Kitobni o'qish: «Цифровой меридиан»

Плейлист

У природы нет плохой погоды - Алиса Фрейндлих

Трава у дома - Земляне

Листья жёлтые - Анне Вески

До чего дошёл прогресс — из к/ф «Приключения Электроника» (исп. Евгений Чеповецкий)

Луч солнца золотого. Серенада Трубадура (из м/ф «Бременские музыканты») - Муслим Магомаев.

Ночь - Андрей Губин (автор рекомендует кавер Nancy & Sidorov – Ночь)

Баллада о Любви - Владимир Высоцкий

Катюша - Анна Герман

10-й наш десантный батальон - Нина Ургант

День Победы - Лев Лещенко

Хотят ли русские войны - Марк Бернес

От героев былых времён - Владимир Златоустовский

Снова – dotla.

Пролог. Начало маршрута

Екатерина Андреевна Власова

Август в этом году словно забыл о том, что ему положено быть мягким преддверием осени. Он обрушился на город бетонной жарой, от которой плавился асфальт во дворах, а листья на тополях вдоль школьного забора висели безвольными серыми тряпками — ни единого дуновения, ни единого намёка на скорый сентябрьский холодок. Солнце стояло высоко и злое, белое от натуги, и даже воробьи, обычно галдящие в пыли, попрятались в тень водосточных труб. В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют ледяной квас и проклинают коммунальные службы, забывшие включить полив улиц. Но я нормальным человеком себя не считала — по крайней мере, с того момента, как получила диплом.

До первой в моей жизни школьной линейки оставалось двенадцать дней, и я твёрдо решила: въеду в свой кабинет заранее. Мне требовалось время, чтобы обжить пространство, расставить книги по полкам, развесить карты, протереть пыль с подоконников и, что гораздо важнее, унять ту дрожь в коленях, которая начиналась всякий раз, когда я представляла себе триста пар глаз, устремлённых на меня с безмолвным вопросом: «Ну и чему ты нас научишь, географичка?» Триста учеников — я подсчитала по списочному составу, любезно сброшенному завучем на электронную почту, — и цифра эта казалась мне такой же невообразимой, как расстояние от Земли до Луны в километрах. Триста! У меня в университетской группе было двадцать три человека, и когда на семинаре по методике обучения приходилось отвечать перед двадцатью тремя парами глаз, у меня всё равно предательски потели ладони. А тут триста.

Впрочем, я старалась гнать панику прочь. Я шла по раскалённому тротуару к школьным воротам, сжимая в одной руке лямку тяжёлого рюкзака, а в другой — пакет с книгами, и повторяла про себя мантру, которой научил меня отец: «Глаза боятся, а руки делают». Мантра работала плохо, но хотя бы давала ритм шагам. Рюкзак больно врезался в плечо: там лежал красный диплом педагогического университета по специальности «Педагогическое образование» с двумя профилями — география и биология, — бутерброд с колбасой, термос с остывшим чаем и старая карта полушарий, которую я тащила из дома, потому что в школьном кабинете, по слухам, висело нечто выцветшее и ещё советское, но не то чтобы хорошее. А ещё в рюкзаке, завёрнутый в мягкую фланель, покоился отцовский глобус — тяжёлый, блестящий, с уже несуществующими границами и трогательной надписью «Сделано в СССР» на деревянной подставке.

Глобус был моим талисманом. Отец вручил его мне четыре года назад, когда я, захлёбываясь от волнения, призналась, что всё-таки выбрала педагогический, а не медицинский, как мечтала мама. Мама тогда поджала губы и сказала: «Учителя нынче за копейки пашут, а ты ещё и географию выбрала — кому она вообще нужна, если есть навигаторы?» Но отец только рассмеялся, подмигнул и вытащил откуда-то с антресолей этот самый глобус. «Держи, Катюша, — сказал он. — Мир большой, но начинается он с точки на карте. Пусть твоя точка будет счастливой». Я ещё с детства, едва доставая до письменного стола, часами водила пальцем по атласу, выискивая незнакомые названия. Потом, в старших классах, увлеклась биологией — строением клетки, спиралями ДНК, удивительным совершенством живых организмов — и даже подумывала стать врачом, но где-то на третьем курсе университета, на паре по молекулярной биологии, вдруг поймала себя на том, что вместо схемы репликации ДНК рисую на полях контурную карту Евразии. И поняла: никакая цепь нуклеотидов не будет для меня прекраснее, чем изгибы береговой линии, горные хребты и синие прожилки рек, разбегающиеся по бумаге. География победила. Биология осталась вторым профилем — на всякий случай, чтобы мама не слишком расстраивалась, — но моё сердце безраздельно принадлежало картам, глобусам и запаху старой бумаги из учебников, которые я собирала по букинистическим магазинам.

Школа встретила меня запахом краски и хлорки — этим ни с чем не сравнимым августовским амбре, знакомым каждому, кто хоть раз переступал порог учебного заведения в последние недели лета. Ремонт уже закончился, но въедливый химический дух ещё витал в коридорах, смешиваясь с пылью, поднятой сквозняками. Я потянула на себя тяжёлую входную дверь и вошла в вестибюль, где царил прохладный полумрак. Глаза не сразу привыкли после ослепительной белизны улицы, и первое, что я увидела, — это тётя Зина, школьная уборщица, монументальная женщина с крашеными в рыжий цвет волосами и вечной шваброй в мозолистых руках. Тётя Зина гоняла по линолеуму серые разводы воды, и швабра ритмично шуршала: вжих-вжих, вжих-вжих.

— Ой, новенькая, что ли? — обрадовалась тётя Зина, прекращая своё занятие и опираясь на швабру, как на церемониальный посох. — А я гляжу — девица незнакомая. Ты чья будешь? Практикантка?

— Учительница географии, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Власова Екатерина Андреевна. Мне бы ключи от тридцать шестого кабинета. И ещё, наверное, от учительской, но это уже как положено…

— Географии! — всплеснула руками тётя Зина, и на её широком лице расплылась улыбка. — Надо же, какая молоденькая! А я уж думала, нам совсем старушку пришлют, как в прошлом году, которая всё с линейкой ходила и на глобус щурилась. Ну, давай знакомиться. Меня Зинаидой Павловной кличут, но ты зови просто тётя Зина. Ключи у завуча, но она будет только после обеда, а кабинет твой открыт — там недавно стены красили, так что проветривать надо. Иди, иди, третий этаж, правое крыло. Там увидишь — табличка уже висит. Я сама вешала, смотри, ровненько ли вышло.

Табличка висела идеально ровно. Я поднялась по лестнице на третий этаж, чувствуя, как с каждым шагом сердце колотится всё сильнее, и остановилась перед дверью с лаконичной надписью: «Кабинет географии № 36. Заведующая — Власова Е. А.». Заведующая. Я — заведующая. У меня будет свой собственный кабинет, свой глобус, свои карты, свой мел, который я буду ломать о доску, как самая настоящая, взаправдашняя училка. От этой мысли мне хотелось одновременно смеяться и плакать, но я взяла себя в руки, толкнула дверь и вошла.

Внутри было душно и сумрачно. Окна, выходящие на восток, задёрнуты плотными шторами, сквозь которые солнце пробивалось лишь тонкими золотыми лезвиями. Пахло свежей краской, немного — старой бумагой, немного — мелом, и ещё чем-то неуловимым, что я про себя назвала «запахом знаний». Парты — новенькие, с пластиковыми столешницами под светлое дерево — сдвинуты в угол, стулья составлены друг на друга. Доска, огромная, трёхстворчатая, висела на стене девственно чистая, без единого штриха, и ждала моего первого мелового росчерка. Шкафы у стены пустовали, только на одной полке сиротливо лежал рулон ватмана, забытый предыдущим хозяином.

Я сгрузила свою ношу на учительский стол — массивный, дубовый, с бронзовыми ручками, явно ровесник моего отцовского глобуса, — и первым делом достала этот самый глобус. Бережно, словно младенца, освободила его от фланелевой пелёнки и водрузила в центр стола. Шар тускло блеснул в полумраке, и я на мгновение замерла, любуясь: океаны — выцветшие голубые, материки — охристые и зелёные, сетка параллелей и меридианов, тонкая, как паутина. Я слегка подтолкнула глобус пальцем, и мир послушно завращался вокруг своей оси — Северное полушарие, Южное, Атлантический океан, Тихий океан, знакомые с детства очертания континентов. Всё было на своих местах. Всё было правильно.

— Ну здравствуй, — прошептала я, сама не зная, к кому обращаюсь — к глобусу, к кабинету или к самой себе. — Вот мы и на месте.

Где-то в глубине школы хлопнула дверь, эхо прокатилось по пустым коридорам и замерло. Тишина стояла такая глубокая, что было слышно, как на улице, далеко внизу, шуршит поливальная машина. Я отошла на шаг от стола, оглядела свои владения и улыбнулась — робко, но счастливо. Вот оно. Начало. Точка на карте. Пусть даже весь остальной мир считает, что география умерла и похоронена под грудой спутниковых снимков, — для меня она была живой. И я докажу это каждому из трёхсот моих будущих учеников. Докажу завучу. Докажу маме.

Мысли о предстоящих подвигах были прерваны самым бесцеремонным образом. Дверь кабинета, которую я, как мне казалось, плотно прикрыла, вдруг распахнулась с таким грохотом, будто в неё вломился отряд спецназа. Ручка ударилась о стену, со шкафа что-то подпрыгнуло и чуть не упало, а я вздрогнула так, что едва не опрокинула глобус. На пороге стоял мужчина.

Высокий — это я отметила сразу, потому что даже в своих кедах привыкла смотреть на большинство людей сверху вниз, а тут пришлось чуть задрать голову. Он был в светлой футболке с надписью «Нет интернета — иди работай», которая сидела на нём не то чтобы небрежно, но как-то вызывающе свободно, и в синих джинсах. Каштановые волосы торчали в разные стороны, словно он только что сражался с ураганом, а может, просто забыл причесаться. Глаза у него были ярко-зелёные — такого насыщенного оттенка, какой бывает у молодой травы в мае или у малахита на срезе. Глаза смотрели прямо на меня, и в них плясали чёртики — те самые, которые обещают, что сейчас что-то будет, и это «что-то» вряд ли окажется приятным.

Я успела заметить ещё одну деталь: на левом запястье у него болтался плетёный кожаный браслет с крошечной металлической пластинкой, на которой что-то было выгравировано. В следующий миг мужчина открыл рот, и всё внимание переключилось на его слова.

— О! — произнёс он, обводя взглядом мой сарафан в мелкий цветочек, растрёпанный пучок тёмных волос, кеды на плоской подошве и глобус в руках. — Я думал, тут учительница новая. А это, видимо, лаборантка? Мне нужен человек, который в курсе, куда дели проектор из двадцать пятого. Ты не в курсе, девочка?

«Девочка». Слово щёлкнуло в сознании, как взведённый курок. Мне двадцать три, у меня красный диплом, я прочитала всего Гумбольдта1¹ и могу с закрытыми глазами нарисовать физическую карту Евразии от Атлантики до Берингова пролива. А для этого типа я — «девочка». Я выпрямилась во весь свой рост — метр семьдесят два сантиметра, если не сутулиться, — и отчеканила ледяным тоном, которому позавидовала бы даже классная руководительница одиннадцатого «Б», умевшая усмирять хулиганов одним взглядом:

— Во-первых, я и есть учительница новая. География. Во-вторых, где проектор — понятия не имею. Я здесь впервые и, честно говоря, даже не знаю, как пройти в столовую, не говоря уже о проекторах. А в-третьих, дверь обычно открывают стуком, а не ударом ноги. Или у вас в компьютерном классе другие нормы вежливости?

Мужчина и бровью не повёл. Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и окинул меня долгим, оценивающим взглядом — от растрёпанных волос до кед с разноцветными шнурками. Усмешка, игравшая на его губах, стала чуть шире, и в ней явственно читалось нечто среднее между иронией и любопытством.

— Учительница, значит. Географии, — произнёс он с расстановкой, словно пробуя слова на вкус. — И давно вы учительница? Просто выглядите так, будто сами только вчера сдали ЕГЭ. Год выпуска не подскажете?

Удар ниже пояса — год выпуска. Я стиснула зубы. Я слишком хорошо знала этот снисходительный тон, с которым опытные педагоги встречают молодых специалистов: «Ой, диплом-то свеженький, а опыт где?» Я видела его на лицах методистов во время студенческой практики, слышала в голосах некоторых школьных завучей, угадывала в прищуре собственной матери. Но слышать его сейчас, от этого нахального типа, который старше меня от силы лет на пять, было почти невыносимо.

— Две тысячи двадцать четвёртый, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Красный диплом. Специальность — «Педагогическое образование», профили «География и биология». Если нужно, могу показать вкладыш с оценками — у меня всё на «отлично», включая методику преподавания, так что, поверьте, я знаю, с какой стороны подходить к доске. А вам, простите, какой год выпуска интересен? Может, вам заодно показать трудовую книжку или медицинскую карту?

На мгновение в зелёных глазах что-то дрогнуло. Брови мужчины чуть приподнялись — то ли от удивления, то ли от неожиданного уважения. Но он быстро оправился и снова скорчил ту самую физиономию, которая, видимо, была его коронным выражением лица в общении с молодыми коллегами.

— Красный диплом? — переспросил он с деланым изумлением. — Ого. Ну тогда конечно. Только я одного не пойму: географы сейчас вообще существуют? Мне казалось, их заменили гугл-картами. Ну, и нейросетями — нажал кнопочку, и тебе любой климат сгенерируют. А вы, наверное, ещё и на доске мелом рисуете? И глобусы крутите? — Он кивнул на отцовский глобус, который всё так же безмятежно сиял на столе, и в голосе его прорезалась нотка снисхождения, почти неуловимая, но я уловила её мгновенно. — Слушайте, а у вас точно не советское высшее образование? Ну, или вы, может, из семьи потомственных педагогов? А то глобус у вас — явно ровесник Брежнева. Я не искусствовед, но подставка выглядит так, будто её ещё при Хрущёве полировали.

Это был контрольный выстрел, нанесённый с хирургической точностью. «Советское образование». «Ровесник Брежнева». И глобус — мой талисман, мой отцовский подарок, моя счастливая точка на карте — обозван древностью. Я почувствовала, как внутри закипает волна ярости, поднимаясь откуда-то из солнечного сплетения к горлу. Педагогический университет учил меня, что на хамство нужно отвечать сдержанно и конструктивно, но сейчас конструктивность отказывала. Хотелось сказать что-нибудь резкое, хлёсткое, такое, чтобы стереть с его лица эту невыносимую усмешку.

— У меня современное образование, — произнесла я, чеканя слова и чувствуя, как к щекам приливает жар. — А глобус — это классика. И если уж мы заговорили о возрасте, то, может быть, вам пора обновить гардероб? Футболки с шутками из двухтысячных сейчас уже не носят. Или в вашем мире высоких технологий мода тоже застряла где-то на уровне «ровесника Брежнева»?

Мужчина вдруг фыркнул. Не обиженно, нет — скорее удивлённо и, кажется, почти восхищённо. Он отлип от косяка, сделал шаг вперёд, и я невольно отметила, что двигается он легко, почти бесшумно, несмотря на свой рост и кажущуюся расслабленность. От него пахло кофе и каким-то терпким, пряным одеколоном — смесь, которая почему-то совершенно не вязалась с образом компьютерного зануды.

— Острый язычок, — констатировал он и, к моему изумлению, протянул мне руку — широкую ладонь с длинными пальцами пианиста. — Владислав Николаевич Новиков. Информатика и ИКТ. Обитаю в соседнем кабинете, номер тридцать семь. Будем соседями. Я, собственно, проектор искал, потому что его нигде нет, а мне надо презентацию для педсовета готовить. Но теперь я вижу, что проектор — не единственная интересная находка в этом крыле.

Его тон на последней фразе стал почти нейтральным, разве что лёгкая хрипотца выдавала скрытую иронию. Я опустила взгляд на его руку, зависшую в воздухе. Все правила вежливости кричали, что нужно пожать её и представиться в ответ, но что-то внутри сопротивлялось. Этот человек только что назвал меня «девочкой», высмеял мой возраст, мои методы, мой глобус и — косвенно — моего отца. Руку ему? Ну уж нет.

— Екатерина Андреевна Власова, — сказала я, не делая ответного жеста и глядя ему прямо в глаза. — И если мы соседи, то, пожалуйста, в следующий раз стучите. Стены здесь тонкие, но двери ещё тоньше. И по поводу проектора я, к сожалению, ничем помочь не могу — разве что предложить вам нарисовать презентацию мелом на доске. Говорят, старомодный метод, но действенный.

Я ожидала чего угодно: новой колкости, снисходительного смешка, может быть, наигранной обиды. Но Владислав Николаевич вдруг запрокинул голову и расхохотался — открыто, искренне, низким горловым смехом, который эхом прокатился по пустому кабинету и заставил меня на секунду забыть о том, что я злюсь. Смех у него был неожиданно приятный, совершенно не вяжущийся с образом наглого хама.

— А вы мне нравитесь, Екатерина Андреевна, — отсмеявшись, сказал он и убрал наконец свою не пожатую руку в карман джинсов. — Своенравная, красный диплом, советский глобус и чувство собственного достоинства размером с Эверест. Любопытное сочетание. В нашей школе такого ещё не было.

Он развернулся к выходу, но на пороге задержался — ровно в том месте, где солнечный свет из коридорного окна падал на него особенно ярко, очерчивая профиль с лёгкой горбинкой на носу, острые скулы и длинные, почти девчачьи ресницы, которые я в первую минуту не разглядела. Теперь я их увидела и, помимо воли, отметила, что они придают его лицу какое-то почти мальчишеское выражение. Он обернулся через плечо, и зелёные глаза вновь впились в меня — на этот раз без насмешки, но с внимательным, изучающим прищуром.

— А волосы у вас интересные, — сказал он вдруг совсем другим тоном — тише, задумчивее. — Сейчас просто чёрные, а когда свет падает — будто сиреневым отливают. Вот тут, — он неопределённо махнул рукой куда-то в район моего виска, — прямо фиолетовая прядь. Красиво. Неожиданно для учительницы географии. Обычно географички — это строгие тётеньки с пучками и в очках. А тут…

И вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком — на этот раз совершенно нормально, без грохота, словно в насмешку над моей претензией. Я осталась стоять посреди кабинета, чувствуя, как в висках стучит кровь, а щёки горят так, будто я только что пробежала стометровку. Что это сейчас было? Оскорбление? Комплимент? Смесь того и другого? И главное — почему он заметил мои волосы? И почему сказал «красиво»? И какого чёрта у него такие зелёные глаза, что я до сих пор вижу их перед собой, хотя он уже ушёл и, судя по шагам, скрылся в соседнем кабинете?

Я медленно опустилась на скрипучий учительский стул и потёрла виски ладонями. Сердце колотилось — то ли от злости, то ли от чего-то ещё, во что я не хотела сейчас углубляться. Власова, приказала я себе мысленно. Возьми себя в руки. Ты пришла сюда не затем, чтобы какой-то информатик с манерами программиста-миллионера выбивал тебя из колеи. У тебя календарно-тематическое планирование на год. У тебя двенадцать карт, которые нужно развесить по стенам. У тебя триста учеников. У тебя, в конце концов, миссия — доказать, что география жива, что бумажные карты важнее спутниковых снимков и что старый глобус может научить большему, чем все нейросети мира вместе взятые. Думай об этом. А не о том, что у Владислава Новикова смех как тёплый кофе, а ресницы — как у мультяшного принца.

Я протянула руку и медленно крутанула глобус. Шар послушно завращался, и мир снова понёсся перед глазами: синие океаны, зелёные низменности, коричневые горы. Всё на своих местах. Всё предсказуемо и понятно. Не то что некоторые соседи.

Из-за стены — тонкой, с возмутительной слышимостью, — вдруг донёсся звук включаемого компьютера и несколько тактов знакомой мелодии, которую кто-то мурлыкал себе под нос. Мужской голос, негромкий, но достаточно разборчивый, выводил:

— У природы нет плохой погоды, каждая погода — благодать…

Я замерла. Это была та самая песня из «Служебного романа» — старого советского фильма, который мы смотрели с родителями каждую осень. Тот самый Владислав Новиков, который только что высмеивал моё якобы «советское образование» и «ровесника Брежнева», сидит сейчас в своём двадцать шестом и напевает советскую песню. То есть сам-то он, выходит, тоже не такой уж продвинутый информатик без прошлого, каким хочет казаться. Это открытие почему-то вызвало у меня невольную усмешку. Я представила, как этот наглый тип с браслетом и растрёпанными волосами мурлычет «У природы нет плохой погоды», и гнев, бурливший внутри, начал понемногу оседать, уступая место чему-то похожему на любопытство.

— Ладно, — сказала я сама себе. — Один — ноль в его пользу. Но это только первый раунд.

Я встала, расправила плечи и, подхватив первую пачку учебников, принялась раскладывать их по полкам. Среди новеньких глянцевых пособий, пахнущих типографской краской, выделялись три старых книги в твёрдых обложках — ещё мамины, с пожелтевшими страницами и чудесными, вручную раскрашенными схемами. Я провела пальцем по корешку одного из них — «География материков. Учебник для 6 класса» 1972 года издания. Пусть этот сноб смеётся сколько угодно. Я покажу ему — и всем остальным — что география, как и хорошее вино, с годами становится только ценнее. А если для этого придётся весь год воевать с соседом за стенкой, что ж, я готова.

Из-за стены снова донёсся смешок — видимо, Владислав Николаевич нашёл то, что искал в своём компьютере, или просто подшучивал над кем-то в мессенджере. Я подошла к окну, отдёрнула штору и впустила в кабинет поток солнечного света. Августовское солнце, всё ещё жаркое, но уже чуть-чуть подёрнутое дымкой будущей осени, залило комнату. В его лучах пылинки заплясали в воздухе, а на стене заиграли блики от глобуса — маленькие радужные зайчики.

Двенадцать дней до линейки. Двенадцать дней до встречи с тремя сотнями учеников. Двенадцать дней до того, как моя новая жизнь начнётся по-настоящему. И где-то там, за тонкой стеной, уже поселился сосед, который обещает сделать эту жизнь гораздо более… занимательной.

Я улыбнулась — на этот раз не робко, а предвкушающее — и взялась за указку. Год обещал быть долгим. Очень, очень долгим. И, кажется, совсем не скучным.

Глава 1. Первый звонок

Екатерина Андреевна Власова

Дождь всё-таки пошёл. Не проливной, не ливень — петербургский дождь, мелкий, въедливый, почти туман, который не капает, а висит в воздухе серой водяной пылью. Августовская жара, измучившая город на прошлой неделе, отступила, словно сдалась под натиском календаря, и теперь небо над школьным двором было ровного свинцового цвета — ни просвета, ни намёка на солнце.

Я стояла на крыльце и смотрела на школьный двор, который гудел, как растревоженный улей. Триста учеников — плюс-минус те самые триста, что значились в списочном составе, — а с ними родители, бабушки с букетами наперевес, дедушки с фотоаппаратами, младшие братья и сёстры, которых притащили за компанию. Первоклассники жались к родителям, выставив перед собой гладиолусы, как пики. Старшеклассники держались особняком, лениво перебрасываясь шутками и демонстративно не глядя на малышню. Среднее звено — пятые-седьмые классы — носилось между рядами, и то тут, то там взвизгивали девчоночьи голоса.

Я глубоко вдохнула и поправила причёску. Сегодня я распустила волосы — впервые за долгое время. Обычно я собирала их в пучок или в хвост: так удобнее, так строже, так «по-учительски». Но вчера вечером, стоя перед зеркалом в своей квартире, я вдруг решила: первый день — это парад. Пусть будет красиво. Волосы тяжёлой волной лежали на плечах, тёмные, почти чёрные, и я знала, что при определённом освещении в них проступает тот самый баклажановый отлив, который в прологе заметил Владислав Новиков. Заметил — и имел наглость прокомментировать. Я тряхнула головой, отгоняя воспоминание, и одёрнула лацканы тёмно-синего пиджака. Пиджак был новый, купленный специально к 1 сентября в магазине на Невском, и сидел идеально. Под ним — белая блузка и юбка-солнце до колена. Я чувствовала себя почти уверенной.

Почти — потому что внутренний мандраж никуда не делся. Он поселился где-то под диафрагмой ещё вчера и теперь тихонько подрагивал, как натянутая струна. Я обвела взглядом толпу и увидела коллег, которые выстроились вдоль крыльца. Классные руководители уже собирали свои классы, размахивая табличками с буквами и цифрами. Кто-то смеялся, кто-то поправлял галстук, кто-то прижимал к груди планшетку с расписанием. Я никого из них ещё не знала — только директора и одного невыносимого информатика, — поэтому чувствовала себя немного отстранённой. Как новенькая в классе, только класс — вся школа.

— Простите, вы Екатерина Андреевна? — раздался рядом мягкий, певучий голос.

Я обернулась. Передо мной стояла молодая женщина примерно моего возраста. Светло-каштановые волосы были уложены волнами, обрамляя лицо с тонкими, почти акварельными чертами. Голубые глаза смотрели приветливо и чуть-чуть изучающе. Элегантные очки в тонкой золотой оправе сидели на носу так органично, словно были частью лица. Одета она была безупречно: блузка цвета слоновой кости, твидовый жакет, плиссированная юбка и туфли-лодочки, в которых она, казалось, не испытывала ни малейшего неудобства, хотя стояла на каблуках уже, наверное, полчаса.

— Да, это я, — кивнула я, чувствуя лёгкое замешательство. — А вы?..

— Анна Сергеевна Денисова, — она улыбнулась и протянула мне узкую ладонь с аккуратным маникюром. — Учительница английского. Я вас на линейке увидела и сразу поняла: новенькая. Стоите с таким лицом, будто решаете, куда бежать — в класс или обратно к метро.

Я невольно усмехнулась. Она угадала почти точно.

— Есть немного, — призналась я. — Первый рабочий день. Первое 1 сентября в жизни. Ощущение, что сейчас начнут спрашивать с меня домашнее задание, а я его не сделала.

Анна рассмеялась — мягко, негромко, но очень искренне.

— О, я вас понимаю. Я в прошлом году точно так же стояла. Это сейчас я такая вальяжная, — она поправила очки, — а год назад меня трясло так, что один семиклассник спросил, не замёрзла ли я. В сентябре. В плюс пятнадцать. Так что не переживайте, это нормально.

Она говорила легко, без менторского тона, и её голос действовал успокаивающе. Я почувствовала, как струна под диафрагмой чуть-чуть ослабла.

— Вы первый год работаете? — спросила Анна, разглядывая мой пиджак с одобрением. — Или перевелись откуда-то?

— Первый. С красным дипломом и нулевым стажем, — я криво усмехнулась. — География и биология.

— А я английский веду у пятых, седьмых и десятых. И ещё классное руководство у шестого «А». Так что я тут уже свой человек — второй год пошёл. Вообще-то я на пятом курсе сюда пришла практиканткой, да так и осталась. Школа затягивает, как болото, — она подмигнула. — В хорошем смысле.

— А у меня классного руководства нет, — сказала я. — Пока только география. Пятые, шестые, седьмые, восьмые и немножко девятые.

— Повезло, — вздохнула Анна. — Классное руководство — это отдельный вид спорта. Я в прошлом году думала, что поседею к Новому году. Но ничего, обошлось. Пока только две седых волосинки нашла.

Мы обе рассмеялись, и я впервые за утро почувствовала, что, кажется, смогу тут освоиться.

Где-то впереди заскрипел микрофон. Директор — Тамара Васильевна, сухопарая женщина с высокой причёской и безупречной осанкой — поднялась на крыльцо и начала традиционную приветственную речь. Я слушала вполуха: слова про «новые горизонты», «тягу к знаниям» и «надежду на молодых специалистов» лились плавным потоком, сливаясь с шумом дождя и детским гулом. Первоклассница с белыми бантами размером с пропеллеры закрутила головой, высматривая маму, и чуть не заехала своим букетом по лицу соседу. Мальчишки из пятого класса пихали друг друга локтями. Выпускники стояли с непроницаемыми лицами, явно считая минуты до конца церемонии.

Потом был первый звонок. Маленький первоклассник с испуганными глазами, которого подсадили на плечо здоровенному одиннадцатикласснику, отчаянно тряс колокольчиком, и этот звук разнёсся над двором, пронзительный и чистый. Я смотрела на них и вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Вот оно. Началось. Моя первая линейка. Мой первый звонок в качестве учителя.

— Ну что, Екатерина Андреевна, — Анна тронула меня за локоть, — сейчас детей разведут по классам, а у нас педсовет. Это такая традиция: каждый год 1 сентября после линейки мы собираемся в учительской и час слушаем, как Тамара Васильевна ставит задачи на год. В прошлом году я уснула с открытыми глазами. В этом году, чую, научусь медитировать.

— Звучит обнадёживающе, — хмыкнула я.

— Пойдёмте, — Анна кивнула в сторону входа. — Займём места в задних рядах, там не так видно, если будете клевать носом.

Мы вошли в школу. В коридорах пахло всё той же краской и хлоркой, но теперь к ним примешивался запах мокрых курток, цветов и детской беготни. Классы с гомоном расходились по кабинетам, а мы, учителя, направились в учительскую. Это была большая комната с длинным столом, заставленным чашками, бумагами, журналами и вазочками с печеньем. Вдоль стен — шкафы с методической литературой, на окнах — разросшиеся фиалки в горшках. Я огляделась, ища свободное место.

И тут я его увидела.

Владислав Новиков сидел в углу, развалившись на стуле с таким видом, будто педсовет был его личной гостиной, а все остальные зашли на огонёк. Сегодня он был не в футболке с дурацкой надписью, а в светло-сером костюме, который неожиданно шёл к его зеленющим глазам. Волосы всё так же торчали в разные стороны — видимо, это была его фирменная причёска под названием «я только что от клавиатуры». Увидев меня, он расплылся в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего, и демонстративно похлопал ладонью по соседнему стулу.

— Екатерина Андреевна! — окликнул он через всю учительскую. — Идите сюда, я для вас место занял.

Я замерла. Анна рядом со мной слегка напряглась и покосилась на меня.

— Вы знакомы? — спросила она вполголоса.

— К сожалению, да, — пробормотала я.

— Тогда я вам не завидую, — Анна чуть заметно усмехнулась, но без ехидства, скорее сочувственно. — Он обычно тихий, но, видимо, вы ему чем-то приглянулись. Ну, удачи, — и она скользнула в другой конец стола, оставив меня один на один с неизбежностью.

Делать было нечего — проигнорировать его при всём коллективе означало бы выставить себя капризной девчонкой, а я была здесь на испытательном сроке, между прочим. Я поджала губы и направилась к нему через всю учительскую, чувствуя, как несколько пар глаз провожают меня с любопытством.

— Доброе утро, Владислав Николаевич, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, и села на предложенный стул с максимально прямой спиной.

— Доброе, доброе, — он откинулся на спинку и скрестил руки. — Отлично выглядите. Синий вам идёт. Почти как синий экран смерти, только приятнее.

— А вы, я смотрю, обновили гардероб, — я покосилась на него. — Футболку с шуткой из двухтысячных наконец отправили в стирку? Поздравляю.

— О, вы запомнили мою футболку? — он притворно округлил глаза. — Польщён. Значит, первое впечатление было ярким.

— Как пожар, — согласилась я. — Хочется поскорее забыть.

Он хмыкнул и ничего не ответил, но я заметила, как в зелёных глазах мелькнул всё тот же чёртик.

Педсовет начался. Тамара Васильевна говорила о планах на год, о грядущих проверках, о том, что школа переходит на новую электронную платформу, и что все учителя должны освоить её до конца сентября. Я слушала и пыталась запоминать. Новиков сидел рядом и, к моему удивлению, молчал. Даже не пытался комментировать, не отпускал свои дурацкие шуточки — просто слушал, иногда что-то помечая в телефоне. Параллельно я заметила ещё одну деталь: классных руководителей, сидевших отдельной кучкой, Тамара Васильевна попросила задержаться после педсовета. Мы с Новиковым переглянулись — и я вдруг поняла, что мы оба единственные, кого это не касается.

— Слышали? — шепнул он, наклонившись чуть ближе. — Мы с вами в элитном клубе. Свободные художники без классного руководства. Можете считать это профессиональной удачей.

— Могу, — так же шёпотом ответила я. — И считаю.

Он хмыкнул и больше ничего не сказал до конца совещания. Когда Тамара Васильевна закрыла педсовет, все задвигали стульями, зашумели, потянулись к выходу. Я тоже встала и направилась к двери. Анна поймала меня в коридоре.

— Ну как? Живая? — спросила она, вглядываясь в моё лицо.

— Вполне, — удивилась я. — На удивление спокойно.

— Вот и славно, — она улыбнулась. — Мне пора к своему шестому «А» — у них сегодня классный час, и если я опоздаю, они разнесут кабинет. А вам — удачи. И если что, мой кабинет сорок четвёртый. Забегайте на перемене, у меня есть чай и шоколадные конфеты. Учительницам географии нужна подпитка.

Она махнула рукой и, цокая каблучками, скрылась за поворотом. Я осталась стоять в опустевшем коридоре. Первый урок у меня был во вторник — 2 сентября. Сегодня только классные часы, знакомство с классами и оргвопросы. Значит, у меня есть ещё три дня, чтобы доработать конспекты, развесить последние карты и подготовиться.

Я направилась к своему кабинету. Проходя мимо тридцать седьмого, я услышала, как за дверью играет музыка — что-то электронное, ритмичное. Новиков уже оккупировал свою территорию. Я ускорила шаг и нырнула в спасительную тишину географии.

В кабинете было по-прежнему уютно. На стенах висели карты — физическая карта мира, карта России, карта полушарий. На подоконнике я поставила горшок с хлорофитумом — самым неприхотливым цветком, который только смогла найти. Глобус стоял на столе, всё такой же блестящий и величественный. Я погладила его по деревянной подставке.

— Ну что, дружок, — сказала я ему негромко. — Первый день почти закончен. Осталось пережить ещё сто семьдесят учебных.

Глобус молчал. Но, кажется, одобрял.

Я села за стол, раскрыла папку и начала перебирать листы. Конспект по тектонике для 7-го класса был исписан моим аккуратным почерком, с пометками на полях и маленькими рисуночками — я всегда так делала, потому что визуализация помогала мне самой структурировать материал. Может, стоит добавить презентацию? Я вздохнула и отложила листы в сторону. Подумаю об этом завтра.

Дверь открылась без стука.

Я дёрнулась и подняла голову. На пороге стоял Владислав Новиков собственной персоной — небрежно прислонившись плечом к косяку, с кружкой кофе в одной руке и смартфоном в другой. На губах играла всё та же фирменная усмешка, которую я уже начинала узнавать и заранее ненавидеть.

— Стучаться так и не научились? — спросила я, откладывая ручку. — Кажется, в августе мы это уже обсуждали.

— Каюсь, — он поднял кружку в примирительном жесте. — Исправлюсь. Но у меня к вам деловое предложение, Екатерина Андреевна. Слышали про новую платформу? Ту самую, которую директор сегодня обсуждала?

— Слышала, — насторожилась я.

— Ну так вот, — он прошёл в кабинет без приглашения и уселся на край ближайшей парты, поставив кружку рядом. — Я, как учитель информатики, назначен ответственным за внедрение. В нагрузку к основной ставке, естественно. И я подумал: раз уж мы соседи, а вы человек новый и, подозреваю, не до конца освоившийся с интерфейсами, — могу предложить вам помощь. Индивидуальный мастер-класс. Чтобы вы не утонули в этой системе до начала четверти.

Я поджала губы. С одной стороны, предложение звучало разумно. С другой — тон, каким оно было сделано, подразумевал, что я без него не справлюсь. А это было обидно.

— Спасибо, — сказала я сдержанно. — Я разберусь сама. У меня красный диплом, а не справка из каменного века.

— Охотно верю, — он кивнул с таким лицом, будто на самом деле не верил ни на грамм. — Но платформа специфическая. Там даже опытные учителя путаются в разделах. Я просто предлагаю сэкономить вам время и нервные клетки. Бесплатно. Из чистого альтруизма.

— Из альтруизма? — я приподняла бровь. — От вас? В августе вы меня назвали лаборанткой и высмеяли глобус, а теперь внезапно предлагаете помощь. В чём подвох?

— Никакого подвоха, — он развёл руками. — Просто коллегиальная поддержка. Ну, и, возможно, мне интересно посмотреть, как вы будете злиться на интерфейс. У вас очень выразительное лицо, когда вы злитесь.

Я открыла рот, чтобы ответить колкостью, но не успела — его взгляд упал на мой стол. Точнее, на листы конспекта, которые я оставила раскрытыми.

— А это что? — он оживился и, прежде чем я успела среагировать, протянул руку и подхватил верхний лист.

— Положите на место, — потребовала я, вставая.

Но он уже читал. Его зелёные глаза бегали по строчкам, и на лице медленно проступало выражение, которое я могла бы назвать «археолог обнаружил ископаемое».

— «Учащиеся перечерчивают схему в тетрадь с доски», — прочитал он вслух с выражением. — «Учитель показывает на карте границы литосферных плит». Екатерина Андреевна, можно вопрос? Вы вообще слышали про интерактивные доски? Про презентации? Про то, что на дворе двадцать первый век, а не съезд учителей-новаторов тысяча девятьсот семьдесят третьего года?

Я выхватила лист у него из рук и прижала к груди.

— Это классическая методика, — отчеканила я. — Она работает десятилетиями. Дети перерисовывают схему — они запоминают. Дети смотрят на карту — они видят масштаб. Или вы считаете, что клиповое мышление и мелькание слайдов полезнее?

— Я считаю, — он шагнул ко мне, сокращая дистанцию до неприличной, — что ваша методика слегка устарела. Мне даже интересно, что за методист тебя учил писать такой конспект? Вы читали ФГОС2², Екатерина Андреевна? Или вы пропустили моменты о цифровизации образования?

«Ты». Он перешёл на «ты». Вот так, запросто, между делом, пока читал мой конспект. Это было даже не хамство — это было что-то хуже. Панибратство. Снисходительное такое, хозяйское, будто я ему не коллега, а младшая сестра, которая опять натворила глупостей.

— На «ты» мы не переходили, — проговорила я ледяным тоном, который должен был заморозить его на месте. — И да, я читала ФГОС. Но я также читала Выготского, Ушинского и Сухомлинского.3³ Вам расшифровать, кто это, или в вашем мире высоких технологий книги — это тоже пережиток?

Я ожидала новой колкости, очередной усмешки. Но вместо этого Новиков сделал ещё полшага вперёд и слегка наклонился — так, что его лицо оказалось непозволительно близко к моему. Я почувствовала запах кофе и того самого терпкого одеколона, который запомнила ещё с августа. А потом он заговорил — тихо, почти шёпотом, прямо над моим ухом:

— У вас прямо не характер, а тектонический разлом, — произнёс он, и от его низкого голоса у меня почему-то побежали мурашки по шее. — Ладно, Екатерина Андреевна, вернёмся на «вы». Но только потому, что вы попросили. А по поводу Ушинского — я его читал. В изложении. На третьем курсе. И я вовсе не враг вашему подходу, просто...

Он вдруг замолчал и посмотрел на меня как-то иначе — без насмешки, с любопытством.

— Просто вы странная, Екатерина Андреевна, — закончил он тише, почти задумчиво. — Приходите в школу в двадцать первом веке, тащите советские учебники, крутите глобус, как заклинание вызываете духов великих географов... и при этом у вас волосы фиолетовые. Несочетаемое сочетание. Мне это интересно.

Я отступила на шаг и упёрлась спиной в край стола. Сердце колотилось где-то в горле — от злости или от того, что он стоял слишком близко, я бы не смогла сказать точно.

— Мои волосы, мой глобус, мои учебники и мои методики — это всё не ваше дело, Владислав Николаевич, — отчеканила я. — Если у вас всё, то попрошу покинуть кабинет. У меня ещё календарно-тематическое планирование.

Он выпрямился, отступил на шаг, и на лице его снова появилась та самая усмешка — но теперь в ней сквозило что-то другое. Не снисхождение — скорее азарт. Как у игрока, который нашёл достойного противника.

— Как скажете, — он подхватил свою кружку со стола и направился к двери. — Но предложение насчёт платформы остаётся в силе. Если что — я за стенкой. В прямом смысле. И, Екатерина Андреевна...

Он обернулся на пороге и окинул меня долгим взглядом — уже без улыбки, но с тем самым изучающим прищуром, от которого мне хотелось то ли запустить в него глобусом, то ли проверить, не прилипла ли к пиджаку нитка.

— Знаете, Екатерина Андреевна, — произнёс он задумчиво, — а вы мне определённо нравитесь. Как экспонат. Живое ископаемое педагогической науки. Буду заходить — изучать.

И вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась, а я осталась стоять посреди кабинета, сжимая в руках злосчастный конспект, и чувствовала, как горят щёки, а в груди закипает бессильная ярость.

«Экспонат». «Живое ископаемое». Этот человек умудрялся вывести меня из себя за две минуты. За две минуты! Я швырнула конспект на стол и сжала кулаки. И главное — он ведь был прав в одном: мой конспект действительно был старомодным. Я сама это знала. Но я готовилась к урокам по советским учебникам не потому, что не умела пользоваться интернетом. А потому, что эти учебники писали люди, которые любили свой предмет. Которые не втискивали живой материал в рамки ФГОСовских компетенций и универсальных учебных действий. Которые думали о детях, а не об отчётах.

Но объяснять это Новикову я не собиралась. Пусть считает меня динозавром. Пусть смеётся сколько влезет. Пусть заходит — «изучать». Я ему устрою экскурсию. Такую, что больше не захочет.

Я села обратно за стол и попыталась успокоиться. Взяла ручку. Положила ручку. Подвинула к себе конспект. Отодвинула конспект. В голове крутилось его последнее слово: «экспонат». Нет, каков наглец! Сначала лаборантка, потом «девочка», теперь экспонат. Кажется, у него была цель перебрать все возможные способы меня унизить — и он планомерно шёл по списку.

Из-за стены донёсся всё тот же ритмичный электронный бит, и вдруг я услышала, как он опять мурлычет — в этот раз что-то другое, неузнаваемое. Мелодию я не опознала, но голос был тот же — низкий, с лёгкой хрипотцой, который только что называл меня ископаемым.

Я стиснула зубы. Наглый, бестактный, язвительный тип. И пусть у него глаза как малахит на срезе и смех как тёплый кофе — мне-то что? Мне всё равно.

Я открыла ноутбук и зашла в новую электронную платформу. Раз уж он считает, что я не справлюсь, — я справлюсь сама. Назло. Пусть подавится своим альтруизмом.

Платформа встретила меня сложным интерфейсом и путаницей вкладок. Через полчаса я всё ещё не могла разобраться, как загрузить календарно-тематический план. Через час я тихо ненавидела всех программистов мира. Через полтора часа я посмотрела на стену — тонкую стену между нашими кабинетами — и подумала, что, возможно, проклятый информатик был не так уж неправ со своим предложением.

Но просить о помощи? Ну уж нет. Я скорее съем этот конспект по тектонике, чем переступлю порог тридцать седьмого кабинета со словами «Помогите мне, пожалуйста».

Глава 2. Зеленая трава

Владислав Николаевич Новиков

У меня был ритуал. Каждое утро, приходя в школу на полчаса раньше положенного, я первым делом включал компьютер, запускал кофе-машину и открывал программу видеонаблюдения. Не потому, что я параноик или тайный агент спецслужб — просто три года назад, когда в школе ставили камеры, подрядчики выполнили работу так, что половина устройств показывала вместо коридоров живописные кирпичные стены крупным планом. Я тогда был молодым специалистом, которому директор всучила техподдержку «по дружбе», и за неделю перебрал всю систему с нуля. С тех пор доступ к камерам остался у меня на компьютере — то ли по привычке, то ли по молчаливому уговору с администрацией. В основном я проверял, не висит ли где-нибудь провод, не мигает ли индикатор перегрузки, и не забыл ли кто-нибудь закрыть окно в спортзале. Скука смертная.

Но этим утром скучно не было.

Второго сентября школа ещё пустовала — до начала уроков оставалось два дня, но учителя уже копошились в кабинетах, готовили классы, развешивали плакаты и делали вид, что к началу учебного года всё идеально готово. Я сидел за своим столом, прихлёбывал кофе и лениво скроллил картинку с камер. Коридор первого этажа — пусто. Столовая — пусто, только тётя Зина протирает подоконники с видом полководца, инспектирующего войска. Спортзал — кто-то из физруков пинает мяч. Лестница — пусто.

И тут я переключил на камеру третьего этажа, правое крыло.

По коридору шла Екатерина Андреевна Власова.

Она держала спину неестественно прямо, как человек, который то ли занимался балетом, то ли постоянно ждёт удара. В одной руке — стопка книг, прижатая к груди, как щит, в другой — здоровенный тубус с картами. Волосы снова распущены, тёмные, тяжёлые, и даже сквозь зернистую картинку камеры я заметил, как при повороте головы в них что-то неуловимо меняется — будто свет преломляется иначе. Сиреневый отлив. Да, точно.

Она остановилась перед дверью своего кабинета, попыталась нашарить ключ одной рукой, не выпуская тубуса, и у неё это ожидаемо не получилось. Тубус поехал вниз, книги накренились. Я отставил кофе и с интересом подался вперёд. Она выругалась — я не слышал слов сквозь стену, но по движению губ прочитал что-то весьма экспрессивное, — перехватила тубус коленом, уронила ключи, подняла их, снова чуть не выронила книги и наконец скрылась за дверью. Я хмыкнул и откинулся на спинку стула.

Занятно. Очень занятно.

С того самого августовского дня, когда я вломился в тридцать шестой кабинет в поисках проектора и обнаружил там не старушку в очках, а эту взъерошенную девицу с глобусом и боевым настроем, я не мог избавиться от чувства, что предстоящий учебный год перестанет быть томным. Она была… другой. Я проработал в этой школе пять лет и повидал всякое: унылых практикантов, которые шарахались от детей и мечтали только о том, чтобы отсидеть часы и сбежать; самоуверенных выпускников педвузов, которые через месяц ломались под нагрузкой и писали заявление по собственному; опытных педагогов старой закалки, которые могли усмирить класс одним взглядом. Но эта — она сочетала в себе все три категории одновременно и при этом не попадала ни в одну. У неё был взгляд человека, который точно знает, зачем пришёл, и при этом она краснела от злости, как старшеклассница, которой поставили несправедливую оценку.

«Красный диплом», — сказала она тогда. Я тогда чуть не расхохотался. Красный диплом! В школе! Милая моя, твой красный диплом не стоит ничего, когда перед тобой тридцать восьмиклассников, которые только что узнали, что такое гормоны, и теперь пробуют их в действии на всех окружающих. Но говорить этого я не стал — зачем лишать человека иллюзий? Пусть побудет в счастливом неведении хотя бы до первого урока.

Хотя, если честно, дело было не только в дипломе.

После того как я вышел из её кабинета в августе, я поймал себя на странном: я думал о ней. Не специально — просто возвращался мыслями к этой сцене, прокручивал в голове её слова, её интонации, то, как она смотрела на меня — с вызовом и страхом одновременно. Она явно меня боялась, но не так, как боятся хулигана или хама. Она боялась, что я окажусь прав. Что её методы действительно устарели. Что её советские учебники — это просто пыльные артефакты, а не кладезь мудрости. И это было… любопытно. Потому что обычно люди, с которыми я сталкивался, либо принимали мою точку зрения сразу, либо отвергали её с порога, не вникая. А она — она засомневалась. Я видел это по её глазам.

И, конечно, волосы. Это было уже личное, почти эстетическое наблюдение. Учительницы географии не обязаны быть красивыми — это не профессиональный навык, — но когда они красивы, это как-то… сбивает с толку. Отвлекает. Я, например, до сих пор не мог вспомнить, что именно я говорил ей про гугл-карты, но отлично помнил, как в солнечном луче её волосы из чёрных стали почти фиолетовыми.

Я встряхнул головой и перевёл взгляд на монитор с камерой. Она уже была в кабинете — двигалась между партами, что-то поправляла, наклонялась, снова выпрямлялась. Я поймал себя на том, что смотрю, как она поправляет штору, и тут же одёрнул себя. Новиков, ты совсем с катушек слетел? Она тебя отчитала за «ты», и ты теперь пялишься на неё через камеру, как сталкер из дешёвого триллера? Прекрати.

Я выключил камеру. Допил кофе. Открыл почту.

Через пять минут я снова включил камеру.

Она стояла у доски и что-то писала мелом. Судя по движению руки, рисовала контурную карту. От руки. Без проектора. Без интерактивной доски, которая висела у неё в кабинете и которую она, судя по всему, игнорировала напрочь. Я почти физически почувствовал, как во мне закипает профессиональное возмущение пополам с иронией. Она что, всерьёз собирается весь год рисовать мелом? В двадцать первом веке? В школе, где в каждом кабинете стоит мультимедийное оборудование, на которое спустили бюджет всего района?

Я фыркнул и наконец заставил себя выключить программу наблюдения. В конце концов, каждый сходит с ума по-своему. Если она хочет быть динозавром — пусть будет. Моё дело — серверы, платформа и девятиклассники, которые до сих пор не могут отличить «Пуск» от «Поиска».

Но вечером того же дня я снова о ней вспомнил.

Я задержался в школе — настраивал сеть для новой платформы. Работа была муторная: интерфейс платформы напоминал браузерную игру из нулевых, а документация к ней была написана, кажется, человеком, который русский язык знал только по машинному переводу. Я сидел, вчитывался в бессвязные абзацы и тихо ненавидел министерство образования, которое в очередной раз купило кривой софт за бюджетные миллионы.

И вдруг я услышал это.

Сквозь стену — тонкую, как папиросная бумага, — донёсся женский голос. Негромкий, чуть надтреснутый на верхних нотах, но довольно приятный. Она напевала. Я прислушался.

— …И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева, а снится нам трава, трава у дома, зелёная, зелёная трава…

«Земляне». Космическая классика. Советская эстрада. Я замер с недописанной строкой конфигурации на экране и прислушался. Она продолжала — тихо, явно для себя, не подозревая, что стена между нами имеет звукоизоляцию картонного стаканчика. Голос у неё был не то чтобы оперный, но очень искренний — так поют люди, которые не стесняются фальшивить, потому что уверены, что их никто не слышит.

Я улыбнулся. Потом усмехнулся. Потом откинулся на спинку стула и, глядя в потолок, прослушал ещё куплет. Трава у дома. Зелёная трава. У учительницы географии, которая только что рисовала мелом физическую карту, в голове играет «Земляне». Это было настолько в её духе, настолько неправдоподобно архаично и трогательно одновременно, что у меня не нашлось ни одной язвительной мысли. Только странное, почти забытое чувство — как будто я нашёл чью-то старую фотографию, на которой человек смеётся, и этот смех неожиданно красивый.

На следующий день мы встретились в учительской. Она стояла у шкафа с методичками, пытаясь дотянуться до верхней полки, где сиротливо лежал атлас какого-то додевонского года издания. Я, проходя мимо, не удержался.

— Вам помочь, или вы ждёте, пока атлас сам упадёт вам на голову?

Она обернулась и посмотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже начинал классифицировать как «смесь раздражения и готовности к обороне».

— Справлюсь, — коротко бросила она.

— Ну да, — я прислонился к соседнему шкафу, скрестив руки. — Вы же у нас адепт всего натурального. Наверное, и до верхних полок дотягиваетесь без помощи современных технологий. Может, вам лестницу сделать из старых учебников? Они у вас всё равно в количестве, превышающем разумные пределы.

Она дёрнула плечом и, проигнорировав мой комментарий, подтащила стул. Забралась на него, сняла атлас и спрыгнула на пол с грацией, которая вновь напомнила мне о балете. Или о спортивном ориентировании. Или о чём-то ещё, что требовало одновременно силы и точности.

— У вас там, за стеной, вечно музыка орёт, — сказала она вдруг, даже не глядя на меня. — Если можно, сделайте потише. У меня карты сохнут, им вибрация вредна.

Я подавил смешок. Карты сохнут. Конечно.

— А у вас, — ответил я, понижая голос до конспиративного шёпота, — вечно трава у дома. Зелёная. Я уже выучил. Подпеваю.

Она замерла. Атлас в её руках дрогнул. Она медленно повернулась ко мне, и я увидел, как к её щекам приливает краска — предательская, которую она явно ненавидела в себе, но не могла контролировать.

— Вы… подслушиваете? — спросила она тихо, почти угрожающе.

— Я не подслушиваю, — я развёл руками. — Это стены такие. В старой постройке слышимость — как в концертном зале. Вы когда поёте, у меня там акустика Мариинки. Кстати, «Земляне» — отличный выбор. Вам идёт. Органично вписывается в образ «Советский педагог: реинкарнация».

Она стиснула зубы. Я видел, как желваки заходили на её скулах, и вдруг понял: она сейчас взорвётся. Это было видно по глазам — они стали ярче, глубже, как будто зрачки расширились от выброса адреналина.

— Знаете что, Владислав Николаевич, — произнесла она ледяным голосом, который, однако, дрожал на краях, — если вас так раздражает мой педагогический подход, мои песни и мои советские учебники, может, вам просто пересесть в другой конец коридора? Там, кажется, кабинет физики пустует. Будете слушать не «Землян», а скрежет металлических шариков. Вам, как информатику, должно быть ближе.

— Зачем же в другой конец? — я улыбнулся. — Мне и в своем кабинете неплохо. Соседи у меня… колоритные. Я бы даже сказал, эндемичные. Как байкальская нерпа. В других школах таких нет.

Она резко выдохнула, прижала атлас к груди — точно так же, как вчера прижимала свой конспект, — и процедила:

— Если вы закончили, я пойду. У меня уроки через два дня.

— Кстати, об уроках, — я шагнул чуть в сторону, загораживая ей проход, — как там платформа? Освоили? Или всё ещё пытаетесь загрузить план через телепатию и советскую магию?

Она поджала губы. Я попал в точку — платформа ей не далась. Это было написано у неё на лице. Вчерашние полтора часа мучений с интерфейсом, которые я краем глаза наблюдал через стену (ладно, не краем глаза, а вполне целенаправленно), дали свои плоды. Она не справилась. И теперь бесилась вдвойне: от того, что не справилась, и от того, что я это знал.

— Я разберусь, — сказала она сквозь зубы. — Пропустите.

Я отступил с лёгким полупоклоном.

— Как скажете, Екатерина Андреевна. Но если что — я всегда рад вам помочь. И, как вы помните, трава у дома зелёная-зелёная…

Она резко развернулась и вышла из учительской, цокая каблуками. Я остался стоять, прислонившись к шкафу, и дурацкая улыбка сама собой расползлась по моему лицу.

Чёрт. А ведь она действительно забавная. Не «ха-ха» забавная, а какая-то… живая. В ней было то, чего я давно не встречал в учительской среде, — огонь. Да, этот огонь был направлен в основном на меня и выражался в форме праведного гнева, но лучше уж так, чем унылое безразличие, с которым большинство моих коллег проживали педагогические будни.

Я вернулся в свой кабинет, сел за компьютер и обнаружил, что снова открыл окно видеонаблюдения. Камера третьего этажа показывала пустой коридор. Тридцать шестой кабинет — дверь закрыта. Я переключил на другую камеру — лестница, холл, — и тут увидел, как она спускается, всё ещё прижимая к себе атлас. Лицо сосредоточенное, брови нахмурены. Губы шевелятся — что-то бормочет под нос.

Я прибавил громкость, хотя камера всё равно не передавала звук. Это было глупо. По-детски глупо. Я сидел в пустом кабинете и смотрел, как новенькая учительница географии спускается по лестнице, сердито бормоча себе под нос.

И тут я понял, что она опять что-то напевает.

Я не слышал, но по движению губ, по ритмичному покачиванию головы — точно напевает. Может, «Земляне». Может, что-то другое. Может, вообще не советское, а что-то современное, чего я не ожидал. Но сам факт — она злилась на меня, но всё равно шла и напевала. Как будто это был её способ справляться с миром. Спотыкаешься — пой. Тебя бесит сосед за стенкой — пой. Не можешь освоить дурацкую платформу — пой громче.

Я выключил монитор и потёр переносицу. В кабинете было тихо, только гудел сервер в углу да тикали часы над доской. Я вдруг осознал, что совершенно не помню, что собирался делать. Кажется, настраивать какую-то сетевую политику для младших классов. Или проверять обновления. Или отвечать на письмо завуча, которое висело во входящих уже второй день.

Вместо этого я пододвинул к себе клавиатуру и открыл браузер. Вбил в поисковую строку: «текст песни трава у дома». Нашёл. Пробежал глазами. Хмыкнул.

«И снится нам не рокот космодрома…»

Да уж. Что-то мне тоже начинает сниться всякое. Например, черно-сиреневые волосы и карты, нарисованные мелом.

Я захлопнул ноутбук и решил, что на сегодня хватит. Пора домой. Подальше от этого третьего этажа, тонких стен и неожиданно звучного сопрано за перегородкой.

Завтра четвёртое сентября. Первый учебный день. Настоящий. С детьми, звонками и беготнёй. И где-то в тридцать шестом кабинете Екатерина Андреевна Власова будет проводить свой первый в жизни урок. А я — делать вид, что мне совершенно не интересно, как у неё это получится.

Врать себе я умел отлично.

Глава 3. Акулы восьмого «А»

Екатерина Андреевна Власова

До звонка оставалось семь минут. Я стояла у доски и в десятый раз поправляла контурную карту, закреплённую на магнитных держателях. Карта была отличная — физическая, крупного масштаба, с выпуклыми коричневыми горами и пронзительно-синими лентами рек. Парты сияли чистотой, журнал лежал на столе идеально ровно, мои конспекты были разложены в том порядке, в каком я планировала их использовать. На подоконнике мирно зеленел хлорофитум. Глобус поблёскивал в лучах утреннего солнца.

Я была готова. Я была абсолютно, стопроцентно, краснодипломно готова.

В коридоре нарастал гул — ученики заполняли школу. Смех, топот, хлопанье дверей, обрывки разговоров. Я глубоко вдохнула и выдохнула, повторяя про себя первые слова: «Здравствуйте, ребята. Меня зовут Екатерина Андреевна, и я ваш новый учитель географии…». Нет, слишком сухо. Может, «Добрый день, давайте знакомиться»? Тоже не то. Что бы сказал мой отец? «Главное — не бойся. Они чувствуют страх, как акулы». Спасибо, пап, очень обнадёживающе.

Звонок прозвенел, и я вздрогнула так, будто это был не школьный звонок, а сигнал воздушной тревоги.

Они вошли.

Восьмой «А». Двадцать семь человек, которые, согласно школьной документации, должны были обладать базовыми знаниями по географии за пятый, шестой и седьмой классы. По программе мы начинали с темы «Геологическое строение и рельеф России». Тектонические структуры, платформы, складчатые области. Звучит сложно, но я подготовила блестящий план: начнём с карты, потом схема, потом практическая работа в контурных картах.

Двадцать семь пар глаз уставились на меня.

Вернее, не уставились. Четыре пары уткнулись в телефоны под партами. Ещё две — рассматривали что-то за окном. Трое мальчишек на задней парте пихали друг друга локтями и ржали. Девочка на первой парте старательно рисовала в тетради какие-то узоры. И только несколько человек смотрели на меня — с тем самым выражением, которого я боялась больше всего: с вежливым, терпеливым равнодушием. Мол, ну давай, рассказывай, что ты там нам приготовила.

— Здравствуйте, — сказала я и сама не узнала свой голос. — Меня зовут Екатерина Андреевна. Я ваш новый учитель географии.

Тишина. Кто-то на задней парте хрюкнул.

— Географии? — переспросила девочка с первой парты, та самая, что рисовала узоры. — А у нас до этого географии не было два года. Вообще.

Я моргнула.

— Как это — не было?

— Ну, — она пожала плечами, — учительница заболела, потом ушла, потом замены были, а на заменах мы фильмы смотрели. Про природу. И про акул. Два раза.

По классу прокатился одобрительный гул. Кто-то добавил: «Акулы крутые!», и несколько человек закивали.

— Понятно, — сказала я, чувствуя, как где-то под диафрагмой начинает натягиваться та самая струна. — Значит, начнём с азов. Это даже хорошо. Итак, тема сегодняшнего урока: «Геологическое строение территории России». Открываем тетради, записываем число и тему.

Никто не пошевелился.

— Тетради, — повторила я. — Достаём. Ручки тоже.

Мальчишка с последней парты — крупный, с коротким ёжиком светлых волос и бледными, почти прозрачными глазами — демонстративно откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— А зачем нам это?

Я замерла.

— Что значит «зачем»?

— География эта ваша, — сказал он с интонацией человека, который уже сто раз это обсуждал и устал повторять. — Нафига она вообще? Есть навигатор, есть гугл-карты, всё показывает. Куда надо — доведёт. А тектонические эти ваши… Кому они нужны?

Класс затих. Это была не обычная лень — это был искренний, почти философский вопрос. И судя по лицам остальных, они его полностью разделяли. Мальчишка ждал ответа, и в его водянистых глазах читался не вызов даже, а скука пополам с любопытством: ну-ка, попробуй объяснить, учительница, зачем мы тут сидим.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— География, — сказала я, — это не только про «куда повернуть». Это про понимание мира. Про то, как устроена планета, на которой мы живём. Про климат, про горы, про океаны, про…

— А я в океан не собираюсь, — перебил всё тот же парень. — Я в Питере живу. Тут до Финского залива на маршрутке полчаса. Всё, география кончилась.

Класс прыснул. Я почувствовала, как внутри что-то обрывается. Где-то в районе горла. Или чуть ниже.

— Хорошо, — сказала я сдавленным голосом. — Как тебя зовут?

— Костя.

— Так вот, Костя, — я старалась говорить спокойно, — география кончается не на Финском заливе. Она только там начинается. Но чтобы это понять, нужно хотя бы открыть тетрадь.

— А у меня тетради нет, — сообщил Костя радостно. — И ручки нет. И желания учить географию тоже нет. Можно я просто посижу?

Я сжала кулаки под столом. Педагогический университет, четыре года методик, конспекты, красный диплом — и всё это вдребезги разбилось о двадцать семь петербургских подростков, которым было плевать на тектонику. Я посмотрела на доску, где старательно вывела мелом схему «Платформа — складчатая область — щит». Ровные линии, аккуратные подписи. Красиво. Бессмысленно.

— Ладно, — сказала я, — тетрадь можно попросить у соседа. Или взять листок. Мы всё равно начнём. Итак, тема урока…

— Давайте фильм про акул, — предложил кто-то со среднего ряда.

— Точно! — оживился Костя. — Акулы — это хоть интересно. Там, кстати, акулы водятся в Тихом океане? Или в Индийском?

— Во всех, — машинально ответила я и тут же прикусила язык.

— О! — он поднял палец. — А вы говорите — география не нужна. Про акул — это же тоже география? Где водиться, где не водятся, где на них можно посмотреть. Вот это полезно.

Класс загудел. Кто-то начал обсуждать акул, кто-то — фильмы про природу, кто-то — можно ли держать акулу в аквариуме. Тема «Геологическое строение России» тихо скончалась, не дожив до первых пяти минут урока.

Я попыталась перехватить инициативу. Показала на карту. Рассказала про Уральские горы и про то, что когда-то на этом месте было древнее море. Это было интересно! Я сама себе это доказывала, пока говорила. Море! В районе Урала! Миллионы лет назад!

Костя на задней парте зевнул.

К концу урока я чувствовала себя выжатой, как тряпка после генеральной уборки. Мы кое-как доползли до конца темы, но я была уверена, что из двадцати семи человек хоть что-то запомнили от силы пятеро. Остальные просто переждали, пересидели, перекрутились на стульях и переписали друг у друга домашнее задание, которое я дала скорее для проформы.

Звонок прозвенел. Класс оживился и начал собираться с той скоростью, с какой не собирался на урок. Костя, проходя мимо меня, хлопнул ладонью по моему столу и широко улыбнулся.

— Екатерина Андреевна, а на следующем уроке расскажете про акул? Честное слово, я тогда даже тетрадь принесу!

И вышел, не дожидаясь ответа.

Я осталась одна в опустевшем классе. Села на стул. Сняла очки, которые надела для солидности и которые мне, как выяснилось, совершенно не помогли. Положила голову на руки.

Первый урок. Первый провал.

Через пять минут в дверь постучали — вежливо, тихо, явно не Новиков. Я подняла голову и увидела Анну. Она стояла на пороге, держа в руках две чашки и вазочку с печеньем. Очки в золотой оправе чуть съехали на кончик носа, но она не поправляла их — руки были заняты.

— Я смотрю, вы дверь не закрыли, — сказала она вместо приветствия. — Это хорошо. Если бы закрыли, пришлось бы стучать ногой, а я на каблуках, так что это кончилось бы плохо для двери.

— Проходите, — ответила я безжизненным голосом.

Анна вошла, поставила чашки на стол, пододвинула стул и села напротив меня.

— Восьмой «А»? — спросила она.

Я кивнула.

— Акулы?

Я снова кивнула.

— Знаю, — она вздохнула и пододвинула ко мне чашку. — Я у них английский веду второй год. Когда они узнали, что «shark» переводится как «акула», урок превратился в обсуждение фильма «Челюсти». На английском. С тех пор я на каждый урок прихожу с запасным планом. Вот, кстати, чай. С чабрецом. И печенье.

Я взяла чашку. Руки у меня дрожали — мелко, противно. Я заметила это, только когда чай начал плескаться о края.

— У вас руки трясутся, — констатировала Анна. — Это нормально. У меня в прошлом году после первого урока с девятым «А» так тряслись, что я не могла открыть электронный журнал. Пришлось звать практиканта. Практикант испугался ещё больше меня и убежал.

— И что вы сделали? — спросила я, делая глоток. Чай был горячий, терпкий и неожиданно вкусный.

— Ничего, — Анна пожала плечами. — Просидела перемену, уставившись в одну точку. А потом пошла на следующий урок. И знаете, что? Он прошёл нормально. Не идеально, но нормально. Потому что следующий класс не знал, что предыдущий урок был катастрофой. Это, кстати, главный секрет педагогики: каждый урок — чистый лист. Дети не догадываются, что вы провалились. Если вы сами им не скажете.

— А если они сами догадаются? — спросила я.

— Не догадаются, — Анна покачала головой. — Они слишком заняты собой. И акулами. Вот увидите, завтра они уже забудут про сегодня. А вы — нет. Но это пройдёт. Честное слово, пройдёт.

Я сделала ещё глоток. Чай действительно помогал. Или не чай, а то, что рядом сидел человек, который понимал. Который сам через это прошёл — год назад, с тем же классом, с теми же акулами.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — Анна поправила очки и улыбнулась. — Я просто мимо шла. У меня окно. Кстати, печенье из учительской. Я реквизировала. Для нужд морально пострадавших коллег.

Я невольно усмехнулась. Кажется, впервые за последние сорок пять минут.

— Ладно, — Анна встала и одёрнула юбку. — Мне пора. У меня через десять минут десятый «Б», а они, в отличие от восьмого «А», хотят сдавать ЕГЭ. Так что будет скучно, но спокойно. А ты, Катя, выше нос. И если что — я в сорок четвёртом. И у меня всё ещё есть шоколадные конфеты. Стратегический запас на случай конца света.

Она подмигнула и вышла, цокая каблучками. Я осталась сидеть, обхватив чашку ладонями и чувствуя, как дрожь понемногу утихает.

А потом дверь открылась снова.

На этот раз без стука, без вежливого скрипа — просто открылась, и на пороге возник Владислав Новиков. В тёмной футболке с надписью «404: мотивация не найдена», с ноутбуком под мышкой и с картонным стаканчиком. Увидев меня, он на мгновение задержался, скользнул взглядом по моему лицу, по чашке, по рассыпанным на столе конспектам — и вдруг сделал то, чего я совершенно не ожидала.

Он ничего не сказал.

Ни одной колкости. Ни одного подкола. Ни единого намёка на то, что он только что видел меня в разобранном состоянии и мог бы этим воспользоваться. Он просто подошёл к моему столу, поставил передо мной картонный стаканчик с логотипом кофейни из соседнего квартала, коротко кивнул и молча вышел.

Я замерла. Стаканчик дымился. От него пахло кофе — хорошим, свежесваренным, с лёгкой карамельной ноткой. Тот самый запах, который я запомнила ещё в августе, когда он впервые вломился в мой кабинет. Только теперь этот запах не раздражал. Он просто был. Как и сам стаканчик — на моём столе, без объяснений, без комментариев.

Я протянула руку и коснулась картона. Горячий.

Это что сейчас было? Новиков, который две недели только и делал, что подкалывал меня, высмеивал мои конспекты, называл экспонатом и живым ископаемым — этот самый Новиков принёс мне кофе? Молча? Без единой шутки?

Я прокрутила в голове варианты. Вариант первый: это ловушка. Сейчас он вернётся и скажет что-нибудь вроде «Ну что, даже кофе себе сварить не можете?» Вариант второй: это не он. Может, Аня попросила? Нет, Аня была здесь только что и ушла с пустыми руками. Вариант третий: он просто шёл мимо кофейни и купил лишний. Но тогда почему он ничего не сказал? Почему не отпустил очередную шуточку? Почему просто поставил и ушёл?

Я взяла стаканчик и сделала глоток. Кофе был именно такой, какой я любила, — не слишком крепкий, чуть сладковатый, с молоком. Откуда он знает? Или это совпадение?

Из-за стены донёсся уже привычный электронный бит. Новиков включил свою музыку. Никаких комментариев, никаких стуков в стену. Просто музыка. Просто кофе. Просто сосед за стенкой, который почему-то повёл себя как человек.

Я допила кофе. Посмотрела на пустой стаканчик. Потом на глобус. Глобус молчал, но в его блестящем боку отражался свет из окна — тёплый, золотистый, сентябрьский.

Этот жест был неслучайным. Я знала это. Я чувствовала это где-то в районе солнечного сплетения, где до этого дрожала та самая струна. Теперь струна не дрожала — она гудела. По-другому. Не от ярости, не от обиды, а от чего-то иного, чему я пока не могла подобрать название.

Я встала, подошла к доске и стёрла схему тектонических структур. Завтра у меня пятые классы. Совсем другие. Может, у них ещё нет вопросов про акул. Может, они ещё не разучились удивляться тому, что когда-то на месте Уральских гор плескалось древнее море.

Может, не всё потеряно.

Взгляд упал на картонный стаканчик. Я покрутила его в пальцах, разглядывая логотип кофейни — какой-то локальной, не сетевой. И тут заметила это.

На боку стаканчика маркером, размашистым почерком, было выведено всего одно слово.

«Картографу».

Я замерла, глядя на буквы. Картографу. Он придумал мне прозвище. Конечно. С его страстью к ярлыкам и подколам это было лишь вопросом времени. Но почему именно сейчас? Почему именно сегодня — молча, без свидетелей, на стаканчике с кофе?

Я провела пальцем по надписи. Маркер уже высох и не смазывался. «Картографу». Это звучало… иначе. Не как оскорбление, не как насмешка. Скорее как констатация факта. Ты возишься с картами — значит, Картограф. Логично. По-своему даже уважительно. В конце концов, картограф — это профессия. Серьёзная, сложная, почти исчезнувшая, но оттого не менее важная.

Я аккуратно поставила стаканчик на подоконник, рядом с хлорофитумом. Пусть стоит. Как доказательство того, что даже самый невыносимый учитель информатики на свете способен на человеческие поступки. И на удачные прозвища.

Где-то за стеной смолкла электронная музыка, и сквозь тишину донеслось знакомое мурлыканье. Он опять что-то напевал. Я прислушалась — и узнала мелодию. «Трава у дома». Он что, издевается?!

Я фыркнула. Потом улыбнулась. Потом поймала себя на том, что улыбаюсь уже какое-то неприлично долгое время, и заставила себя принять строгое выражение лица.

Я открыла ноутбук и зашла в электронную платформу. Пора уже разобраться с этим чёртовым интерфейсом. Но теперь, после кофе и неожиданного перемирия, кнопки и вкладки почему-то казались чуть менее враждебными.

Или, может, это просто кофе был действительно хороший.

Глава 4. Межпредметная провокация

Екатерина Андреевна Власова

День учителя выпал на пятницу, и это было единственным хорошим событием за последнюю неделю. Пятое октября — дата, которую я обвела в календаре ещё в сентябре, потому что в университете нам рассказывали про этот праздник как про нечто торжественное: цветы, благодарные ученики, концерт, может быть, даже слёзы умиления. На деле всё оказалось несколько иначе.

С утра в учительской царила суета. Классные руководители носились с ведомостями, завуч оглашала список старшеклассников, которые сегодня будут вести уроки вместо учителей, а сама Тамара Васильевна стояла у окна с таким выражением лица, будто прикидывала, не уйти ли в отпуск прямо сейчас. Анна, завидев меня на пороге, призывно замахала рукой и подвинулась на диванчике, освобождая место.

— Ты уже видела расписание? — спросила она, протягивая мне листок. — Меня поставили куратором на географию. То есть на твой кабинет. А тебя — на информатику.

Я поперхнулась чаем, который только что отхлебнула из кружки с надписью «Лучшему географу» (кружку подарили семиклассники два дня назад, и я подозревала, что надпись была иронической).

— Меня — на информатику? — переспросила я.

— Именно, — Анна поправила очки. — Ты и Владислав Николаевич. Он, кстати, будет на географии. Кажется, это не случайное совпадение.

Я медленно опустила кружку на стол.

— Тамара Васильевна решила устроить нам перекрёстный допрос?

— Тамара Васильевна решила, что учитель информатики должен проконтролировать, как старшеклассники справляются с географией, а учитель географии — как они справляются с информатикой, — Анна хмыкнула. — Логика железная. Прямо как твои тектонические плиты.

Я застонала и уткнулась лбом в ладонь. Прошёл месяц с начала учебного года, а Новиков продолжал быть моей личной головной болью. После того случая с кофе в первую неделю он, казалось, взял паузу на пару дней, и я почти поверила, что между нами установился хрупкий нейтралитет. А потом он явился ко мне с очередной порцией шуток про «бумажную картографию», и я поняла: нейтралитет кончился. Вернее, он и не начинался. Тот кофе был не перемирием, а единичным актом милосердия, за которым последовали новые боевые действия.

— Не переживай, — Анна легонько пихнула меня плечом, — я буду рядом. Если что — вытащим тебя из компьютерного класса под белы рученьки.

— Лучше вытащите из моего кабинета кое-кого другого, — пробурчала я.

Первые три урока прошли на удивление спокойно. Старшеклассники, которым доверили младшие классы, ответственно готовились к занятиям, и я, обходя кабинеты с проверкой, видела через стёкла дверей вполне благопристойную картину. В одном классе десятиклассница объясняла пятиклашкам дроби, в другом — парень в очках старательно диктовал правила по русскому языку. Даже Костя из восьмого «А» (того самого, с акулами) на удивление тихо сидел на уроке биологии и что-то даже записывал. Я позволила себе расслабиться.

Зря.

На большой перемене ко мне подбежала запыхавшаяся Анна.

— Катя! — выдохнула она, хватая меня за локоть. — Там такое…

— Что? — я мгновенно напряглась.

— Четвёртым уроком у тебя в кабинете география у девятого «Б». Вести будет Миша Громов из одиннадцатого. А в роли ученика…

— Новиков, — закончила я. — Догадалась.

— Не просто Новиков, — Анна понизила голос до трагического шёпота. — Он уже там. Я заглянула. Он сидит за третьей партой, подпёр голову рукой и смотрит на Мишу с таким выражением, будто сейчас начнёт задавать вопросы про чёрные дыры.

— Это география, — напомнила я. — А не астрономия.

— Думаешь, его это остановит?

Я не думала. Я рванула к своему кабинету со скоростью, которой позавидовал бы спринтер на стометровке. Анна неслась следом, цокая каблуками, как пулемётная очередь.

В кабинет географии мы вошли ровно в тот момент, когда Миша Громов — долговязый отличник с вечно спадающими на глаза русыми прядями — пытался объяснить тему «Климатические пояса Земли». У доски он держался вполне прилично, хотя я заметила, как пальцы у него слегка подрагивают, когда он водит указкой по карте. А за третьей партой, вольготно развалившись на двух стульях сразу, сидел Владислав Новиков. На нём сегодня была футболка с надписью «Ошибка 404: совесть не найдена», что уже само по себе настраивало на определённый лад.

— Итак, — говорил Миша, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — экваториальный климатический пояс характеризуется высокими температурами в течение всего года и обильным количеством осадков…

— Простите, — рука Новикова взметнулась вверх, как ракета на старте. — Можно вопрос?

Миша запнулся. Стоявшие у доски девятиклассники переглянулись — они явно знали Владислава Николаевича как учителя информатики и теперь пребывали в лёгком недоумении.

— Д-да, — выдавил Миша. — Задавайте.

Новиков поднялся. Неторопливо, с достоинством человека, который собирается обрушить на голову оппонента всю мощь своего интеллекта.

— Скажите, пожалуйста, уважаемый коллега, — начал он, и я сразу поняла: это будет цирк, — а как соотносятся экваториальные осадки с парниковым эффектом? С точки зрения информационных технологий, разумеется.

Класс замер. Миша открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Информационных технологий? — переспросил он.

— Ну да, — Новиков вышел из-за парты и начал прохаживаться вдоль доски с видом лектора на симпозиуме. — Вы говорите — осадки. А как их измеряют? Датчиками. Датчики передают данные на сервер. Сервер обрабатывает. Это же чистый Big Data4⁴. Неужели вы, как будущий выпускник, не видите межпредметных связей?

— Я… — Миша бросил отчаянный взгляд в мою сторону, — я вижу, но…

— А ещё мне интересно, — Новиков остановился и прищурился, глядя на карту, — почему на этой карте климатические пояса раскрашены в разные цвета? Это что за цветовая дифференциация? Есть ли у неё научное обоснование или это просто дизайнерское решение? Кто утверждал палитру? Где протокол?

Я стояла у двери, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри закипает знакомая смесь ярости и бессилия. Он делал это специально. Он превращал урок географии в театр одного актёра, и бедный Миша, который готовился к этому дню две недели, сейчас выглядел так, будто его только что спросили про квантовую физику на экзамене по литературе.

— Владислав Николаевич, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри у меня всё клокотало, — может, дадим молодому коллеге закончить мысль?

Новиков обернулся ко мне. В зелёных глазах плясали черти — те самые, предвестники катастрофы. Он развёл руками с видом оскорблённой невинности:

— А я что? Я просто интересуюсь. Имею право как ученик. У нас, между прочим, личностно-ориентированный подход. ФГОС. Сами же говорили.

— Вы не ученик! — прошипела я, делая шаг вперёд. — Вы учитель информатики, который срывает урок географии. Это называется…

— Межпредметная провокация, — подсказала Анна из-за моей спины, и в её голосе явственно слышался сдерживаемый смех.

— Вот! — Новиков ткнул пальцем в Анну. — Коллега понимает. Межпредметная провокация. Это новый педагогический метод. Разрабатываю. Запатентую — и на пенсию.

Класс грохнул. Девятиклассники уже откровенно веселились, забыв про климатические пояса. Миша стоял у доски с указкой, и вид у него был такой, будто он сейчас заплачет или выпрыгнет в окно.

Я сделала глубокий вдох. Выдох. Посчитала до десяти. Досчитала до двадцати. Не помогло.

— Значит так, — сказала я, и мой голос прозвучал настолько холодно, что класс мгновенно притих. — Уважаемый «ученик» Новиков, если вам так интересна география, предлагаю вам выйти к доске и самому рассказать про климатические пояса. А мы с коллегами послушаем. И оценим. С пристрастием.

В классе повисла тишина. Новиков на мгновение замер, и я увидела, как в его глазах мелькнуло удивление — он явно не ожидал, что я перейду в контратаку. Но уже в следующую секунду улыбка вернулась на его лицо — ещё шире, ещё нахальнее.

— С удовольствием, — сказал он, шагнул к доске, взял указку из рук ошарашенного Миши и повернулся к классу. — Итак, дети, записываем. Экваториальный пояс. Температура — как в серверной без кондиционера. Осадки — как от слёз пользователей, которым пришёл счёт за интернет. Субэкваториальный пояс…

— Владислав Николаевич! — рявкнула я.

— …характеризуется сезонными колебаниями, — продолжал он, нимало не смущаясь, — как производительность моего компьютера, когда я пытаюсь запустить новую платформу. Тропический пояс — это вообще чистая Сахара. Как в моём кабинете, когда вы, Екатерина Андреевна, проходите мимо с картами и не здороваетесь.

Я задохнулась от возмущения. Анна за моей спиной издала какой-то странный звук — то ли кашель, то ли подавленный хохот.

— Умеренный пояс, — Новиков ткнул указкой в карту, — это мы с вами. Петербург. Дождь, серое небо, все грустят. Идеально подходит для того, чтобы сидеть в тридцать седьмом кабинете и слушать, как соседка за стеной поёт про траву у дома.

Вот теперь я точно покраснела. Я чувствовала, как жар приливает к щекам, к ушам, к шее. Он упомянул моё пение. При всём классе. При Анне. При Мише, который всё ещё стоял у доски с потерянным видом.

— И наконец, — Новиков драматически взмахнул указкой, — арктический пояс. Холодно. Очень холодно. Почти как ваш взгляд, Екатерина Андреевна, когда я…

— ВСЁ! — я хлопнула ладонью по столу. — Урок окончен. Спасибо, Михаил, вы отлично справились. Владислав Николаевич, вас ждут в кабинете информатики. Там, кажется, у вас четвёртым уроком тоже самоуправление. Идите. Немедленно.

Новиков аккуратно положил указку на стол, поклонился — театрально, с прижатой к груди рукой — и направился к выходу. Проходя мимо меня, он на секунду замедлил шаг и прошептал — так тихо, что услышала только я:

—…захожу в ваш кабинет.

Он вышел, захлопнув дверь.

Я стояла, вцепившись в край стола, и считала про себя по-фински — этот метод релаксации мне однажды посоветовала Аня. Yksi, kaksi, kolme… Не работало.

— Екатерина Андреевна? — подал голос Миша. — Мне можно идти?

— Идите, — выдохнула я. — Вы молодец, Миша. Правда. Просто некоторые люди… некоторые коллеги…

— Я понял, — Миша криво улыбнулся. — Владислав Николаевич просто… ну…

— Невыносим? — подсказала я.

— Я хотел сказать «специфический», — дипломатично ответил Миша и поспешил ретироваться.

Когда класс опустел, Анна подошла ко мне и протянула шоколадку, которую, видимо, извлекла из какого-то тайного кармана своего безупречного жакета.

— Держи, — сказала она. — Экстренная помощь.

Я молча развернула фольгу и откусила сразу половину.

— Это ещё не всё, — добавила Анна с мрачным торжеством. — Через пятнадцать минут у тебя урок информатики в тридцать седьмом кабинете. И там, если я правильно понимаю расписание, будет вести Лена Соколова из десятого «А». А в роли ученика будешь ты.

Я перестала жевать.

— Я?

— Ты. Тамара Васильевна распорядилась.

— Но я же куратор!

— Ты куратор в своём кабинете, — Анна поправила очки, — а в тридцать седьмом ты — ученица. Так что доедай шоколадку и готовься. Чую, это будет ответный удар.

Я посмотрела на шоколадку. Потом на карту климатических поясов. Потом на дверь, за которой только что скрылся мой личный враг.

— Аня, — сказала я, — у меня есть план.

— Опасный?

— Гениальный.

Через пятнадцать минут я сидела за второй партой в кабинете информатики. Вокруг меня расселись девятиклассники — ещё один девятый класс, на этот раз «В», — и все они с любопытством косились на учительницу географии, которая вдруг превратилась в ученицу. У доски стояла Лена Соколова — серьёзная девочка с аккуратной косой и в очках, которые делали её похожей на юную Аню, только без золотой оправы. Она готовилась рассказывать про системы счисления. Двоичный код, восьмеричный, шестнадцатеричный — всё то, в чём я разбиралась примерно так же хорошо, как в квантовой механике.

Новиков сидел за учительским столом, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Он улыбался — той самой улыбкой, которая означала: «Я контролирую ситуацию». Браслет на его запястье поблёскивал в свете мониторов.

— Итак, — начала Лена, — сегодня мы поговорим о двоичной системе счисления. Двоичная система использует только два символа: ноль и единицу. Весь мир компьютеров построен на этих двух цифрах.

Она повернулась к доске и начала писать пример. И в этот момент я подняла руку.

— Да? — Лена обернулась.

— Можно вопрос?

Новиков приподнял бровь. Я заметила, как он чуть подался вперёд — явно почуял неладное.

— Конечно, — Лена кивнула.

— Скажите, пожалуйста, — я сделала паузу, копируя ту самую интонацию, с которой Новиков полчаса назад говорил про парниковый эффект, — а какое отношение двоичная система имеет к реальной жизни? Если я, допустим, иду по улице, мне нужно переводить номера домов в двоичный код? Или, может, в магазине ценники в двоичной системе? А то я не вижу межпредметных связей. С географией, например.

В классе кто-то хихикнул. Новиков перестал улыбаться.

— Ну… — Лена замешкалась, — двоичная система лежит в основе работы всех компьютеров…

— Ах, компьютеров! — я всплеснула руками. — Так это всё для компьютеров? А для людей? Вот смотрите: я — обычный пользователь. Я нажимаю кнопку «пуск». Где там двоичная система? Я её не вижу. Может, её вообще нет? Может, это миф, придуманный программистами, чтобы казаться умнее?

С задней парты донёсся сдавленный смех. Кто-то из девятиклассников зашептал: «Географичка жжёт». Я краем глаза заметила, как Анна, стоящая у двери в качестве куратора, прикрыла рот ладонью — то ли в ужасе, то ли в восторге.

— Екатерина Андреевна, — раздался голос Новикова, — может, не будем срывать урок?

— А я не срываю, — я обернулась к нему и одарила самой невинной улыбкой, на которую была способна. — Я просто интересуюсь. Имею право как ученица. У нас, между прочим, личностно-ориентированный подход. Сами же говорили.

Новиков прищурился. Я видела, как в его глазах мелькнуло что-то новое — не раздражение, не злость, а скорее восхищение пополам с азартом. Он понял, что я делаю. И он не мог мне помешать — не нарушая правил игры, которую сам же и начал.

Лена тем временем попыталась вернуть контроль над классом:

— Хорошо, давайте на примере. Вот число пять в двоичной системе…

— А почему пять? — снова я. — Почему не шесть? Шесть — красивое число. Делится на два, на три. А пять — простое. Вы хотите сказать, что компьютеры любят простые числа? У них что, вкус есть?

— Екатерина Андреевна, — голос Новикова стал ниже, — может, вы всё-таки дадите Лене довести урок до конца?

— О, конечно, — я снова изобразила невинность, — просто я подумала: раз уж мы говорим о системах счисления, может, стоит обсудить и другие системы? Например, систему координат? Она, кстати, используется в навигации. А навигация — это география. Вот вам и межпредметная связь. В отличие от парникового эффекта и Big Data.

Я выделила последние слова, и Новиков это заметил. Его челюсть слегка сжалась. Я попала в цель.

— Если позволите, — сказала я, поднимаясь с места и выходя к доске, — я могу объяснить. Вот, смотрите. Система координат — это тоже своего рода двоичный код. Широта и долгота. Два числа. Два символа. И с их помощью можно описать любую точку на планете. От Северного полюса до Южного. От Питера до Австралии. И никакой компьютер не нужен — достаточно карты, карандаша и базовых знаний географии.

В классе повисла тишина. Лена смотрела на меня с открытым ртом. Анна у двери беззвучно аплодировала, не отрывая ладоней друг от друга.

Я повернулась к Новикову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вот видите, Владислав Николаевич, — сказала я, — география и информатика не так уж далеки друг от друга. Просто некоторые предпочитают задавать глупые вопросы про климатические пояса, вместо того чтобы увидеть общее. А общее — оно есть. Если захотеть.

Он молчал. Впервые за всё время нашего знакомства он молчал, и в его зелёных глазах не было ни насмешки, ни превосходства. Он смотрел на меня — изучающе, пристально, будто впервые увидел. И в этом взгляде было что-то такое, отчего у меня вдруг пересохло в горле.

— Браво, — сказал он наконец. — Просто браво.

И захлопал. Один. Два. Три хлопка. К нему присоединились девятиклассники, и через секунду весь кабинет рукоплескал. Лена, кажется, тоже хлопала — просто за компанию.

Я вернулась на своё место, чувствуя, как колотится сердце, и поймала взгляд Ани. Она показала мне большой палец и одними губами произнесла: «Ты — гений».

Урок закончился. Я вышла из кабинета на ватных ногах. В коридоре меня догнал Новиков.

— Екатерина Андреевна, — сказал он, и я остановилась, не оборачиваясь. — Это было эффектно. Я впечатлён.

Я медленно повернулась.

— Взаимно, — ответила я. — Вы тоже устроили незабываемое шоу. Надеюсь, вам понравилось.

— Очень, — он улыбнулся, но теперь в его улыбке было что-то другое. — Но должен предупредить: войну объявили вы. Я просто ответил.

— Никакой войны, — я пожала плечами. — Просто урок географии. И урок информатики. Всё по ФГОС.

Я развернулась и пошла по коридору к своему кабинету, чувствуя спиной его взгляд. Он смотрел мне вслед — я знала это точно, хотя и не оборачивалась.

После уроков состоялся праздничный концерт. Актовый зал гудел, как улей перед роением: младшие классы расселись в первых рядах, старшеклассники оккупировали задние, а учителя чинно расположились сбоку, на специально выставленных стульях. Я оказалась между Анной и пожилой учительницей математики, которая тут же задремала под шум.

Концерт был стандартным: первоклассники читали стихи про учителей, путаясь в строчках, хор исполнял «Школьные годы», а ведущие — двое одиннадцатиклассников — отчаянно шутили, пытаясь растормошить зал. Я почти расслабилась, предвкушая скорое возвращение домой, где меня ждали тапочки, плед и заслуженная чашка какао, — как вдруг на сцену вышли трое.

Костя из восьмого «А», его одноклассник Лёша и девочка по имени Вероника, которую я знала как тихую отличницу с первой парты. В руках у Кости был игрушечный компас размером с обеденную тарелку. У Лёши — картонный планшет с нарисованным от руки логотипом «Навигатор». У Вероники — листок с текстом.

— Уважаемые учителя! — объявил Костя. — Мы подготовили для вас сценку. Называется «Компас против навигатора».

Я мгновенно перестала расслабляться.

— Жили-были два путешественника, — начала Вероника. — Один старый, мудрый, с компасом. А другой молодой, продвинутый, с навигатором. И поспорили они однажды, кто быстрее найдёт дорогу до школы.

На сцену вышли ещё двое — кажется, из девятого «Б». Один был наряжен в смешную бороду из ваты и держал в руках компас. Второй был в тёмных очках и с настоящим смартфоном, на котором был включён какой-то навигатор.

— Я компас! — провозгласил «старый». — Мне не нужны спутники и батарейки! Я работаю по магнитному полю Земли! Я проверен веками!

— А я навигатор! — парировал «молодой». — Я показываю пробки, кафе и заправки! У меня голосовой помощник! Куда ты без меня, дедушка?

Зал оживился. Учителя заулыбались, а математичка проснулась и теперь подслеповато щурилась на сцену. Я сидела, вцепившись в подлокотники, потому что предчувствовала: эта сценка неспроста.

И точно. «Компас» и «Навигатор» начали спорить. Они говорили что-то про карты, про гугл, про то, что «без бумажки ты никто», а «с бумажкой — динозавр». Потом они начали двигаться по сцене, изображая, как идут через леса, горы и болота, и постоянно сбивались с пути. Компас вёл в одну сторону, навигатор — в другую. Дети хохотали.

А потом Костя вышел на середину сцены и громко, перекрывая шум, объявил:

— И тогда они поняли, что поодиночке им не справиться! Потому что компас без навигатора — это просто магнит, а навигатор без компаса — это телефон без связи! И только вместе они — сила!

— Особенно если компас принадлежит учительнице географии, — добавил Лёша, и я почувствовала, как сердце ушло в пятки, — а навигатор — учителю информатики!

Зал взорвался. Учителя смеялись, дети хлопали, а я медленно вжалась в стул, мечтая провалиться сквозь землю, сквозь актовый зал, сквозь школьный подвал — прямо в тектонический разлом.

— География и информатика! — продолжала Вероника. — Компас и навигатор! Екатерина Андреевна и Владислав Николаевич! Два полюса, две стихии, две операционные системы!

Краем глаза я видела, как Новиков, сидящий через несколько стульев от меня, откинул голову назад и хохотал. Не ехидно, не с превосходством — он хохотал искренне, от души, и у него даже плечи тряслись. Анна рядом со мной кусала губу и делала вид, что поправляет причёску, но я видела, что она вот-вот прыснет.

Сценка закончилась. Дети поклонились, сорвали аплодисменты и убежали за кулисы. Я сидела, глядя прямо перед собой, и пыталась осознать: весь этот месяц, пока мы с Новиковым вели свою личную холодную войну, школа наблюдала. Школа делала выводы. Школа превратила нас в персонажей.

— Катя, — прошептала Анна, — у тебя такое лицо, как будто ты только что увидела призрак Ушинского.

— Хуже, — прошептала я в ответ. — Я увидела наш с Новиковым фанфик в исполнении восьмого «А».

— Это не фанфик, — Анна покачала головой. — Это народное творчество. А оно, знаешь ли, редко ошибается.

Вечером мы сидели у Анны в квартире.

Это была та самая уютная квартира с видом на Неву, куда она пригласила меня после линейки 1 сентября, и с тех пор я успела полюбить это место. Книжные полки, заставленные томиками на английском, коллекция чайных кружек с котами, мягкий клетчатый плед на диване и запах ванили — кажется, Анна пекла печенье по утрам. За окном сгущались питерские сумерки, и огни набережной отражались в тёмной воде.

Я сидела, поджав ноги, на диване и допивала уже третью кружку чая с чабрецом. Анна устроилась в кресле напротив, скинула туфли и теперь массировала уставшие ступни.

— Если бы мне кто-то месяц назад сказал, что я буду сидеть в конце Дня учителя и обсуждать школьную сценку про меня и Новикова, — я бы рассмеялась этому человеку в лицо.

— А теперь? — Анна улыбнулась.

— А теперь мне хочется смеяться, плакать и увольняться одновременно.

— Ну, увольняться не надо, — Анна отхлебнула чай. — Если ты уволишься, кто будет ставить на место зазнавшихся информатиков? Я, что ли? У меня нет твоего таланта к публичным разгромам.

Я фыркнула.

— Публичный разгром? Я просто задала пару вопросов.

— Ты задала «пару вопросов» так, что Новиков замолчал, — Анна подняла палец. — Это, знаешь ли, достижение. Он с твоего появления ни разу не замолкал. Даже когда Тамара Васильевна делала ему замечание за опоздание, он умудрился ответить шуткой. А тут — замолчал. И захлопал. Я думала, у меня сердце остановится.

Я покачала головой и уставилась в кружку.

— Он невыносим, Ань. Он правда невыносим. Каждый раз, когда я думаю, что мы достигли дна, он пробивает очередной тектонический слой. Сегодня на географии он устроил такое, что бедный Миша чуть не заплакал. Он превращает мои уроки в стендап-шоу.

— Да, — согласилась Анна. — Но ты превратила его урок в презентацию по географии. По-моему, счёт ровный.

— Не в счёте дело, — я вздохнула. — Дело в том, что он… он…

— Он тебе нравится, — сказала Анна.

Я подавилась чаем.

— Что?!

— Я серьёзно, — Анна сняла очки и начала протирать стёкла краешком пледа. — Ты можешь сколько угодно говорить, что он невыносим, что он бесит, что он превращает твою жизнь в хаос. Но я видела твоё лицо, когда он захлопал. И я видела его лицо, когда ты встала и пошла к доске. Это не лица двух людей, которые друг друга ненавидят.

— А какие это лица? — спросила я тихо.

— Это лица двух людей, которые… — Анна надела очки и посмотрела на меня серьёзно, — …которые ещё не поняли, что с ними происходит.

Я молчала. Чай остывал в кружке.

— Он назвал меня Картографом, — сказала я вдруг.

— Что?

— Ещё в первую неделю. Он принёс мне кофе и написал на стаканчике «Картографу». Я никому не говорила.

Анна откинулась в кресле и сложила руки на груди. На её лице появилось то самое выражение, с которым она обычно начинала уроки в сложных классах, — терпеливое, мудрое, чуть ироничное.

— Ну вот, — сказала она. — А ты удивляешься, что дети поставили сценку про компас и навигатор. Катя, вся школа видит то, чего вы сами видеть отказываетесь.

— Да что видеть-то?! — я всплеснула руками. — Он мне прохода не даёт! Он заходит в мой кабинет без стука, читает мои конспекты, называет экспонатом, срывает уроки и поёт за стеной советские песни!

— И приносит кофе, — добавила Анна. — И пишет прозвища на стаканчиках. И замолкает, когда ты его переигрываешь. И смотрит на тебя так, как будто ты — самая интересная вещь в этой школе.

Я закрыла лицо ладонями.

— Это просто… я не знаю… тактический приём. Он меня изучает. Он сам сказал: «Буду заходить — изучать».

— Конечно, — Анна кивнула. — Изучает. Месяц. С пристрастием. С кофе и серенадами. Знаешь, мой бывший парень меня так не изучал, как этот твой информатик.

— Он не мой, — глухо сказала я из-под ладоней.

— Ну да, ну да, — Анна встала, подошла ко мне и села рядом на диван. — Слушай, Кать. Я не знаю, что там у вас будет дальше. Может, он действительно просто развлекается. Может, ему скучно, и он нашёл в тебе живую мишень. Но я видела много учителей, и я видела много отношений между ними. И то, что происходит между вами, — это не просто война. Это что-то более сложное. И мне кажется, ты это знаешь.

Я опустила ладони и посмотрела на неё.

— Что ты предлагаешь?

— Ничего, — она пожала плечами. — Просто наблюдать. И не врать себе. Ты можешь сколько угодно злиться на него — это нормально, он правда бывает невыносим. Но не делай вид, что тебе всё равно. Потому что это уже неправда. И он, кстати, тоже не делает вид, что ему всё равно.

Я вздохнула и откинулась на спинку дивана. За окном просигналил катер на Неве. В комнате было тепло и пахло ванилью.

— Ладно, — сказала я наконец. — Наблюдать.

— Наблюдать, — подтвердила Анна. — А если что — у меня есть ещё печенье.

Она встала и пошла к кухонному шкафу, а я осталась сидеть, глядя на своё отражение в тёмном окне. Там, в стекле, я видела усталую девушку с растрёпанными волосами, в которых даже в полумраке комнаты угадывался тот самый отлив. И я вдруг поймала себя на мысли, что думаю не о сценке, не о разгроме на информатике, не о климатических поясах и не об акулах.

Я думала о том, как он захлопал.