Kitobni o'qish: «В лабиринтах вечности»

В лабиринтах вечности

Эпилог

Дорогой друг, бывал ли ты когда-нибудь в лабиринте, именно в том лабиринте, из которого, казалось бы, нет выхода, но все же ты знаешь, что выход есть?

Но где? Где он этот спасительный выход? Возможно, за этим поворотом или за тем, возможно, тебя от него отделяет лишь шаг, а может, ты прошел и не заметил его…

Возвращаешься назад, судорожно выхватывая из памяти линии поворотов, почти бегом проходишь запутанный путь, мечешься, – тебя охватывает панический ужас, – ты попал в тупик?! Выхода нет!

Ты замираешь, ты испуган, обливаешься холодным потом, горло сдавливает страх…

Но отдаленно в твоем мозгу все еще пульсирует обнадеживающая мысль:

«Выход есть…»

Глава первая
Парадоксы истории

7 июля, 1985 год. Газета «Аль-Ахрам», Каир. Египет.

«В отеле Нил-Хилтон убита советская студентка.

Убийца с места преступления скрылся. В интересах следствия его имя не разглашается».

4 июля, 1985. Ташкент. Узбекистан.

Белоснежный лайнер вырулил на взлётную полосу, притормозил, постоял, подрагивая крыльями, а затем заскользил по бетонной полосе, набирая скорость, секунда… другая… и он, как огромная белая птица, взметнул в бесконечное голубое небо.

Пассажиры прильнули к иллюминаторам. Под крылом самолета замелькали кроссвордом дороги, вспыхнули солнечным золотом высотки…

– Настёна, – Аня щекой прижалась к плечу подруги и ткнула в толстое стекло пальчиком, на ее запястье весело звякнули индийские медные браслетики, – смотри, фонтаны – белые шапки.

– Как одуванчики, – прошептала Настя, – Антик, всё забываю спросить, зачем ты выкрасилась в этот ужасный «радикально черный» цвет?

– Точно! «Радикально черный», – игриво хихикнула Аня, взбив пальцами темные пряди. – Пока красилась, всё боялась, что позеленею, как Киса Воробьянинов.

– Вроде, черная, – скептически оглядела ее Настя, – но только зачем? У тебя свои красивые волосы, цвета меди! Зачем?

– Как зачем, – возмутилась Аня, – модно!

– Да?! Ну, если модно, тогда, конечно! – Настя улыбнулась, невольно проведя рукой по своим и без всякой краски иссиня-черным волосам, спросила: – Ты специально сделала такую же стрижку как у меня?

– Ну, так мы похожи на египтянок! – скорчила смешную рожицу Аня.

И в самом деле, их ровно подстриженные волосы цвета воронова крыла в стрижке «care» придавали им сходство не только между собой, но и с изображениями древних египтянок в черных париках на фресках.

Хотя… Весь облик Насти – ее четко очерченная высокая линия скул, тёмные большие глаза, брови словно два крыла ласточки, губы кораллового оттенка и нос с едва заметной горбинкой, – как-то больше соответствовал канонам этих древних красавиц.

Аня же накрашена ярко, густо: ресницы с хлопьями туши, черные стрелки почти до середины виска, губы бордово-алые, но весь этот боевой окрас никак не вязался с ее округлым личиком, усыпанным веснушками и весело вздернутым курносым носиком. Она больше смахивала на матрешку, чем на египтянку. И в движениях она резка, стремительна, и это так диссонирует с азиатской степенностью Насти.

Но они очень похожи в одном, – их лица буквально светятся от гордости – из всего курса Исторического факультета только они летят на практику в Египет! Всех остальных направили на раскопки под Бухару.

– Всего три часа! Три часа и мы в Каире! – восторженно шептала Настя, – три часа… всего три часа!

Она не могла отвести взгляда от иллюминатора. Вся проплывающая внизу красота была ярким фоном к ее столь близкому счастью: паутинки дорог, изумрудно-бирюзовые реки, темно зеленые горы с бело-голубыми шапками и облака, облака, облака, как рваная пушистая вата.

Ане надоело вытягивать шею, восхищаться проплывающими «облаками», ее врожденная прыткость требовала действия. Оглянулась – рядом на соседнем кресле сидел довольно красивый, лет тридцати араб, но хищно изогнутые ноздри, как у орла, и острый цепкий взгляд придавали его лицу злое, почти мистическое выражение, в котором растворялась вся его привлекательность.

Их взгляды встретились, он буквально ожег ее взглядом черных маслянистых глаз.

«Ого, взгляд-то, какой неприятный, чистый тебе Мефистофель!» – подумала Аня и, повернувшись к подруге, спросила первое, что ей пришло в голову:

– Настёна, говорили, твой отец бывал в Египте!

– Говорят, бывал, строил Асуанскую плотину.

– И что?

– И ничего… я никогда его не видела, знаю о нем лишь со слов… – Настя вдруг замолчала, отвернулась, смахивая набежавшие слезинки, всю ее восторженность как рукой сняло. Молчание затягивалось.

Аня прикусила губу – угораздило же меня, и кто за язык тянул? Вечно я так: сначала говорю, а потом думаю. Как-то нехорошо получилось!

Она притихла, откинулась в кресло, посидела немного, уставившись в потолок, правда, недолго, через пару секунд уже с интересом рассматривала пассажиров, и вновь мельком глянула на соседа, что буквально вжавшись в кресло, все так же поедал ее глазами. Взгляд у араба был цепкий, тяжелый – Аня застыла, не в силах отвести от него взгляда…

…Вдруг, как вспомнив что-то очень важное, Аня взвизгнула от переполнявшего ее озорства, рывком открыла сумочку, подтолкнула Настю в бок локотком, заговорщически прошептала ей в ушко:

– Настёна, смотри, – она таинственно улыбнулась, искоса поглядывая на подругу, поглаживала сверточек, – что у меня есть… а?! Смотри, сафьяновый переплет, пергаментные страницы, смотри, какое сокровище!

Ее маневр оказался верным – промокнув платочком глаза, Настя заинтересованно спросила:

– Что это?

– Книга!

– Книга?!

– Мне ее на книжном базаре старушенция продала, можно сказать, она меня почти заставила ее купить. Такая старая…

– Кто? Книга?

– Нет, старушка! Тощая, как мумия, брр–р–р… просто жуть! – Аня брезгливо поморщилась, медленно развернула сверток. – Привязалась ко мне, мол, купи, купи эту книгу, она тебе пригодится! Схватила меня вот здесь – за локоть, да так сильно, что он до сих пор саднит, видишь, синяки остались от пальцев! А другой рукой все эту книжицу мне в лицо тыкала, приговаривая хитро, купи, мол, по ней можно узнать, где и когда жила твоя душа, кем она была в прошлой жизни? Бред… какой-то…

Настя недоверчиво покосилась на нее, чтобы Аня повелась на подобную чушь – верилось с трудом. Скорее Настя поверила бы, что она накупила блузок, юбок, платьев на все деньги и теперь ждёт стипендии, как манны небесной, но, чтобы купила книгу, да еще такую странную – это что-то новенькое!

– И ты веришь в подобную чушь?

– Нет, – Аня равнодушно пожала плечами, – я даже не собиралась покупать эту книгу, но старушонка так вцепилась в меня мёртвой хваткой, что пришлось отдать всё, что было с собой! Да, ладно, мне и не жалко, может у старушки на хлеб денег не хватало, пусть, зато у меня теперь вот такая интересная и таинственная книга!

– Удивительно, – задумчиво проговорила Настя, еще раз недоверчиво взглянув на подругу, – чтобы ты и так растрогалась, наверное, бабушку пожалела?

– Ну, как бы, да! – Аня неопределенно дернула плечами, словно чувствуя всю несуразность своего приобретения, но через секунду и, вероятно, совершенно случайно, найдя достойный ответ, встрепенулась, – а если и впрямь, по книге можно заглянуть в прошлое? А? Как тебе такой поворот? Интересно?!

Сосед – Мефистофель – хмыкнул, ехидно улыбнулся, его глаз недобро сверкнул.

– Интересно! – восторженно прошептала Настя.

Она задумалась. Аспирантка исторического факультета как никто другой воспринимала любую древность, любой артефакт, как сокровище, а старые рукописи и тем паче. Сейчас у Ани на коленях лежала истинная ценность – фолиант в кожаном переплете с потемневшими от времени пергаментными страницами с обугленными краями. И, казалось, страницы обожжены временем, и лет книге столько, что и подумать страшно!

Настя коснулась книги…

– Сафьяновый переплёт… как приятно прикасаться к нему!

– Угу, а знаешь, эта старушенция еще сказала, – Аня попыталась придать словам больше таинственности (она не смогла бы объяснить, что такого было странного или таинственного в тех словах, но то, что для старушки они имели некий мистический смысл, было очевидно).

– И что же? – Настя не отрывала зачарованного взгляда от книги.

– Она сказала… да, нет, не буду говорить, вероятно, бабка выжила из ума… какой – то бред…

– Ну, говори…!

Аня прошептала Насте в лицо:

– Она сказала: «Благодать познает тайну Воскресшей!»

– Благодать познает тайну Воскресшей?! Может, «воскрешения»? «Благодать познает тайну воскрешения». Как-то логичней звучит, ты не находишь?

– Нет, нет! Я точно помню, она сказала именно: «Воскресшей».

– Странно! Звучит, как ребус, – задумчиво проронила Настя, проводя рукой по шероховатой обложке. – Как приятно прикасаться! Кажется, что вся мудрость, все тайны Вселенной сокрыты именно в этой книге! А открыв ее, я действительно могу заглянуть в прошлое, в будущее.

– Ну, теперь тебя разобрало, фантазерка! Это всего лишь книга, – хихикнула Аня, мысленно улыбаясь своей маленькой хитрости, потому что Настя уже не плакала.

Она заворожённо поглаживала книгу. Насте так было приятно прикасаться к пергаментным страницам, чувствовать их шероховатость и необычайную теплоту – даже показалось, что книга, словно, обволакивая ее руку сияющим светом, затягивает в потусторонний мир – ладонь вот уже почти провалилась в эту мягкую, как растопленное масло, сияющую золотом, вязкую оболочку книги…

– Тьфу ты, и привидится же такое? – Настя дернулась и тряхнула головой, отгоняя наваждение, спросила:

– Знаешь, как по ней искать, как высчитывать?

– Ну, так… приблизительно, – замялась Аня, краснея.

Она, конечно же, не скажет, как настойчиво старушка пыталась объяснить ей весь таинственный ритуал, и, как она отмахивалась от назойливой старушки, которая так цепко вцепилась в ее локоть холодными костяшками, что пришлось выслушивать всю ту тарабарщину, что она несла. Аня слушала ее в пол-уха, потому что всё казалось бредом выжившей из ума старухи. Возможно, тогда Аня подсознательно чувствовала – эта ветхая книга для нее – вещь совсем ненужная, и, что она сыграет какую-то злую роль в ее жизни. А, возможно, было некое предчувствие – книга, как сказочный Камень Судьбы на развилке дорог, где ей нужно выбрать единственно верную дорогу, а всегда так трудно делать какой-либо выбор. Правда, этого Аня не знала, но ей отчего-то не хотелось даже слушать старуху, и уж тем более запоминать. Но старческое скрипучее бормотание проникало в сознание помимо ее воли – все эти магические столбики цифр, сложение и вычитание необычным способом, – воспринималось ею и всё отложилось в подкорке сознания и запомнилось. Возможно, сейчас она с удовольствием прослушала бы курс по «магическому летоисчислению» ещё раз, но, старушка осталась там, на пыльных улицах Ташкента. Придется как-то выкручиваться самой.

Аня тяжело вздохнула, покосилась на соседа. «И что это он так нам меня уставился, где он только взялся на мою голову», – подумала она, еще раз тяжело вздохнула и как можно бодрее произнесла:

– Ну, хорошо, Настена, ради тебя, могу попробовать! Мне и самой стало интересно! Как ты думаешь, хорошая я буду прорицательница? Да?! Тогда, давай… попробуем… – сказала она весело.

Аня выпрямила спинку, насупила бровки и, подражая ворожеям, томно пропела:

– Где и когда ты родилась, скажи, и я открою тебе тайну: кем ты была в жизнях прежних?

– Как где?! – недоуменно уставилась на нее Настя, – Как и ты – в 1965, с первого на второе мая, под Ташкентом, в горном поселке Чарвак!

– Всё! Всё, всё понятно, – зашептала новоявленная Сивилла, склоняясь над чудной книгой…

Даты записала на корешке авиабилета, зашуршала страницами, «что-то с чем-то» сверила, кивнула, мол, это то, что мне надо, с минуту посидела в задумчивости, уставившись в белую обшивку самолета, шевеля губами, и вновь кинулась шуршать страницами, сверяя какие-то там загадочные знаки. Священнодействие затягивалось…

Но когда ей казалось, что результат почти готов и она уже собиралась вынести свой «вердикт», как ее взгляд почему-то(!) остановился на усатом соседе. Теперь он непросто сверлил ее глазами, он испепелял ее взглядом! Аня осеклась…

…А он медленно, словно только этого и ждал, положил свою большую ладонь на книгу, и чуть приобнял Анну за плечи, и, заглядывая ей в глаза, при этом скалясь скабрезной улыбкой, произнес (как-то уж больно настойчиво он это произнес):

– Подожди, красавица, скажи сначала, кем в прошлой жизни был Я?

Аня замерла. «Что за мерзкий тип! Встревает в чужие разговоры…, прикасается ко мне…, смотрит… так…! Почему он так смотрит, какой все же… у него странный… тяжелый взгляд…» – думала она, чувствуя, как замедляются и тяжелеют мысли, будто превращаясь в тягучую черную смолу. И всё, что выудила из таинственной книги, тут же увязло в этой тёмной смоляной массе…

…Аня, глядя на него, тихо спросила:

– Где и когда вы родились…?

Мефистофель, почти впиваясь в нее немигающим взглядом, привлек к себе и что-то прошептал на ухо. Она слегка отстранилась, но смотрела на него, не мигая, по ее губам заскользила отрешенная улыбка… Неизвестно, чем бы это всё закончилось, если бы не Настя…

– Антик! Что с тобой?

Аня вздрогнула, – сразу исчезла смоляная, черная, липкая масса, – резко сбросила с плеча его тяжелую руку и, тряхнув черными прядками волос, стараясь больше не смотреть в темные глаза мусульманина, сказала:

– …Вы родились, э-э…, – и, не договорив, склонилась над книгой.

Сейчас ей удалось быстрей сопоставить цифры и даты, и не прошло и минуты, как она прыснула в кулачок и радостно ткнула пальцем в книгу.

– Настена, смотри!

Девчонки зашлись смехом.

– Что там, – свел у переносицы кустистые брови араб, – ну?

Аня даже не осмелилась прочесть, а лишь ткнула пальцем в текст – читайте, мол, сами.

Прочел, злобно сверкнул чёрными глазами, очень нехорошо так сверкнул.

– Как же, я – женщина! Да я женщин ненавижу! И всех! Всех ненавижу!

Дёрнулся было встать, но вспомнив, что он в самолете, откинулся назад в кресло, закрыл глаза, всем своим видом показывая – он их презирает!

Девчонки переглянулись и с облегчением вздохнули.

Под монотонный гул двигателей вскоре уснули: злобный сосед, сложив на груди руки и запрокинув голову, тяжело сопел, Аня склонила голову к Насте на плечо.

Настя же долго сидела, прислушивалась к мерному дыханию Ани, сама она не могла уснуть – ее переполняло приятное предчувствие чего-то великого. И дело не только в том, что она летит на раскопки в Египет. Нет! То, что она ощущала, было гораздо больше, чем просто исполнение мечты египтолога, даже такой самой заветной.

Всё её существо наполнялось ликованием и нетерпеливым ожиданием, она почти считала минуты… секунды… мгновения…

Ни один Ромео не предвкушал встречи с любимой так, как Настя ждала встречи с Египтом. Это было выше её понимания, и она чувствовала, чувствовала сердцем, что именно эта встреча изменит всю её жизнь.

Вдруг взгляд скользнул по спинке переднего кресла, в его сетке-кармане красочный рекламный буклетик. Она было потянулась к нему, но Аня на ее плече, сонно хрюкнула и придавила ее собой еще больше. Не получилось дотянуться даже до уголка журнала, чтобы вытащить. Так бы она и «ела» буклетик глазами, представляя, что там интересного, если бы самолет на какие-то доли секунды вдруг резко не ухнул вниз и вновь не взмыл ввысь, как будто подпрыгнул над пустотой. Стюардесса тут же оповестила, мол, ничего страшного, уважаемые пассажиры, мы входим в зону турбулентности, просим пристегнуть ремни. Встрепенулись почти все, защёлкали карабинами ремней, настороженно всматривались в иллюминаторы (и как же выглядит там, эта турбулентность?). Лишь одна Аня так и не проснулась, только на доли секунды открыла глаза, улыбнулась, откинулась в своё кресло, вновь мерно задышала.

Настя взяла журнал. На обложке знаменитый храм Абу-Симбел. Четыре колосса Рамсеса надменно взирают с высоты веков. А над входом в храм, в скале вырезана фигурка бога солнца Ра, он опирается на иероглиф «могущество» и фигурку богини истины Маат.

– Вот ты, какой загадочный символ! – Настя провела пальцами по странице, – «Усер-Маат-Ра». Перевод-то какой красивый: «Могущественна Истина Ра»! Истина Ра!

В самом деле, сейчас, в этом символе было что-то необычное, таинственное! Она и раньше, видела фотографии храма с разных ракурсов, но ни разу так чётко не выделялся этот скульптурный символ престольного имени Рамсеса II – «Усер-Маат-Ра».

«Сейчас, у меня, словно глаза открылись», – подумала Настя.

Перевернула страницу, тихонечко прочла:

«К концу XIX века на рынке стали появляться уникальные произведения древнеегипетского искусства. Власти заинтересовались источником поступлений. Подозрение пало на Абд эль-Расула, жителя Луксора, промышлявшего торговлей древностями. Его вынудили выдать тайник – а именно обнаруженную им гробницу в одном из природных амфитеатров, образованных скалами Дейр эль-Бахри на западном берегу Нила.

В 1881 году египтолог Эмиль Бругш исследовал тайник. Вот, что он писал:

…Мы пробирались через ларцы с фаянсовыми погребальными приношениями, металлическими и алебастровыми сосудами, пеленами и различными мелочами, пока наконец не добрались до поворота коридора. В глаза бросились саркофаги, в таком количестве, что я был просто потрясен. Собравшись с чувствами, я обследовал их так тщательно, как мог это сделать при свете моего факела, и сразу же увидел, что в них покоятся царственные персоны… Их золотое покрытие и отполированные поверхности так ясно отражали мое взволнованное лицо, что казалось, будто бы я глядел в лица своих собственных предков… Я был настолько потрясен, что не понимал, явь это или сон. Опустившись на какой-то гроб, я машинально взглянул на крышку и отчетливо увидел имя фараона Сети I… в нескольких шагах от него в простом деревянном гробу лежал со скрещенными на груди руками сам Рамсес II, великий владыка древнего Египта…

Настя остановилась, прислушалась… – ей показалось, что кто-то еле слышно прошептал ей в самое ухо: «Читай! Читай дальше!» По ногам потянуло холодом… «Я сижу у окна, и поэтому так холодно», – подумала она.

…3 июня 1886 года в Булакском музее Гастоном Масперо были развернуты погребальные пелена. Лицо Рамсеса, гордое, с орлиным профилем …

«Что ж в самолете так холодно?» – поёжилась Настя.

…26 сентября 1976 года тело Рамсеса было вывезено во Францию для проведения срочной консервации тела фараона в Париже, в Музее Человека. Рамсес Великий покинул Египетский музей в Каире под охраной полка солдат, командовал которым генерал по имени… Рамсес! Пилот специально подготовленного военного самолета по просьбе египтологов, сопровождавших владыку «Обеих Земель», пролетел над пирамидами Гизы, около которых по приказу Рамсеса II был возведен храм солнечному божеству. На аэродроме во Франции царя Верхнего и Нижнего Египта встречали со всеми почестями, полагающимися правителю иностранного государства, несмотря на то, что правил он тысячи лет тому назад. Почетный эскорт по пути в Музей Человека проследовал через площадь Согласия, на которой возвышается обелиск, воздвигнутый когда-то Рамсесом перед Луксорским храмом.

Рамсес и его творение встретились вновь в Париже спустя несколько тысячелетий – это ли не парадокс истории?!»

Глава вторая
Красный цвет – цвет проклятия!

I

1965 год. 1мая. Асуан

– Смотри, Хамид, смотри! Вот оно наше детище – плотина! – С пафосом восклицал Сергей.

В ответ Хамид удрученно кивнул, он не мог отвести взгляда от клокочущей под ними воды.

С высоты плотины казалось, что обезумевший Нил стремится прорвать столь ненавистные для него бетонные оковы.

Великий Нил – «дар богов Египту» – бушуя и протестуя, вырываясь, оглушительно выпрастывал воды с высоты плотины и, пенясь, шумно разливался по долине.

– Ты говорил: Нил не покорить. А смотри, как мы его! А? Дух захватывает!

– Это не я говорил, это мудрость веков говорила, – задумчиво ответил Хамид.

Он все смотрел на воду, что с безумным рёвом бурлила под ними. В солнечных лучах брызги искрились ослепительно радужно, весело, но на сердце у Хамида было темно и скребли кошки. Он тихо сказал:

– Люди всегда пытались усмирить Нил, подчинить его себе, но это им не удавалось. И ещё неизвестно, как отразится на Египте наше вмешательство в его размеренную жизнь? Для меня же очевидно лишь одно: затопив эти земли, – и Хамид кивнул на огромное без конца и края водохранилище за его спиной, – мы уничтожили там тысячи и тысячи свидетельств Величайшей культуры. Бесценные реликвии погибли безвозвратно! Теперь стражниками древних тайн будут не пески, как раньше, а миллионы тонн воды.

– О, да ты философ! А разве мы не спасли всё, что можно было спасти?

– Что?! Что вы спасли?! – раздражённо огрызнулся Хамид. – Что спасли?

– Перенесли храм Абу-Симбел! Колоссы Рамсеса спасены!

– Перенесли! Спасены! Ты считаешь, это спасло их?!

В ответ Сергей лишь пожал плечами.

– Да, какая разница этим колоссам, где они проведут ещё лет так тысяч пять?! Что изменилось для них? – искренне удивился Сергей.

Сергей – невысокий, светловолосый, с большими голубыми глазами на добром курносом лице, – ведущий инженер стройки. Он настолько далёк от истории, насколько она, казалось бы, далека от технического прогресса. Хотя при подготовке к работе над плотиной ему пришлось столкнуться с рядом попыток древних египтян «усмирить» Нил. И надо сказать, это оказалось далеко не лишним, а особенно расчёты жрецов. Удивительно, но древние жрецы могли точно предсказывать силу и время ежегодного разлива Нила! Но это, как говорил поэт: «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой».

И для Сергея «преданья старины глубокой» были совершенно неинтересны, и, казалось, к нему никакого отношения не имела, ни история Союза, ни тем более история африканской страны.

Хамид же наоборот просто обожал все, что связано с историей древнего Египта. Обожал и гордился. Еще в школе он по книгам Шампольона выучился читать иероглифы, и теперь посвящал этому занятию всё свободное время. Где бы ни находился, где бы ни работал, он всюду исследовал местность – а вдруг здесь есть интересные надписи?

Когда-то Хамид мечтал, что обязательно станет археологом, и уже было собрался подать документы в археологическую экспедицию, но отец сказал ему тогда:

– Сын мой, посмотри на меня – я работаю в лавке древностей вот уже 50 лет, но так и не стал уважаемым человеком. Эти древности никому не приносят счастья, и на хорошую жизнь ими не заработать.

– Это потому что Вы, отец, продаете туристам поделки наших родственников, а не настоящие реликвии.

– Эх, сынок, наши подделки, я знаю, чисты, они не причинят никому вреда. А эти «настоящие реликвии» из усыпальниц – принадлежат им, умершим! И они охраняют их…

– Ну, вот опять Вы, отец, о проклятиях!

– Сынок, я стар, я хотел бы видеть тебя инженером, чтобы все уважали моего мальчика и обращались к нему с почтением!

Хамид не мог перечить отцу, поэтому уехал учиться в Советский Союз. Но даже став инженером, он не бросил свое увлечение – археологию.

II

…Помолчав, Хамид в сердцах, гневно произнес:

– Как что изменилось? Изменилось многое! Эти толщи воды поглотили пласт неизвестной, неизученной ранее истории! Понимаешь ты это?!

– Но ведь археологи подтвердили, что ничего ценного здесь уже нет, – удивляясь столь неуместной запальчивости, ответил Сергей.

Хамид резко повернулся к Сергею и, схватив его за обе руки, затряс, словно пытаясь проверить, хорошо ли они приделаны к этому тщедушному телу, и, брызжа слюной, перекрикивая рёв воды, закричал ему в лицо:

– Сергей! Сергей, ты не понимаешь! Сергей! Как ты не понимаешь!? – глаза его возбужденно сверкали, – Они могут говорить всё, что угодно, и оправдывать своё безразличие к моей Родине! К Египту! Безразличие к величайшему наследию! Да, Абу-Симбел спасли! Перенесли! Но ведь плановых раскопок здесь не было! И уже никогда не будет! Всё там так и останется, под водой! А в Египте каждый клочок земли таит в себе сотни, тысячи тайн! Непостижимые тайны цивилизации теперь покоятся там, под водой! Вы затопили их! Уничтожили! Понимаешь?!

– Понимаю…

– Уф, Алла, Бесмела, Рахмон, Рахим, – с надрывом забормотал Хамид молитву, призывая себя к терпению, – …Нет, ты ничего не понимаешь! Ничего не понимаешь! Любая самая малая надпись – это сокровище, разгадка чего-то великого, а иная ничем неприметная долина может быть древним городищем, как было с Амарной, городом – эпохой фараона Эхнатона. А ты: «ничего ценного»!

Сергей стоял, вытаращив на Хамида глаза, с каждой секундой поддаваясь силе и страсти его напора. Как бы ни был он далёк от истории, подобная речь не могла оставить его равнодушным. Почувствовав это, Хамид приутих и, загасив в глазах гневные искорки, сказал:

– Хочешь, я покажу тебе то, что не видел ещё ни один археолог, то, что я нашёл на этой, как они сказали, никчёмной и чистой уже от ценностей земле?

Его явно переполняло желание поделиться с кем-нибудь своим сокровищем, своим открытием.

– Да, – было ему ответом тихим и бесцветным. Скорее всего, это было просто вежливым согласием Сергея на столь восторженное приглашение, чем истинным желанием видеть какие-то там «сокровища».

– Тогда идём! – сказал Хамид. – Это недалеко. Думаю, к вечеру мы вернёмся. Возьми флягу с водой.

III

Солнце уже клонилось к закату, когда они на осликах добрались до невысоких на первый взгляд скалистых холмов. Хамид остановился.

– Теперь нам туда, – кивнул на небольшую с виду гору. – Склон хоть и пологий, но ослы не поднимутся. Оставим их здесь.

Он обмотал острый камень поводьями.

Сергей попытался проделать то же самое, но ничего не вышло. Ослик оказался на редкость прытким – совершенно не стоял на месте, брыкался и норовил укусить.

– Он кусается, – одернул руку Сергей.

– Ты его не привязывай.

– Да, как же! Пока я будут лазить с тобой по горам и холмикам, он просто-напросто уйдёт, и я домой – пешком?! Потом ещё платить за эту животинку хозяину. Ну, уж нет! Ой! Смотри, он опять чуть не укусил меня! – Сергей едва успел отдёрнуть руку от норовистого ослика. – Какой злющий осёл!

– Он играет, молодой, резвый, – улыбнулся Хамид, – никуда он не уйдёт, моя ослица – его мать. Идём.

– Ну, если мать, ну тогда, да! Точно не уйдет?

– Точно! Идем!

«Так, на восхождение уйдёт минут десять-двадцать», – прикинул Сергей, но, когда они начали подъём, буквально карабкаясь по скользящему склону, мнение его изменилось.

Такого «подвоха» Сергей не ожидал – скальная порода на вид такая прочная, оказалась хрупкая как стекло, при каждом шаге она звонко трескалась и скользила под ногами. В попытке хоть как-то удержаться на сползающей вниз породе, им пришлось встать на четвереньки, и так чуть ли не ползком подниматься вверх, раня себе руки и колени об острые края камня.

– Это щебень – отработка из шахты. Здесь во времена фараонов добывали бирюзу, а вот там дальше гранит. Видишь… как карьер…

– Хорош же этот гранит, если он такой хрупкий, то ли дело наш среднеазиатский, гранит так гранит! – проронил Сергей. – А горы? Какие у нас горы!

Все красоты мира не променял бы он сейчас за горы, утопающие в утренней лиловой дымке…

…В тех горах, в маленьком городке с красивым названием Червак, жила его любимая жена. Сейчас она была на восьмом месяце, и Сергей надеялся успеть вернуться в Узбекистан к рождению дочери. В отличие от всех мужчин, он очень хотел именно дочку: такую же красивую, как его любимая жена Белла. Он даже приготовил для малышки имя и назовёт он её Надя, Надежда, как воплощение его надежд на счастье и любовь.

И, вспомнив о доме, о жене, о ребёнке, Сергей улыбнулся своему счастью.

А Хамид всё карабкался и карабкался вверх, каким-то немыслимым образом удерживаясь на скользящем склоне и, не поворачиваясь, подгонял его:

– Давай! Давай, ну же… ещё чуть-чуть…

Почти час изнурительного подъема по сползающему вниз щебню и вот они достигли практически ровной площадки. Небольшая утоптанная поверхность, как тропка, но на ней можно было спокойно передохнуть, перевести дух, собраться с силами и дальше карабкаться вверх. К удивлению Сергея, Хамид остановился, и через минуту, стараясь не смотреть вниз, направился по тропке в сторону заходящего солнца, лишь буркнув ему:

– Давай за мной.

– Ага, – также пробурчал Сергей.

Поднявшись на тридцать-сорок метров, они лишь изменили угол зрения, но в пейзаже ничего не изменилось. Те же скалистые горы и всё в том же безжизненном сером цвете, а белесое безмерно высокое небо, точно смеялось над ними, своей вечной недосягаемостью. И такая стояла тишина(!) – ни птичка не свиснет, ни пчелка не прожужжит. Не слышно даже шороха травы. (Да и какой шорох травы, если кругом только каменистая пустыня).

– Всё как вымерло! Мертвая зона! – Сергея охватила тоска, и почему-то вновь нестерпимо захотелось увидеть родные горы, где каждая травинка так мила, где каждый камень необычайно красив. У него ласково, томно так защемило в груди. «Вот вам и ностальгия! А я хвастал, что не страдаю аристократизмом, да ещё посмеивался над бабушкой Александрой».

Однажды…

Или нет, всё по порядку.

У его жены родственников всего ничего: только бабушка Александра. «Бабушкой» назвать её было сложно – статная женщина с невероятно прямой спиной и королевской грацией. В комнате бабушки Александры в сафьяновой папке хранились несколько пожелтевших от времени фотографий – всё, что осталось от былого величия древнего рода. А то, что этот род когда-то был не последний в России, Сергей узнал совершенно случайно.

Однажды вечером, за чашечкой чая, бабушка Александра ненароком в разговоре обмолвилась:

– Князь Юсупов был такой озорник! Такая душка! То в барышню нарядится, то в своём доме, на Мойке…, соберёт нас всех, да, и давай озорничать…

Внезапно за столом воцарилась гнетущая тишина, шуршание крылышек стрекозы, бьющейся о стекло, казалось рокотом реактивного самолёта. У Сергея от подобных слов перехватило дыхания.

И хоть время репрессий давно прошло, и «Хрущёвская оттепель» вроде бы полностью развеяла весь ужас над головами «бывших», но оказаться за одним столом с человеком, когда-то приближенным ко двору, к царственному дому Романовых, было немыслимо! И тем более ему – сироте, все родные, которого погибли во время Второй Мировой войны, а уж если этот кто-то теперь оказывался ему ближайшим родственником, то это была просто фантастика!

Бабушка Александра, не ожидавшая от себя подобной болтливости на старости лет, вся скукожилась, сжалась и сразу стала походить на старенькую черепашку, которая забыла, как прятаться в панцирь.

Первая нашлась Белла. Она, положив руку Сергею на плечо, тихо проговорила:

– Мы никогда об этом не говорим, и это для нас тайна за семью печатями. Ты первый. После революции бабушка и дедушка бежали в Турцию. Долго скитались, жили в Египте, Афганистане. Дед был известный востоковед, но нигде не находил себе места. Его всегда тянуло на Родину – не получалось жить на чужбине. В тридцать восьмом году, после двадцати лет скитаний, удалось вернуться в Союз. Но возвращаться в Санкт-Петербург было слишком опасно, поэтому пришлось обосноваться в Ташкенте. А потом война и мой дед, и мой папа ушли защищать Родину, ведь в нашем роду никогда не было трусов, правда, бабушка?

Бабушка Александра к этому моменту немного уже оправилась от собственного шока и, затаив дыхание, с любовью смотрела на внучку.

– Oui, Ma Chérie, – ласково произнесла она, – да, моя дорогая, да!

– Ах, вот откуда это «Ma Chérie»! – радостно подпрыгнул Сергей, хлопнув в ладоши. – Я всегда чувствовал, что всё это неспроста. А еще, бабушка Александра, в ваших движениях есть что-то такое, что всегда удивляло меня – вы как-то не так двигаетесь…

– Деточка, можно сменить одёжи, но не спрятать то, что ты впитал с молоком матери. Хорошо, что мы жили в такой глуши, где русских-то было наперечёт, поэтому никому не бросался в глаза мой столь явный «аристократизм».

– Вот-вот, точно! Аристократизм!

Они проболтали всю ночь. Под утро Сергею уже казалось, что вся их жизнь, все их странствия по миру и мытарства пережиты им вместе с ними. Он физически ощущал их боль, горечь потерь, их страх перед ссылкой и даже физическим уничтожением.

Слушая ее, Сергей наивно спросил тогда постаревшую, высохшую от горя женщину, почему и зачем они вернулись в Союз?

Бывшая фрейлина, грустно улыбнувшись, просто сказала:

– Привыкаешь ко всему: к голоду, к холоду, к отсутствию элементарных вещей и приспосабливаешься жить на чужбине, но ностальгия никогда не оставит тебя, она не даст успокоиться русскому сердцу и будет тоской разъедать душу… И ты не мыслишь себя вдали от Родины!

Тогда он только мысленно усмехнулся, как ему показалось, сентиментальности старушки. А вот смотри ж, так долго держался, а когда осталось каких-то несколько дней до возвращения домой, и даже он – черствый сухарь – вкусил-таки этот горький напиток, имя которому «ностальгия».

– Ностальгия! – проговорил он волшебное слово, и, улыбаясь такому близкому счастью – возвращению на Родину и встрече с любимой, – пополз за Хамидом, стараясь уже ни о чём не думать.

IV

Медленно продвигались они вперёд. Вот едва заметная тропка расширилась и стала походить на площадку перед вырубленным в скале алтарем. Хамид выпрямился, подождал Сергея и показал на совершенно ровную стену.

– Я нашёл это совсем недавно.

– Что? – поправил сползшие очки Сергей.

– Смотри, как здесь всё интересно! Вроде, обычная скала, но если присмотреться, то бросается в глаза абсолютно гладкая поверхность камня, и вот эти бороздки… а? Как они тебе? Они рукотворны! Не веришь? Смотри вот сюда, внимательно! (Сергей пожал плечами, не находя пока ничего интересного!) Вот это меня насторожило! (Сергей недоумённо смотрел на друга.) Смотри, Сергей, смотри сюда, вот…

– Что?!

– Расщелина…

Не покажи Хамид эти почти невидимые бороздки, Сергей никогда и не заметил бы эту таинственную «расщелину», ради которой он разодрал себе руки в кровь! Она была настолько незначительна и так замаскирована естественным образом, что казалось, это всего лишь небольшое углубление в горной породе, и лишь заходящие лучи солнца, проникая сквозь расщелину вглубь пещеры, оттеняя шероховатость стен, указывали на пустоту, и на то, что там дальше что-то есть!

– Ты видишь, как странно располагается эта усыпальница.

– Усыпальница?!

– Да! Усыпальница, которая своими «вратами» выходит не на восток, навстречу восходящему солнцу, как было принято, а на запад!

– На запад!?

– На запад! И это удивительно!

– А откуда ты взял, что это усыпальница? Может, это всего лишь трещина в скальной породе, – произнёс Сергей, оглядывая всё вокруг и пытаясь заглянуть в расщелину, при этом оставаясь на месте, (сердце отчего-то заныло).

Хотя он не видел ничего необычного «Ну, скала! Ну, трещина в горной породе. И только! Стоило из-за этого плестись в такую даль, да ещё отказываться от праздничного ужина в честь открытия плотины (а еще на открытие плотины приехал Никита Хрущев – Сергею очень хотелось на него посмотреть). Эх, зря я потащился за Хамидом!» – раздосадовано думал Сергей.

Он уже злился на себя и на него. «Притащил меня сюда, заставил изодрать руки и колени, и всего лишь, чтобы полюбоваться какой-то дырой в скале».

Но Хамид, ничуть не обращая на его недовольный, обескураженный взгляд внимания, прикрывая ладонью рот, произнёс почему-то шепотом.

– Это усыпальница дочери Рамсеса!

– Что?!

– Это усыпальница дочери Рамсеса второго! Она разгневала своего отца, и он повелел сотворить усыпальницу так, чтобы она никогда не увидела восходящего солнца, чтобы ее душа никогда не возрадовалась бы и не обрела покой! Он повелел создать это так, чтобы дочь никогда бы не смогла войти в царство Осириса, а лишь мучилась бы от нестерпимого жара заходящего солнца, и чтобы оно обжигающими лучами, словно красными всполохами, раздирало и мучило бы её душу в вечности! Приказал сотворить её усыпальницу вдали от всех погребений, как изгоя, как ненавистного для всего сущего! Она проклята им! Она проклята своим отцом!!!

Сергею показалось, что его арабский друг сошел с ума. Заглянул ему в глаза. Нет, буйства нет! В них лишь жажда познания и какого-то священного трепета. «Трепет! Но перед кем или чем? – мелькнуло у Сергея, – Всё-таки как суеверны эти арабы! Придумывают какие-то ужасы и проклятия фараонов! Проклятия мумий! И блуждающие по мирам души». Но холодок по его спине всё же пробежал.

– Что ты такое говоришь? Какая дочь? Какой Рамсес?!

– Как какой? Тот самый, чей храм чуть не ушёл под воду из-за нашей плотины! Тот самый Рамсес Великий, что правил почти семьдесят лет! Тот, у которого было сто детей и тот, что впервые в истории человечества заключил мирный договор! Тот самый Рамсес, чьи колоссы ты видишь по всему Египту! – И вновь Хамид злился на Сергея за подобное пренебрежение к истории, к его любимой истории! – Когда вашей страны не было ещё и в помине, когда народы Европы прибывали в варварстве, на берегах Нила – того, что вы «укротили» – уже разыгрывались великие драмы! Люди жили, любили, умирали, боролись за счастье, за любовь, за место под солнцем. И возможно, их борьба не всегда была успешна. Эта усыпальница является подтверждением тех страстей, что когда-то бушевали здесь! А ты: «Воды Нила не обуздать». Человеческие страсти не обуздать! Они всегда были, есть и будут! Человеческая натура остаётся неизменной во все времена, пусть хоть всё изменится и чёрное станет белым, а белое станет чёрным, но человек не перестаёт любить и ненавидеть, он всегда идёт наперекор судьбе и желаниям окружающих, лишь бы быть рядом с любимым! И вот тебе доказательство моих слов – усыпальница отверженной молодой женщины, полюбившей…

Он указал на пещеру, а ошеломленный Сергей, казалось, одними губами прошептал:

– Откуда ты знаешь, что это молодая женщина?

– Так вот этот знак… – араб провел рукой по пыльному камню ладонью и только теперь изумленному взгляду Сергея предстал целый ряд почти стертых от времени знаков. Иероглифы были написаны красной краской. И были едва заметны.

– Ух, ты! Здорово! – Сергей обрадовался, как мальчишка, глаза его заблестели, наполнились восторгом, и таким, что скрыть это было невозможно. Да он и не пытался скрывать – всё это было так интересно! Действительно, интересно!

– Что там написано?!

Хамиду понравилась столь скорая перемена в друге, и он с радостью бросился делиться своими догадками.

– Во-первых, иероглифы написаны красным!

– И?

– Красный цвет – цвет проклятий!

– А…

– Вот этот знак – сидящая женщина – означает…, а… естественно, означает «женщину». А вот этот подобие вашей маковки церкви, «нефер» и говорит, что она была «красива». А этот знак читается: «кеми», и переводится, как «черный», но, как я понимаю, здесь он обозначает «Египет». Дальше идут несколько иероглифов, которых я пока не знаю, они раньше мне не встречались, но вот последние, – он задумался. – этот знак: «Бен», обозначает «дочь», а второй…, второй похож на слово «проклятие»! Этот обозначает иероглиф «отец» и картуш Рамсеса второго: «Усер-Маат-Ра». И мы почти можем прочитать: «Красавица… дочь… Кеми, то есть Египта…, или нет, как-то не так…. Дочь… Кеми – красавица… проклята отцом Рамсесом вторым!».

– Точно! Я знаю этот картуш, – вновь перебил его Сергей, обрадованный тем, что увидел знакомые знаки.

Хамид снисходительно улыбнулся, немного надо иметь ума, чтобы узнать картуш Рамсеса Великого – самый распространенный во всём Египте!

– А имя? Ее имя есть? – Сергей, поправляя очки, вглядывался в иероглифы, словно он мог что-то в них понять. – И что ты здесь видишь? Здесь же почти ничего не видно!

– Нет, имени нет! Или… смотри, ты прав, иероглифы нанесены так, что их фактически не видно, и я думаю, это сделано специально!

– Зачем?

– Видишь ли, Рамсес отправил свою дочь в царство Осириса без погребения, без имени, тайно, явно желая, чтобы она никогда не достигла бы полей Истины или, как они ещё говорили Дуата, и чтобы её душа вечно скиталась между мирами и страдала! Он проклял собственную дочь, а посему приготовил ей страшную смерть – оставив без имени и должных инструкций. Я не удивлюсь, если окажется, что она была замурована здесь живой!

– О боже, что бедняжка могла такое совершить, чтобы принять такую страшную смерть?

– Да, нет! Это я так просто сказал, для большего, так сказать, трагизма… Такого не могло бы быть! Но!.. Но она полюбила хабиру! – сказал Хамид, задумчиво проводя пальцем по иероглифам, еле видимым на камне. – Полюбила Хабиру! Еврея!

Когда он произнёс последнее слово, словно лёгкий вздох послышался у Сергея над самым его ухом, он оглянулся… Никого! Вопросительно посмотрел на Хамида – тот был спокоен и невозмутим.

«Показалось?! Наверное, ветер?!»

Сергей пробормотал:

– Там так и написано?

– Да! – чеканно произнес Хамид, и, тыкая в каждый иероглиф пальцем, чётко и жестко выговаривая каждую букву, словно теперь сам хотел ещё раз убедиться в том, что произошло здесь тысячелетия назад и самому уверовать в правильность такого поступка фараона.

– Полюбила еврея и была проклята Рамсесом и оставлена здесь на вечные муки!

К его интонации примешивалась национальная неприязнь арабов к евреям, а также арабский максимализм к любым неповиновениям родительской воле, да так, что последние слова звучали, как одобрение жестокого поступка разгневанного отца. Его слова откликались в звонких скалах и, устремляясь вниз на равнину, они рокотали, как воды Нила, и, бушуя и клокоча, несли только ненависть и презрение.

Сергей замер, его сердце сжималось в холодных тисках и с каждым произнесённым Хамидом словом, и с каждым вздохом ему становилось всё хуже и хуже, словно кто-то невидимый холодной рукой пытался порвать ту жизненную нить, что связывала его сердце с миром.

– Не кричи так! – прошептал он, одной рукой хватаясь за сердце, другой пытаясь остановить Хамида. – Подожди…

Но тот не слышал его, вскинул в обличительном жесте руку:

– Она проклята своим отцом!

– Подожди…

– Проклята отцом! – уже кричал Хамид, и эхо громогласно разносилось над горами, – Проклята! Проклята!

Что-то было зловещее и грозное во всем его облике.

А Сергею становилось все хуже и хуже. Лишь только, когда он с побелевшими губами, как рыба, хватая воздух и прижимая уже обе руки к груди, опустился на камни, только тогда Хамид обратил на него внимание.

– Дружище, тебе плохо?

– Холодно внутри, тяжело, сердце… – прошептал Сергей.

– А я хотел предложить тебе рискнуть попасть в пещеру. Одному как-то страшно… – поведя бровями, сказал Хамид. – ну, если ты не можешь, то…

– Нет, нет! Я немного посижу, отдохну, и мы попробуем войти туда, только ты не кричи так!

– Хорошо, посиди, отдохни, а я пока посмотрю, как бы сдвинуть этот камень…

Сергей смотрел на него со щемящим чувством в груди. Холод в сердце сменился обжигающей волной. Во всем этом было что-то завораживающее, мистическое и одновременно страшное. Почему-то перед глазами замелькали образы старинных замков, полных призраков и нечистой силы. «Да что это я совсем расклеился, как маленький! Всего лишь надпись… Глупая девчонка влюбилась, и что с того, не замуровывать же ее? Просто кто-то записал это, как сказку. Вот и все!» Но сердце слушать голос разума отказывалось и предательски ныло.

– Тебе легче? – внимательно посмотрел на него Хамид.

– Да, конечно, лучше… – пересиливая боль, бодрячком постарался ответить Сергей. – Давай попробуем войти.

V

Сергей тяжело поднялся, и они вместе навалились на камень, закрывающий вход в пещеру. Попытались сдвинуть его с места, но камень даже не дрогнул, хотя теперь было отчетливо видно – он рукотворен.

– Я понял! Это не просто камень. Это плита – опускной блок. Опустили сверху, преградив тем самым вход в усыпальницу.

– И что нам теперь делать?

– Не знаю… – потянул Хамид, встал на колени, рассматривая щель сантиметр за сантиметром. – Ну-ка, дай мне твои очки. Вот здесь есть небольшой зазор и сюда мы можем вставить лом и попытаться приподнять плиту. Нет. Думаю, ничего не получится, – сам себя поправил Хамид. – Плита очень тяжёлая. Придётся долбить. А это не день и не два…

– Но у нас ни лома, ни кувалды, – сказал Сергей, почесывая белёсые волосы, – вряд ли здесь поможет даже кувалда.

– Нужен тротил, – согласился Хамид, – иначе застрянем надолго.

– Возвращаемся? – с затаенным желанием как можно быстрей убраться подальше от пещеры, прошептал Сергей.

– Возвращаемся! – согласился Хамид, но тут же поспешил добавить, – А…, а завтра обязательно вернёмся! Ты готов приоткрыть занавес вечности и быть первым, кому она раскроет свои тайны?

Сергея от его слов почему-то бросило в озноб. Зачем мне твоя вечность? Мне бы домой успеть, подумал он, но слукавил и постарался так же весело, ответить:

– Да! Да! Конечно! Будет интересно! (Прозвучало вымученно, натянуто, неубедительно, правда, Хамид этого не заметил.)

– А вот теперь скажи. Все тайны Египта открыты?! И уже нечего искать на этой земле?!

Сергей не нашёлся, что сказать, и только развёл руками. Хамид принял его жест, как капитуляцию и, довольный собой и тем, что доказал-таки свою правоту, примирительно похлопал коллегу по плечу.

– Ладно, дружище, идём.

Спуск оказался ещё более сложным. Пока спускались, солнце ушло за линию горизонта, и египетская ночь мгновенно накрыла землю. Возвращались в кромешной тьме.

Хамид затянул унылую песню.

Сергей же думал о том, что Хамид и в самом деле прав.

Там за плотиной, в толщах воды, погибли великие тайны, те, что уже никогда не откроются людям. Но он так же был убеждён – плотина необходима тем, кто сегодня живёт на этой земле. А тогда как найти компромисс? Компромисс между сегодняшним днём с его потребностями и днём вчерашним с сокровищами и тайнами древних цивилизаций?

А, возможно, в этой пещере, завтра, они найдут несметные сокровища, подобные тем, что были найдены в гробнице Тутанхамона, или, возможно, они наткнуться на то, что изменит их жизни?… Возможно!

Ослик резво семенил тоненькими ножками, покачивая засыпающего седока…

Глава Третья
Следы атлантов

I

1912 год, Париж, Сорбонна

Зал гудел. Слышались смешки, едкие выпады, выкрики:

– Фальсификация!

– Подтасовка фактов!

– Всё подстроили!

– Нет доказательств!

– У Вас нет доказательств!

За кафедрой молодой ученый бледнеет на глазах, на лбу испарина, в руках пожелтевшие листы. Он потрясает ими и пытается, всё еще пытается докричаться до ученого совета и доказать им свою правоту, донести до них свою, именно, свою истину.

– Есть! Есть доказательства и вот они! – парировал Пауль Шлиман. Он неестественно бледен, но настроен решительно, – Это документы моего деда – Генриха Шлимана! Они являются неопровержимыми доказательствами. И я …

– Да ваш дед не отличался правдивостью! – выкрикнул, а вернее по-стариковски тускло проскрипел ученый муж, сухонький, чопорный, весь аккуратненький (с усиками и острой бородкой, которая, тряслась при каждом слове), лицо его было перекошено от злости. – Ваш дед все носился со своей Троей и золотом Приама. А была ли это та самая Троя? И не сам ли он заложил клад, им затем найденный?! А? Ведь свидетелей не было! А теперь вы нам подсовываете какие-то бумажонки и хотите сказать, что он нашел Атлантиду!

– Да, ваш дед просто использовал фантастические сказки Платона… – подхватывает уже другой светила.

– Вы сфабриковали… – послышалось с задних рядов амфитеатра.

Среди общего нежелания принять новое открытие Пауля Шлимана слышны и другие настороженные и пытливые восклицания:

– Дайте сказать ему!

– Пусть скажет!

– Доказательства!

– Покажите, что там у вас есть…

– Дайте ему сказать…

Пауль Шлиман, выждав немного и поправив пенсне, торжественно зачитал:

– В 1890 году в Неаполе мой дед, Генрих Шлиман, за несколько дней до своей кончины передал своим друзьям запечатанный конверт. Надпись на нём гласила: «Разрешается вскрыть только тому из членов семьи, который поклянется, что посвятит свою жизнь упомянутым здесь поискам»…

– И каким же это поискам? – съехидничал злостный старикашка, – уж не Атлантиду ли будем искать? Хе-хе-хе.

Шлиман выдержал паузу и, даже не удостоив взглядом старца, продолжал:

– За час до кончины дед онемел, поэтому он взглядом указал моему отцу на лист бумаги на столе, на котором его рукой было написано: «Секретное примечание к запечатанному конверту. Ты должен разбить вазу с головой совы, рассмотри ее содержимое. Оно касается Атлантиды. Веди раскопки в восточной части храма в Саисе и на кладбище Шанука. Это важно. Найдешь доказательства, подтверждающие мою теорию. – Шлиман обвел притихшую аудиторию и торжественно закончил, – Приближается ночь, прощай!»

Какое-то время царила тишина, казалось, всех собравшихся потрясла последняя воля Генриха Шлимана – подарить миру ещё одно Великое Открытие.

И, казалось, в умах ученых предсмертные слова Шлимана именно сейчас занимают должное место.

Но нет!

Это была лишь недолгая пауза. Ученые мужи какое-то время обдумывали услышанное, сопоставляли каждый для себя известные для них факты. Благоговейное молчание и задумчивые лица ученых – всё это длилось лишь несколько мгновений, и зря Пауль Шлиман гордо и победоносно взирал на них с кафедры, зря ему уже мелькал призрачный лавровый венок, не прошло и минуты, как новая волна ученого негодования и недоверия обрушилась на него:

– Ах, как трогательно! «Приближается ночь! Прощай!» Что-то я не помню за Шлиманом такой сентиментальности! Сами, должно быть, придумали… – проскрипел всё тот же неугомонный старикан.

– И какие же доказательства, если не секрет, вы нашли? – доносились язвительные выкрики.

– Покажите…

– Продолжайте… – эхом отзывалось с задних рядов.

Шлиман вновь поправив пенсне, обвел затихающие ряды взглядом и продолжил:

– Мой дед…

– Ваш дед – фальсификатор!

– Мой дед велел передать это письмо на хранение в один из банков. Так как мой отец не любил археологию и был далёк от неё, а я на то время был ещё слишком мал, поэтому письмо все эти годы пролежало в банке. Но сколько я себя помню, отец всегда говорил мне, что я, возможно, именно тот, кто продолжит дело деда, и я действительно мечтал когда-нибудь открыть своими руками… и прочесть эти строки…

– Ах, как трогательно!

– …Но для того, чтобы завещание могло вступить в силу, я должен был доказать, что готов посвятить свою жизнь археологии и Атлантиде. Я несколько лет учился в России, Германии и на Востоке, учился у вас, уважаемые коллеги, изучал ваши труды, – он сделал заметную паузу и настойчиво посмотрел на старика, который в свою очередь благосклонно склонил голову (хоть этот Шлиман и выскочка, но старику польстило – его вспомнили). – И многому научился у вас. Многое познал, но до сих пор не могу сказать, что хоть на шаг приблизился к тем тайнам, что постиг мой дед…

Не успел он закончить, как старик зашелся скрипучим, похожим на скрип телеги на пыльной дороге в Арли, голосом.

– Мы знаем! – скрипел он, – Знаем! Он подложил золото в клад царя Приама! Ведь, что ему каких-то там тринадцать килограммов презренного металла? Он же на спекуляции в Америке нажил капитал, так что ему золото… Славы ему захотелось! Что есть золото в сравнении со Славой? Ничто! Вот оно зло-то, где зарыто… Славы хотел Шлиман!

Старик продолжал шипеть, но его уже никто не слышал, взгляды всех были обращены на кафедру, где внук знаменитого археолога достал из конверта бумаги.

– В 1906 году мне исполнился 21 год. Тогда я наивно полагал, что уже достаточно сведущ в вопросах археологии, и мне не терпелось вскрыть этот таинственный конверт. С замиранием сердца я произнес клятву, что готов посвятить свою жизнь тайне погибшей Атлантиды. Я дал клятву и сорвал печать…

Он вновь многозначительным взглядом обвел аудиторию.

Царило гробовое молчание. Все замерли, затаив дыхание, внимая голосу Шлимана, как гласу пророка. Даже неугомонный ученый муж перестал скрипеть и злостно шипеть – его старческая шейка вытянулась вперед, бородка нервно тряслась, – он весь напрягся в ожидании.

– В конверте моего деда находились снимки и многие документы. Вот содержание одного из них: «Я пришел к выводу, что Атлантида была не только крупным материком между Америкой и западной Африкой и Европой, но и колыбелью нашей культуры. Специалисты уже достаточно спорили по этому поводу. Они придерживаются мнения, что предания об Атлантиде – это просто выдумка, построенная на основе отрывочных сведений о всемирном потопе до Рождества Христова».

– Придерживались и будем придерживаться! И нас не обмануть! – потряс старец сухоньким кулачком.

Шлиман не обратил внимания и на этот выпад.

– «Другие же считают их историческим фактом, однако не имеют возможности доказать это. В прилагаемых материалах содержатся документы, записи исследований, а также различные доказательства, которые, следует учитывать». Дальше дед просит продолжать его исследования, использовать все факты и материалы и не замалчивать, не держать в секрете его открытие. А также он оставляет энную сумму во Французском банке на предъявителя данной расписки. И письмо заканчивается словами «Пусть Всемогущий благословит это важное дело! Ваш Генрих Шлиман. – Пауль торжественно замолчал, театрально склонив голову. Но, не давая ученым мужам начать новую волну прений, продолжил цитировать документы дальше. – Во время раскопок в 1873 году на развалинах Трои, когда мне посчастливилось во втором слое наткнуться на «золото Приама».

И тут ученый старик вновь встрепенулся, выкрикнул:

– Да! да, да как же наткнуться на золото Приама! Подложил его в раскоп сам!

Пауль не слышал его…

– «…То нашел в нем необычного вида бронзовую вазу».

И вновь «старикашка» съехидничал и всплеснул руками:

– Ах, скажите на милость, а что ж он раньше-то об этой вазе не упоминал? Про золото трубил, а про «редкую» вазу, про такое сокровище столько лет ни-ни!

Но его едкость и глумливый тон, и, возможно, уместное негодование потонули в пылкой речи Шлимана. Он, не замечая учёного мужа с его нападками, шел к своей цели – доказать.

– «В вазе находились глиняные черепки, мелкие золотые изделия, монеты и предметы из окаменелых костей. На некоторых из них, как и на бронзовой вазе были выведены иероглифы «От царя Хроноса из Атлантиды».

В зале вновь послышались едкие выпады.

– Может это кости доисторического пращура Хроноса?!

– О, да! Ха-ха!

– Нет! Это сам Хронос кости свои передал Шлиману в знак благодарности на хранение! – хихикнул кто-то в зале.

– В следующем документе дед указывает на то, что такие же глиняные черепки и такие же предметы из окаменелых костей и точно такую же монетку из необычного сплава (возможно, это и есть тот самый легендарный материал – орихалк), привезенной из Америки он нашел в коллекции Лувра в 1883 году!

– Ого, куда хватил!

– Подтасовка!!!

– Он лжет!

– Нет в Лувре этого!..

– А также дед расшифровывает содержание древнеегипетского папируса, что хранится сейчас в Эрмитаже: «На протяжении тьмы веков нами правили боги, а потом нами стали править фараоны». И вы не сможете не заметить поразительного сходства в мифологиях… Есть множество доказательств того, что Атланты посещали и древний Египет, и Америку, так как сходство в культурных слоях очевидны! Строительство пирамид… Поклонение солнцу, как главному божеству… Сходство погребальных обрядов! И оно разительное! Мумифицирование… Посмертные маски… И вот, кстати, дед оставил посмертную маску, найденную им в Трое из янтаря…

– Янтаря!?

– В Трое?! Янтарь!

– Ещё скажите янтарь в Египте… ха-ха…

– Ха-ха…

Зал загудел. На верхних рядах недобро гоготали и свистели студенты, светила науки закисли глумливым хохотом. И подхваченный едкими выкриками смех, как волна, разливался по аудитории и с каждой секундой становился всё оглушительней.

Остро, нервно Пауль всматривался в лица коллег, пытаясь найти хотя бы одни сочувствующие и понимающие его глаза, пытаясь найти хотя бы одного сторонника, но в аудитории стоял уже гомерический хохот. Пунцовые пятна покрыли его лицо, он трясущимися руками сгрёб с кафедры бумаги и бросился прочь, выкрикивая на ходу:

– Я докажу Вам! Я всем докажу!

Он бежал по мокрым октябрьским Парижским улицам, без шляпы и пальто, прижимал растерзанные страницы к груди и шептал:

– Докажу! Я им докажу! Была Атлантида! Я всем докажу! Докажу!

II

1985 год. 4 июля

– Настена, проснись! Пристегни ремень – идем на посадку. Ой, смотри! Пирамиды!

– Какие пирамиды? – Настя, сонная, глянула в иллюминатор и чуть ли не подпрыгнула. – Ого!!

Там, внизу, красовалась верхушка пирамиды Хеопса, а рядом ещё две.

Самолет качнул крылом – словно отдавая честь этим хранителям вечности.

– Точно стражи пустыни.

– Огромные!

– Даже и не верится, что их создали люди!

– Но как? Как такое возможно?!

– Вот именно, как?! – Настя многозначительно подняла брови и, вновь посмотрев на пирамиды, задумчиво прошептала, – А может и впрямь…?

– О, да! – скептически передернула Аня, – Ещё скажи, инопланетная цивилизация… инопланетяне прилетели – сделали!

– Нет, я подумала о другом…

– Знаю, знаю, у тебя всегда: если не инопланетяне, то Атланты! Чушь!

Настя не успела ответить. Лёгкий вздох заставил их обернуться. Сосед будто зябко поёжился, но глаза не открыл.

– Да, толкни его…, уже посадка, пусть хоть ремень пристегнет.

– Нет, не хочу, боюсь! Пусть спит. У него такой взгляд тяжелый… бр-р-р…

– В самом деле, жутковатый тип. Кажется, твоя книга врёт, – Настя многозначительно кивнула в сторону спящего, – этот субчик, скорее всего, был разбойником с большой дороги, а не милой женщиной.

– Или адептом какой-нибудь тайной секты женоненавистников!

Мужчина, не открывая глаз, злобно хмыкнул.

– Ой, – Аня поднесла к губам пальцы и втянула голову в плечи, – он не спит!

Девчонки притихли и уже до посадки самолета сидели, как мышки, тихо-тихо.

III

Веселой, пёстрою толпой туристы растекались по таможенному терминалу. Бойко заполняли декларации, стремясь как можно быстрей пройти все необходимые формальности.

Уставший от однообразия офицер, не поднимая головы, брал один паспорт за другим, цепким взглядом окидывал услужливо подставленное в стеклянную раму лицо и ставил печати. Всё как обычно. От монотонной, скучной работы он даже позёвывал…

– Имя? Фамилия? Цель поездки? – уточняет он, вглядываясь в фото очередного туриста, медленно поднимает глаза, чтобы сверить паспорт с оригиналом.

«Оригинал» бойко, диссонируя с настроением офицера, отвечает:

– Анна Сопина, – и премило улыбнувшись, самым ласковым голоском добавила, – туризм.

Цель поездки, конечно же, другая – они пишут работы по истории древнего Египта. Правда, тема их диссертаций хоть и одна: «Фараон Исхода», да вот только персоналии в ней разные. По ее версии, фараоном Исхода был Эхнатон – правитель восемнадцатой династии, отменивший всех богов и поклонявшийся единому богу – Атону. А, по мнению Насти, исход евреев из Египта пришелся на правление Рамсеса II. Тема сложная, спорная, требующая как больших знаний, так и неопровержимых доказательств. Поэтому, когда им предложили поехать по студенческому обмену в Египет и самим на месте попробовать разобраться в исторических коллизиях, они, конечно же, с радостью согласились.

Но этому офицеру знать кто они и что, – необязательно. Зачем усложнять?

Поэтому просто – туризм.

Лицо офицера осталось безучастно к искоркам в глазах Анны и ее любезной улыбке. Он поставил штамп, без эмоций протянул ей паспорт и уже следующему в очереди, сухо сказал:

– Имя? Фамилия? Цель поездки? – нехотя поднял глаза и…

…Настя весело подставила для опознания своё очаровательное личико. Большие тёмные глаза с поволокой, взгляд живой, открытый, лучистый и приятная доброжелательная улыбка. Белая рубашка с коротким рукавом, спортивная сумка через плечо. Девушка, как девушка, лишь одно – нефритовый медальон на её груди…

Наполненный тёплым светом нефрит, едва прикрывал собой небольшую пластиночку серебристого металла. На нём знаки! Они почти стерты, но для него…

Для него – они священны! Их он узнает из миллиона!

Офицер замер, не в силах отвести от медальона мгновенно изменившегося взгляда.

А Настя, считая необычно пристальный взгляд издержками таможенной проверки, спокойно произнесла:

– Анастасия Панасенко. Цель поездки – туризм, – непосредственно улыбнулась, добавила, – Мечта всей жизни – посетить Египет!

Как зомби, не отрывая взгляд от медальона, офицер поставил штамп, протянул паспорт, криво улыбнулся через усы нижней губой, проводил взглядом до дверей, где девушек встречал представитель, поднял телефонную трубку и, прикрывая её рукой, будто боялся, что его смогут услышать и понять кто-либо из туристов, торопливо зашептал…

IV

Каир. 1985. Отель «Нил-Хилтон»

– Анечка, ты не находишь, что для простых аспиранток это уж слишком шикарный номер?

В ответ Аня безразлично пожала плечами.

– Подумаешь, не мы же платим. Может для них простые советские аспирантки ценней королевских персон.

– Вот-вот!

Настя невольно улыбнулась. Вообще-то, ей было весело – Египет, Каир, пирамиды – все, как в сказочном сне! Подошла к окну, резким движением красивых рук распахнула тяжелые шторы, открыла окно. И сразу в комнату ворвался шум города, а следом и его запахи.

Два огромных окна гостиничного номера выходили на набережную Нила. Сегодня, обрамленная в гранит, великая река была все так же неспешна, как и тысячелетия назад.

Настя вдохнула полной грудью. Какой приятный запах от реки! Зажмурилась, вдохнула еще глубже…

Волшебное чувство причастности наполняло ее с каждым вздохом – всё казалось близким, знакомым: запах воды, запах города, запах пыльных улиц. Всё знакомо! Это приятно бередило ей душу, и непонятной сладостной волной отзывалось в сердце.

– Удивительно как хорошо! Так бы стояла и стояла…

– Настёна, закрой окно. Жарко! – зло буркнула Аня. Ее совсем не радовали красоты пыльного города. И даже начала раздражать Настина восторженность, которая всю дорогу от аэропорта до гостиницы, завидев очередную древность, чуть ли не вываливалась из окна машины.

– Закрой, – настойчиво повторила она, развешивая вещи в шкаф.

Настя послушно закрыла окно, даже шторы задернула, присела на край пуфика.

– Смотри, там за окном кипит новая жизнь, но она так далека от той, с которой мы привыкли ассоциировать Египет, – пирамиды, сфинксы, фараоны, Рамсес второй…

– Ну, это только для тебя Рамсес важен, – резко перебила ее Аня, – для меня же более значим Эхнатон.

– Но согласись, многие даже и понятия об Эхнатоне не имеют, а вот Рамсеса знают все. Правда, носящих это имя было одиннадцать! Но лишь он один – Рамсес второй – имеет такое гордое имя – Рамсес Великий. Почему?

– Повторение – основной принцип рекламы, – Рамсес многочисленно повторял свое имя, восхваляя тем самым себя в надписях, в храмах, колоссах, и вот результат – мы знаем только его, а всех остальных как бы и не было!

– Но! Ты же не будешь отрицать, что он был отличным воином!? – вдруг вспыхнула Настя, – и он был первый, кто в истории человечества заключил мирный договор!

– Ага, плюс недюжие бахвальство, – резко парировала Аня, – он, мол, сам своей персоной разгромил хеттов при Кадеше – один со сверкающим мечом бросился в бой! Еще скажи, что боги или кто там еще, инопланетные существа или атланты, да, и бог весть кто, наделили его нечеловеческой силой, да такой, что Рамсес сам, один, всех хеттов разгромил?

– И скажу…

– Скажи, скажи. Не забудь добавить, что этот эпизод для Египта не был столь победным! Но историю можно попросту немного описать не так, как было на самом деле, что-то умолчать, а что-то восхвалять… И вот результат: Рамсес второй – «Ярчайшая фигура в анналах истории». Не так ли, Настя?

Настя не успела ответить, как в комнату постучали. Аня метнулась.

– Открывай, я в душ…

Настя направилась к двери, невольно радуясь внезапному избавителю – спор добром не закончился бы – обязательно поссорились.

– Come in.

Открыла дверь. На пороге портье церемонно склонился в поклоне – на серебряном подносе золотистая карточка.

Она нерешительно взяла карточку, словно это был золотой ключик от потайной двери, ведущую в сказочную страну.

– Визитная карточка отеля…, ключ? – спросила она, доставая из кармана рубашки египетский фунтик, положила на поднос.

По всем правилам этикета, портье с благодарной улыбкой должен был удалиться, но он оставался стоять на месте, пристально вглядываясь в Настю. Он словно впился в неё глазами, словно что-то искал на её теле…

– Ну, что ещё? – сказала она обескураженная подобной наглостью, – денег не дам, хватит. У самой, знаете ли, денег немного. I am a student. Да, иди уже…

Портье не шелохнулся. Маленькие чёрные глазки буквально буравили ее, она видела, чувствовала, что он смотрит как сквозь нее. «Может у меня чересчур откровенно расстёгнута рубашка… и надо застегнуть?» Невольно поправила ворот, застёгивая верхнюю пуговку.

Острый, цепкий взгляд портье тут же переместился ей на лицо.

– Желательно ценности (на этом слове он как-то опять скользнул глазами вроде как по Настиной груди), украшения и деньги оставлять в отеле. На первом этаже имеется сейф. В городе много ворья. – Произнёс он на великолепном русском.

– Спасибо за совет, – она улыбнулась, – а откуда такое знание языка?

– Учился в Москве.

– А… – потянула, – а как попали в Москву?

Ответа не последовало. Но он продолжал всматриваться в нее по-кошачьи цепким взглядом, даже чуть подался вперед, к ней…

Молчание затягивалось – Настя не решалась, закрыть дверь (или не могла – она, словно кролик онемела под его немигающим, как у удава взглядом) Вдруг тишину разорвали душераздирающие вопли – Аня, перекрикивая шум воды, запела явно что-то очень сердечное (она пела, как поют «талантливые» люди без голоса и слуха).

Портье вздрогнул, резко повернулся и стремительно пошел по узкому коридору.

Настя удивленно смотрела ему вслед.

Не желает отвечать?! Да и Бог с ним! – но неприятный холодок пробежал по ее спине – что-то больно кольнуло и насторожило…

…Тряхнув головой, отгоняя неприятное, Настя заглянула в ванную. Аня, подставив лицо свежим струйкам воды, блаженствовала.

– Нам здесь золотой ключик в новую жизнь принесли.

– Что? – не расслышала Аня.

– Да пришел портье, принёс вот… – и Настя покрутила карточкой. – Ну что, идём гулять по городу?

– Знаешь, мне не хочется… там так жарко! Я устала от перелета…

– Ты же, как сурок, дрыхла в самолете!

– Ну, дрыхла – не дрыхла, а устала. Может, ты сама пойдешь?

– А пирамиды?!

– Я их уже видела, пролетала над ними, если помнишь, и вон из окна их видно… стоят эдакие дурищи, – она ткнула куда-то пальцем. – Ты же всё равно пойдёшь в музей и будешь зависать по часу у каждого экспоната, и читать подряд все этикетки, так?

– Так.

– Ну, тогда иди сегодня одна, насмотрись на свои «ценности» без меня, начитайся, насмотрись, а завтра будешь моим гидом по музею. Тебе хорошо и мне полезно.

– Ладно, уговорила. Но обещай слушать внимательно или хотя бы делать вид, что слушаешь!

– Угу, – Аня зажмурилась под острыми струйками воды…

От воды приятно веяло свежестью.

– Ты заметила, вода не пахнет хлоркой.

– Угу…

Настя постояла ещё, посмотрела на льющуюся воду, на подругу, и, решив, что идти сегодня одной – даже лучше, вышла. «В самом деле, с Аней сложней, тем более у нас разные интересы, Аня только будет мешать своими глупейшими выводами и постоянным: «Давай быстрей. Пойдем отсюда. Хочу в душ. Хочу искупаться». Наверное, Аня в прошлой жизни была рыбой или косаткой.

– Ладно, косатка, пойду без тебя.

Настя перекинула через плечо рюкзачок, на ходу подобрала непослушные волосы в пышный хвост, вышла из номера, и, мелодично постукивая каблучками, быстренько сбежала по мраморным ступеням вниз. Для Насти «быстро» – это на доли мгновений ускорить шаг. Ее походка – плавная, неспешная, но это не леность, граничащая с мышечной слабостью, нет, напротив, в каждом движении внутренняя затаённая сила, как сила пантеры перед прыжком. Где бы Настя ни появлялась, она всюду привлекала к себе внимание именно грациозностью движений, заставляя абсолютно всех чуть дольше задерживать на ней взгляд и необычной степенностью, статностью, и непринужденной грацией.

Но самое удивительное, что Настя была, как в капсуле с непрозрачными стеклами, в которой она никого и ничего не замечала. Аня, наоборот, даже пробегая, успевала заметить всё: и что где продают, и кто во что одет, и даже какие изменения произошли на лице сторожа у магазина за долгую ночную службу. И сейчас Аня уж точно приметила бы тех, кто острыми взглядами проводил Настю до дверей отеля и то, как отбросив газету в сторону, следом за ней устремился мужчина, словно ждал именно её появления. Аня непременно отметила, что это был никто иной, как их «самолетный сосед»!

Настя торопилась в музей – и никого и ничего не заметила!

V

Каирский музей, как огромный улей гудел разноязычьем.

Ещё ни разу в жизни Насте не приходилось бывать в таком шумном и многоликом музее!

Смирненькие японцы в белых костюмчиках семенили аккуратными группками, останавливались все разом, внимательно слушали гида, как по команде – бурно восхищались, а затем также послушно, но уже без эмоции на фарфоровых личиках семенили дальше.

Туристы с Туманного Альбиона, – настоящие «ценители древностей», – заложив руки за спину и задрав квадратные подбородки, надменно вышагивали по музейным залам. В их высокомерной поступи и выражении полного безразличия читалось некое пренебрежение – ведь Египет несколько лет был под протекторатом Великобритании. «Красиво! Величественно! Но всё это благодаря нам! Что бы вы без Бритов делали, что нашли? Ну, а это ещё что? Ах, да сокровища Тутанхамона! Миленько, миленько! Вот их без нас, англичан, и Лорда Карнарвона вы бы точно не нашли!»

Американцы, дружно двигая челюстями, без всякого любопытства взирали на сокровища древних Египтян, в глазах читалось одно желание для всех: где бы перекусить? От вожделенных мыслей о еде их смог отвлечь лишь единственный музейный экспонат – небольшой высохший от времени кожаный мешочек из кишки быка. Женщины жеманно захихикали, заулыбались, мужчины загоготали, мысленно примеряя диковинку – хитроумное изобретение древних египтян.

Итальянцы шумно и восторженно сыпали:

– Белиссимо! Дона – Белиссимо! Белиссимо!

Вот только было не понятно, к кому относилась их восторженность: к великолепным статуям царицы Хатшепсут или к Насте, что, не замечая их экзальтированные возгласы, подобно сомнамбуле двигалась по залам музея.

Конечно, сокровищ в Каирском музее много, но для мужчин нет ничего более ценного, чем пара стройных женских ножек, точеной фигурки да хорошенького личика. Ни один истинный мужчина не упустит возможности проводить долгим оценивающим взглядом новый, но такой важный для него экспонат как живую красавицу.

Вот мужчина всецело поглощен изучением золота Тутанхамона, но рядом с ним прошла Настя. И он, конечно же, её «не заметил»! Он лишь окинул миловидную девушку беглым взглядом. Посмотрел на неё как бы с ленцой, как на отвлекающую деталь обстановки в столь важную минуту его жизни, задержал на ней взгляд всего лишь на доли секунды и вновь устремил пытливый взор к величественным сокровищам древних. Ведь он сейчас соприкасается с вечностью, он изучает золото самого Тутанхамона! И его не стоит отвлекать! И никому он не позволит отвлечь себя! Он – homo sapiens! Человек разумный! Он весь в созерцании и познании величайших сокровищ древнего фараона.

Но! (Здесь улыбнется каждая женщина) Эх, мужчины! Видели бы вы в такие «великие мгновения» свои лица, когда вы заняты сокровищами Тутанхамона, а рядом с вами оказывается юная красавица! О, для вас уже и нет его сокровищ! Конечно, их не то, чтобы вовсе не существует, попросту они как бы становятся незначительны, несущественны, и уже не бередят так душу, когда рядом находится женщина из плоти и крови. И взгляд ваш беглый, мельком, и даже можно сказать по-воровски острый – за доли секунды выхватит и её чарующую красоту, и блеск глаз, и нежность кожи из множества золотых сокровищ. Вы, даже не задерживая на ней взгляда, увидите её всю и как под лучами собственного рентгена, заметите и глубокий внутренний мир красавицы, и даже прочувствуете её легчайшее сердцебиение, что бьется как бы в унисон с вашим сердцем. Вам достаточно мимолетного взгляда, чтобы всецело насладиться красотой «этого сокровища», и понять, что нет ничего в мире прекрасней, чем эта девушка. А Тутанхамон? А его сокровища?

Но ведь, Тутанхамон тоже был мужчина, и также любил и ценил истинную красоту – красоту женщины, правда, всего каких – то три тысячи лет назад. А вот теперь ваш черед – оценивать красавиц.

Не так ли? Так!

Настя шла по залам музея, чувствуя на себе восторженные взгляды, правда, ей было не до них. В Каирском музее – в святая святых для египтолога – нет места мелким человеческим страстям. Здесь всё глобальней! Здесь витает особый дух – дух Вечности!

Да, вообще-то Настя привыкла к вниманию мужчин, и не придавала этому большого значения, потому что была красивой, даже можно сказать, необычно красивой. Удивительный бархат кожи, нежнейший румянец, безукоризненно очерченная линия губ, глаза – большие тёмные, обрамленные невероятно длинными ресницами. И взгляд! У неё поистине был магический взгляд – достаточно было кому-то встретиться с ней глазами, и он буквально тонул в нежном обволакивающем свете, идущем из глубин её души.

Но любую восторженность Настя принимала совершенно спокойно, словно это все относилось не к ней, лишь от острых женских взоров, что ревниво скользили за ней, её бросало в дрожь. В них она чувствовала некую враждебность и неприязнь, и потому интуитивно выше поднимала голову. Ей было легче ограждать себя неприступностью, чем каждый раз испытывать этот неприятный холодок от женских колких, пронизывающих ее насквозь взглядов.

Но именно женщины частенько провожая ее взглядом, восклицали:

– Какая непринуждённая грация! Как держит голову! В этой девочке чувствуется порода!

Слыша это, Настя мысленно улыбалась:

– Да, уж, как же! Откуда во мне детдомовской девчонке, без роду и племени, взяться даровитой грации? Порода!? Ага! Да вот только какая?

Если раньше не придавала значения собственной персоне, то сейчас, в музее, и тем более. Здесь она буквально растворилась в великолепии настоящих сокровищ!

Хотя, вероятно, ее интерес отличался от обычного туристического, и в значение слов «ценности» или «сокровища» она вкладывала немного иной смысл. Так, золото Тутанхамона для нее истинным сокровищем не являлось. Да – золото, да – бесценно, да – прекрасный образчик красоты и мастерства древних мастеров, но кроме картушей с именем Тутанхамона и его жены Анхесенамон нет ни одного исторического документа, ни одного папируса, что мог бы пролить свет на время царствования самого Тутанхамона. Для Насти «сокровищем» в музее было всё, кроме золота как Тутанхамона, так и всего прочего.

Но, как над священными реликвиями, она замирала от восторга над папирусами и глиняными черепками, над алебастровыми вазами и медными тарелочками, над гранитными саркофагами и деревянными канопами.

В музее время, в прямом понимании, для нее перестало существовать, оно стало явственно, буквально осязаемо – время сыпалось, как в песочных часах, песчинка за песчинкой. Порой ей даже казалось, что она отчетливо слышит этот шорох песка (или шорох прошедших веков). И он – таинственный шорох – усилился, когда она подходила к залу с мумиями, словно засвистели мимо нее в бешеном вихре, пролетевшие над миром века…

Настя остановилась у высоких, почти в три метра в высоту, тёмных резных дверей с медными ручками. Женщина в хиджабе возникла перед ней так внезапно, что Настя вздрогнула, и робко протянула входной билетик в зал. Женщина, точно страж, преградив ей вход, и буквально просверлив Настю черными глазами, даже не глянув на протянутый билет, неожиданно, подобострастно склонилась, прошептала что– то на арабском языке, и тихонечко приоткрыла дверь.

«Как врата в загробный мир открыла!» – подумала Настя, проходя мимо нее в полутемный зал.

О, мумии – великолепные капсулы времени!

Раньше Насте казалось, что она обязательно почувствует чудовищную пропасть между собой и теми, кто жил тысячелетия назад. Но оказавшись здесь, где в стеклянных саркофагах ровными рядками, покоились мумии, испытала лишь острый приступ жалости к ним, к людям, жившим так далеко, и так близко (всего каких-то три – четыре тысячи лет назад)!

Она осторожно ступала среди саркофагов, всматривалась в них…, и щемящее чувство жалости наполняло ее. С каждым взглядом на очередную мумию ей становилось все тяжелей дышать. Глядя на эти иссушенные, потемневшие, со впалыми глазницами человеческие останки, ей вдруг захотелось пить, и необъяснимая жажда с каждой секундой все настойчивее заявляла о себе. Нестерпимо мучительная жажда! Жгучая, выжигающая все изнутри жажда! Казалось, что каждая клеточка тела иссыхает, сжимается, словно, глядя на мумии, Настя сама превращалась в нечто подобное. Настолько отчетливо чувствовалось, как тело иссыхает, сжимается, чернеет – плоть превращается в тлен, – что сердце заныло, задавило, а в голове застучала глухим молоточком пульсирующая кровь:

– Прочь от сюда, прочь…! Прочь…!

Она не прошла и половины зала, как резко повернулась и торопливо зашагала, почти побежала назад, к выходу.

– Прочь! Прочь!

Душил безотчетный страх. Старалась не смотреть на мумии, но, даже несмотря на них, видела всех и всё: и впалые глазницы на почерневших от времени лицах, и высохшие скрещенные на груди руки, что когда-то сжимали символы власти, видела и ногти на этих руках – большие…, желтые…

Вдруг совершенно случайно, (случайно ли?) взглядом наткнулась на стеклянный саркофаг, остановилась…, уставилась в него, и изумление холодной иглой кольнуло в сердце, словно мумия в нем была какая-то другая, особенная! С этой мумией явно что-то было не так! Мумия отличалась от остальных красотой и невероятным спокойствием. И вот именно это спокойствие на лице «уснувшего фараона» и поразило ее сейчас. Настя узнала эту мумию, но все равно взглядом скользнула по этикетке.

– «Фараон Сети I». Как он спокоен! Красив! Наверное, это самая красивая мумия! Посмотри, да он улыбается! Он улыбается тебе, – восторженно бормотала Настя. И неожиданно, как там, в самолете, внутренний голос тихонечко шепнул ей: «Взгляни на Рамсеса».

Она стремительно оглянулась на стоящий рядом стеклянный саркофаг, именно на тот, где покоился прах Рамсеса второго, как, если бы в эти доли секунды она знала, где он находится. И от неожиданности вздрогнула.

– Он!

Ее ударило как электрическим током.

– Рамсес!!!

Прижимая руки к груди, она застыла, не в силах справиться с непонятным для нее состоянием…, потом склонилась над ним низко-низко…, бровки в страдальческом взлете…, глаза наполнились слезами – ее давил безотчетный, душераздирающий приступ жалости к нему! Почему? Она этого не знала, но только еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться и не упасть рядом на колени!

Мумия Рамсеса II была торжественна, правда, не так красива, как Сети I – его отца, но всё же в ней было что-то, что заставило Настю почти прильнуть к стеклянному саркофагу. Горделивый профиль и царственное величие – Фараон знал – смерть лишь переход туда, где время не властно. И он спокоен – у него есть всё для дальней дороги по бесконечным мирам.

В ее сознании вдруг промелькнула странная мысль:

– Горделив он и безмятежен, но в его облике есть нечто неуловимое, беспокойное, будто что-то раздирало изнутри и надрывало ему душу в последние минуты его жизни.

Эта «случайная» мысль заставила Настю ещё больше склониться над саркофагом, так близко, насколько это было возможно.

Разглядывая мумию, она вдруг уловила движение тени, что было прошла мимо, вернулась и остановилась рядом. От неожиданности Настя вздрогнула, выпрямилась, и, думая, что это смотритель музея, оправдываясь, промямлила:

– Я… я просто хотела поближе рассмотреть… Рамсеса. У него такой необычный жест… – она едва нашлась, что сказать, указывая на высохшую руку фараона, что возвышалась над самой мумией.

– …Хе-хе… – кашлянула в кулак «тень» (не смотритель, но и не турист, какой – то учёный, – отметила Настя), – … когда мумию впервые извлекли из саркофага и распеленали, то рука фараона резко поднялась и так вот и осталась, как последнее приветствие этому миру!

Брови ее выразительно приподнялись. Она покосилась на Рамсеса. «Возможно, он хотел предостеречь нас?!» А мужчина, многозначительно помолчав, сказал, как прочел её мысли…

– Предостеречь… нас – потомков?!

– Брр-р-р, жуть-то, какая! – передёрнула она плечами, только представив, каково было тем, кто присутствовал при этом.

Вдруг ей показалось, что палец мумии дёрнулся – поманил к себе или (пригрозил?!)

– Ой! – вздрогнула Настя, ладонью прикрывая рот, – палец дёрнулся!

– Ну, что Вы! Вам показалось… – нараспев произнес араб.

Уж очень сладко он это пропел, и, чуть склонившись в поклоне, на секунду заглянув ей в глаза, прошептал с еще большим подобострастием и придыханием, отчего Настю бросило в дрожь. Она не успела осознать – всё было настолько мимолетно, – но его слова, как мантра, засели в ее мозгу, разрывая своей несуразностью:

– …Великий Рамсес, Усер – Маат – Ра, простил… Вас!

Глава четвертая
В лабиринте времени

I

В 21 день второго месяца разлива Хапи 67 года, при царе Верхнего и Нижнего Египта Усер-Маат-Ра, Сотеп-эн-Ра, сыне Ра, Рамсесе Мериамоне, одаренному жизнью навеки веков.

– Сними, – фараон болезненно поморщился, – сними, не могу больше.

Он устало склонил голову, давая слуге снять с него тяжелую корону Атеф.

Рыжие с сизой проседью пряди упали на испещренный глубокими морщинами лоб. Старик попытался убрать волосы, чуть приподнял руку, но остановился. Каждое движение доставляло ему нестерпимую боль.

Скривился от боли. Рука безвольно упала на колено.

– Холодно, – просипел он и покосился на длинный ряд богов, что каменными изваяниями выстроились вдоль стены, прошептал чуть слышно, – страшно…

Верный слуга склонился над ним, точно закрывая хозяина своим телом от гневных взглядов каменных истуканов, и, как верный пес, стал следить за стариком преданным взглядом.

– Как холодно… как страшно… очень страшно! Врата разверзлись…, и я должен войти…

Старик замолчал – боялся думать о суде Осириса. Да вот только ничего другое уже и не ждало впереди. Он и так задержался в земной жизни – давно его Солнечная Ладья была готова к Последнему Пути. Но лишь от одной мысли, что скоро предстанет перед Высшим Судом, мороз бежал по его и без того холодным венам.

Как всех грешников (а фараон знал – он грешен), его мучил лишь один вопрос.

– Позволят ли мне войти? – спрашивал богов.

Спрашивал и слугу, как, если бы тот знал ответ.

Боги молчали.

Слуга отвечал:

– Да, Владыка, позволят!

Старик ненадолго успокаивался, забывался.

Но только сегодня подобный ответ не успокоил, не дал прежнего забвения, а лишь еще больше раззадорил и пробудил в нем страшные мысли.

– Мне будет позволено войти, а моя девочка, моя несчастная девочка не может даже переступить порога вечности – она так и не достигла Дуата. Она стоит у врат одна-одинешенька и не может войти! В этом повинен я! Что я наделал!? – старик закрыл лицо трясущимися руками, заплакал. – Что я наделал!?

Мысли старика путались, кружили в темных лабиринтах прожитых лет, где осталась лишь чернота и горечь, а рядом его любимое дитя ищет выход в другой мир.

Но нет для неё выхода.

Не существует!

У его самой любимой дочери нет даже погребения!

У неё даже смерти нет!

И он…

Он – отец – повинен в этом! Тогда, много лет назад, он не услышал за стеной собственного гнева мольбу её души, крик ее сердца!

И его сердце было камнем и в нём не было места для любви и понимания.

В те страшные дни он слышал лишь шипение змей, что клубились у его ног – жены, наложницы, кормилицы.

Они все жаждали её смерти.

Против его дочери ополчились все: жёны – нильские утки и многочисленные дети – целый выводок детей! Он даже не мог вспомнить их лица. Они были для него все безлики и безымянны. Один сплошной ком. А как можно запомнить целую сотню почти одинаковых на лик детей? Лишь тех, кто поноровистей, кто больше других желает получить от него цеп и посох – символы власти, только их он и помнит.

Старик содрогнулся:

– О, Амон-Ра, сколько их!? Сколько у меня детей? О, Минт, дарующий мужскую силу, ты был ко мне Благосклонен, но зачем мне столько детей, если я даже не могу знать их всех?!

– Твои сыновья продолжат твой путь…, – начал, было, слуга, но старик лишь раздраженно скорчил гримасу.

– Замолчи! Их ежедневное шипенье заставляет меня мечтать о смерти. – Старик закрыл глаза и медленно – видно каждое движение причиняло ему острую боль – запрокинул голову назад и уперся лысеющим затылком в высокую спинку золотого трона. – Ох, смерть – это лучшее избавление от них! А-а… все и так давно ждут моей смерти! И каждый мыслит себя на царство! Ждут! – закряхтел старик.

Закашлялся…

Из груди вырвался свист со стоном.

– Ждут моей смерти! А больше всех этот вездесущий Мернептах – «Возлюбленный Птахом». Моя девочка никогда не желала моей смерти! Она любила меня! Она любила всех и была Светом! Светом звезды! Она принадлежала другому миру. И должна была жить вечно… – Старик заскрипел еще больше, вновь зашелся кашлем. Высохшее тело старика казалось, вот-вот расколется надвое.

Раб поднес хозяину золотой кубок с лечебной настойкой, но он отвел его руку и, чуть отдышавшись, снова сдавленно застонал.

Его никак не отпускала вина. Он давился ею, захлебывался и если бы мог, то отдал бы сейчас свою бессмертную душу только для того, чтобы искупить вину перед дочерью.

– Что я наделал? Что я наделал? Доченька! Могу ли я хоть как-то облегчить твою участь вечной странницы? Могу ли? Доченька…

Старик уронил голову на грудь, в страдальческой муке сомкнул очи.

Тяжелое дыхание с шумом вырывалось из груди.

Уже каждый вздох был в тягость и причинял нестерпимую боль.

– Моя девочка, я помогу тебе… помогу…, и мы встретимся… – тревожно сипло прокряхтел старик, покачиваясь из стороны в сторону, черепашьи глаза заслезились (он уже не скрывал своих слёз и не стыдился их). – Они хотят власти, пусть получают! А я…, а я… Я иду к моей девочке… Без неё у моего народа нет Будущего, всё погибнет и будет тлеть…

Фараон плакал и бормотал, порываясь идти к ней, к любимой дочери в царство Осириса, а раб со слезами на глазах поглаживал его руки, стараясь успокоить и удержать старика.

Вдруг фараон встрепенулся. Просипел решительно.

– Я готов к Суду! Готов!

Просипел и, изменившись лицом, стал, в самом деле, походить на старого доблестного воина, но еще уверенного в собственной силе, и в способности всё исправить. Рабу показалось, что старик почти перестал сипеть, корчиться от раздирающей его изнутри боли и даже приосанился.

Лицо фараона озарилось надеждой. Казалось, старик способен одной своей волей повернуть время вспять и всё исправить там, в далеком прошлом.

Но вдруг он замер, как окаменел – и слезы перестали струиться из черепашьих глаз. В старческом уже размякшем мозгу промелькнула, возможно, последняя мысль, но какая страшная мысль, страшней кары Богов! «Мне не пройти Суд Осириса! Не ответить на вопросы! Я совершил самый страшный грех – я лишил жизни своё дитя – и меня сожрёт это чудовище, пожирающее грешников! Меня сожрёт Аменуит!»

На пороге вечного пути человек оценивает свою жизнь. И многих охватывает ужас не оттого, что не совершено или наоборот сделано, ужас от невозможности исправить, изменить или предотвратить страшное. Только чувствуя хлад вечности за спиной, каждый понимает, что в его жизни было сделано не так, где оступился и какой беды он виновник, а до этого момента мы перед собой и собственной судьбой чисты и святы.

Но вот только этот старик понял свою ошибку – страшную ошибку – гораздо раньше, и вот уже многие годы он замаливал её и выпрашивал милости богов.

Милости не для себя.

Нет!

Просил у богов милости для неё, для своей единственно любимой дочери Нефер-Кемет.

Он вымаливал у богов милость – дать ей ещё одну Земную Жизнь, и готов был жертвовать самым дорогим – своей вечной жизнью – лишь бы его дочь могла вступить в Вечность, как подобает человеку – с погребением и именем.

Но боги молчали и мучили его своей чудовищной глухотой. Они наслаждались его терзаниями, наказывая долгой жизнью, слишком долгой, чтобы он испил сполна ядовитую чащу горького раскаянья.

Он страдал каждый день, каждый миг, прожитый с тех страшных дней, когда гордыня возобладала над разумом, над сердцем, над законами человеческого бытия. И теперь душа терзалась, не находя покоя и оправдания содеянного.

– Сожрёт Аменуит! – повторил Старик и содрогнулся. Весь его воинствующий вид вдруг сменился видом уставшего от жизни человека. Безумная усталость! О, как он устал! Он сжался, но не от холода, а от страха перед настойчиво омерзительными воспоминаниями.

Посмотрел невидящим взглядом.

Где он? Жив ли ещё? Есть ли время исправить? Трясущаяся голова старика безвольно клонилась. Успею?

Нет!

Уже нет…

Заметил слугу у своих ног, что преданней пса следил за душевными муками и уходящей жизнью хозяина, одними губами чуть слышно прошептал ему:

– Запиши… на Исполняющем Желание… мою последнюю волю…

Слуга подорвался, соколом подлетел к писцу, выхватил у него папирус, тушь и палочку – стилос и в мгновение ока вновь был у ног старика.

Тихое «Владыка, я готов» не слетело с его губ, он лишь ждал, терпеливо ждал, когда старик наберется сил повелевать, как повелевал почти семьдесят лет, а по впалым щекам раба стекали крупные слезы. Он знал – это последняя воля Божественного:

– Я Усер-Маат-Ра, царь царей…