об осторожности, от гнева потемнело в глазах. – Предательница. Она замахнулась прикладом на женщину. Но резкая боль в затылке остановила, снайпер Тося упала на больное плечо. И потеряла сознание.

В полузабытье чудился ей отцовский шуршащий голос, каждое слово и кхе-кхе. Перенесенный туберкулез почему-то изменил его мощный бас навсегда.

– Папа. Перед глазами вертелись мушки. Она с трудом их открыла, потрогав голову. Волосы пучком, замотанным травой, торчали на макушке. Голова была замотана тряпицей. В просвете между соснами синело озеро, а по нему плыла лодчонка. С задранным носом. Женщина в белоснежном фатине. Волосы ее сплетались в причудливые облачные кудри и струились по лазуритовой глади. В голове шумело.

– Где я?

– Ну, девка, подымайся. У бога за пазухой, под защитой партизан.

Мужчины, обросшие, одетые как ватага разбойников, окружив ее, смеялись.

– Снайпер тут.

– Ой, девка, чего с голодухи не причудится. У нас задача была стратегическая, богоугодная, не могли раньше. А вы от части отбились? – бородатый наклонился вплотную, вглядываясь в лицо, будто ювелир изучал камушек под лупой. Драгоценный или нет.

Парень, что помоложе, в брезентовой накидке и галифе, заправленные в мотнину, протянул руку. Пойдем к костру, Батя грибной суп смачный сварганил. Не боись, с нами, ничего не боись. Твой сослуживец оклемался уже, похлебки ему дали батиной, шутки – прибаутки травит. Венера снова пощупала раскалывающуюся голову.

– Во-во, супчику – самое оно. Наш батя святой человек, вот дотронется рукой иной раз и легчает.

Венера слушала, морщила нос, но шла на запахи костра. Дети сидели кружком вокруг костра. Солнце уже садилось. Ирма суетилась возле партизан, бегала от одного к другому, с ребенком в перевязи. Хорошая она. Но чего по-немецки орала, как оглашенная? И кто ударил по голове? Венере не терпелось прояснить ситуацию. Но среди мужиков лекарка явно была не чужая. И Демир ее привечал, улыбался до ушей. Ирма его то по плечу заботливо похлопает, то по тёмным волосам ненароком. Может, и кажется!

Желудок заурчал, рассердился от запахов. Она подошла к котлу, вдохнула запах мясного бульона с лаврушкой, придерживая винтовку. Зажмурилась от удовольствия. Тут же засуетилась Ирма:

– Садись-садись, сейчас все принесу. Ударилась как сильно, беречься надо!

– А что было?

– Кушай, потом… – отмахнулась женщина. – Говорят, немцы переправлять будут оружие и припасы через железку, нам отсюда десять километров. Люди нашим ребяткам нужны.

– Прикрыть бы нас, одноглазый, ты уж не помощник, тебя к нашим доведем. А вот снайпер, это ж только мечтать, на Федьку надежды нет, он у нас двойной агент. С божьей помощью, – бородатый огладил бороду. Отделил на расстеленном газетном листе посреди огромного пня кусок хлеба и протянул Венере. – Что скажете, товарищ старшина? Подкрепимся, детишки и больные в одну сторону. А мы – в другую.

Венера с трудом усваивала речь. В голове все запуталось в паклю. От первой за несколько недель ложки похлебки, да еще и с мясом, кролика, закружилась голова. Она снова вспомнила отца и посиделки с ним у костра. Ирма успевала каждого чмокнуть малыша в макушку, переброситься добрым словом с мужиками, подростками, кого-то потрепать за щеку и приобнять. А девушка вспомнила про своих головастиков, спасённых малышей. Ирма. Она им всем мать, этим чужим детям, для каждого слово нужное найдет, хотя сама еле ползёт, от боли скрючившись. А я… какая из меня мать? В порыве эмоций похватала детей, а как уезжать даже с родной племянницей не перебросилась парой слов. Может, там пока и останутся в приюте. А война все спишет. Не выйдет из меня матери, из чёрствого сухаря. Кого винить, что я такая? Бесчувственная. Мать, что рано ушла? И оставила ее, пятилетку, с отцом. У того, итак, нас семь ртов. И что хорошего вышло, выкармливала меня молоком чужая женщина, в дом пришла и поселилась со своим скарбом Дунька, соседская. Колченогая, лицо в оспинах, нос широченный, будто сковородой чугунной кто огрел. Идет порой навстречу, и не поймешь, куда глаза смотрят, один все косит в сторону, а другой сверлит сквозь тебя дыру, подрагивая. Молодая баба, за что-то бог ее обидел красотой, взамен живучесть дал. Отменную. Как она батьку охаживала да оглаживала. Змеюка. Венера постарше стала, и не вспомнила, что была она седьмая дочь у отца своего, Федора. Две средние сестренки, погодки, померли. Старшую замуж выдали, на юга уехала. Одна в монастырь подалась. Стешку, говорят, снасильничали, утопилась. А кто говорит, сбежала от проклятой мачехи. И в доме терпимости ее видали, в Оренбурге. Не помнила Венера их лиц, имен, канул род в прошлое. Только светлая грусть о дедушке. У него она проводила каникулы, когда отец перевез их из пригорода в Орск. Гораздо позже она узнала, чем для ее семьи был тот переезд. Для них, зажиточных крестьян, использовавших труд приходящего работника Саввы и брата, дурачка, Семена.

Жили в бараках посреди степи. Из жердей, камыша да хвороста. Она вспомнила, как набивали до отказа людьми эти шалаши. Спали, где придется, на шуршащей осоке, часто ей резала пальцы, раны долго заживали. До холодов Венере было все любопытно на новом месте, особенно готовить еду в казане на костре и наблюдать за верблюдами, которые таскали длинные трубы по золоченой степи. Издалека эти мохнатые гиганты ей казались пароходами в море, с трубами и мачтами.

***

Отец. Она почти не помнила его лица. Только голос, надтреснутый голос вечно кашляющего чахоточника. Чахотка его и забрала со временем. Но сначала спецпереселенцы, эксплуататоры и враги народа должны были построить посреди высохшей степи заводы, и заложить новый город. Отец был очень предприимчив и рукаст. Пробился в начальники, назначили в Отделснаб. И Кондратовы переехали в барак получше. На три семьи. С печкой. Он понял, что, если не вербовать и не привлекать новых людей, дети не выживут. Венера догадывалась, что приходилось делать отцу: подличать и кривить душой. Он быстро сдружился с начальником лагеря для зэка. Это и дало путевку в жизнь без отметок в документах «кулацкая дочь» Венере. Дядя Степа поспособствовал и ее учебе в училище. И поездкам к деду в Оренбуржье. На лето.

Однажды он сам вызвался на бортовом грузовике отвезти подопечную. И увязался с дедом на охоту. Дед отговаривал, лес не любит людей, спящих на перинах. Но отказать не мог. А время голодное, медведи выходили все ближе к людям. Борова дядю Степу Колыванова мишка наверняка спутал с кабанчиком. Венера усмехнулась себе под нос. Она была ближе к зверю, чем дед. Глазастее. И рука увереннее. Тогда белке в глаз она еще не попадала. Но в свои шестнадцать уложила вставшего на дыбы косолапого. Дедуля рассказывал, что из охотничьего медведя не снести, только, если попасть в мозг. Или в сердце. Мозг крошечный, попасть трудно. А если встанет на задние лапы- хана. Бить без промаха в сердце, промахнёшься – озверится. Смерть. Бей прицельно, левей, над сгибом передних лап. Дядя Степа хоть и Нквдшник, но не все человеческое оставил лагерях. Отцу к тому времени становилось все хуже. После случая на охоте товарищ Кондратов подсуетился и исправил документы. И мы вернулись в наш дом. В родных стенах батя и помер. Успев сказать напутствие: «Не живи ради себя и слово держи крепко-накрепко».

***

Венера подумала, что впервые слеза скатилась по щеке. Впервые за долгие годы. С тех пор не проронила ни слезинки, как предала отца земле. Ан нет, это ветер разбрызгивал скупые дождевые капли по ее лицу, будто милостыню, бросал капли на гимнастерки и тулупы партизан, и на истерзанные кровавые ладони земли. Ее земли. Их земли. Венера тряхнула головой и подставила дождю лицо. Оглядела детей, Демира, партизан, Ирму. До смерти надоело убивать людей. Она подошла к Демиру. Он просветлел, заулыбался. Сполз с пенька, уступив ей.

– Ты как?

– Как новенький.

– В ночи пойдем на задание, а тебе нужно с ними, – она кивнула в сторону Ирмы с младенцем на руках. – Пробираться к нашим. Искать твоих, танкистов. Несколько ребят с вами пойдут. Все хорошо будет.

Демир посмотрел каре-золотистым глазом пристально на Венеру:

– Свидимся еще, обещаю. Дай хоть какой адресочек.

– После войны, думаю к родне в Рязанскую податься. С детьми.

– С детьми?

– Что, баба с приплодом чужим не нужна?

– Да тебе ж лет двадцать, когда успела?

– Долго ли умеючи, а ты подумай, лучше миру революцию давай, так же тебя зовут, – Венера в голос засмеялась.

Демир посерьезнел, едва появившаяся краска тут же схлынула с лица.

– Не за того ты меня принимаешь, барышня.

– Товарищ Кондратова я, барышни среди помещиков и графьёв.

– А ведешь себя как они, судишь человека по словам, а не по делам его. Найду и женюсь, слово даю. Комсомольское.

⠀ Мирные посиделки у костра завершил обрушившийся ливень. Пришлось искать укрытие, натягивать брезентовый тент между соснами. Прятать провиант. В суете не сразу услышали крики Пашки-казака. Он вернулся из разведки:

– Немцы!

Командир партизанского отряда Батя зычно выкрикнул:

– Бабу с дитями к болотной канавке, одноглазый и Леший с ними. Приготовься к бою, без команды не стрелять.

Конь заржал и дёрнулся, прядя ушами, пытаясь вырваться из упряжи. Ирма схватила малыша и побежала в гущу леса первая.

– Дети, бросайте все, за мной. Мишка, держи коня, убежит, не поймаем, – она спокойно раздавала команды. – Не держаться вместе, по парам разбегайтесь. Товарищ боец, от вас толку мало, держите мальца, и за мной, – Демир, оказавшийся в суматохе ближе всего к лекарке, схватил ребенка и прижал к груди. Голова кружилась, стреляло в висок, от быстрого хода колошматило сердце и струился пот, как в горячке. Он пыхтел, но бежал следом, бурча:

– Бесполезным меня назвать, да я с одним глазом полезнее многих буду.

В этот момент разодрал тишину одиночный выстрел. Замолчала кукушка, секунду назад она еще отсчитывала чьи-то годы. Пролаяла автоматная очередь. Дикий вскрик мальчишеский.

– Павка-а-а, – выбежавший на открытую поляну казачок, упал ничком, вскинув руки, не выпуская винтовки. – Павка, миленький. Не разбирая дороги, по кочкам, рытвинам, разрезая голые коленки осокой, бежала, захлебываясь слезами, Дашутка.

– Дарья, стой, – только и успела крикнуть Ирма. И замолкла. Выстрел. Один. Второй. Девочка упала, будто скошенная трава. Беззвучно.

«Нелюди, ребёнка… Ух-х, мм-м, ненавижу» – проклиная фашистское отродье, Венера пыталась взобраться на сосну с помощью ремня. «Не видно гадов среди болот». Только голубело посреди открытой опушки, в пробивающихся настырно лучах прощающегося солнца, пальтишко девочки. Венера скинула с щеки слезу ребром ладони. «Не до сантиментов. Сколько их, Пашка не успел сказать, жаль». Девушка устроилась на самой толстой сосновой ветке и посмотрела в прицел. Никакого движения. Ни запашка табака. Тишина. Только фырканье коня и «крекс-крекс» случайно залетевшего в чащу коростеля.

⠀

Неожиданно за спиной, с противоположной стороны от раздавшихся выстрелов, Венера услышала шебуршание. Еле слышное, будто мышь шуршит в сухой траве. «Немец». Снайпер, прошедшая год войны и видавший всякое, замерла от страха. Никогда она так не боялась. Себя. Того состояния, которое она не могла контролировать. Наверное, это и есть материнский инстинкт. Впервые она, женщина-солдат, не знала, что делать? Убрать сейчас врага – поступить опрометчиво, вдруг он не один. Отступать некуда. А ей нужно отступать, чтоб увести за собой, если понадобится. Подальше от детей. Защитить детей любой ценой, душить руками, кусать зубами, рвать жилы, вгрызаясь. Она боялась даже взвести спусковой крючок, бесшумно это сделать не получится. Ей казалось, что враг слышит биение ее сердца и она готова уже была спрыгнуть на него с дерева и перерезать горло. Только она задумалась, прикидывая как лучше это сделать, что-то серое мелькнуло в траве, глухой удар, хрипы, и немец остался лежать без признаков жизни.

⠀ Она застыла. Оглядела в оптику округу. Венера понимала, что это сделал человек, но потеряв хладнокровие, не ожидала врага с тыла. Ошибка. Костеря себя, решилась:

– Кто здесь? Демир?

Ответа не последовало. Правее на тридцать градусов посыпались выстрелы. Она слышала этот звук. Не раз. К-43 с четырехкратным прицелом. Она громче, чем ее «Света». Венера считала. Десять патронов в магазине. Перезарядка. Есть шанс спуститься. Один, два, тишина, три, четыре, пауза, пять, шесть. Да это отстрел. Неужели окружили. Она взвыла, мысленно, получилось сипение. Осторожно спустилась, тут же плюхнувшись в мокрую траву. Неужели наших…?

⠀

Она поползла. Оказавшись вплотную к голосам, вслушалась. От чёрных мыслей оторвал крик Бати:

– Мавлюта, побойся бога, иди куда шел, вас, оборванцев, по лесам как шакалы, ползающих в два раза меньше. Шестерых уложили. Уходите. С нами еще договоришься, а за убиенных детей с Господом попробуй потом.

– Закройся, гарнизон на мосту неподалеку, не боишься, сдадим вас?

– Отбоялись!

– Свидимся еще! – хриплый голос проорал из леса.

До Венеры дошло. Слышала она о Мавлюте и его банде от отца. Промышляют мародерством, пытками. Отбросы. Как этот Мавлютин мог быть начальником районного НКВД? Оборотень, а не человек. Она почувствовала, как зашевелились волоски на руках, внутри похолодело.

–Командир, поквитаться бы за ребятушек, окстись, – взревел бугай в пилотке, когда Венера добралась до своих.

– Да, Федя лучше нашего справится. Нам лишняя стрельба ни к чему, у нас своя задача.

По отряду партизан прошел недовольный гул. Послышался детский плач. Вернулась Ирма.

– Похоронить бы брата с сестрой.

– Мы уйдем под утро, не переживай, вы справитесь, спаси их души грешные, – Батя перекрестился, – сейчас отдыхайте.

– А эти? Может, я? – Венера кипела.

– Товарищ снайпер, как вас величать?

– Старшина Тося зовите.

– Вы нам нужнее, а с ними Федя разберётся, – командир снова осенил себя крестом.

– У Феди трофейный карабин, я так понимаю.

– Ага, он самый, – усмехнулся бугай, – и форма, и даже звание трофейное.

Партизаны засмеялись. Ирма с ребятами уже перетащили к стоянке Павлика и Дашу. Укрыли тела тряпьем. Лекарка тихо всхлипывала. На лес опустила саван ночь. В отблеске костра не разглядеть было выражения нестерпимой боли и усталости на лице беременной. Слышно было, как она прошептала, что нужно прилечь. Скрутилась калачом под телегой. Демир укрыл женщину брезентовой накидкой. Венера подошла к беглому из плена бойцу.

– А ведь ты мог бы тоже к ним. Ведь как повернется, неизвестно. Был в плену – враг. Там, с Мавлютиным, слыхала, много перебежчиков.

– Я так скажу, у меня жизнь одна и прожить я ее хочу, сколько отмеряно, достойно. Не бери дурное в голову, барышня снайпер. Все у тебя о людях мысли дурные. А попробуй не в прицел глядеть.

⠀ Венера отвернулась. В этот момент заворочалась, застонала Ирма, жалобливо, натужно.

– Ирма, что? – Венера залезла под телегу.

– Схватки, кажись.

– Огня дайте, – встревоженно крикнула Венера.

– У нас сигнальный и огарки, от сигнального толку мало, – Батя порылся в вещмешке, нашел свечу, поджег от костра. Здоровенный партизан раздобыл палку потолще, намотал тряпицу, полил керосином, и подпалил. Стало светлее. Мужики помогли вытащить Ирму из-под телеги и положили ее поверх тряпичного одеяла на телегу, убрав ящики с провиантом.

– А малец где? – Ирма, корчась от боли, пошарила вокруг себя. – Не раздавите, ироды.

Партизаны опустили головы. Двое сняли шапки, приложив к груди.

– А-а-а, – раздался нечеловеческий вопль. Батя наклонился над женщиной, прикрыв ей рот.

– С ангелами Божьими младенец. Одному Богу известно как оно лучше. Кого-то забирает, кого-то посылает. О своем дите думай. Он прошептал молитву, положив ей на горячий лоб шершавую как наждачка руку.

⠀ Венера пощупала живот, опустился, подумала. Пропальпировала головку, подняв юбки. Мужики отвернулись. Дети столпились, прижимаясь друг к другу стайкой утят, потерявших маму. Ирма взяла себя в руки. Её трясло. Венера уточнила, какие роды. Оказалось, третьи.

– Плохо дело, быстрые будут, а предлежание…– она была рада, что в темноте никто не видел выражения ее лица. – Воды надо, нож раскалите над костром как следует, смотрите, чтоб острый был. И тряпок, тряпок побольше.

⠀ Батя подозвал мужиков.

– Ребятушки, бабы сами справятся, уж скоро и светать будет. Нам в путь. Федька поможет. Ну что поделаешь, будем своими силами, на все Воля Божья.

Среди партизан пронесся одобрительный шёпот.

– Так позвать бы его, – предложил Стасик, мелкий щуплый мужичонка, со странным прозвищем Клоун.

– Эх, дурья твоя башка, тебе бы только людей в цирке смешить, где ты его звать собрался. Он за Мавлютой пошёл. Как пить дать. Иначе бы притащили подмогу. Воды неси, эх, клоун, одним словом. Здоровяк, договорив, сунул в апельсиновые языки костра лезвие ножа и держал, пока оно не зарделось.

Венера подошла к Бате:

– Я не справлюсь, я роды пару раз принимала и то в помощницах. А так все у коров да лошадей.

– Да тут, дитя, мало чем отличается. Природа сама все управит. А ты делай, что можешь и будь, что будет. Оно, порой, слово теплое посильнее лекарств.

⠀ Ирма взвыла. Стала рычать и метаться по телеге, пыталась сесть, и в бессилье снова падала, раздирая одеяло в клочья.

– Она не умрёт? – подошла Дашутка и вцепилась в штанину Венеры. – Теть, пусть тетя Ирма не умрёт.

Сердце Венеры зажгло, будто кинули его, облитое водой, в лед. Что она могла ответить девчушке. Дело плохо.

Демир похлопал ее по руке.

– Что не так?

– Ногами. Резать надо. А куда тут, истечёт же.

– Идрит твое в коромысле. Я бы рад подсобить, а что я могу. Он, чертыхаясь, схватил девочку и увёл подальше. К остальным детям, что столпились у костра.

⠀ Партизаны незаметно скрылись в лесу. У них задание. Ирма уже не металась, все больше стонала и вскрикивала.

– Отойдите все подальше! – Венера склонилась над женщиной, пощупала между ног, все было влажно под ней, юбки пропитались водой с кровью.

– Ну что, дорогая, кто знал, что так выйдет? Я попытаюсь, обещаю.

– Не видать мне рассвета, – Ирма остервенело схватила запястье Венеры. – Режь, вытерплю, спаси ребенка. Спаси, слышишь! Иначе я тебе и после смерти жизни не дам.

– Немчика спасать? Я узнала тебя, это ты на карточке. Как же так-то? Я бы зубами глотку рвала, но не легла под фашиста.

– Не время об этом, Фридрих хороший че… – видимо, боль ее стала такой нестерпимой, что потеряла сознание. Венера воспользовалась моментом, размышляя доли секунды, подозвала Демира.

– Просто стой рядом, держи свечку ближе, и глаза прикрой, негоже тебе на это все глядеть. Отвлеклась, не заметила, как девочки, что постарше, встали рядом с телегой и гладили маму Ирму по волосам, что-то приговаривая.

⠀ Нож разрезал промежность, стойкости духа Венере не занимать. Но дрогнула рука. Не хватило силы. Запустила ладонь. Не достать. Резанула еще. Ирма, чудом, не пришла в себя. Схватила за ножку, попыталась развернуть тельце. Нащупала ручку. До головки не добраться. Задохнётся. Венера рыдала. Понимала, что первый мандраж проходит, от которого подвиги и предательства случаются. Она может спасти человека. Но как? Вдруг малыш дёрнулся, жить хотел, и в ладонь упёрлось темечко. Венера заорала не своим голосом на Демира:

– Буди ее, не хрен прохлаждаться, тужится пусть. Тужься, дура, задохнётся. Тужься. Начало светать над деревьями. Уставшее солнце розовой дымкой расползалось между деревьями. Осветило полянку. Венера ничего не замечала, ни рассвета, ни Демира наставившего дуло винтовки на человека, стоявшего на коленях в изголовье роженицы. Голова его светлая с волнистым чубом лежала на краю телеги. Он обнимал руками за плечи женщину, русскую немку. Дети плакали и льнули к фашисту. Но он был с ней. Там, где была ее душа. Между жизнью и смертью.

– Ich hör dich, mein Engel, geh nicht, geh nicht, – только шептал человек в фашистской форме.

⠀

Вдруг чащу леса и все живое вокруг оповестил крик. Крик появления нового человека на свете. Девочка. Ирма открыла устало глаза:

– Friedrich, nenne sie Elsa, wenn es vorbei ist, nimm sie mit nach Hause. Эльза, слышишь, ее зовут Эльза, – она в упор смотрела на Венеру. – Помоги ей вернуться домой. Ты в ответе. Мир все равно наступит. И она должна жить с родными людьми. Поклянись. Глаза умирающей прожигали, казалось, насквозь. И тут немец встал с колен, обнял женщину, ребёнка, лежащего на груди. Он больше походил на огромного орла, пытающегося укрыть крыльями свою семью от тысячи врагов и смертей. Даже ценой своей жизни.

– Фридрих. Только живи, береги Эльзу. Ирма прошептала любимому и испустила дух. Демир опустил винтовку. Венера опустилась на сырую землю. Будто опустела земля.

Миллионы людей в эту минуту умирали на планете, проклятая война забирала и пожирала миллионы невинных, а трое людей, немец, беглец-чуваш и русский снайпер, оплакивали одну единственную женщину.

Венера подняла глаза к небу. За три года войны, казалось, плакать разучилась. Непрошенная влага под глазами раздражала, она вытирала ее рукавом гимнастёрки, пропахшей болотом и костром, но та снова выступала. Грудастые тугие облака сошлись в противоборстве, пихая друг друга покатыми плечами, будто все силы природы сейчас гуртом собрались здесь. Но солнце упорно боролось, метая золоченые пики сквозь тучи, чтоб наступил новый день.

Венера услышала еле слышный звук. Насторожилась, даже приложила руку к уху. Забыв напрочь, что рядом враг, не рядом – напротив. Стоял, не шелохнувшись и опустив голову. Она отчетливо слышала звон колоколов. Бум -бум-бум, прощальным набатом, дон-дон-дон-динь – дон.

– Слышите? Как это возможно?

– Что? – тихо спросил Демир и тоже посмотрел на небо. – Самолёт?

Немец инстинктивно поднял глаза, всматриваясь в серую вату облаков. Непроизвольно они разом ахнули. Отчётливо, на белой пелерине, появился образ. Стройный и величественный. В длинных одеждах. Мать с ребенком.

– Вот те крест, Богородица, – Демир медленно, словно зачарованный, опустился на колени, крестясь.

– Конец войне скорый, вот что это. Выше ты всех Ангелов и Архангелов и всех тварей честнее, помощница всех обиженных, не надеющихся надежда, убогих заступница, печальных утешение, алчущих кормительница, нагих одеяние, больных исцеление, грешных спасение, христиан всех поможение и заступление, – Демир удивился сам себе, что помнит молитву, которой бабушка учила в детстве.

Венера видела святой лик в облаках лишь мгновение и охватило ее такое благоговейное успокоение. Будто нет страха. Нет смерти. Есть только надежда.