Kitobni o'qish: «История магии и суеверий от древности до наших дней»
Суеверие заключается в ошибочном понимании. Но если интересно указать на эти ошибки, на неверное объяснение известных наблюдений, то не менее интересно найти те физические и психические явления, которыми были обусловлены эти ошибки. Только произведя такое исследование, мы можем признать нашу работу законченной; так как мы лишь тогда можем называть известное воззрение суеверием, или заблуждением, когда будет доказано, что оно возникло из неверного объяснения известных фактов, которые впоследствии, через приобретение новых знаний, получили совершенно другое освещение.
ALFRED LEHMANN
Overtro og trolddom fra de aeldste tider til vore dage
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022
КоЛибри®
Предисловие автора
Прилив суеверия в настоящее время сильно идет на подъем. В последние годы не только появилось много сочинений о волшебстве, частью в форме исторического изложения, частью в форме перепечатки старинных сочинений о магии, но и в пользующихся уважением философских и психологических журналах наряду со строго научными статьями печатались также истории о привидениях и бабьи сказки. Некоторые известные представители науки устраивали опыты с профессиональными спиритическими медиумами и после нескольких сеансов, не умея отличать немногие (конечно, необыкновенные, но вполне естественные) действия этих медиумов от многочисленных их фокусов, стали принимать за чистую монету все спиритические «проявления» и вследствие такого легко полученного убеждения более или менее открыто стали заявлять себя сторонниками спиритизма. Таким образом, магия, подобно эпидемии, захватывает большие культурные центры.
Поэтому популярное изложение истинной сущности всех этих мистических фактов представляет действительную потребность. Разумеется, оно едва ли убедит тех, кто верит в возможность волшебства; но оно будет полезно для тех, кто хотя и отказывается верить этим таинственным историям, но в то же время, постоянно слыша о них, не знает определенно, чему в них можно верить и как к ним следует относиться, а в таком положении до сих пор находится большинство образованных людей. Ввиду этого я и делаю опыт такого изложения.
При обработке моего труда из него вышло нечто иное, чем я вначале предполагал. С первого раза я поставил себе задачей только исследование тех физических и психических явлений, которые были источником происхождения различных форм суеверия, в особенности новейшего суеверия – спиритизма.
Однако вскоре я увидел, что такое ограничение практически неприменимо. Хотя спиритизм возник только в наше время в Америке, он не составляет изолированного явления. Как бы ни желали скрыть этого спириты, несомненно, доказано, что все их учение имеет своим источником европейские средневековые суеверия и отчасти лишь изменило свою форму применительно к новейшим естественно-научным воззрениям. Поэтому невозможно дать объяснение спиритизма, не указав на его связь со старинными магическими теориями. К этому присоединяется еще и то, что сами спириты в последнее время извлекли из пыли библиотек значительное количество старинных магических сочинений, сообщениями которых они пользуются как доказательствами справедливости их учения. Поэтому для всестороннего рассмотрения спиритизма требуется знакомство и со старинной магией.
На этом основании мне пришлось войти в область чисто исторического изучения, которое постепенно затронуло такую массу материала, что уже было невозможно рассмотреть в психологическом исследовании даже самую необходимую его часть. Вследствие этого я решился отделить историческую часть от психологической и предоставить читателю идти к пониманию изучаемых явлений тем же путем, каким шел и я сам. Таким образом, работа моя получила настоящий вид: сначала идет историческая часть, распадающаяся на два раздела, а за ней следует вторая часть, которую я и теперь считаю важнейшей, представляющая собой психофизическое исследование тех явлений, с которыми мы уже познакомились в их историческом изложении.
Я счел нужным заранее сказать о происхождении и идее моей работы для того, чтобы исторической ее части не было придано неверной оценки. Последняя вовсе не стремится исчерпать весь относящийся к теме материал, иначе эта книга выросла бы в обширное, многотомное сочинение. В частности, я не останавливался на собственно историческом процессе развития и на взаимном влиянии друг на друга различных народов, которое часто обрисовывается лишь в нескольких строках. Я постоянно имел в виду ту главную цель, чтобы дать самые разные и подробные сведения о суеверных воззрениях и магических действиях и таким образом получить сколь возможно более широкое основание для психологического объяснения фактов. В некоторых местах я, может быть, зашел слишком далеко в своем желании резко разграничить существующие различия, например в отделении восточной магии от первобытной европейской, где я выставил их противоположность резче, чем делали другие изучавшие эту область. Кроме того, я не считал нужным упоминать о явлениях, имевших место у отдельных народов в определенное время, если об этих явлениях мной уже было ранее сказано по другому поводу. Но так как историческая часть моего труда является скорее дополнительной, представляя собой лишь рамку для группирования фактов, я надеюсь, что подобный способ обработки материалов получит снисходительную оценку со стороны критики.
Если мне удалось сколько-нибудь полно и удовлетворительно выполнить мою задачу, то этим я обязан прежде всего чрезвычайной благосклонности и предупредительности, которыми я пользовался со всех сторон. Было бы слишком долго приводить здесь имена всех лиц, оказавших мне содействие своими советами и указаниями в их специальной области: число их так велико, что при перечислении их я невольно мог бы кого-нибудь пропустить. Поэтому я ограничусь выражением моей искренней и сердечной благодарности всем тем, кто своим вниманием к моему труду дал мне силу довести его до конца.
Представляя этот труд на благосклонный суд читателей, я надеюсь, что он будет способствовать распространению знания и понимания тех явлений, которые составляют предмет настоящего исследования.
Альфред ЛеманнКопенгаген, апрель 1893 г.
Введение
Отношение суеверия и магии к религии и науке
Предмет исследования
Предмет предстоящей нам работы всего короче и точнее определяется словами «История общечеловеческих заблуждений». Суеверие и чародейство – это первые шаги человеческой мысли в религиозной и научной области. Может показаться лишним делать эти явления предметом особого исследования: история религиозной и научной эволюции одинаково хорошо может дать представление как о заблуждениях отдельных эпох, так и о том, что сохранило ценность до настоящего времени. В самом деле, человек достигал познания истины не иначе, как впадая в заблуждения и постоянно освобождаясь от них. Следовательно, во всяком сколько-нибудь ясном изложении эволюции религий и наук нельзя обойтись без обсуждения суеверий различных времен, так как суеверия – это те ошибочные пути, на которые человеческая мысль невольно попадает и через которые пробирается, добиваясь ясного и глубокого понимания.
Тем не менее есть существенное различие между обработкой, которой суеверие и магия подвергаются в истории религии и науки, и тем изображением этих явлений, которое я хочу предложить. Для более детального указания на это различие возьмем какой-нибудь известный пример. Общеизвестен тот факт, что происхождение современной научной химии нужно искать в алхимии, в стремлении изготовить золото; поэтому автор исторического сочинения по химии, если только не хочет насиловать факты, должен начать с описания самых первых опытов по изготовлению золота: именно благодаря этим опытам были накоплены первые химические сведения и образовался первоначальный взгляд на природу вещей и на их взаимное отношение. В детском периоде химии современного химика, естественно, более всего интересуют те верные положения, которые в течение времени были найдены, хотя при нахождении их исходили из ложных предположений и стремились к иллюзорной цели. Всякий химик, желающий знать историю развития своей науки, должен главное внимание обратить на рассмотрение того, что сохранило свою ценность. Наоборот, он может не особенно интересоваться культурно-историческим значением алхимии, то есть тем, что стремление превратить все неблагородные металлы в золото и серебро в течение нескольких столетий наполняло жизнь если не целых народов, то, во всяком случае, некоторых общественных классов. Эта-то культурно-историческая сторона дела и будет служить предметом нашего обсуждения.
Что, таким образом, выяснено по отношению к химии, одинаково имеет значение для астрономии, а частью также и для физики. Во всех этих науках, по крайней мере отчасти, первоначально ставились цели, признаваемые теперь за совершенно ненаучные, а все-таки постоянно шло накопление верных сведений. Именно эти-то сведения и интересны для пишущего историю своей науки. Наоборот, мы главное внимание обратим на предположения и наблюдения, оказавшиеся ложными: они гораздо более, чем верно установленные факты, кладут печать оригинальности на отдельные эпохи и народы, а потому вполне заслуживают особого исследования.
Первой нашей задачей будет точное определение того, что вообще понимается под суеверием и волшебством. Я сказал выше, что это как бы блуждание мысли в религиозной и научной области, но такое определение настолько неясно, что оно недалеко от ложного – оно нуждается в дальнейшем освещении. Ввиду этого мы займемся сначала исключительно суеверием.
Определение суеверия
Что суеверие есть заблуждение, что оно заключается в предположениях, которые ни в религии, ни в науке не пользуются признанием, в этом, вероятно, все будут согласны; но вместе с тем дело обстоит так, что чрезвычайно трудно квалифицировать какой-либо взгляд как суеверный.
Мы имеем дело не с одной религией, а со многими, и то, что одному может представиться величайшей глупостью и суеверием, для другого является религиозным догматом, в справедливости которого он никогда не сомневался. При такой разнице взглядов у различных современников понятно, что еще больший контраст обнаруживается между мнениями, господствовавшими в разное время. Наука, так же как и отдельные религии, в своем развитии испытывает постоянные изменения. То, что в одно время самому опытному исследователю кажется вполне законным предположением, в другое время рассматривается как совершенно несогласное с мировым порядком; мнение, трактуемое в какой-нибудь определенной церкви как неопровержимый догмат, 100 или 1000 лет спустя объявляется опасной ересью и преследуется самым настойчивым образом. Границы суеверия в высшей степени неуловимы, и назвать ли какой-либо взгляд суеверием или нет, всегда зависит от точки зрения, с которой его рассматривают. Несколькими примерами легко можно доказать справедливость этого утверждения.
Большинство образованных людей в протестантских странах считают веру в демонов, привидения, домовых и пр. суеверием уже потому, что и само евангельское учение вовсе не считает веру в существование их необходимым догматом.
Правоверный католик иначе относится к этому вопросу: известно, что даже еще в наше время в южных странах производятся заклинания бесов, притом вовсе не одними только невежественными монахами, но и высокопоставленными духовными лицами. Католическая церковь учит, что даже в наши дни бесы могут вселяться в людей, хотя так называемое беснование всеми признается за болезнь, природу которой легко определит всякий врач, ведению которого она и подлежит. Что, таким образом, одному кажется неопровержимым догматом, другой называет суеверием. В чисто научной области наблюдается то же самое: и здесь решение вопроса, считать ли какое-либо мнение суеверием или нет, зависит от точки зрения. Нельзя совершенно оспорить даже и возможность изготовления золота; многое говорит за то, что все наши так называемые элементы, например металлы, – все это только видоизменения единой материи. Следовательно, вполне возможно, что один металл может превратиться в другой – только не при помощи тех средств, которыми мы располагаем в данный момент.
Итак, если теперь какой-нибудь влиятельный естествоиспытатель заявит, как это и случилось несколько лет тому назад, что ему удалось найти средство одни металлы превращать в другие, то к этому известию отнесутся несколько скептически, но суеверным такой взгляд не назовут, потому что вполне возможно, что когда-нибудь будет найдена сила, производящая такие изменения: да и знаменитый исследователь без основания не выпустит такого известия в свет. Но вот другой станет рассказывать, что изготовил золото с помощью «философского камня» – это было вещество, по мнению алхимиков, не только превращавшее один металл в другой, но и увеличивавшее их количество, могущее исцелять все болезни и продлевать жизнь, – такого человека без колебания назовут суеверным, так как допущение существования подобного вещества находится в полном противоречии с нашим знанием природы и ее законов.
Итак, даже в чистой науке признание данного взгляда за суеверие или нет находится в зависимости от субъективной точки зрения.
Решительно то же самое можно сказать и о суевериях разных веков: называется ли какое-нибудь мнение суеверием или нет, об этом можно судить по развитию мысли в данное время. Мы называем суеверным того человека, который в наше время верит в существование философского камня с его удивительными свойствами; для средневекового ученого-магика такое мнение не было суеверием. Они ведь не знали, что в природе каждое изменение является результатом множества разнообразных, взаимосталкивающихся причин и что поэтому нельзя с помощью одного вещества вызывать такие разнообразные действия, как превращение металлов в золото и исцеление болезней. Еще менее подозревали они о положении, являющемся основным для всей современной химии, именно что количество материи в мире неизменно, что материя не уничтожается и не может быть создана. Наоборот, они полагали, что часто наблюдали уничтожение материи, например при горении; по их понятиям, вполне было в порядке вещей, что кусочек философского камня величиной с горошину мог бы превращать фунт меди или свинца в чистое золото. Мы не назовем такое мнение суеверием, потому что оно было в полном согласии с тогдашним взглядом на природу. Только многочисленные неудавшиеся попытки получить философский камень убедили этих исследователей, что их желание идет вразрез с мировым порядком. Тогда-то учение о философском камне из научного превратилось в суеверное.
Все сказанное относится и к астрологии. Мнение, что движение звезд является причиной всех изменений на земле, так же древне, как история человеческого рода; во всяком случае, у халдеев его можно проследить за 2000 лет до начала нашего летоисчисления, а так как, кроме того, движение звезд считали периодическим, то делали отсюда совершенно понятный вывод, что ничто не ново под луной, что все в мире повторяется. Стоит только заметить, что происходит на земле в то время, как созвездие занимает какое-либо определенное положение, и можно будет предсказать, что случится, когда то же самое созвездие покажется опять. Исходя из таких предположений, халдеи создали из астрологии целую науку, которую переняли от них и еще более развили средневековые ученые-магики; только открытие Кеплером законов движения планет нанесло смертельный удар астрологической мудрости. В этом случае мы имеем новый пример, как то, что в течение тысячелетий признавалось за науку, позднее прогрессом знания низведено было до степени суеверия.
Совершенно таково же отношение суеверия к религии. В очень многих случаях суеверие является только пережитком более ранней религии; раньше служившее для всех предметом веры и признававшееся официально после, когда соответствующая религия уничтожается, продолжает существовать как народное суеверие; высокочтимый бог превращается в презренного черта. История слова «демон» расскажет нам об этом переходе. Греческое слово δαίμων значило сначала просто божество, потом стало употребляться для именования божеств, на которых смотрели скорее как на низших сравнительно с главным богом или как на богов вообще низшего разряда. Затем, когда совсем уже обессилевшее язычество было официально уничтожено, демоны стали рассматриваться как злые существа, а во время мрака Средних веков – как разные черти и нечисть, то есть демоны в нашем смысле этого слова; совершенно аналогичное явление мы видим в том, что античная наука в Средние века превратилась в магию.
То же самое произошло в старину и в Персии при переходе от старого язычества доисторических иранцев к религии Зороастра. Прежние боги, носившие имя deva, какое и теперь еще имеют боги индусов, стали дьяволами, подданными губительного Аримана; их культ был строго воспрещен и перешел в заклинание нечистой силы. Вместе с тем персидское слово dava (= deva) совершенно так же, как позднее греческое δαίμων, стало употребляться для именования дьявола. Когда современный перс говорит о злом «Део», со страхом относясь к нему, то едва ли он догадывается, что источник его суеверия когда-то был почитаем за бога.
В эволюции религии можно указать много подобных явлений; из них мы впоследствии приведем несколько примеров, а пока ограничимся одним.
Отцы Церкви I века н. э. верили в существование демонов; эта вера была церковным догматом; с другой стороны, они утверждали, что демонов не надо бояться, так как они не могут повредить истинному христианину. Прошло 1000 лет. Произошло значительное изменение отношения к демонам. Явилось верование, что всякий вступающий в письменный договор с дьяволом получает возможность с помощью младших бесов обделать множество делишек себе на пользу и во вред своему ближнему.
Сам Лютер не опроверг этого суеверия, и это учение – правда, с существенными изменениями – перешло в протестантскую церковь. Реформация не произвела ни малейшего изменения в процессах о ведьмах, еще 150 лет спустя свирепствовавших в Европе, до тех пор, пока победоносно шествовавшее естествознание, хотя и слишком поздно, не образумило людей. Вместе с тем исчезло и учение о письменных договорах с дьяволом. Но остается все-таки тот факт, что это учение, представляющееся нелепейшим, какое только могла измыслить человеческая фантазия, когда-то входило в состав религии.
Этих примеров достаточно для объяснения того, что мы хотим сказать. Ни одного мнения нельзя называть суеверием потому только, что оно находится в противоречии с нашими теперешними религиозными и научными мировоззрениями. Оно суеверие только для нас, но вряд ли существует хоть одно мнение, называемое нами суеверным, которое не составляло бы когда-нибудь части религиозной и научной системы.
Желающий обозначить точные границы суеверию должен всегда иметь в виду эту относительность, и мы твердо должны держаться следующего положения.
Суеверие есть каждое мнение, не пользующееся признанием в какой-либо религии или стоящее в противоречии с научным взглядом на природу в какое-нибудь определенное время. Или, другими словами: воззрение, которое у нецивилизованного дикаря показывает, быть может, довольно развитое религиозное сознание и как таковое заслуживает внимания, в устах образованного человека нашего времени, очень вероятно, покажется смешным суеверием.
Таким образом, как видит читатель, суеверие – явление, достойное внимания. Стоит только немного изменить точку зрения, и мы будем иметь право назвать суеверием не только религии дикарей, но и более возвышенные религиозные представления, по крайней мере отчасти. Именно, если мы, отрешившись на время от наиболее просвещенных религиозных представлений и современного научного взгляда на природу, начнем исследовать, каким образом человечество достигло этих относительно совершенных понятий, то увидим, что у различных народов в разное время господствовали совершенно другие мировоззрения. Так как для нас это уже пройденные точки зрения, то мы вправе будем назвать их заблуждениями, через которые суждено было пройти человечеству; таким образом, все, что не находится в согласии с нашим взглядом на вещи, есть суеверие.
Это рассуждение является основанием для всего последующего изложения. Я сказал выше, что мы рассмотрим в этом сочинении человеческие заблуждения, а следовательно, нам будет нужно, признав нашу точку зрения за высшую относительно бывших до сих пор, исследовать, как появлялись и снова исчезали различные неверные взгляды, ошибки и суеверия.
Определение магии
До сих пор речь у нас шла исключительно о суеверии, а волшебство, магия оставались без всякого рассмотрения; так поступали мы вполне обдуманно, потому что одно неразрывно связано с другим. Суеверие – это теория, а магия – деятельность, являющаяся результатом такой теории. Магия происходит от суеверия точно так же, как из каких-либо религиозных представлений возникает известный культ, определенное богослужение или как вслед за познанием сил природы идет их применение. Если верят в существование демонов, то есть низших духов, помощь которых в том, чего иным способом нельзя достигнуть, можно купить или вынудить, то вполне естественно, что в таком случае станут пробовать, нельзя ли добиться этой помощи. Всякий поступок, являющийся результатом такого мнения, есть магия. Если верят, что злые духи могут причинять вред, то, конечно, ищут надежные способы помешать этому, и вот вам чародейство. Или, положим, существует убеждение, что все совершающееся в мире определяется движением звезд и их взаимным положением, – от такого мнения очень недалеко до стремления определять судьбу какого-либо человека по созвездию, в котором находилось Солнце в момент его рождения, а это тоже магия.
Коротко и точно: каждый поступок, вытекающий из суеверия, есть магия или чародейство. К этому мы еще прибавим: всякое действие признается за магическое, раз только его объяснение исходит из суеверных представлений.
Цель такого добавления, конечно, ясна. Представьте себе, что какой-нибудь дикарь, вполне находящийся под властью предрассудков своего племени, присутствует при некоторых физических опытах, которые производят на него сильное впечатление, а это вполне возможно при состоянии современной науки; вне всякого сомнения, экспериментатор покажется ему большим и опасным чародеем: он будет объяснять себе опыты согласно со своими представлениями и, без сомнения, решит, что человек, который в состоянии производить подобные чудеса, имеет в своем распоряжении могущественных духов. Другими словами, совершенно естественные явления он сочтет за волшебство, за магию. Но нам и не нужно придумывать примеры для иллюстрации того, что часто чьи-либо действия принимаются за колдовство, хотя в глазах действующего лица они совершенно естественны; история дает достаточно таких примеров. Всюду, где только малоцивилизованный народ сталкивается с другим, владеющим более развитой наукой, результаты последней признаются за магию. Так было, например, в Средние века, когда европейцы столкнулись с маврами, достигшими большого развития в естествознании. Средневековые ученые по большей части вышли из арабских университетов, и знание, которое они оттуда вынесли, для невежественной толпы было магией. Даже сами ученые называли свою науку «натуральной магией», на самом же деле в некоторых частях это было не что иное, как то, что теперь мы называем естествознанием, потому что оно основывалось на познании законов природы. Вот что пишет Каспар Шотт в своем большом сочинении Magia universalis naturae et artis (1657): «Под натуральной магией я понимаю надежное и глубокое познание тайн природы, так что, когда становятся известными природа, свойства, скрытые силы, симпатии и антипатии отдельных предметов, то можно вызывать такие действия, которые людям, незнакомым с причинами их, кажутся редкостными и даже чудесными». Здесь, таким образом, было решительно высказано, что являющееся для посвященных вполне естественным в глазах невежественной толпы есть магия.
Самый простой и естественный поступок при желании можно объяснить как чародейство: когда старуха, отправившись по каким-то своим делам, переходит поле, это, конечно, самый заурядный случай, но два или три столетия тому назад такое обстоятельство могло стать опасным для жизни. Если бы случилось, что именно из стада, которое паслось в поле, одно животное спустя некоторое время заболело, то было бы решено, что, конечно, виновницей этой болезни является старуха. Она заколдовала скот, значит, она была ведьмой. Несомненно, что многие из женщин, сожженных во время процессов о ведьмах, не имели на своей совести более значительных грехов, чем наша старуха. Один и тот же поступок мужчины мог не привлечь никакого внимания или же быть истолкован как колдовство и привести его на костер. Это крайняя степень суеверия.
Итак, мы твердо убеждены, что всякий поступок, являющийся результатом суеверия или объясняемый суеверными представлениями, есть магия.
Сводя магию к суеверию, мы избегаем двух трудностей, с которыми приходилось бороться предшествовавшим исследователям. Во-первых, мы получаем более точное и изящное, чем это было возможно раньше, определение сущности магии. Большинство прежних исследователей под магией понимали действия, для которых нужна была помощь демонов; но это не совсем правильно. Ни в алхимии, ни в астрологии, ни в остальных науках о предсказании нет и речи о демонах, а между тем предмет занятий этих наук нужно считать за волшебство. К этим соображениям присоединяется еще то обстоятельство, что первоначально все европейские народы занимались волшебством без всякой мысли о каком бы то ни было содействии демонов; поэтому магия вовсе не обязательно предполагает веру в демонов. Чтобы иметь право признать что-либо за чары, не требуется участия в нем демонов; вполне достаточно, если оно происходит от суеверных представлений, все равно каких. Все это заключается в нашем определении.
Еще большая трудность, которой мы избегаем, заключается в проведении границ между волшебством и чудом. Само собой разумеется, что относительность, которую мы установили для суеверия, обязательна и для магии, раз мы ее определяли посредством суеверия. А отсюда следует, что всякое действие или событие, с одной точки зрения рассматриваемое как чудо, с другой – является волшебством. Когда какое-либо действие объясняется исходя из религиозных представлений, то есть когда оно признаётся результатом непосредственного действия Божества, то оно будет чудом в глазах того, кто принимает такое объяснение. И наоборот, то же самое действие, если его станут объяснять исходя из суеверных представлений, оказывается магией.
Убедительный пример для доказательства нашей мысли мы имеем в событиях, сопровождавших выход евреев из Египта.
Во второй книге Библии (Исх. 7:10–12) мы читаем: «Моисей и Аарон пришли к фараону и сделали так, как повелел Господь. И бросил Аарон жезл свой пред фараоном и пред рабами его, и он сделался змеем. И призвал фараон мудрецов и чародеев; и эти волхвы Египетские сделали то же своими чарами: каждый из них бросил свой жезл, и они сделались змеями». И так повторялось несколько раз. Когда Моисей превратил в реках воду в кровь и вызвал лягушек из земли – то же делали и мудрецы египетские. В то время как евреям действия Моисея казались чудом, потому что были произведены благодаря помощи Бога, египетские жрецы рассматривались ими как кудесники и заклинатели, потому что хотя они сделали то же, что и Моисей, но при помощи неистинного бога. Каждый легко себе представит, что египтяне смотрели на дело совершенно противоположным образом: Моисей казался им могучим чародеем, совершавшим много удивительных поступков, но и их жрецы могли творить при помощи богов подобные же чудеса.
Не подлежит никакому сомнению, что египтяне смотрели на вещи именно таким образом. Сохранились еще писания I века н. э., из которых явствует, что язычники на чудеса Христа и Его апостолов смотрели как на магию.
Таким образом, каждый раз мы возвращаемся к отправному пункту. Что для одного чудо, произведенное при помощи Бога, в которого он верит, то для другого, именно потому, что он не верит в этого Бога, является колдовством. Многое из того, о чем мы в дальнейшем изложении будем рассуждать как о магии или волшебстве, в свое время и в своем месте составляло религиозную церемонию, которая имела целью вызвать действие Бога, или, иными словами, «чудо»; с нашей же точки зрения это, конечно, волшебство.
План исследования
Теперь мы пришли к тому, что можем дать себе отчет, что именно следует разуметь под словами «суеверие», «волшебство» или «чародейство», и вместе с тем определили границы области тех явлений, которые составят предмет дальнейшего рассмотрения. Нам остается еще в коротких словах установить план нашего исследования.
Для нас, конечно, представляется наиболее интересным проследить развитие суеверия в Европе. Не требуется, однако, больших сведений, чтобы видеть, что это развитие вовсе не идет по прямой линии от одного пункта и что источники его находятся вне Европы. Из всей массы суеверных представлений, в разное время господствовавших в нашей части света, лишь очень небольшая часть обязана своим происхождением различным европейским народам; другая же, большая, часть заимствована от народов Востока. Это заимствование происходило в разное время и различными путями. Не считая того, что произведено первоначально отдельными европейскими народами, можно указать, по крайней мере, на три главных источника европейских суеверий. Первый поток идет от халдеев, со времени похода Александра Македонского в Персию. Второй имеет смешанное иудейско-египетско-арабское происхождение и внесен был в Европу маврами. Наконец, третий появился в половине нынешнего века из Америки, но в нем есть большая примесь индусских (буддийских) элементов. Каждое из этих главных течений имеет свой оригинальный характер и долгое время держится обособленно, пока наконец не сливается с другими течениями. Поэтому мы должны не только проследить ход каждого из них, но изложить также результаты, к которым привело их смешение.
Когда мы таким образом отдадим себе отчет относительно фактической стороны дела и изучим те формы, в которых в течение времени проявлялись суеверие и волшебство, тогда мы перейдем к исследованию причин всех этих явлений. Как и все на свете, суеверие тоже должно иметь какие-нибудь причины. Если человек думает, что он видит привидение, то несомненно, что он что-нибудь видит. Это может быть освещенная луной занавеска, слегка колеблемая движением воздуха через открытое окно; а может быть и то, что все явление основано лишь на болезненном состоянии мозга наблюдателя; в обоих случаях, несомненно, существует некоторое восприятие, только объяснение его неправильно. Таким образом, за всяким суеверным представлением находится какое-нибудь наблюдение, которое только неверно объясняется. Суеверие заключается в ошибочном понимании. Но если интересно указать на эти ошибки, на неверное объяснение известных наблюдений, то не менее интересно найти те физические и психические явления, которыми были обусловлены эти ошибки. Только произведя такое исследование, мы можем признать нашу работу законченной; так как мы лишь тогда можем называть известное воззрение суеверием, или заблуждением, когда будет доказано, что оно возникло из неверного объяснения известных фактов, которые впоследствии, через приобретение новых знаний, получили совершенно другое освещение.
В этом заключительном исследовании я вижу главный центр тяжести моей работы. Но так как разрешение этой части нашей задачи в значительной степени облегчится, если мы проследим суеверие до самого его возникновения, то есть до тех его форм, которые оно имеет у первобытных людей, то мы предпошлем нашему исследованию краткий очерк суеверия и волшебства у диких народов.
Суеверие и волшебство у диких народов
Религиозные представления диких народов
Древнейшие имеющиеся у нас исторические данные происходят от египтян и от древнего халдейского народа Аккада; они доходят до 4000 лет ранее нашей эры. Ранее этого мы уже не можем исторически проследить развитие человеческого рода. Но египетские и аккадские источники указывают на то, что уже в самые древние, неизвестные нам времена эти народы образовали большие государства, управлявшиеся могущественными царями и обладавшие высокой культурой. Из этих сведений мы можем только косвенным образом получить, и то лишь неточное представление об условиях жизни первоначального человечества. Прогрессивное развитие должно было продолжаться очень долго, прежде чем человек достиг той степени, на которой стояли египтяне и аккадцы древнейших времен. Если же мы желаем иметь достоверные выводы о действительно первобытном состоянии человечества, то мы должны обратиться к существующим еще в настоящее время племенам аборигенов. Едва ли, конечно, может быть сомнение в том, что и у этих народов суеверные представления и магическое искусство подверглись известному развитию, так что и на них нельзя смотреть как на представителей самого первобытного состояния в этой области; но далее этого наше исследование уже не может проникнуть.
Само собой разумеется, что религиозные представления диких народов не все одинаковы: но, несмотря на различия, между ними так много общего, что мы имеем полное основание рассматривать их все вместе, так как мы имеем здесь в виду не останавливаться на отдельных частностях, а лишь выставить на вид главнейшие характерные черты. Ниже всех стоят, по-видимому, австралийские негры, так как они, сколько известно, не имеют представления о высшем существе; во всяком случае, у них нет и следа какого-либо культа; о существовании злых духов они имеют также лишь самые неопределенные представления. О душах умерших они думают, что после недолгого пребывания на земле они восходят на облака, где обыкновенно и остаются; впрочем, им ничто не препятствует возвратиться на землю, но в таком случае они меняют свой цвет и становятся белыми. Поэтому на европейцев они смотрят как на выходцев с того света. Однако это воззрение не мешает австралийцам делать своими женами случайно захваченных ими белых женщин. Из этого видно, что их представления о духах неясны и сбивчивы. Подобно другим дикарям, они имеют колдунов, или волшебников, призываемых на помощь при всяких необыкновенных обстоятельствах, как, например, в случае болезни, и действующих таким же способом и такими же средствами, как это делается и у других народов. Могущество этих чародеев основывается, как полагают, на близком их общении с духами; но что это за духи – суть ли это души умерших, еще не покинувшие землю, или, может быть, это злые духи, о которых тоже иногда говорится, – об этом нельзя получить никакого объяснения. Возможно, что и для самих посвященных в чародейство это неясно. Во всяком случае, наши сведения об этом так недостаточны, что мы можем оставить австралийских негров в стороне.
Деревянный идол с Нигера. Из книги Ф. Ратцеля «Народоведение». 1894 г.
Большая часть остальных нецивилизованных народов стоит уже на несколько высшей ступени, чем австралийские негры. У африканских негров и американских индейцев можно уже отличить от суеверия настоящие религиозные представления, состоящие в признании высшего существа. Таким образом, индейцы имеют своего Маниту, а племена банту в Южной Африке – своего Модимо, или Молимо. Этот «великий дух», или это «высшее существо», не играет, однако, важной роли; во всяком случае, ему не молятся. Он не есть и творец мира; скорее он соответствует, по-видимому, фатуму, или судьбе. По крайней мере, это вытекает из того, что говорил миссионерам один интеллигентный вождь негров.
«Вы, значит, думаете, – сказал он, указывая на звезды, – что между ними и по ту сторону их живет всемогущий владыка, наш отец, создавший нас всех. Правда, что и наши предки говорили о небесных владыках, и мы называем большие светящиеся пятна, которые вы видите у себя над головой, дорогой богов; но нам кажется, что мир всегда существовал, кроме людей и животных, которые, по нашему мнению, когда-то вновь появились, сначала животные, а потом люди. Но мы не знаем, кто их принес в мир. Мы молимся духам наших предков, и мы просим их о дожде, обильной жатве, здоровье и о том, чтобы они приняли нас к себе после смерти».
По-видимому, такого же рода и представления индейцев о Маниту. Они не молятся ни ему, ни многочисленным другим богам. Только военные боги призываются вождем, когда племя отправляется в поход. Их очень короткие молитвы бывают обыкновенно обращены к умершим: «Духи, будьте ко мне милостивы и покажите мне, где я могу найти медведя». Один путешественник рассказывает, что он с несколькими индейцами плыл в лодке. Приехавши на озеро, индейцы взяли свои трубки и стали курить, молясь в то же время ветрам, чтобы они были тихи и дали бы им безопасно проехать по озеру.
Из этих сведений следует, что духи, то есть по преимуществу души умерших, но затем также и духи природы составляют центральный пункт в религии этих дикарей. Духи наполняют собой все; они приносят вред или пользу, поэтому их надо почитать. Посредством жертв и заклинаний духов человек может обеспечить себе удачу в своих предприятиях. С помощью духов он может нанести вред обидевшему его соседу. Таким образом, сущность их религии есть суеверие; культ их есть волшебство.
Способы, посредством которых делаются призывания и заклинания духов, различны у разных народов. Одни из них обращаются к какому-нибудь видимому предмету, в котором, по их мнению, дух имеет свое местопребывание (фетиш). Другие, напротив, не имеют никаких видимых символов для духов. Есть и такие, у которых и та и другая формы существуют, по-видимому, вместе. Негры Гвинейского берега суть типические представители фетишизма. Каким образом создается фетиш, видно из следующего изложения одного из вождей: «Когда кто-нибудь из нас решается предпринять что-нибудь важное, то прежде всего он ищет себе какого-нибудь бога в качестве помощника для своего предприятия. С этой целью он выходит и первое встреченное им живое существо берет себе в боги, будь то собака, или кошка, или даже одно из самых низших животных. Это может быть также и какая-нибудь безжизненная вещь, найденная им на дороге: камень или кусок дерева; этому новому богу он тотчас же приносит жертву, объясняет ему свое дело и торжественно клянется, что если оно удастся, то он и впоследствии будет считать его своим богом и служить ему. Если предприятие будет удачно, то, значит, он нашел нового, очень полезного бога, которому он ежедневно приносит жертву; в противном случае он бросает нового бога как негодного, и последний снова делается тем, чем он и раньше был».
Кубы и амулеты колдуна племени Бамангвато. Этнографический музей в Мюнхене. Из книги «Народоведение»
Более высокое положение занимают южноафриканские негры, так как они обращаются с молитвой к совершенно определенным духам, не придавая им никакой видимой формы. Как мы видели выше, ими призываются исключительно духи предков, души умерших людей; но последние не все занимают одинаковые степени. Сын обращается преимущественно к своему отцу как к лицу наиболее известному. Один зулус так описывал все эти воззрения: «Мы, чернокожие, не почитаем одинаково всех наших аматонго (предков), то есть всех умерших людей нашего племени, без различия. Обыкновенно только главе каждого дома молятся его дети, так как прочие предки им неизвестны и они не знают их имен. Таким образом, молитва их начинается и кончается их отцом, так как они лучше всего знают как его самого, так и его любовь к своим детям. Таким же он будет для нас и теперь, когда он уже умер. Поэтому хотя мы молимся и многим аматонго нашего племени, которые образуют непроницаемую ограду для нашей защиты, но при служении аматонго отец наш ставится нами гораздо выше всех других. Наш отец есть великое для нас сокровище даже и тогда, когда он умер. Когда в краале появляется болезнь, то старший сын восхваляет его, давая ему самые почетные прозвища, заслуженные им на войне и в битвах; но при этом он прославляет также и других аматонго».
Мы знаем также, как происходит у этих племен подобное призывание и славословие духов. Естественно, оно соединяется с принесением духам жертв. Когда внутренности жертвенного животного вынуты, то начальник восклицает: «Вы, духи моих предков, возьмите эту жертву себе на пищу. Пошлите мне здоровье по вашей милости». Хорошим знаком считается то, когда при убивании животного оно ревет. Тогда говорят: «Реви громче, бык наших предков». Часть крови и жира откладывается в сторону, на особое место, и сжигается, жир вместе с курениями, чтобы духи ощущали приятный запах; затем начинается жертвенное пиршество. Начальник вместе со слугой, несущим обеденную циновку, идет к наружному выходу загона, где помещается скот, и кричит: «Тихо, смирно! Я прошу вас, духи наших отцов, совершившие для них, перед нами, столь великие и славные дела, послать нам удачу и счастье. Я прошу вас, чтобы вы наполнили мой крааль скотом, мои житницы – хлебом, мои жилища – детьми, чтобы вы не исчезли из нашей памяти».
Таким образом, у южноафриканских племен, рядом с действительно прекрасным почитанием умерших, не существует, по-видимому, вовсе служения фетишам; у американских индейцев то и другое существуют вместе. Выше мы видели, как они призывают духов и ветры без всяких особых обрядов и не обращаясь ни к какому видимому предмету. Об этих же индейцах из племени дакота рассказывают, что они не молятся никакому определенному изображению, вследствие чего у них нет и никаких построек для богослужения. Но зато нередко бывает, что один из этих индейцев берет какой-нибудь камень, преимущественно круглый, и разрисовывает его, потом, отойдя несколько шагов от своего жилья, очищает от травы кружок в один или два фута в диаметре и ставит на это место камень, или своего бога, как он его называет, приносит ему в жертву табак и перья и просит у него защиты от опасности, которая ему, вероятно, пригрезилась или которую он себе почему-либо вообразил. Таким образом, служение фетишам существует одновременно с непосредственным обращением к духам.
Религиозная магия у диких народов
То, что мы изобразили выше, представляет собой способы, посредством которых простые люди служат духам или заклинают их. Но они вообще употребляются лишь при обыкновенных случайностях ежедневной жизни. Когда же дело идет о более важных обстоятельствах, при которых отдельное лицо уже не может положиться на самого себя, например в случае болезни или когда ставится вопрос о благополучии целого племени, скажем при объявлении войны или при продолжительной засухе, грозящей уничтожить пастбища или место охоты, тогда требуется содействие особого посредника, пользующегося преимущественной благосклонностью духов, для совершения необходимых церемоний, которые должны обеспечить народу помощь высших сил. Такие посредники – жрецы, чародеи, или как бы мы их ни назвали, – существуют у всех диких народов. Они известны под различными именами: сибирские народы называют их шаманами; американские индейцы зовут своих знахарей: у племени дакота – мускихивинини, у винебага – мадэвинини. Так же и у африканских племен: у зулусов они называются изи-ниянга, у бечуанов – нгака и т. д. Везде они являются делателями дождя, врачами и прорицателями; они доставляют счастливые предзнаменования и обеспечивают благополучный исход войны. Своим магическим искусством они помогают также отдельным людям отомстить своим врагам или доставляют им удачу на охоте, – словом, занимаются всем, что касается волшебства.
Идолы с рыбьей головой с острова Пасхи. Коллекция Кристи в Лондоне. Из книги «Народоведение»
Мы бы зашли, конечно, слишком далеко, если бы стали перечислять церемонии и магические действия, совершаемые знахарями у разных народов; да мы недостаточно с ними и знакомы. Поэтому я предпочитаю собрать отдельные характерные черты, взятые от таких народов, у которых случайно тот или другой обряд был всего лучше наблюдаем. Конечно, такое изображение не будет вполне подходить к одному какому-нибудь народу: как обряды, так и понятия в различных местах, естественно, оказываются различны: но в этом нет особого неудобства, так как нам нужен только общий обзор.
Церемония посвящения новых знахарей, называемая у винебага в Северной Америке знахарским праздником, есть очень старинная традиция и, как почти все их праздники, состоит большей частью из плясок. Участвующие в ней образуют особое общество, имеющее свои тайны, которые никогда не сообщаются тем, кто к нему не принадлежит.
Поэтому нам известна больше только внешняя сторона дела; о том же, чему обучаются новые знахари и в какие тайны они посвящаются, мы не знаем. С большей вероятностью, однако, можно предположить, что они учатся знанию тех действий и тех заклинательных формул, которые употребляются в каждом конкретном случае. Из этих формул многие нам известны, поэтому мы имеем основание думать, что потеряем немного, не заботясь об остальных.
Сам праздник происходит не в одно определенное время, а лишь тогда, когда есть два или более лиц, желающих быть принятыми в общину. Тогда делаются необходимые приготовления и посылаются приглашения старейшим членам общины, присутствие которых признаётся желательным. Не все члены принимают участие в посвящении. Празднование происходит в нарочно построенном для этого помещении, величина которого зависит от числа приглашенных. Вдоль обеих длинных сторон шалаша садятся участники; середина же остается свободной для пляшущих. Новые кандидаты должны перед посвящением три дня поститься; в это время старый знахарь, распорядитель праздника, отводит их в потайное место и посвящает их во все таинства общины. Говорят также, что в течение поста они подвергаются операции потения, причем они покрываются одеялами и окуриваются дымом некоторых кореньев. Когда все это исполнено, тогда начинаются церемонии, в которых участвуют все присутствующие. Они состоят из плясок и речей старых знахарей, а также из множества необыкновенных действий. Так, между прочим, по данному знаку все старшие начинают делать движения, как будто они давятся, после чего наконец выплевывают маленькую раковинку. Они утверждают, что эта раковинка, которая называется врачебным камнем, постоянно находится у них в желудке и только при этом торжественном случае появляется на свет. Излишне говорить, что вообще это невозможно. Под конец каждый вновь поступающий получает знахарский мешок, то есть сшитую шкуру, наполненную разными диковинами, а в рот ему кладут врачебный камень; после этого он считается принятым в братство.
В знахарском мешке сохраняются, конечно, все предметы, которые употребляются при магических операциях; в это число входят различные коренья, из которых иные, может быть, и действительно могут быть применены в качестве лечебного средства, особенно для заживления ран, затем различные части животных и некоторые минералы. Наиболее действенными медицинскими средствами одного старого вождя из племени винебага были, по его собственному заявлению, маленький камешек, который, как оказалось, состоял из куска самородной меди, и кусочек кости, принадлежавшей, как он утверждал, большому врачебному животному. Это животное показывается иногда только знахарям, и то во сне, на земле же не появляется. Здесь прилагается и изображение этого большого врачебного животного, нарисованное рукой этого самого вождя.
Большое врачебное животное
Из этого видно, как свободная фантазия совершенно преобладает над теми немногими практическими наблюдениями, которые, может быть, и в самом деле были у этих людей. Их сильнейшие врачебные средства – не коренья или ядовитые вещества, действие которых могло быть ими случайно открыто, но такие вещи, которые вовсе им неизвестны и которые именно в силу этого и возбуждают всего живее их воображение, так что они приписывают этим предметам множество мистических сил. Эта характерная черта проявляется у всех диких народов.
В одной южноафриканской легенде рассказывается, что в то время, когда голландцы пришли в ту страну (Наталь), в одном пруду жила большая змея с огненной головой. Случилось так, что пришли некоторые люди из амангван. Они подкараулили змею и, когда она выползла из воды, отрубили ей голову; но туловище ушло опять в воду, и пруд тотчас высох. Чернокожие испугались, пошли к голландцам и стали спрашивать, что им делать. Белые люди выслушали рассказ и между прочим спросили: «Что же вы сделали с головой и с той частью змеи, которая осталась при голове?» Черные отвечали: «Нам нужно было лекарство, чтобы им лечиться». Голландцы сказали: «Что же вы хотите делать с лекарством, взятым от неизвестного вам животного?» Черные отвечали: «Мы потому именно и убили это животное, что мы его раньше никогда не видели; мы хотели его смешать с другими нашими лекарствами». История эта говорит сама за себя и не требует дальнейших пояснений.
Но если содержание врачебного мешка удивительно, то и применение этого содержания не менее необыкновенно.
У многих народов существуют также интересные мнения насчет того, откуда происходят все эти знания. Так, индейцы племени дакота думают, что они были им переданы водяным богом Унк-та-ге. Он и его спутники являются знахарям во сне. Он есть глава всех духов и передает знахарям их сверхъестественные силы.
Прилагаемый здесь рисунок изображает жилище этого бога и его спутников. Он объясняется следующим образом: внутренний круг означает воду. № 7 есть главный бог. № 3, 4, 5, 6 – его спутники. № 2 – индеец. № 8 есть мир, занимающий все пространство между двумя кругами. № 1 – река с индейской деревней на берегу. № 11 – ворота, соединяющие богов с миром. № 9 представляет молнию, употребляемую спутниками бога для их защиты. № 10 – деревья, растущие в лесах по берегам. Индеец, сделавший этот рисунок, рассказывает, что Унк-та-ге вышел из озера и еще до его рождения взял его из деревни на берегу реки и унес с собой в глубину. Когда он во время этого путешествия проходил мимо прочих богов, то каждый из них давал ему хорошие советы, а последний, № 3, дал ему барабан и сказал, что все будет делаться по его желанию, когда он будет бить в барабан и произносить волшебные слова, которым он научился в глубине от богов. После этого наставления Унк-та-ге отнес его снова на сушу, где он и был рожден женщиной в виде индейца.
Жилище Унк-та-ге
Таково представление знахарей об источнике их сверхъестественной силы. Им стоит только выразить свои пожелания и при этом ударить в барабан и выполнить предписанные богами обряды, чтобы подействовать на богов в желаемом направлении. Поэтому они могут помочь и в таких обстоятельствах, когда обыкновенный человек не видит никакого исхода.
Теперь мы подробнее рассмотрим магические операции, применяемые ими в различных случаях. Недостаток дождя есть, конечно, одно из худших бедствий, которое может посетить дикарей, будут ли они, подобно южноафриканским племенам, заниматься скотоводством или же это будут охотники, как индейцы. Когда скот не находит себе достаточно корма или дичь вследствие засухи уходит в другие местности, тогда знахари должны вызвать дождь. Для этой цели они, удалившись в уединение, произносят различные заклинания, содержание которых никому, кроме них, не известно, но в то же время они устраивают целый ряд общественных празднеств в честь богов. Это последнее обыкновение имеет, по-видимому, вполне разумное и практическое значение, так как если им удастся занять народ этими праздниками достаточно долго, то дождь может наконец и сам собой пойти. Если же терпение народа истощается раньше, то естественно, что со знахарем поступают не лучше, чем с тем фетишем, который не оправдал возложенных на него надежд. Его жизнь подвергается опасности, если он заблаговременно не позаботится о сохранении своей драгоценной особы. Последнее, впрочем, обыкновенно удается ему, так как народ полагает, что он может сделаться невидимым или невредимым, или же принять вид какого-нибудь животного. Все это достигается с помощью одного травянистого растения, которое дакота называют пецхикавуск. Колдуны носят его всегда при себе, и когда воины отправляются на войну, то оружие их окропляется настоем этого растения. Тогда они делаются невидимыми для врагов и не могут быть ранены даже ружейной пулей. Надо полагать, что это верование было потрясено до основания после битв с войсками Соединенных Штатов.
Знахари пользуются большим почетом также и в качестве врачей, но в действительности лишь в очень редких случаях выказывают знание врачебных средств и умение целесообразно ими пользоваться. Если же они в самом деле обладают таким знанием, то, во всяком случае, скрывают это от народа, который верит исключительно в магическую силу знахаря. Впрочем, в последнее время эта вера в Северной Америке, по-видимому, значительно ослабела; там, где индейцы находятся в постоянных сношениях с белыми, они скоро научились тому, что «врачевание бледнолицых» сильнее и действеннее, чем их. Они предпочитают теперь опиум и хинин кусочку кости великого врачебного животного. И это неудивительно, так как самое существенное, что делает знахарь, являясь в качестве врача, состоит в том, что он пляшет и поет заклинания.
Правда, он предписывает также холодное или горячее купание, если пациент страдает от жара или озноба, а также дает лекарственные средства и внутрь; но главное дело при лечении составляет все-таки магическая пляска. У многих индейских племен эта пляска считается столь целительной и столь важной, что она изображена при помощи их оригинального фигурного письма для того, чтобы ничего из нее не было позабыто.
Пляска знахарей – это настоящее представление, исполняемое ими у постели больного в присутствии зрителей, полных благоговения. Ударяя в свой маленький барабан или звеня погремушкой, знахарь двигается в кругу, показывая, что он таинственным образом беседует с духами, вынимает у пациента болезнь из желудка или из шеи, выгоняет злых духов из различных частей тела и т. п. Продолжая таким образом, он постепенно приводит в состояние экстаза не только себя самого, но и пациента и зрителей, которые глядят на него со страхом и трепетом, и когда он машет своей погремушкой или ударяет в свой бубен, то им кажется, что земля и небо слушают его голос и вся вселенная склоняется перед ним. Нет ничего невероятного в том, что пациент после этого выздоравливает, так как мы знаем, что и у нас исцеление часто бывает следствием веры во врача, а не лекарства.
Руководящей нитью во всех действиях знахаря является, очевидно, как мы уже говорили, та мысль, что само желание при помощи богов приводит к исполнению этого желания. Знахарь своими действиями только разъясняет духам, чего он от них ожидает, а затем полагается на их заботу об исполнении желаемого. Магическая пляска у постели больного указывает на убеждение, которое составляет верование всех диких народов, что то, что делается с изображением какого-нибудь живого существа, происходит действительно и с самим изображенным человеком или животным. Этим способом дикарь мстит своим личным врагам; подарками и просьбами он убеждает какого-нибудь могущественного колдуна сделать изображение его врага и затем сжечь его, проколоть ему сердце или каким-либо другим образом уничтожить его. И вера в это магическое искусство так велика, что когда тот человек, который при этом имелся в виду, узнает об этих действиях, то часто от страха действительно умирает.
Таким же образом поступают многие индейские племена, когда они хотят обеспечить себе удачу, например на медвежьей охоте. Знахарь рисует на березовой коре самое грубое изображение медведя и проводит черту от сердца этой фигуры к морде, обозначая таким образом тот путь, которым жизнь должна выйти из зверя. При этом он поет следующее заклинание: «Слушай, как я могущественен! Я проворен и мстителен, как орел. Я слышу все, что делается на свете. Медведь должен повиноваться снадобьям моего вигвама. Поэтому бойся человека; улитка попадет в твои внутренности. Какой медведь может избежать моей стрелы? Река? Хе, хе! Разве медведь может избежать моей чародейской силы? Мои снадобья сильны». История умалчивает о том, какое действие производит на американских медведей это страшное заклинание.
Колдуны предсказывают также будущие события, объясняют приметы и т. п. Впрочем, для этого не всегда требуется содействие знахаря. Искусство гадания настолько распространено между дикарями, что по крайней мере в наиболее обыкновенных случаях всякий сам старается помочь себе. Так, очень распространена беломантия, гадание по полету стрел. Когда какой-нибудь индейский герой отправляется на подвиги, то он предварительно пускает стрелу наудачу в воздух; направление упавшей стрелы указывает тот путь, который он должен избрать. Это очень похоже на существующий у нас обычай «счета пуговиц». В особо торжественных случаях или когда требуется определенное указание на будущее, обращаются к знахарю. Последний, разумеется, действует различно, смотря по времени и обстоятельствам; так как мы не можем здесь описать всех гадательных действий, то ограничимся тем, что приведем некоторые наиболее интересные из них, употребляемые сибирскими шаманами. Интерес их заключается в том, что мы видим из них, как иногда знахари диких народов умеют пользоваться такими средствами, которые не только на их несведущих соплеменников, но и на цивилизованного человека могут производить впечатление чего-то мистического, сверхъестественного. Известия разных путешественников об обрядах, производимых шаманами, во всем существенном сходны между собой; поэтому я приведу лишь один из этих рассказов.
Посредине юрты (жилище тунгусов) горел яркий огонь, кругом которого были разостланы в виде круга черные овчины. По ним размеренными, ритмическими шагами медленно ходил вокруг огня шаман, вполголоса произносивший свои заклинательные формулы. Его длинные черные растрепанные волосы почти совсем закрывали его опухлое темно-красное лицо. Сквозь эту занавесь из-под щетинистых бровей сверкала пара горящих, налитых кровью глаз. Его одежда вроде ризы, сшитая из звериных шкур, была увешана сверху донизу ремнями, амулетами, цепочками, раковинами и кусочками железа и меди. В правой руке он держал волшебный барабан в виде бубна, тоже покрытый погремушками, а в левой – лук. Вид у него был страшно дикий и свирепый. Присутствующие сидели молча, в напряженном внимании. Постепенно огонь посредине юрты погас, остались только тлеющие угли, распространявшие в юрте таинственный полусвет. Шаман бросился на землю и в течение пяти минут лежал неподвижно, потом жалобно застонал, испуская глухие, подавленные крики, как будто производимые разными голосами.
Через несколько времени огонь снова был зажжен и высоко запылал. Шаман вскочил, поставил на землю свой лук и, придерживая его рукой, а лбом упершись в верхний его конец, начал бегать вокруг него, сначала тихо, а потом все быстрее и быстрее. Потом, когда это верчение продолжалось настолько долго, что от одного смотрения на него начинала кружиться голова, он вдруг остановился, не выказывая ни малейшего признака головокружения, и начал руками выделывать в воздухе разные фигуры. Затем, как бы проникшись вдохновением, он схватил свой барабан и стал бить в него, исполняя, как мне казалось, некоторую мелодию, после чего он стал прыгать кругом то быстрее, то тише, причем все его тело с невероятной быстротой подергивалось самым странным образом в разные стороны.
Шаман в Сибири. Рисунок Н. Витсена. Из книги «Северная и Восточная Тартария». 1692 г.
В продолжение всей этой операции шаман с жадностью выкурил несколько трубок крепчайшего турецкого табака, а между ними выпивал по глотку водки. От этого и от верчения у него, по-видимому, наконец закружилась голова; он вдруг упал на землю и лежал неподвижно, без признаков жизни. Двое из присутствующих подняли его и поставили на ноги. Вид его был ужасен: глаза у него были широко раскрыты и выпучены; лицо его становилось все краснее. Он был, по-видимому, совершенно без сознания и в течение нескольких минут не делал никакого движения, кроме легкого дрожания всего тела, и не подавал никакого признака жизни. Наконец он как бы проснулся от своего оцепенения: опираясь правой рукой на свой лук, левой он взял свой волшебный бубен и стал им быстро махать и звонить у себя над головой и потом бросил его на землю; это, как объяснили мне присутствующие, обозначало, что он теперь вполне проникнут духом и что к нему можно обращаться с вопросами. Ответы на вопросы давались им без долгого размышления, но таким образом, как будто он и сам не знает, что такое происходит. Большей частью ответы эти были выражены в неясном стиле изречений оракула, так что спрашивающий мог истолковать их как хотел.
Самое интересное в этом рассказе, без сомнения, то, что мы видим здесь применение опьяняющих и гипнотизирующих средств с целью вызвать у шамана такое состояние, при котором он бессознательно может давать ответы на такие вопросы, на которые он в нормальном состоянии, по своему рассуждению, не мог бы отвечать.
Волшебство у дикарей
Если всякое добро, всякая помощь и содействие происходят от духов, то легко дойти до признания того, что и всякое зло, вред и несчастье имеют свою причину в такого же рода существах. Поэтому дикари признают существование не только добрых духов, но и злых демонов. И подобно тому, как они полагают, что привилегированные знахари получают свою силу от добрых духов, так же они думают, что многие люди находятся в сношении со злыми духами и с их помощью стараются вредить другим людям.
Таким образом, мы уже на этой низшей ступени развития встречаем разделение между законной, доброй, или белой, магией и волшебством, злой, или черной, магией1.
Первой мыслью дикаря в случае, если с ним или с кем-нибудь из его близких случится несчастье, является обыкновенно то, что несчастье это произведено волшебством. Задачей знахаря в таком случае является очень часто не только устранение вреда, но и указание того человека, который его произвел посредством черной магии. Через это знахарь приобретает громадную силу; так как волшебство почти всегда наказывается смертью, то он легко может освободиться от личного врага, указавши на него как на волшебника. Поэтому черная магия держится в тайне, если только вообще она когда-нибудь практикуется. Во всяком случае, у дикарей мы о ней ничего не знаем; однако же, по существу дела, она должна представлять довольно точную копию с официального чародейства.
Часть I. Мудрость халдеев и развитие ее в Европе
Халдеи
Религия халдеев
Наши сведения о религиозных и суеверных представлениях халдейских народов почерпнуты главным образом из многочисленных сочинений, найденных в одном библиотечном зале древней Ниневии и лишь в последнее время прочитанных европейскими исследователями. Материалом, на котором написаны эти произведения, служила глина; письменные знаки выдавливались, когда глина была сыра; затем глиняные плиты обжигались или высушивались. Благодаря лишь большой прочности этого материала оказалось еще возможным прочесть древние сочинения, хотя они и пролежали несколько тысячелетий в земле, погребенные под развалинами царственного города. Для нашей специальной задачи чрезвычайно важное значение имеет одно весьма объемистое магическое произведение, которое первоначально занимало не меньше 200 плит. Экземпляр его, существующий и поныне и сохраняющийся в лондонском Британском музее, есть список с гораздо более древнего оригинала; он был восстановлен по повелению царя Ашшурбанапала в VII веке до н. э. Текст написан на двух языках: ассирийском, который был разговорным во время Ашшурбанапала, и аккадском, языке древних халдеев, на котором, вероятно, был написан оригинал; последний ко времени Ашшурбанапала был уже мертвым языком. По этому произведению, а также по отрывкам из разных других удалось восстановить по меньшей мере основные черты халдейской религии и демонологии. Мы начнем с краткого обзора религии, потому что он необходим для ясного понимания всего последующего.
Как и следовало ожидать от религии столь могущественного, культурного народа, каким были вавилоняне, халдейская вера в богов стояла гораздо выше религий, только что рассмотренных нами. Здесь существуют настоящие боги, разумные, исполненные всемогущества и повелевающие на небе, в водах и на земле. Бог неба назывался Ану, повелитель земли – Бел, то есть господин, дух воды – Эа; эти трое назывались обыкновенно в халдейской теологии великой троицей. Каждый из них имел целую свиту божеств, свою семью, своих слуг и т. д. Каждый из них был местным богом одного из более крупных вавилонских городов или местностей. Но с течением времени городской бог важнейшего города Вавилона Мардук сделался опасным для них конкурентом; ему все более и более приписывали свойства и власть других богов, он назывался «сыном Эа» (следовательно, его связывали с Эа), а с Белом отождествлялся до такой степени, что Бел вавилонский, которому был сооружен величественный храм, на самом деле был Мардук, которого чтили теперь как высочайшего повелителя, как Бела (господина). Бога города Борсиппы, соседнего с Вавилоном, Набу считали сыном Мардука, и он вместе с Мардуком-Белом и с ассирийским народным богом Ашшуром были главными богами в ассирийский период.
Мардук. Из книги Ф. Г. Вайсбаха, посвященной вавилонской цивилизации (Babylonischen Miscellen). 1903 г.
Из всех богов нас более всего интересует Эа, бог волшебства, в качестве такового сохранивший до конца свое значение. Вероятно, в качестве бога вод он стал также и божественным волшебником, потому что вода была главным элементом при врачебном волшебстве и при всякого рода заклинаниях; привозились, например, чудодейственные воды из Эриду, города Эа, расположенного при устье великих рек. В этой южной области Вавилона Эа был главным богом, вокруг которого толпилась вся свита прочих богов и который двигал и управлял вселенной. Бог-волшебник становится богом мудрости, который сам знает все искусства и ремесла и учит им; он также божественный художник, который вылепил из глины человека и дал ему жизнь; да и весь мир, все, что в нем есть, создано им, от него возникло, а так как мир представлялся возникшим из воды (apsu, из мифического океана) и Эа очень часто отождествлялся с apsu, то до известной степени можно сказать, что все бытие возникло из самого Эа.
В обыденной религиозной практике вавилонян Эа представляется одним из богов, без которого положительно немыслимо обойтись, так как при заклинаниях преимущественно употреблялось его имя. При всех высоких представлениях о богах и мире все-таки заклинания были на практике главным делом этой религии: путем заклинания исцеляются души и тела, даруются плодородие, победа и благополучие; заклинания рассеивают все воинство ужасных демонов, которые подстерегают людей и препятствуют их успехам и счастью. Мы должны прежде всего обратить свое внимание на этот мир демонов, чтобы понять заклинания.
Демонология и искусство заклинания
Природа со стороны ее грозных явлений – ярость стихий, бури, наводнения, грозы, затмения Солнца и Луны – все это представлялось халдеям ужасной игрой злых демонов и часто описывалось в мрачных красках. Как, например, в заклинательной легенде о несчастье бога луны (Сина) и его избавлении (о лунном затмении).
«Нечистая сила, вихрем крутящая, злые духи, беспощадные демоны, рожденные у небесного края (то есть на горизонте), злодеи и изверги, со злом каждый день выступавшие, – вперед все несутся они, чтобы бедствия всюду творить. Из этих семи первый есть буря, второй же дракон, и пасти его ядовитой никто не избегнет, третий пантера и т. д., все семеро – вестники Ану-царя, они город один за другим в темноту погружают; ураганы, в небе которые злобно бушуют, ураганы, что на небо тьму нагоняют, вихри, которые ясные дни в мрачные превращают; они несут дождевые потоки Раммана (бог грома) вместе со злыми ураганами и ветрами, а на окраинах неба молнией яркой сверкают они. Чтобы убивать, несутся они по широкому небу; они стоят враждебно к жилищу Ану и равных себе не имеют».
Подобно этому описывались и другие грозные явления природы. На наводнение, например, смотрели как на дело рук демона, так как оно всегда приносило с собой гибельные бедствия для приморских и приречных стран. Борьба с большими наводнениями, побеждаемыми в конце концов Мардуком, является выдающимся мотивом вавилонской мифологии, в которой космогонические мифы играют важную роль.
Однако демоны касаются не только одной природы, но и жизни людей и животных. Вот, например, заклинание Ити, представляемых в виде бешено бушующих духов: «Они есть исчадие ада; тому, что высоко, падением угрожают, внизу же великие смуты творят; они яд в желчи богов; они похищают себя у неба, великие дни, они падают с неба, как дождь; они чада, землею взращенные; вкруг башен высоких, зданий просторных, теснясь, кружатся они; они проникают из одного дома в другой, и удержать их дверями нельзя, нельзя запереть и замками; они проползают сквозь двери, как змеи; мешают жене от мужа зачать; из рук человека воруют детей, из отчих домов изгоняют владельцев. Они тот голос зловещий, который людей, проклиная, преследует всюду».
Далее, они мучают не только людей, но и животных, которые не могут себе найти покоя от них: «Они нападают на страны одну за другой; они мешают рабыне стать матерью; они изгоняют владельцев из отчего дома. Даже голубок они принуждают покинуть их гнезда, всех птиц заставляют на крыльях своих подыматься, а ласточек даже из гнезд выгоняют скитаться в пространстве; они преследуют быка; гоняют ягненка; они есть великие дни (umu)2, злые гонители-демоны».
Демоны, разумеется, стоят также в тесной связи со всевозможными болезнями, которые понимаются то как проявление злобы враждебных демонов, то как духи, овладевшие человеком. Это относится главным образом к двум ужасным болезням Халдеи: к чуме и лихорадке; здесь демоны выступают всегда в виде двух существ, отличающихся от всех остальных демонов и известных по именам Намтар и Идпа. Остальные демоны соединяются в различные группы, и каждая из таких групп нападает только на свою особую часть тела; это видно, между прочим, из следующего:
«На голову человека устремляет свою силу проклятый Идпа, на жизнь человека – свирепый Намтар, на горло – презренный Утук, на грудь человека – губительный Алал, во внутренности проникает злой Гигим, на руки – ужасный Телал».
Кроме всех названных здесь демонов в магических сочинениях приводится еще множество других; таковы, например, гномы, или кобольды, обитающие вблизи человеческого жилья, между тем как другие демоны обыкновенно живут в безлюдных местах, в пустынях или на вершинах гор. Халдеи зашли так далеко, что представляли в лицах общеизвестные образы, являющиеся во сне, и принимали их за особых демонов. Так, упоминаются демоны мужского и женского пола, называемые «ночными насильниками», «объятий которых не могут избежать во сне ни мужчина, ни женщина».
Религия и демонология халдеев, как мы уже заметили, есть последовательно развитое учение о духах. Духи существуют везде и являются причиной всех явлений природы. Они оживляют все в мире и повелевают всем; они творят добро и зло; они управляют путями планет; вызывают регулярную смену времен года, дождь и грозу, а также и все полезные и вредные явления атмосферы. Они дают земле плодородие, растениям – рост, но они же приносят смерть и болезни.
Эти духи находятся везде: на небесах, на земле и в воздухе. Они обитают во всех элементах: в огне, земле, воздухе и воде; все происходит только от них. Каждое небесное тело, каждое существо и каждая вещь в природе имеют своего собственного духа, которому халдеи давали известный видимый облик. Некоторые из этих духов добрые существа, другие – злые; отсюда между ними происходит непрерывная и повсеместная борьба за существование; причем победы сменяются поражениями, и это становится причиной, почему за спокойным состоянием природы следуют беспокойные периоды и бедствия для людей, почему правильное течение всех явлений природы нарушается неожиданными катастрофами. Везде происходит борьба богов с демонами, борьба добра со злом.
При таком представлении бытия магия становится необходимостью. Коль скоро человек воображает себя окруженным злыми духами, которые преследуют и терзают его и силы которых далеко превосходят его собственные, то он не может ничего достигнуть, полагаясь на свои собственные силы; только при помощи богов, взывая к ним, он грозит демонам и заклинает их именем богов; только таким путем человек может защищать свою жизнь и имущество, обеспечить себе счастливый исход своих предприятий, вообще устроить себе сколько-нибудь сносное существование. Но так как число добрых и злых духов невероятно велико – а неправильно прочитанное заклинание, по всей вероятности, делает злых еще злее, – поэтому не всякий желающий мог производить магические операции. Они должны были исполняться человеком, посвятившим всю свою жизнь изучению мира духов и, таким образом, близко знакомым с тем, что надо делать в каждом отдельном случае. Таким образом, искусство заклинания переходит к жрецам. Но вся система заклинаний оказывается такой сложной, что и один жрец не может оказывать помощь во всех возможных случаях; нужно разделение труда. И действительно, нам известно, что халдейские жрецы, совершавшие заклинания, разделялись на три класса: собственно заклинатели, врачи и жрецы-чародеи. Кроме этих существовали еще два других класса: астрологи и предсказатели; те и другие занимались по-своему предсказанием грядущих событий. С их деятельностью мы познакомимся ближе в другом месте, здесь же займемся исключительно заклинателями.
Заклинатели старались вообще уничтожить влияние злых духов. Большое магическое сочинение, из которого мы черпаем большую часть данных, касающихся всех этих отношений, изобилует формулами, которые применялись для этой цели. Прежде всего оно дает понятие о злых духах, рисуя выразительную картину их гнусности; затем следует воззвание к высшим богам за помощью против демонов. Приведенное здесь описание злых духов есть лишь введение к заклинаниям. Я цитирую здесь только те заклинания, которые лучше всего проясняют вышесказанное:
«Злого бога, злого демона, демона пустыни, демона горных вершин, демона моря, демона болота, злого гения, могучего Уруку злого ветра, злого демона, который на тело болезнь напускает, поражает все тело, – закляни его, дух неба! Закляни его, дух земли!»
Следующее заклинание – против великих маскимов, в нем описывается их ужасный характер:
«Семь, их семь! Семь их в глубочайших пучинах моря. Семь смутителей небес; восстают они из глубочайших недр океана, из сокровенных тайников. Не мужчины они и не женщины они; распространяются, как семя. Нет у них женщин, не рождаются дети; честь и благость им неизвестны; молитв и просьб они не слушают. Нечисть, рожденная в горах, враги бога Эа, они есть орудие гнева богов. Чтобы испортить дорогу, падают они наземь. Враги! Враги! Семь их, семь их, дважды семь их! Да заклянет их бог неба! Да заклянет бог земли!»
Само собой понятно, что врачи прежде всего должны быть заклинателями, ибо болезни были теми же злыми духами, которых можно было изгонять лишь с помощью богов. Врачебные заклинания описывают природу и течение болезни, но они также интересны своей выразительной формой, особенно там, где с речью выступают боги и предсказывают, что должно случиться с пациентом. Решение богов произносили, вероятно, после того, как было прочитано заклинание. Мы приведем несколько таких примеров.
«Болезнь лба вышла из ада, вышла она из жилища повелителя ада».
Далее рассказывается, как развивалась болезнь и как больной безуспешно прибегал к очищениям и другим священнодействиям. Затем явились боги: «Мардук оказал ему помощь; он вступил в обитель Эа, отца своего, и обратился к нему со словами: “Отец мой, болезнь головы вышла из ада”. Вторично он обратился к нему со словами: “Что должен он сделать, не знает того человек; как победит он ее?” Эа возразил своему сыну Мардуку: “Сын мой, почему все это тебе неизвестно? Почему я должен тебя научить? Что знаю я, знаешь и ты превосходно. Иди же, сын мой, Мардук. Возьми бадью, почерпни воды из зеркального лона реки; сообщи воде волшебную силу свою; волшебством своим сообщи ей блеск чистоты и вспрысни водой человека, сына великого бога; закутай одеждой его голову, чтоб с ним не случилось безумия! Чтобы болезнь головы так же легко исчезла, как мимолетная мысль! Чтобы предписание Эа его излечило! Чтобы Давкина его излечила! Чтобы Мардук, первенец моря, образ цветущий создал бы!”»
Из другого заклинания, где речь идет также о болезни головы, видно, что эти действия может совершать также и женщина. Эа дает здесь такое предписание: «Возьми шкуру от самки верблюда, не знавшей ни разу самца. Волшебница станет пусть справа больного, снаряды свои пусть налево положит, а шкуру разделит на дважды семь кусков и им передаст то волшебство, что прямо из Эриду3 исходит. Оберни голову больного одеждой, закутай и шею больного, закутай седалище его жизни, закутай и руки, и ноги его. Больного на одр вели посадить и вспрысни волшебной водою. Чтоб исчезла в небесном пространстве болезнь головы подобно бушующей буре, чтобы исчезла она с земли подобно тому, как вода исчезает, поднявшись на время над берегами! Чтоб заклинание Эа его исцелило! Чтобы Давкина его излечила! Чтобы Мардук, этот первенец моря, ему возвратил бы силу здоровья!»
Смысл этих операций, которые проделывались над больным, является для нас довольно загадочным. Халдеи же понимали вещи так: будто бы божество борется со злыми духами, болезнями, а действия, которые должны исполняться согласно предписанию, были только средствами борьбы, избранными для данного случая самим божеством. Но почему именно эти средства избирались божеством, было и для них так же таинственно и загадочно, как и для нас. Между прочим, у них были также заклинания болезней и магические операции, основанные на более рациональных и ясных началах. Злые духи представлялись в виде страшных, безобразных существ – например, в виде медведя с головой гиены и лапами льва или в виде верблюда с бараньей головой на очень длинной шее и т. д. Халдеи верили, что достаточно показать злому духу его собственный страшный образ, чтобы он с ужасом тотчас же обратился в бегство. В качестве целебного средства изготовляли такое изображение данного демона и прикладывали его к больным местам тела, думая, что этим можно изгнать его. На Цейлоне до сих пор еще употребляется такое целебное средство; а что халдеи применяли его, это ясно видно из следующего заклинания: «Злобный Намтар, чума, сжигает страну, как огонь; Намтар на людей нападает, как Идпа, лихорадка; Намтар ползет по равнине, как цепь. Намтар, поймавши человека, обращается с ним как с врагом; как пламя, сжигает Намтар человека; Намтар не имеет ни рук, ни ног, он на людей нападает подобно змее; словно узлом, вяжет Намтар человека, который хворает».
Описание страшных свойств Намтара продолжается в том же духе, причем рассказывается, как он напустился на данного человека и как богини-защитницы должны были покинуть последнего; но тут выступают высшие боги: «На помощь к нему уж Мардук поспешил; в обитель Эа, отца своего, он вступил и обратился к нему со словами: “Отец мой, злобный Намтар опустошает страну подобно огню”. Вторично он обратился к нему со словами: “Что этот человек должен сделать, ему неизвестно; чем излечить его можно?” Эа возразил своему сыну, Мардуку: “Cын мой, что же тебе неизвестно, чему же я должен тебя научить? Что знаю я, знаешь и ты; иди же, сын мой, Мардук. Вымеси ил океана, и образ, Намтару подобный, вылепишь ты из него. Прикажи положить человека, затем очищенье над ним сотвори и образ, Намтару подобный, ему на распухший живот возложи; волшебство ему сообщи, что прямо из Эриду исходит. Взор его обрати на запад. Чтобы злобный Намтар, который в теле его обитает, тотчас бы вышел оттуда! Аминь. Тот образ, который подымает его главу, великой силой исполнен”».
При раскопках в Ниневии и других местах находили множество глиняных статуэток крайне странного вида, голова, шея, корпус и члены которых относились к разным животным. Едва ли подлежит сомнению, что эти глиняные статуэтки изображали демонов различных болезней и что они употреблялись при известных нам заклинаниях.
Мардук и Тиамат. Рельеф из дворца Синахериба в Ниневии
Заклинатели и врачи освобождали людей из власти демонов, коль скоро они были настигнуты ими, жрецы же чародеи охраняли людей от их козней. Следовательно, таких жрецов можно рассматривать как гигиенистов-магов; при этом они защищали, разумеется, не только здоровье людей, но и их движимое и недвижимое имущество – короче сказать, все их благосостояние. И едва ли надо еще говорить, что все их мероприятия находились в полном согласии с общим представлением халдеев о сущности и причине зла: жрецы-чародеи прибегали к талисманам и амулетам, которые должны были изгонять демонов. Талисманы были изображениями богов, и их ставили всюду: перед домом и в самом доме; амулетами были небольшие глиняные или каменные плитки, лоскутки холста и т. п. предметы, на которых было написано сильное заклинание. Эти амулеты носили постоянно или только при известных обстоятельствах. У нас имеется одно заклинание, но, к сожалению, плохо разбираемое, в котором говорится о талисманах и амулетах. Судя по его содержанию, можно предположить, что оно чаще всего употреблялось при освящении новых домов. В нем говорится между прочим следующее: «Поставь у ограды дома образ бога Унгал-Нирра, который равного себе не имеет, поставь образ бога, который сияет блеском храбрости, который равного себе не имеет, и образ бога Наруди, владыки могучих богов, поставь его на пол под кроватью. Чтобы удержать всякое близкое зло, поставь бога… и бога Латарока у двери. Чтоб отвратить всякое зло в виде пугала, к двери поставь. Поставь образы богов-стражей Эа и Мардука у порога; поставь их вправо и влево».
Для примера мы приведем еще содержание двух амулетов; один из них, вероятно, носила женщина во время беременности; в нем говорится: «О Битнур, прогони болезни далеко, далеко; укрепи зародыш; доведи голову человека до полного развития».
Второй, как кажется, должен воспрепятствовать новому заболеванию человека, исцеленного от чумы. Содержание его следующее: «Злобный демон, злая чума, дух земли изгнал тебя из тела. Да соединятся все вместе, гений-хранитель, защитник-колосс и демон-хранитель, с духом земли. Заклинание великого, великого, великого бога. Аминь».
Однако заклинания, с которыми мы сейчас познакомились, не всегда были действительны; могущественные демоны не пугались их. Но была одна власть, пред которой преклонялось все в мире, как добрые, так и злые духи: это было сокровенное божественное имя, «высочайшее имя», всемогущее божеское имя, которое знал только Эа. Даже боги подчинялись ему, а потому имя это никогда не произносилось в заклинаниях; потому что всякий, кто узнал бы его, получил бы власть, равную власти богов. Если даже Эа дает приказание Мардуку или какому-либо другому вестнику совершить заклинание от высочайшего имени, то предупреждает не называть его имя. Так, в рассказе о том, как Сфинкс Асузу-намир был послан к богине ада Аллат, чтобы потребовать от нее возвращения Истар, утренней звезды, говорится: «Эа скрыл приказание в сокровенном тайнике своего сердца; он создал Асузу-намира, сфинкса с четырьмя головами. “Ступай туда, Асузу-намир; у ворот той страны, откуда никто не приходит обратно, покажешь свой облик! Да увидит тебя Аллат и да почувствует радость при виде твоем! Она успокоится в глубине ее сердца, ее гнев исчезнет. Закляни ее именем всемогущих богов”».
Чародейство
До сих пор мы занимались исключительно священной магией, которая исполнялась жрецами и защищала человека от преследований его злыми духами. Но порядок вещей таков, что если человек может искать помощи у добрых духов против злых, то он должен обращаться также и к демонам, чтобы купить у них помощь или заставить их помочь ему. Так как задачей демонов было творить по возможности больше зла, то все дело сводилось к тому, чтобы склонить их не приносить вреда личным выгодам того человека, который со своей стороны обещал помогать им вредить другим. Что должен для этого делать человек, об этом ему, разумеется, сообщал сам демон. Такие действия были, следовательно, магические, ибо они совершались по указанию высших существ; а так как в этом случае высшими существами являлись злые духи, то эти действия становились чародейством, или черной магией.
Так как чародейство благодаря своему происхождению должно приносить страдания другим, то во всяком благоустроенном обществе его считали за преступление. Поэтому нечего и думать найти в священных магических сочинениях халдеев прямое указание на применение черной магии. Но мы получаем множество косвенных объяснений относительно волшебства, так как жрецы, конечно, должны были бороться и с ним, как и со всеми другими вредными влияниями; заклинания против черной магии дают нам понятия не только о ее действии, но и о самих магических операциях. Как и следовало ожидать на основании всего предыдущего, халдейские сочинения говорят о действии чар, что едва ли существует такое зло, которое бы нельзя было вызвать при помощи чар. Как далеко простирается власть демонов, так же далеко, разумеется, простирается и власть чародея, так как он все исполняет от их имени. Всевозможные несчастья, касались ли они чести, здоровья или имущества людей, рассматривались в священных заклинаниях как вызванные чарами.
Как были разнообразны действия чар, так же разнообразны были и магические операции, посредством которых совершалось околдование. Одно небольшое заклинание, по-видимому, содержит в себе именно перечень средств, которыми пользуются при чародействе. Оно гласит: «Того, кто околдовывает чье-нибудь изготовленное изображение, злой лик, злой взгляд, злой рот, злой язык, злые губы, вредный яд, о, дух неба, закляни их! Дух земли, закляни их!»
Это заклинание мы можем сопоставить со следующими строками другого: «Тот, кто сделал изображение, совершенно похожее на мой вид, тот околдовал весь мой вид, он взял приготовленный для меня волшебный напиток и осквернил мое платье».
После этого невозможно сомневаться, что халдейские волшебники применяли те же приемы, что и знахари-врачеватели дикарей: они изготовляли изображение того, на жизнь кого покушались, и так или иначе портили это изображение; после этого, как полагали, несчастье должно было постигнуть изображенное лицо. Здесь же имеется вполне определенное указание на применение волшебного напитка; к нему же, разумеется, относятся и слова первого заклинания «вредный яд». Но для волшебника все эти действия не представляли необходимости – он мог портить людей одним взглядом. Вера в «недобрый взгляд», или в «нехороший глаз», о чем была речь выше, и теперь еще распространена не только по всей Азии, но также и в Южной Европе. Далее в заклинании упоминаются «злой рот, злые губы и язык». Это относится, вероятно, к сильнейшим и самым страшным волшебным средствам, именно к проклятию, которое действует даже на богов-хранителей. В другом месте говорится об этом: «Гнусное проклятие действует на людей подобно злому демону; приговор проклятия тяготеет над человеком; приговор гибели тяготеет над ним; гнусное проклятие, оно есть волшебство, которое вызвало безумие. Гнусное проклятие, оно душит этого человека, как ягненка; его бог удалился из его тела; богиня его рассердилась и перешла в другое место».
Едва ли найдется еще более сильное доказательство веры в силу чародейства.
Авгуральные науки
Вера в духов, которую мы рассматривали сейчас, сохранялась в Халдее без существенных изменений в течение многих тысячелетий. Первоначально она развивалась у древнейших обитателей страны, аккадцев, затем перешла к ассиро-вавилонским народам, которые несколько времени спустя боролись между собой за обладание странами по Тигру и Евфрату; вместе с религиозными и суеверными представлениями сохранилось, разумеется, и возникшее из них искусство заклинания. Если бы ко времени царя Ашшурбанапала не сохранилось ни веры в духов, ни искусства заклинаний, то что же побудило бы его приказать приготовить копию с древнего магического произведения и притом даже перевести оригинал на ассирийский язык? Этот факт указывает на то, что древние сочинения употреблялись еще в их первоначальной форме, что подкрепляется и различными другими фактами, о чем мы будем говорить позднее.
Конечно, религия, с которой мы встречаемся в древних сочинениях, в течение времени не могла сохраниться, совершенно не изменяясь. Уже в древние времена, именно в эпоху царя Саргона Древнего, приблизительно за 2000 лет до н. э., имела место в высшей степени своеобразная реформация, которая внесла нечто новое, но не произвела в древней религии каких-либо существенных изменений. Халдеи путем изучения астрономии и истории установили тогда совершенно новый взгляд на то, что, собственно, должно управлять миром. Вероятно, на этих началах был написан целый ряд сочинений, часть которых дошла до нас в списках; из них мы и черпаем наши данные. Эти списки были приготовлены по повелению царя Саргона II, то есть приблизительно за 700 лет до н. э., и списаны не с древних оригиналов, а с их списков, относящихся к XII веку до н. э. Последними, по всей вероятности, пользовались довольно часто, так что в различных местах их уже невозможно было читать, когда Саргон II счел нужным заменить их новыми, существующими до настоящего времени; в этих списках во многих местах среди текста стоит слово «стерто», очевидно, переписчик не мог в этом месте прочесть оригинал. Наиболее замечательные из этих сочинений суть большое сочинение по астрологии на 70–80 таблицах и большое авгуральное произведение приблизительно на 100 таблицах; кроме них имеется еще на 25 таблицах оглавление небольшого астрологического сочинения, разделенного на 25 глав, но от его текста, кажется, ничего уже не сохранилось.
Основная религиозная мысль, выступающая в астрологических сочинениях, есть вера в то, что небесные тела являются настоящей причиной всего происходящего на земле. На основании астрономических наблюдений халдеи рано узнали, что смена времен года, а также и влияние их на все живущее обусловливаются положением Солнца относительно других небесных тел. Отсюда они сделали, конечно, слишком поспешный вывод, что все явления как в жизни людей, так и в природе определялись взаимным положением звезд. Так как они заметили, что данное положение небесных тел правильно и периодически появляется вновь, то отсюда следовало, что все явления в природе и человеческой жизни также неизменно должны повторяться по истечении более короткого или длинного периода. Если отметить события, происходящие при данной фигуре, образуемой звездами, то есть при данном положении разных небесных тел, то можно предсказать, когда должно повториться это событие, а именно: когда на небе покажется то же самое положение звезд или тот же самый аспект. Отсюда явилось требование – уметь заблаговременно вычислять наступление данного аспекта. Согласно этим воззрениям, занятия астрономией давали средства предсказывать все события, коль скоро раньше было замечено, что именно происходило на земле одновременно с данным явлением на небе. А для этой цели было достаточно сопоставления астрономических и исторических записей, обнимающих довольно продолжительный промежуток времени. Такой труд, вероятно, был исполнен еще при Саргоне Древнем, и с того времени при всевозможных случаях обращались за советом к астрологическим таблицам, возникшим таким образом. Этим мы легко можем объяснить себе такое сильное стирание таблиц, что через известный промежуток времени требовались новые списки с них.
Астрология, учение об определении будущих явлений при помощи звезд, была для халдеев единственной наукой, побуждавшей их всегда к новым астрономическим наблюдениям и записям, чтобы посредством их можно было с наибольшей точностью вычислять, когда наступят на небе данные явления. Но эти мудрецы имели в своем распоряжении еще и другое средство для предсказания хода вещей. Если все, что происходит на земле, имеет свою причину в движениях небесных тел, то и все одновременные явления должны стоять в известных взаимных соотношениях, так как они возникают из одной и той же причины. Следовательно, отмечая все замечательные и необыкновенные события, одновременно происходившие на земле, отмечая их в пределах довольно продолжительного периода времени, можно с помощью этих записей предсказывать будущее. Если вновь наступает известная группа одновременно бывших когда-то событий, то за ними должны последовать те же события, которые выступали прежде, ибо ничего не происходит случайно, но все зависит от небесных тел и все периодично, все повторяется вновь, потому что повторяется само движение небесных тел. Из этих наблюдений возникла мантика, учение о предсказаниях грядущих явлений посредством земных событий. Мантика и астрология охватывают всю науку о предсказаниях, все авгуральные знания. Второе из вышеупомянутых авгуральных сочинений, которое имеется у нас из времен древнего царя Саргона, есть также и мантическое произведение, трактующее земные явления. Ниже мы займемся разбором этих двух произведений.
Астрология. Астрономические наблюдения, на которых халдеи основывали свою астрологию, простираются далеко в глубь веков. Мы не знаем даже, когда они начались; данные древних авторов слишком невероятны, чтобы их можно было принять дословно. Так, например, Гиппарх говорит, будто халдеи наблюдали звездное небо за 270 000 лет до того, как Александр Македонский вступил в Персию. Плиний же говорит о 720 000 годах. Даже меньшая из этих цифр, быть может, увеличена раз во сто; но что их наблюдения имеют весьма почтенный возраст, это видно уже из того, что в большом астрологическом сочинении, составленном, как сказано, за 2000 лет до н. э., имеется таблица солнечных и лунных затмений на каждый день года. Следовательно, уже и в то время такие наблюдения уходили в глубь древности на много веков. Наблюдения халдеев одинаково достойны удивления и по своей точности. Они знали, что солнечный год имеет 365,25 суток и что синодическое время обращения Луны (период времени от одного новолуния до другого) заключает в себе 30 дней. Основанием деления времени они признавали время обращения Луны; их год разделялся на 12 месяцев, а каждый месяц – на 30 дней; но так как солнечный год оказывался длиннее на 5 дней, то каждые 12 лет разница достигала двух месяцев. При этом не принимались в расчет те четверти дня, на которые солнечный год оказывается больше 365 дней; эти ежегодные остатки вырастали за 124 года до 30 дней, то есть целого месяца, который тогда и засчитывался.
Вторым примером точности их наблюдений может служить то, что они знали о саростических периодах – периодах по 18 солнечных лет или 223 лунных оборота, за которыми повторялись солнечные и лунные затмения. Благодаря этому они могли вычислить наступление затмения; но их определения не всегда бывали абсолютно точными, ибо Солнце как-то раз пренебрегло их вычислениями и вычисленного затмения вовсе не было. Об этом имеется в высшей степени интересный документ, посланный царю Ашшурбанапалу его главным астрологом Абиль-Истаром; начало этого послания гласит: «Царю, моему повелителю, от твоего слуги Абиль-Истара. Да будет мир моему царю, моему повелителю; да будет милость Неба и Мардука моему царю, моему повелителю. Да даруют великие боги долгие годы, здравие тела и радость сердца царю, моему повелителю. В 27-й день исчезла Луна. В 28, 29 и 30-й день мы ожидали солнечного затмения. Но Солнце не вступило в затмение. В первый день Луна наблюдалась в дневные часы».
Смысл этого послания достаточно ясен. Астрономы ожидали солнечного затмения, но оно не произошло. Если бы это случалось довольно часто, то едва ли они находили бы нужным извещать о том царя. Отсюда мы заключаем, что их астрономические сведения стояли очень высоко и они могли вычислять затмения почти с совершенной точностью. Далее мы узнаем из этого документа, что они вели счет дням месяца от новолуния, то есть первым днем месяца был день после новолуния; солнечное затмение должно наступать всегда при новолунии, а в послании вполне определенно говорится о первом дне, когда Луна стала опять видимой.
Остановимся еще на одном пункте этого послания. Астролог желает царю благословения богов и называет Небо и Мардука. Мы видим, таким образом, что вера в богов сохранилась еще, и притом не только у народа, но также и у верховных жрецов – вероятно, в это время главный астролог был после царя высшим лицом в государстве. Эта вера в богов, а также и вера в демонов, сохранившаяся, как сказано, без существенных изменений, стоит в резком противоречии с тем положением, что звезды руководят всем. Но халдеи сумели весьма остроумно связать эти два явно несовместимых воззрения, отождествляя высших богов со звездами. Движущиеся небесные тела и наиболее яркие неподвижные звезды получили имена двенадцати богов и таким образом отождествились с ними. И демоны, подчиненные в древней религии власти богов, теперь также оказались в зависимости от богов, отождествленных со звездами. Получали ли демоны позволение вредить людям, это зависело теперь от положения звезд, это было написано в звездах. Конечно, демоны остались причиной всякого зла, но только с согласия высших богов, то есть звезд. Таким образом, астрология и искусство заклинания могли мирно уживаться друг с другом, хотя астрология предполагала, что все происходит регулярно и поэтому может быть вычислено, между тем как искусство заклинания предполагало, что все зависит от произвола и каприза богов и демонов.
Перечень созвездий с указанием расстояний. Урук. 320–150 гг. до н. э.
Я ограничусь лишь передачей таких отрывков из большого астрологического сочинения, которые могут дать ясное представление о том, как тщательно вели халдеи свои астрологические записи; изложение всего этого сочинения потребовало бы слишком много места, да и не представило бы большого интереса. Таблицы касаются, разумеется, почти исключительно явлений общественной жизни, войны и мира, царя и войска, урожая, ветра и погоды и т. д.; и в этом отношении они проведены до последних мелочей, так что едва ли было в то время какое-либо небесное явление, которое не ознаменовалось бы известными следствиями на земле.
Ночь распадалась на три дежурства, или стражи. Следующий отрывок дает объяснение зависимости военных предприятий от этих дежурств: «Выступать солдатам: вечерняя стража неблагоприятна, полуночная – благоприятна, утренняя – неблагоприятна. Брать приступом город: вечерняя стража благоприятна, полуночная – неблагоприятна, утренняя – благоприятна».
Мы, конечно, не можем видеть тех звезд, которые стоят на небе одновременно с Солнцем. Но благодаря движению Солнца звезды, невидимые в одно время года, становятся видимыми в другое. Такой оборот звезд имел определенное значение для каждого отдельного лица. Объяснение этого дает нам отрывок из одной таблицы; из него же мы узнаём, что по крайней мере более яркие звезды уже тогда имели свои названия.
«Когда возвращается звезда судьбы, в стране чума. Если звезда Ирби – страна благоденствует. Если звезда сверкающего тела – в стране сила и жизнь. Если звезда страшного дня – стране угрожают бедствия.
Если звезда Дильме – счастье ожидает страну. Если звезда Абзин – предостережение стране. Если звезда Алабастера – благоденствие в стране» и т. д.
На таблице это перечисление идет дальше; на ней отмечено около 30 звезд с объяснением обстоятельств, которыми они будут сопровождаться на земле при своем появлении; приведенного отрывка, однако, достаточно, чтобы дать понятие о таких предсказаниях.
Несколько точнее приводятся данные о явлениях, которыми сопровождаются затмения. Образчиком этого я возьму отрывок из месяца Таммуз, из большой таблицы; здесь Солнце стоит в знаке Рака, то есть в четвертом по халдейскому исчислению времени: «В первый день, если случится затмение, если оно начнется на юге и будет светло4 – умрет великий царь. В месяц Таммуз, во второй день, если наступит затмение и начнется с севера и будет светло – царь будет воевать с царем. Таммуза в третий день, если наступит затмение и начнется с востока и будет светло – польются дожди и будут наводнения. Таммуза четвертого дня, если наступит затмение и начнется с запада и будет светло – в Финикии уродится хлеб. Таммуза пятого дня, если наступит затмение и взойдет великая звезда – будет голод в стране…»
Не было на небе ни одного явления, которое не имело бы своего определенного значения. Подробные таблицы приводят последствия различного взаимного положения Солнца и Луны: «Солнце и Луна равны (находятся в конъюнкции). Страна благоденствует; народ имеет в изобилии насущный хлеб. Царь страны твердо держится на троне» и т. д.
Халдейские астрологи могли предсказывать не только все, что касалось общественного блага, но и судьбу всякого человека. Всякий человек со дня своего рождения находился под влиянием определенной звезды, которая была или планетой, или неподвижной звездой, находившейся в зодиаке. Жизнь человека зависела от положения этой звезды в момент его рождения относительно Луны, Солнца и планет; вероятно, многочисленная толпа астрологов имела постоянные занятия, определяя это положение звезд (гороскоп) при рождении каждого индивидуума. В настоящее время неизвестно, по каким правилам они излагали гороскоп, то есть предсказывали судьбу человека на основании аспекта звезд при его рождении. В Средние века это искусство достигло в Европе высокого развития, и мы еще вернемся к этой интересной отрасли авгуральных знаний.
Мантика, то есть учение об истинном значении земных явлений, как уже замечено, имела свои корни в астрологии и по этой причине стояла с ней в теснейшей связи. Но из большого сочинения царя Саргона до сих пор переведено так мало, что можно получить лишь крайне поверхностное понятие о том, по каким правилам излагались земные явления. Все сочинение распадается на 14 глав, которые трактуют о наблюдении за полетом птиц и внутренностями жертвенных животных, описывают различные явления природы и дают толкование снов. Однако этим мантика далеко не исчерпывается; из других источников мы знаем, что халдеи занимались также и геомантией, то есть предсказаниями с помощью геометрических фигур; кроме того, они часто бросали жребий, чтобы в известных случаях узнавать волю богов.
О толковании полета птиц до сих пор почти ничего не известно; мы знаем только, что оно играло у халдеев весьма важную роль. Из 14 глав большого мантического произведения три трактуют об этом, но из этих трех глав почти что ничего не исследовано. Несколько лучше обстоит дело с объяснением наблюдения внутренностей жертвенного животного. Некоторые отделы, трактующие об этом, имеются в переводе; они заключают в себе целый ряд фантастических толкований в совершенно такой же форме, как и астрологические.
«Если в желудке осла имеются с правой стороны впадины, то последует наводнение. Если внутренности осла завернуты на правую сторону и черны, то бог дарует изобилие всего в стране царя. Если внутренности осла завернуты на левую сторону и черны, то бог не даст изобилия в стране царя. Если внутренности осла завернуты на правую сторону и синеваты, то будет печаль и горе в стране царя. Если внутренности осла завернуты на левую сторону и синеваты, то не будет ни печали, ни горя в стране царя».
Отсюда видно, что то, что на одной стороне тела признается за благоприятный признак, на другой приносит несчастье; счастье и несчастье одинаково распределяются направо и налево. Подобно этому служили приметами ветер и погода, дождь, облака, молния и другие явления природы, например шелест деревьев. Из диких зверей особое значение для халдеев имела змея, как и для большинства современных дикарей. Змея была символом сверхъестественных знаний; она была атрибутом Эа, атрибутом божественной мудрости. Возможно, что змей даже держали в некоторых вавилонских храмах и пользовались ими как оракулами. Также и драгоценные камни имели свое значение в мантике. В одном историческом документе из ниневийской библиотеки рассказывается, что когда хотели узнать, будет ли счастлив или нет предпринятый поход, то с этой целью рассматривали сверху и снизу сверкающие лучи, которые разбрасывал направо и налево «бриллиант на пальце». Вероятно, этот бриллиант украшал кольцо на пальце идола, служившего, таким образом, особым оракулом.
Особенное значение имели собаки и их поведение. Одна таблица объясняет, что должно означать, если бы чужая собака забежала в храм или во дворец царя: «Если серая собака забежит во дворец, то он погибнет в пламени. Если желтоватая собака забежит во дворец, то его ожидает насильственный конец. Если рыжая собака забежит во дворец, то с врагами будет заключен мир…»
Это перечисление продолжается в таблице в том же духе и становится положительно комичным благодаря той основательности, с какой приводятся всевозможные цвета собак, а также и все более или менее опрятные отправления, какие только может совершать собачий организм. Например, наименее чистая сторона собачьей жизни отмечается в другом отрывке: «Если вырвет собаку в доме – умрет хозяин дома. Если собака обмочит во дворце трон, то умрет царь и враги поделят между собой его царство. Если собака помочится в храме, то с неба польются потоки дождя, на улицах будет потоп, голод и мор в стране» и т. д.
Вероятно, за собаками строго следили, коль скоро их естественные потребности могли принести стране столько бедствий.
Все необычайные явления, например рождение уродов, тотчас же записывались самым точным образом вместе с их значением. В магическом сочинении имеется множество таблиц по этой интересной теме; одна трактует об уродах царского происхождения, вторая – об уродах простых смертных и третья – об уродах животных.
Но самое большое значение, по-видимому, имели для халдеев сны. Мы знаем, что снотолкователи пользовались большим почетом; сны и их значение играют чрезвычайно важную роль в героической поэме Эпос о Гильгамеше; герой Гильгамеш и его друг Энкиду предугадывают благодаря сновидениям все выдающиеся события своей жизни и умеют объяснить их друг другу. Известно также, как пророк Даниил сделался могущественным человеком в государстве, сообщив царю Навуходоносору сон, который видел царь, и растолковав его. В книге пророка Даниила говорится: «Тогда возвысил царь Даниила и дал ему много больших подарков, и поставил его над всею областью Вавилонскою и главным начальником над всеми мудрецами Вавилонскими» (II, 48). У халдеев сны играли столь важную роль, что они даже подробно заносили их в свои исторические погодные летописи. В летописях царя Ашшурбанапала имеется целый ряд сновидений, которые царь видел незадолго перед выдающимися событиями и т. д., и по этим сновидениям каждый раз предсказывался исход, какой действительно имели последующие события. Однако нам совершенно неизвестны правила толкования снов, так как не прочитаны еще трактующие об этом таблицы магического сочинения.
Из некоторых отрывков, найденных в Ниневии, видно, что халдеи занимались также и геомантией, объяснением геометрических фигур. Так как астрономические вычисления требовали значительных сведений по математике, то легко понять, почему геомантия пошла на дальнейшие спекуляции над геометрическими фигурами. Вероятнее всего, эти спекуляции производились так: брали полную горсть песку и подбрасывали его над какой-либо гладкой поверхностью; затем рассматривали полученные фигуры и объясняли их по известным правилам. Таким образом, эта операция указывает на древнее происхождение предсказаний наших гадалок на кофейной гуще. Наконец, пользовались жребием, и чаще всего при помощи стрел. Их употребляли, например, если хотели узнать, какой путь должно избрать войско, чтоб успешнее напасть на врага. У нас не имеется никаких письменных данных самих халдеев о применении этого метода, но в книге пророка Иезекииля рассказывается о Навуходоносоре: «Ибо царь Вавилонский остановился на распутье, при начале двух дорог, для гадания; трясет стрелы, вопрошает терафимов рассматривать печень» (XXI, 21). На ассирийских и вавилонских памятниках часто изображались эти мантические стрелы, по большей части восемь стрел. Они без перьев и тупы и, вероятно, употреблялись двояко: или ими стреляли в воздух, чтобы определить направление, которого следовало держаться, или же, пометив их какими-либо знаками, одну из них вытаскивали из колчана.
Распространение халдейской магии
Если мы привели более подробное изложение халдейской магии, то сделали это не потому лишь, что халдейская система – одна из древнейших и наиболее законченных из всех когда-либо существовавших, но особенно потому, что суеверие и чародейство развивались в Европе главным образом под влиянием халдейских воззрений. Халдейские представления и операции прежде всего распространились по северо-восточной соседней стране, Мидии, жрецы которой, «маги», частью приняли ее, частью развили свою сходную систему. Напротив, халдейская магия не имела доступа в Персию, так как учение Зороастра строго запрещало всякое чародейство. Только когда персы при Кире Великом покорили Вавилон в 539 году, тогда народы перемешались, и мидийские маги, и вавилонские жрецы, или халдеи, как их тогда называли, вскоре достигли при персидском дворе такого же видного положения, каким они пользовались у себя на родине. Евреи, получившие от Кира разрешение вернуться на свою родину, разумеется, перенесли с собой из вавилонского плена точное знание всей халдейской магии, и это знание впоследствии стало распространяться среди народа благодаря книге Еноха и другим псевдоэпиграфическим сочинениям5. В то же время они развивали их в каббале в таинственную систему, а каббала проникла в Европу сначала окольным путем, через мавров, а затем играла выдающуюся роль в эпоху Средних веков и даже до последнего времени.
Европа вступила в непосредственное соприкосновение с халдейской магией в V веке до н. э. благодаря войнам греков с персами. Поэтому греческие историки признают Зороастра, основателя персидской религии, за изобретателя всей магии; мы знаем теперь, что ничего подобного и быть не могло. Так называемая персидская магия была халдейского и мидийского происхождения. По завоевании Александром Македонским огромной Персидской монархии бесчисленные толпы магов наводнили Грецию. Приблизительно в то же время и египетская магия начинает приобретать все большее и большее значение, но Греция была уже тогда так заражена, что то новое, что вносили египтяне, не имело большого влияния. Египетская магия, вероятно, только тогда оказала на Европу свое сильнейшее влияние, когда арабы спустя много веков завоевали Египет и усвоили себе скудные остатки мудрости древних египтян, их астрологию и алхимию, которые вместе с европейской каббалой перенесли затем в Испанию, а после того распространили и далее по Европе. Поэтому описание этого развития мы должны отложить до другого раза; теперь же мы займемся исключительно первым влиянием Востока на Европу.
Греки и римляне
Первобытная греческая магия
Относительно магии греков, которой мы займемся сначала, господствуют самые противоположные взгляды. Некоторые придерживаются того мнения, что греки в древнейшие времена не имели никакого понятия о волшебстве; другие исследователи, напротив, видят во всей греческой цивилизации не что иное, как «воплощенную магию, подобной которой не было ни у какого другого народа, ни до, ни после греков» [1].
Всякий согласится с тем, что это мнение в буквальном своем смысле крайне несправедливо; но, с другой стороны, увлекаясь греческой жизнью, не следует упускать из виду ее темную сторону. Подобно всем древним народам, греки верили в привидения и в демонов, поддерживали культ мертвецов и подземных духов и представляли себе богов в образе зверей и страшных чудовищ. Название героя, с которым позднее было связано представление о великих подвигах, первоначально означало лишь душу умершего, продолжающую жить в могиле, или в доме под порогом, или на очаге. Для питания героя лили кровь жертвенных животных в углубления, через которые она должна была проникать в землю; могила героя какого-нибудь города становилась для окрестной страны местопребыванием оракула. Это почитание героев, тесно связанное с государственным и правовым строем, сохранилось в греческом мире до позднейших времен. Вместе с родственным ему поклонением подземным богам оно послужило основанием для целого ряда жреческих обрядов, носивших характер волшебства, магии, таинства; обряды эти упрочились тем более, что жреческое сословие и жреческие семейства в Греции остались почти не тронутыми новым, быстро развивающимся культом и охотнее вращались в кругу традиционных представлений доисторических греков, чем в кругу новых идей, вызванных ионическим и аттическим просвещением. Простой народ, само собой разумеется, по развитию стоял не выше жрецов: аркадские, мессенские и фессалийские крестьяне до времен Римской империи сохранили свои первобытные культы с медвежьей пляской и факельным бегом, с неуклюжими идолами и грубыми обычаями, с заклинаниями и чудодейственными исцелениями и вообще придерживались самого наивного суеверия, которое легко могло привести к самым грубым заблуждениям и необузданному распутству, как это и случилось действительно во время усиления культов Диониса и Асклепия.
Образованные классы также не оставались чужды этой низшей религии; кроме того, что их вместе с другими увлекали религиозные эпидемии, вроде вышеупомянутых, в жизни большинства греков оставался элемент суеверия, как это видно, например, из празднества анфестерий в Афинах. В эти дни, посвященные культу мертвых, все ежеминутно ожидали появления привидений и, чтобы защитить себя от них, жевали листья боярышника, мазали дверные косяки смолой, приносили пищу мертвым, прося их милостиво вкусить ее, и т. п., словом, совершали действия, свидетельствовавшие о самых первобытных представлениях. И это был не единственный случай, когда образованный грек обнаруживал образ мыслей, плохо согласовавшийся с греческим просвещением.
Но именно эта дисгармония между суеверием и культурой и представляет особенный интерес в жизни греков, а вместе с тем показывает нам, насколько греческая культура стояла выше других культур Древнего мира, которые, как, например, вавилонская, насквозь были проникнуты суеверием и допускали всякого рода демонологию. Греческая же культура, в которой мы видим корень нашей культуры, все более освобождалась от суеверий и избрала своей основой свободную, развитую человеческую личность, как нам ее изображает Гомер. Ионийские колонисты на малоазийском берегу, среди которых возникли его поэмы, принесли с собой очень малую долю культа, суеверия и предрассудков родины, и свободный дух (можно сказать, свободомыслие) этих людей благодаря созданному ими эпосу остался незабвенным моментом эллинской жизни и типом истинно греческого духа. Поэтому, желая рассмотреть отношение греков к суеверию и демонологии, мы смело можем избрать своей исходной точкой Гомера.
Помимо хорошо известных олимпийских божеств греческая религия охватывала в гомеровскую эпоху еще целое множество низших духов, так называемых нимф, населявших всю природу. Это видно, например, из слов Одиссея, когда он, высадившись на остров феаков и будучи разбужен криками Навсикаи и ее служанок, говорит (Одиссея, VI, 122 и далее):
Кажется, девичий громкий вблизи мне послышался голос.
Или здесь нимфы, владелицы гор крутоглавых, душистых,
Влажных лугов и истоков речных потаенных, играют6.
То, однако, что Одиссей вслед за тем смело выходит из своего убежища, показывает нам, что, по греческому воззрению, человеку нечего было бояться нимф. Из многих других мест гомеровских поэм видно, что это были добрые духи, которые, подобно богам, лишь в том случае относились враждебно к людям, когда последние оскорбляли их каким-нибудь поступком. Из вышеприведенной цитаты можно также сделать вывод, что греки не верили в злых духов. В глазах Одиссея существуют только две возможности: нимфы или люди; других говорящих существ он не знает. Халдейский поэт в подобном случае не преминул бы упомянуть о третьей возможности, о демонах, злоумышляющих против человека.
Напея (нимфа лесных долин, лощин и полян). Гравюра К. Корта по рисунку Ф. Флориса. 1564 г.
У позднейших греческих писателей, правда, встречается упоминание о демонах, но последние соответствуют у них скорее духам-хранителям, сопровождающим каждого человека; во всяком случае, они не являются злыми божествами. С существами же такого рода греки познакомились лишь после того, как вступили в сношения с халдеями, хотя, впрочем, и в древнейшие времена им не совсем было чуждо представление о вредящих человеку демонах; свидетельство об этом можно найти у Гомера, например в Одиссее (Одиссея, V, 394 и далее):
Сколь несказанной радостью детям бывает спасенье
Жизни отца, пораженного тяжким недугом, все силы
В нем истребившим (понеже злой демон к нему прикоснулся),
После ж на радость им всем исцеленного волей бессмертных.
Но подобные упоминания все-таки представляют лишь исключительное явление: настоящей демонологии у греков в ту эпоху еще не было.
Согласно их воззрениям, все, что случается, происходит по воле богов; боги посылают человеку и доброе, и злое, боги подвергают его болезни, спасают от гибели, низвергают его душу в Гадес – словом, поступают с ним как им заблагорассудится. Всякие особенные напасти, постигающие человека, служат выражением гнева богов. Десятилетнее странствование Одиссея и все его злоключения вызваны лишь мщением Посейдона за то, что герой ослепил его сына циклопа Полифема (Одиссея, I, 19 и далее):
Преисполнились жалостью боги
Все; Посейдон лишь единый упорствовал гнать Одиссея,
Богоподобного мужа, пока не достиг он отчизны.
Если разгневанного бога нельзя умилостивить жертвами, что легко может случиться, так как боги часто бывают непримиримы в своем гневе, преследуемому остается только один исход – искать помощи у какого-нибудь благоприятствующего ему божества. Так, Одиссей беспрестанно призывает Афину Палладу, которая ему действительно и помогает, насколько она может это делать, не вступая в открытую распрю со своим могущественным дядей Посейдоном (Одиссея, VI, 324 и далее):
«Дочь непорочная Зевса эгидодержавца, Паллада,
Ныне вонми ты молитве, тобою не внятой, когда я
Гибнул в волнах, сокрушенный земли колебателя гневом;
Дай мне найти и покров и приязнь у людей феакийских».
Так говорил он, моляся; и был он Палладой услышан;
Но перед ним не явилась богиня сама, опасаясь
Мощного дяди, который упорствовал гнать Одиссея,
Богоподобного мужа, пока не достиг он отчизны.
Словом, во всех тех случаях, когда халдей, вероятно, предположил бы вмешательство демона и попытался бы усмирить его путем заклинания, грек с упованием обращается к тому из божеств, которое ему внушает наибольшее доверие. Поэтому мы не можем и рассчитывать на то, чтобы у них существовало искусство заклинания.
Тем не менее у Гомера встречается немало мест, из которых видно, что греки верили в возможность волшебства, и притом не только в искусство прорицания – последнее и у халдеев не было связано с верой в демонов, – но и в оперативную магию, то есть в магические действия, могущие изменять ход вещей.
Во-первых, естественно, что боги беспрестанно совершают чудеса – это в самой их природе; если бы они не могли совершать действий, превосходящих силы и способности человека, то они не были бы богами. Но мы видим также, кроме того, что и низшие богоподобные существа: полубоги, нимфы и т. п. – одарены большим могуществом. Когда Менелай на Фаросе хочет поймать Протея, о котором буквально говорится следующее: «…морской проницательный старец, / Равный бессмертным Протей, египтянин, изведавший моря / Все глубины и царя Посейдона державе подвластный» (Одиссея, IV, 384 и далее), то это нелегко ему удается, как видно из его рассказа (Одиссея, IV, 454 и далее):
Кинувшись с криком на сонного, сильной рукою все вместе
Мы охватили его; но старик не забыл чародейства;
Вдруг он в свирепого с гривой огромного льва обратился,
После предстал нам драконом, пантерою, вепрем великим,
Быстротекучей водою и деревом густовершинным;
Мы, не робея, тем крепче его, тем упорней держали.
Всем известен также рассказ о Цирцее, превратившей товарищей Одиссея в свиней; но Цирцея – дочь богов и сама богиня. Мысль же о возможности для людей творить подобные чудеса, по-видимому, не приходила в голову древним грекам. Когда Одиссей возвращается на родину, Афина придает ему вид нищего для того, чтобы весть о его прибытии не распространилась слишком рано. В таком обличье видит его в первый раз его сын Телемах; когда же они встречаются во второй раз, Афина уже возвратила Одиссею его прежний мужественный вид, но Телемах все-таки не узнаёт его (Одиссея, XVI, 194 и далее):
«Нет, не отец Одиссей ты, но демон, своим чародейством
Очи мои ослепивший, чтоб после я горестней плакал;
Смертному мужу подобных чудес совершать невозможно
Собственным разумом: может лишь бог превращать во мгновенье
Волей своей старика в молодого и юношу в старца;
Был ты сначала старик, неопрятно одетый: теперь же
Вижу, что свой ты богам, беспредельного неба владыкам».
Здесь ясно выражено мнение, что человек сам не в состоянии изменять свой вид, и Гомер действительно нигде не рассказывает о таких превращениях, в которых не принимали бы участия боги. В общем, в песнях Гомера очень мало говорится о волшебстве – лишь там, где идет речь о чудодейственном применении растительных веществ.
Из таких мест особенно известно одно, на которое часто ссылаются как на доказательство того, что магия была в ходу у греков: это рассказ о том, как Елена привела в веселое настроение гостей за столом Менелая, когда они опечалились под влиянием воспоминаний о Трое (Одиссея, IV, 219 и далее):
Умная мысль пробудилась тогда в благородной Елене:
В чаши она круговые подлить вознамерилась соку
Гореусладного, миротворящего, сердцу забвенье
Бедствий дающего; тот, кто вина выпивал, с благотворным
Слитого соком, был весел весь день и не мог бы заплакать,
Если б и мать, и отца неожиданной смертью утратил.
Если б нечаянно брата лишился иль милого сына,
Вдруг пред очами его пораженного бранною медью.
Диева светлая дочь обладала тем соком чудесным;
Щедро в Египте ее Полидамна, супруга Фоона,
Им наделила; земля там богатообильная много
Злаков рождает – и добрых, целебных, и злых, ядовитых…
Не подлежит сомнению, что египтянам уже в древности был известен гашиш, смолистое вещество, добываемое из индийской конопли (Cannabis indica) и в наше время все еще широко употребляемое на Востоке как дурманящее средство. Гашиш – на некоторых людей, по крайней мере, – оказывает совершенно такое действие, какое описано у Гомера, и способ употребления этого сока Еленой также является вполне естественным и имеет также мало общего с волшебством, как если бы гости напились вина для того, чтобы позабыть свои огорчения. Однако в других местах мы действительно имеем дело с волшебством; о феакийских кораблях в Одиссее рассказывается следующее (Одиссея, VIII, 557 и далее):
Кормщик не правит в морях кораблем феакийским; руля мы,
Нужного каждому судну, на наших судах не имеем;
Сами они понимают своих корабельщиков мысли…
Подобное же представление находим мы у северных народов, которые признавали за некоторыми семействами особый дар, заключавшийся в том, что, когда они распускали паруса, сейчас же поднимался попутный ветер, направлявший их корабль, куда им хотелось.
Из многих мест Илиады явствует, что под Троей с греками были врачи, которые при врачевании ран поступали вполне рационально – обмывали их и прикладывали к ним целебные травы. Лишь в одном месте Одиссеи встречаемся мы с указанием на лечение посредством волшебства. Когда Одиссей на охоте был ранен вепрем, рассказывается (Одиссея, XIX, 457):
Относительно содержания магических песен или формул, а также того, как греки себе представляли их действие, мы ничего не знаем и можем делать только предположение. Злых духов они, вероятно, не заклинали уже только потому, что не верили в них, как мы это видели выше; да кроме того, если б они даже и верили в них, то, вероятно, не предположили бы их вмешательства при таком простом явлении, как рана, когда виновник этой раны, вепрь, лежал мертвый у их ног. С другой стороны, под словами «волшебная песнь», вероятно, нельзя также понимать простое обращение к богам, так как в таком смысле этот термин, наверное, не стали бы употреблять. Таким образом, остается заключить, что греки верили в непосредственное влияние произносимой мистической формулы на природу вещей, то есть признавали, что произносимое слово само по себе обладает способностью и свойством влиять на естественное течение событий. Это воззрение лежит, по-видимому, в основе древнегреческого волшебства; да и вообще на нем, должно быть, основывалась магия всех европейских народов в языческие времена. У северных народов, во всяком случае, можно подметить эту мысль, и есть основание предполагать, что она существовала и у других европейских народов, занимавшихся колдовством, но не веривших в демонов.
Вернемся, однако, к греческим врачам. Мы видели, что они даже при лечении ран прибегали к заклинаниям; естественно предположить, что то же делалось и при внутренних болезнях, правильное лечение которых требовало, конечно, гораздо более глубокого понимания дела, чем то, на какое способен первобытный народ. И мы действительно знаем, что собственно врачебное дело с древнейших времен было связано с храмами, главным образом с храмами Аполлона и Асклепия. Что там при этом происходило, неизвестно нам в точности, так как медицинское дело до Гиппократа (около 400 до н. э.) составляло тайну, хранившуюся в известных фамилиях жрецов; но и того немногого, что нам известно, достаточно, чтобы убедиться, что все лечение носило характер религиозной магии. Больные, желавшие быть принятыми в храм для лечения, должны были сначала поклясться в том, что строго будут соблюдать все предписания. Затем они должны были несколько дней поститься или по крайней мере придерживаться строгой диеты, причем употребление вина было почти совершенно воспрещено. После того жрецы водили их по храму и показывали им изображения и посвященные богам таблицы, служившие воспоминанием о чудесах, совершенных божественной милостью. При этом произносили молитвы и пели священные песни, которые больные должны были повторять вслед за жрецом. Пение часто сопровождалось музыкой. Затем совершали жертвоприношение богам; большей частью приносили в жертву барана, но иногда и других животных, преимущественно птиц. Чтобы достойным образом подготовить больных к получению откровения от бога, их обыкновенно заставляли омываться, затем намазывали их и возлагали на них руки. Они должны были вдыхать курения, приготовлявшиеся из различных трав, и ложились спать на освященных местах во внутренности храма. Во сне они получали откровение от бога, возвещавшего им смерть или исцеление и указывавшего средство для достижения последнего; на этих указаниях основывалось дальнейшее лечение. Некоторые писатели того времени сообщают, однако, что больные не всегда выздоравливали даже в тех случаях, когда выздоровление было обещано им от бога.
Если мы теперь обратимся к искусству прорицания у греков, то увидим, что оно опиралось у них на чисто религиозную основу. Грядущие события всегда возвещаются богами или непосредственно, или при помощи знаков, которые люди должны толковать. Непосредственные откровения давались в храмах через оракулов. Таких оракулов в Греции было несколько; наиболее известными и почитаемыми из них были оракул Аполлона в Дельфах, в Беотии, и оракул Зевса близ Додоны в Эпире. В обоих этих местах бог давал ответы на предлагаемые вопросы через посредство жриц; жрица Аполлона называлась Пифия, жрица Зевса – Пелиада. Но они не могли возвещать слова богов во всякое время и при обыкновенных условиях: чтобы воспринять откровение богов, необходима была особая подготовка, именно жрицы должны были быть приведены в известное состояние экстаза. Средством для этого в Дельфах служили пары, выходившие из расщелины в скале, над которой построен был храм. Пифия всходила на треножник, поставленный над расщелиной, и под влиянием паров, проникаясь внушением бога, прорицала его ответ. Последний обыкновенно был, однако, так неясен, что его должны были сначала истолковать жрецы.
В Додоне Пелиада пила воду из протекавшего там опьяняющего источника и благодаря этому становилась, подобно пифии, способной к восприятию сообщений богов. Метод в обоих случаях был один и тот же, только средства различны.
Известно, что многие из греческих оракулов пользовались такой славой, что не только греческие государства, но и иностранные цари обращались к ним за советом, когда имели в виду важные предприятия.
Помимо этих способов прорицания, связанных со служением при храмах, существовали еще и другие средства для определения будущих событий. Некоторые люди получали от богов в виде особой милости, а иногда и в виде наказания дар предрекать будущее. Такие прорицатели, не нуждавшиеся для открывания будущего ни в каких особенных приемах, неоднократно упоминаются у Гомера (Одиссея, X, 492; Илиада, VI, 75; XI, 329). Но и другие смертные, не обладавшие таким даром, могли предсказывать события, если только умели толковать знамения, посредством которых боги возвещали свою волю. К числу наиболее распространенных из таких знамений принадлежал, как и у халдеев, полет птиц – о нем не раз говорится у Гомера (Одиссея, I, 200; II, 158; Илиада, II, 858; X, 274; XII, 199). Чтобы осветить эту сторону греческой мантики, достаточно указать на то, как Одиссей и Диомед идут во мрак ночи высматривать знамение (Илиада, X, 274 и далее):
Доброе знаменье храбрым немедля послала Афина —
Цаплю на правой руке от дороги; они не видали
Птицы сквозь сумраки ночи, но слышали звонкие крики.
Птицей обрадован был Одиссей и взмолился Афине…8
Всегда считалось хорошим знаком, если птица летела справа налево, поэтому оба героя и воздали хвалу Афине. К числу явлений природы, служивших предзнаменованием, принадлежала молния, которую Зевс посылал возвещать и дурное, и хорошее. В Илиаде упоминается также в одном месте о кровавом дожде как о предвестии грозящего бедствия (XI, 63).
Афина с копьем и совой. Лекитос. 490–480 г. до н. э.
Наконец, греки прибегали еще к одному виду прорицания, запрещенному у халдеев, а именно к некромантии, то есть к заклинанию мертвых с целью узнать от них будущее. Это единственное магическое действие, которое Гомер описывает более или менее подробно; его совершает Одиссей, по совету Цирцеи приплывший через Океан к входу в Гадес (Одиссея, XI, 23 и далее):
Дав Перимеду держать с Еврилохом зверей, обреченных
В жертву, я меч обнажил медноострый и, им ископавши
Яму глубокую, в локоть один шириной и длиною,
Три совершил возлияния мертвым, мной призванным вместе:
Первое смесью медвяной, второе вином благовонным,
Третье водой и, мукою ячменною все пересыпав,
Дал обещанье безжизненно-веющим теням усопших:
В дом возвратяся, корову, тельцов не имевшую, в жертву
Им принести и в зажженный костер драгоценностей много
Бросить; Тиресия ж более прочих уважить, особо
Черного, лучшего в стаде барана ему посвятивши.
Дав обещанье такое и сделав воззвание к мертвым,
Сам я барана и овцу над ямой глубокой зарезал;
Черная кровь полилася в нее, и слетелись толпою
Души усопших, из темныя бездны Эреба поднявшись:
Души невест, малоопытных юношей, опытных старцев,
Дев молодых, о утрате недолгия жизни скорбящих,
Бранных мужей, медноострым копьем пораженных смертельно
В битве и брони, обрызганной кровью, еще не сложивших.
Все они, вылетев вместе бесчисленным роем из ямы,
Подняли крик несказанный; был схвачен я ужасом бледным.
Чтобы заставить их говорить, Одиссей дает им по очереди напиться крови, налитой в яму; кровь, как жизненный сок, на короткое время возвращает жизнь мертвецам.
Из других суеверных представлений, которые с уверенностью можно вывести из древнейших времен, укажем еще на «выбор дней», то есть на веру в счастливые и несчастные дни, о чем упоминается у Гесиода.
Греческая магия после персидских войн
Греки сохранили только что изложенные воззрения до эпохи персидских войн, то есть приблизительно до 500 года до н. э. Уже несколько ранее греческие философы в своем стремлении рационально объяснить происхождение и природу бытия начали колебать основы старой веры в богов. Размышление о природе и назначении души привело Пифагора и Эмпедокла к отрицанию верования в пребывание души в Гадесе; взамен этого они допускали странствование души, благодаря которому она постепенно становится совершеннее. Таким образом, в круг понятий греков проникло представление о духах и демонах; это представление скоро нашло себе опору в учении о демонах и в связанной с ним магии, с которыми греки познакомились после своего столкновения с персами. Особенно жители Фессалии, где персы сравнительно долго держались, приобрели себе с тех пор славу кудесников.
Фессалийские женщины могли при помощи особых мазей превращать людей в животных и в камни, а ночью они по воздуху отправлялись на любовные похождения. Вот где начало средневекового верования в путешествия ведьм. Богиня луны Геката, первоначально являвшаяся божеством благодетельным, ограждавшим от зла, постепенно превратилась в покровительницу ведьм и властительницу всего мира волшебства.
Геката. Из книги С. Малларме «Античные боги». 1880 г.
Об этой Гекате позднейшие греческие писатели передавали массу мифов и сказаний; между прочим они оставили нам полное описание обрядов и заклинаний, посредством которых призывавшие ее могли заставить ее появиться. Церемонии были якобы предписаны самой Гекатой; она говорит: «Сделайте статуи из гладко отполированного дерева сообразно с моими более подробными указаниями, которые я сейчас дам. Сделайте туловище этой статуи из корня дикой руты (Ruta graveolens) и украсьте его маленькими домовыми ящерицами; потом замесите мирру, стираксу и ладан вместе с этими животными и выставьте смесь на воздух при нарождающейся Луне. Произнесите затем ваше призывание в следующих словах: “Приди, подземная, земная и небесная Бомбо, богиня дорог и перекрестков, приносящая воздух, ходящая ночью, враждебная свету, благосклонная к ночи и сопутствующая ей, радующаяся лаю собак и пролитой крови, бродящая во мраке блуждающим огнем среди могил, жаждущая крови и наводящая ужас на мертвых. Горго, Мормо, луна из 1000 обликов, услышь благосклонно нашу жертву”. Вы должны употребить столько ящериц, сколько я принимаю различных видов; исполните все тщательно; сделайте мне жилище из опавших лавровых ветвей, и после того, как вы обратите горячие молитвы к моему изображению, я явлюсь вам во сне».
Спутницы Гекаты назывались эмпузами или ламиями; некоторые авторы изображают их как человеческие существа, как ведьм, сопровождающих богиню в ее ночных странствованиях и пользующихся, в свою очередь, случаем пуститься в любовные приключения. Другие представляют их себе в виде демонов, которые, правда, вступают в сношения с мужчинами, но лишь для того, чтобы высосать из них жизненные соки, служащие им для питания. Так как по отношению к такого рода фантастическим образам воображению был открыт неограниченный простор, не стесненный никакими определенными представлениями, то нас не должно удивлять большое разнообразие в описании их.
Ламия. Из книги Э. Топселла «История животных и змей». 1658 г.
Согласно показаниям Плиния, распространение магии в Греции ведет свое начало от некоего Остана, придворного предсказателя Ксеркса, сопровождавшего его во время похода в Грецию и написавшего обширное сочинение о магии; но особенно развилось колдовство лишь после того, как Александр Македонский завоевал Персию и Египет. Тогда не только многие греки были посвящены в тайные халдейские и египетские науки, но, с другой стороны, и в Грецию прибыли многие жители покоренных стран, так что в эпоху, последовавшую за войнами Александра Македонского, Греция положительно была переполнена персидскими и египетскими прорицателями, которых называли «халдеями, магами и математиками». Благодаря им греки познакомились с чужими религиями, боги которых носили варварские имена, а так как Гомер и Гесиод не оставили для этих богов места на Олимпе, то греки отнесли их к разряду демонов. Народ стал питать к этим толпам демонов страх, которого уже не внушали им старые олимпийские боги, постепенно лишившиеся всякого уважения вследствие своих чересчур человеческих, неоднократно воспетых слабостей. О новых богах не было известно таких позорящих рассказов – греки признали их и стали оказывать им чисто восточное почитание, выражавшееся в призываниях и заклинаниях на персидском, ассирийском и египетском языках, которых греки не понимали и которые они поэтому исказили, так что в конце концов заклинания эти превратились в совершенно бессмысленные формулы. Странствующие же чужеземные кудесники и прорицатели постоянно поддерживали веру в могущество своих богов и демонов.
Из различных древних свидетельств видно, что эти кудесники нисколько не стеснялись прибегать к фокусам и тому подобным обманам, чтобы упрочить свое влияние в народе. Особенно обычно было у них заклинаниями вызывать светящийся образ Гекаты. Для этого существовало несколько способов. Прежде всего нужна была совершенно темная комната; там кудесник заранее рисовал на стене асфальтом или каким-нибудь другим горючим веществом человекоподобную фигуру, и, когда лицо, обращавшееся к богине, заклинаниями и другими церемониями достаточно было подготовлено к ее появлению, кудесник подносил огонь к нарисованному изображению, которое сейчас же вспыхивало. Иногда же эти чародеи вместо того выпускали птицу, к ногам которой было привязано какое-нибудь легко воспламеняющееся вещество; перепуганная птица металась, конечно, по комнате, а не менее перепуганный посетитель падал ниц на землю, покрывал себе голову и призывал богиню.
Римляне
Относительно развития суеверия в Риме в древнейшую эпоху мы имеем лишь довольно скудные сведения; но, насколько можно судить, римляне во всем, что касалось существа дела, стояли на той же ступени, что и греки гомеровской эпохи. В древнеримской религии мы не находим настоящего учения о демонах; тем не менее римляне верили в привидения, в души злых людей, осужденные за свои грехи после смерти блуждать по земле. Кроме того, римские писатели упоминают также о strigae, то есть старухах или ведьмах, соответствующих греческим эмпузам или ламиям, летающих в образе птиц и пожирающих людей. Нельзя, однако, поручиться, действительно ли все эти представления римского происхождения и не заимствована ли, по крайней мере, идея их у греков, с колониями которых в Южной Италии римляне очень рано вступили в сношения.
Впрочем, не подлежит сомнению, что уже в древнейшие времена римлянам были известны некоторые магические приемы. О преемнике Ромула Нуме Помпилии рассказывают, что он занимался теургическим искусством, то есть различными действиями, при помощи которых он мог даже заставлять богов появляться в видимом образе. Его преемник Тулл Гостилий, по преданию, был поражен молнией за то, что при одном таком случае обманул богов. Римляне верили также, что при помощи магии можно переманить хлеб с чужого поля на свое, и древнейшие римские законы, Законы двенадцати таблиц (около 450 до н. э.), заключали в себе положительное воспрещение такого образа действий. Дальше этих немногих известий не простираются наши сведения касательно колдовства у римлян до того времени, когда они пришли в непосредственное или посредственное соприкосновение с народами Востока.
Несколько более осведомлены мы о том, что касается искусства прорицания, мантики, или гадания, у римлян. Это искусство у них, так же как и у греков, носило чисто религиозный характер: боги посредством особых знамений выражали свою волю, и людям оставалось лишь толковать эти знамения. Древнейшее учение авгуров, вероятно, исключительно опиралось у римлян на наблюдения за полетом птиц; на это знамение обращали внимание при всех важных общественных вопросах, а также во многих частных делах. Всякий образованный римлянин должен был уметь толковать полет птиц; но для государственных целей назначались особые чиновники, авгуры, которые во всяком деле должны были узнавать волю богов при помощи этого знамения. Слово авгур и означает именно птицегадатель. Авгур очерчивал своим жезлом (lituus) некоторое пространство и на этом пространстве после молитвы к богам ожидал от них знамения; последнее толковалось в утвердительном или отрицательном смысле, так что в нем видели прямой ответ богов на вопрос о том, следует или нет приводить в исполнение то или другое предприятие. Для этой цели могли, однако, служить не все птицы, и не всякому давались такие знамения. Голуби могли служить знамением только для царей, потому что эти птицы никогда не летают в одиночку, подобно тому, как цари никогда не выходят без свиты. У некоторых птиц, как, например, воронов, ворон, сов, петухов, знамением служил крик, у других, как, например, у орла и коршуна, – полет. Благоприятным считался у одних птиц полет справа налево, у других – слева направо.
Позднее, когда вера в старинные способы прорицания несколько ослабела, между тем как государство, в силу традиции, все-таки сохраняло должность авгуров, был изобретен новый прием, именно получать знамение посредством кормления кур. Для этой цели держали в клетке молодых кур, и когда нуждались в знамении, то выпускали их и наблюдали за тем, как они пожирали брошенный им корм. Если они жадно набрасывались на него, так что даже роняли часть из клюва, – это был отличный знак; если же они, напротив, не обращали внимания на корм, это толковалось как предвестие беды. Такой способ был, разумеется, очень удобен, так как легко можно было заранее обеспечить себе желанный знак, заставив кур голодать или, напротив, предварительно накормив их.
У своих ближайших соседей, этрусков, римляне уже в очень раннюю эпоху научились многим другим формам прорицания. Этруски были древним италийским племенем, происходившим, по свидетельству Геродота, из Лидии. И действительно, сходство между этрусскими и халдейскими произведениями искусств настолько велико, что не оставляет сомнения относительно близкого родства этих двух народов. С другой стороны, и между приемами этрусского и халдейского искусства прорицания наблюдается столь полное сходство, что его странно было бы объяснять делом случая. Почти все те виды мантики, на которые мы указали выше как на общеупотребительные у халдеев, существовали, по свидетельству древних авторов, и у этрусков. К числу различных отраслей мантики у этрусков, как и у халдеев, принадлежали: толкование чудесных событий, наблюдение за молнией, за внутренностями жертвенных животных, за полетом и криком птиц, за новорожденными уродами и т. п. Со всем этим вскоре познакомились и римляне. Сначала они приглашали этрусских гаруспиков, то есть исследователей внутренностей жертвенных животных; позднее же вошло в обыкновение посылать знатных юношей в Этрурию для обучения различным видам мантики. Но из этих видов получили, кажется, распространение в Риме, по крайней мере по отношению к государственным предприятиям, лишь наблюдения за внутренностями животных и за молнией.
Наконец, Римское государство обладало еще в высшей степени замечательным произведением из области магии, это были Сивиллины книги, к которым и обращались за советом в особенно трудных и критических случаях.
Как рассказывает предание, царю Тарквинию Гордому было предложено сначала купить девять таких книг; но он нашел цену их слишком высокой; тогда продавец сжег сначала три книги, потом еще три; наконец царь купил оставшиеся три за ту же цену, в какую были оценены все девять книг. Они были написаны греческим гекзаметром на пальмовых листьях. Их положили на хранение в храм Юпитера Капитолийского; и для толкования их была учреждена коллегия из пятнадцати человек, которые должны были сохранять в глубокой тайне содержание книг. Предполагают, что эти книги представляли собрание изречений греческих оракулов, изложенных таким образом, чтобы они могли годиться на все времена. Цицерон говорит по этому поводу: «Автор изложил их так искусно, что все происходящее можно считать предсказанным в них, так как в этих изречениях нет никаких указаний на определенных людей или определенную эпоху. Кроме того, он нарочно выражается так темно, что одни и те же стихи в различные эпохи могут быть отнесены к совершенно различным событиям. Строение стихов показывает, однако, что они написаны не сумасшедшим; в них виден скорее результат искусства и прилежания, чем плод внутреннего возбуждения и волнения». Это сочинение, к которому, как уже было сказано, обращались за советом в необычайных случаях, когда искусство авгуров и гадателей по внутренностям (гаруспиков) оказывалось недостаточным, погибло во время пожара около 400 года н. э.
Когда римляне расширили свое господство в Италии и вступили в соприкосновение с чужими народами, они, подобно грекам, переняли у них многие религиозные и суеверные представления. Благодаря этому римские воззрения скоро приблизились к описанным нами выше греческим.
Евреи
Говоря о народах, исповедовавших истинные религии – ветхозаветную еврейскую и христианскую, – необходимо строго различать отношения к волшебству самой религии от тех уклонений от нее в действительной жизни, которые обусловлены были невежеством, непониманием или прямым отступлением от предписаний религии.
Из всех народов древности ни один не был настолько чужд суеверию и вытекавшему из него колдовству, как народ еврейский. Еврейская религия, чистейший монотеизм, какой только когда-либо существовал, не признавала никаких духов, ни добрых, ни злых, которые могли бы иметь значение, помимо Иеговы, творца и промыслителя мира. Отсюда вовсе не следует, однако, чтобы народ еврейский совершенно не был знаком с магическими действиями. Мы видели выше, что колдовство, или оперативная магия, бывает двоякого происхождения. Подобно халдейской и имеющей с ней много общего египетской магии, оно может основываться на представлении о борьбе между богами и демонами, и тогда имеет целью заклинание последних при помощи известных формул, или же, подобно всей европейской магии, колдовство может вытекать из представления о воздействии, оказываемом на природу вещей произносимыми словами (или начертываемыми знаками). Хотя последняя форма совместима с чистым монотеизмом, так как она даже вовсе не предполагает веры в низшие духовные существа, однако с такого рода колдовством евреи никогда не приходили в соприкосновение, а сами они, понятно, не могли его изобрести.
Евреи были уже с древнейших времен знакомы с магией египтян и соседних с ними языческих народов, находившейся, разумеется, в тесной связи с религией и со множеством богов этих народов. Поэтому занятие волшебством было для евреев равносильно идолопоклонству и отпадению от Иеговы. В законе Моисея волшебство сопоставляется с идолопоклонством; то и другое строго воспрещено. Мы читаем в Пятой книге Моисеевой (Втор. 18:10–12): «Не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего».
Мы видим, что здесь всевозможные формы колдовства поставлены на одну ступень с обычаем заставлять своих сыновей и дочерей проходить через огонь; последнее же тождественно с идолопоклонством, как это явствует из Пятой книги Моисеевой (Втор. 12:31): «Не делай так Господу, Богу твоему, ибо все, чего гнушается Господь, что ненавидит Он, они делают богам своим: они и сыновей своих и дочерей своих сожигают на огне богам своим».
Идолопоклонство Соломона. Якобус Бёйс. XVIII в.
Итак, волшебство приравнивается к идолопоклонству; иначе и быть не могло, так как язычники, как мы это видели на халдеях, почти неизбежно должны были прийти к магии, и знакомое евреям волшебство предполагало веру во множество добрых и злых духов, то есть идолопоклонство. Таким образом, для евреев понятия «идолопоклонство» и «волшебство» должны были казаться равносильными. Поэтому за то и другое определяется по закону Моисея и одинаковое наказание – побиение камнями. Это постановление находим мы в Третьей книге Моисеевой (Лев. 20:1,2,27): «И сказал Господь Моисею, говоря: скажи сие сынам Израилевым: кто из сынов Израилевых и из пришельцев, живущих между Израильтянами, даст из детей своих Молоху, тот да будет предан смерти; народ земли да побьет его камнями». «Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волхвовать, да будут преданы смерти: камнями должно побить их, кровь их на них».
Так, мы видим, что в иудействе магия строго воспрещена, между тем как в язычестве она, естественно, вытекала из самой религии, в силу чего ею занимались и жрецы. По еврейской религии всякого рода магия была отпадением от истинного Бога. Таким образом, религия евреев не давала им ни малейшего повода самим изобретать магические действия. Они занимались колдовством лишь тогда, когда подпадали искушению подражать своим соседям-язычникам, а так как последние знали только египетскую или халдейскую магию, то евреи никогда не наталкивались на европейские виды магии, которые легче было примирить с чистым монотеизмом.
Всем хорошо известно, что многие еврейские цари, а с ними, вероятно, и весь народ часто преступали упомянутые пункты закона. Саул, правда, изгнал прорицательниц, однако меры его не были настолько строги, чтобы не удалось остаться по крайней мере одной из них, именно волшебнице Аэндорской, к которой он впоследствии сам обращался (1 Цар. 28:3–15). Многие из последующих царей были решительными идолопоклонниками: Ахаз приносил в жертву людей (2 Пар. 28:3), а о Манассии сказано (2 Пар. 33:6): «Он же проводил сыновей своих чрез огонь в долине сына Енномова, и гадал, и ворожил, и чародействовал, и учредил вызывателей мертвецов и волшебников; много делал он неугодного в очах Господа, к прогневлению Его».
Итак, колдовство не только было известно закону Моисея, строго воспрещавшему его; но евреи и на деле были знакомы с ним и прибегали к нему. Но их колдовство всегда заимствовано у чужестранцев, оно является нарушением закона, а не естественным следствием их религии.
В Египте еврейский народ жил изолированно, в отдельной области, вне сношений с египтянами, так что, вероятно, лишь немногие были посвящены в египетскую магию. Она хранилась в тайне египетскими жрецами и поэтому, естественно, оставалась неизвестной массе еврейского народа. Когда же евреи основались на собственной земле, одних сношений с соседними народами было достаточно, чтобы познакомить их с языческими религиями и суевериями; однако от занятия колдовством их еще удерживал закон.
В Вавилоне дело меняется. Здесь евреи жили между вавилонянами; из Книги Даниила мы знаем, что при дворе Навуходоносора воспитывались еврейские мальчики, а в Книге Ездры сказано, что в то время, когда евреи получили от Кира позволение вернуться на родину, они обладали большими сокровищами. Из этого видно, что они свободно жили среди господствующего народа, а так как древняя аккадская магия не составляла тайны какого-нибудь отдельного класса, но была известна всему народу, то всякий еврей имел возможность близко познакомиться с магическим искусством. В силу этого во время плена и по возвращении из него развивается у евреев философия и литература, поведшая к образованию сект, стремившихся примирить халдейскую демонологию с религией. Точкой опоры для нее служило следующее неправильно понятое место в Первой книге Моисеевой (Быт. 6:1–4):
«Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал. И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками; потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет. В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди».
Это место ошибочно толковали в том смысле, что под «сынами Божиими» надо понимать ангелов, которые смешались с людьми и поэтому пали и были отвергнуты Богом, таким образом, они стали демонами и породили демонов. Все это произошло с божественного соизволения по наущению дьявола, который благодаря этому сделался повелителем обширного царства демонов.
Таким-то способом некоторые еврейские секты пытались примирить языческую демонологию со своей религией, которой первоначально было совершенно чуждо учение о злых духах. С этих пор халдейская магия процветала у евреев во всех своих формах подобно тому, как она привилась и у других народов, приходивших с ней в соприкосновение. По-видимому, между евреями особенно было распространено искусство заклинания: греческие и римские писатели того времени часто называют еврейских заклинателей в числе кудесников и прорицателей, странствовавших по Римской империи.
Первые века христианства
Мы пришли теперь к тому моменту, когда христианство кладет начало великому перевороту во всех человеческих отношениях. К этому времени, как мы видели, весь цивилизованный мир, мир иудеев, греков, халдеев и египтян, был скован цепями суеверия и порабощен страхом перед демонами, которого не в состоянии были уничтожить греческие философские системы, старавшиеся лишь приискать для веры в демонов рациональные основания. Христианство избавило людей от этого страха перед злыми духами не тем, что оно отрицало существование демонов; напротив, оно признавало, что демоны существуют; но сама сущность христианского учения, вера во всемогущего Бога заставляла признавать всех низших духов бессильными по отношению к людям, искавшим помощи у единого истинного Бога. Власть ада была подорвана тем, что явилась сила, против которой не могли устоять демоны. Первые Отцы Церкви – Иустин Философ, Татиан, Ориген, Тертуллиан и другие – развивали учение о демонах, прямо вытекавшее из воззрений еврейской религии. Большая часть господствовавших в ней представлений о злых духах была усвоена христианством в неизмененном виде.
Между иудейскими богословами долго велись споры о том, являются ли языческие божества лишь фантастическими образами, то есть плодом человеческого измышления, или это действительные существа, демоны, которым люди поклоняются лишь по причине недостаточного познания истинного Бога; последний взгляд в конце концов одержал верх, и согласно с этим 5-й стих 96-го псалма получил в александрийском переводе Библии следующую редакцию: «Ибо все боги народов суть демоны, а Господь небеса сотворил». Имена чужих богов превратились, таким образом, для иудеев в имена демонов, из которых могущественнейшими считались Бел или Вельзевул (Вааl – Sebub) халдеев и их утренняя звезда Иштар (у римлян Люцифер). Вельзевула стали считать князем демонов, а Люцифера – главой возмутившихся ангелов, причем основывались на словах Исаии (Ис. 14:12): «Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы». Как видно из текста, слова «денница, сын зари» составляют здесь просто аллегорическое выражение, под которым надо понимать могущественный Вавилон, покоривший другие народы; однако это не помешало еврейским каббалистам толковать эти слова как название падшего ангела.
К этому взгляду примкнули и христианские Отцы Церкви. Лактанций, умерший в начале IV века, оставил следующее краткое и ясное изложение господствовавшей в его время веры в демонов:
«Все стремления демонов и нечистых духов направлены на то, чтобы уничтожить Царство Божие и погубить людей. С этой целью они при помощи кажущихся чудес и оракулов внушили людям безумную мысль, что они – демоны – боги. Так создали они язычество с его мифологией и культом. Они же положили начало магии, гаруспициям, некромантии, искусству авгуров и астрологии. Кроме того, они всевозможными другими способами готовят погибель людям; но христианину нечего их бояться, напротив, дьявол со своими демонами беспрестанно должен страшиться христиан, которые имеют власть не только изгонять их отовсюду, но и заставлять их называть свои имена и сознаваться, что они не боги, хотя им и поклоняются в храмах (как языческим богам)».
В таком же роде выражаются и другие Отцы Церкви, в том числе Аврелий Августин, мнения которого в течение нескольких столетий пользовались величайшим влиянием в христианской церкви.
Итак, мы видим, что христиане признавали существование магии, но считали ее дьявольским искусством. Поэтому христианская церковь решительно воспрещала колдовство, сколько ради зла, которое оно могло причинить, столько же ввиду того, что при этом нельзя было обойтись без идолопоклонства, без помощи демонов. Это неоднократно выражалось в постановлениях церковных соборов, например Эльвирского в 305 и 306 годах и Анкирского в 314 году.
Как же относилась в это время к таким вопросам наука? Единственная наука, о которой тут может идти речь, – это философия, так как естественные науки были в то время еще настолько малоразвиты, что не могли иметь никакого решающего значения в такого рода проблемах. Правда, естественные науки сделали большие успехи под покровительством Птолемеев в Александрийском мусейоне, где занимались врачебной наукой, прикладной математикой (астрономия, математическая оптика) и химией в форме алхимии; но все эти науки находились еще в младенческом состоянии и не могли содействовать разрешению вопросов о демонах и колдовстве. Философы, напротив, старались разрешить этот вопрос и пришли к такому же результату, как и Отцы Церкви, что было весьма естественно, так как и многие из Отцов Церкви, как, например, Климент Александрийский, Ориген и Афанасий, были выдающимися философами; языческие же философы основывали свои положения на учении Пифагора и Платона.
Платон сделал решительный шаг, отвергнув многочисленных богов древней греческой религии и признав их чисто фантастическими образами. Взамен их он предположил Творца мира, Строителя, от которого мир получил свое начало и который всем управляет и руководит. Это воззрение удержалось, хотя и с некоторыми изменениями, в позднейших философских школах; но наибольшего развития философский монотеизм впервые достиг лишь в учении Филона Александрийского, жившего во времена Христа. Филон был еврей и внес в греческую философию возвышенное представление об Иегове. По его учению, Бог настолько выше всего конечного, что ему невозможно приписывать свойства, присущие земным существам: «Мы можем только сказать, что Бог есть, но что Он такое?»
Затем, так как со стороны столь возвышенного Божества нельзя себе представить непосредственного вмешательства в мир, то должны существовать посредники между Богом и миром, ангелы и демоны, исполняющие божественные повеления. Эта идея получила дальнейшее развитие в так называемой неоплатонической школе, самыми выдающимися представителями которой были Плотин, Порфирий и Ямвлих. В особенности последний привел учение об ангелах и демонах в законченную систему, установив целый ряд степеней для богов и демонов, подчиняющихся высшему Божеству. Можно подумать, что эта система заимствована им у халдеев: подобно им, он признает 12 высших богов и 72 низших; затем следуют ангелы, демоны и герои. Это учение снова дало прочную опору мантике и искусству заклинания, и вряд ли можно сказать, что философы были свободнее от страха перед демонами, чем необразованные язычники. Так, например, неоплатоники предписывали своим ученикам множество разных обрядов, как то: очищение, воздержание от мясной пищи, безбрачие и т. п. В соблюдении этих обрядов они видели условие нравственной жизни, а также средство для избавления от преследований демонов, так как путем подавления своих земных потребностей они надеялись усвоить себе высшую, божественную природу.
Религия и наука, христианство и философия сходились, следовательно, в том, что признавали реальное существование демонов и придавали действительное значение волшебству, производимому при их помощи. Отцы Церкви утверждали, что демоны с божественного соизволения имеют власть вредить людям, особенно побуждать их к отпадению от истинной веры. Без сомнения, они верили также, что христианину нечего бояться демонов, но сам факт веры не предохранял от преследований злых духов, напротив, еще в большей степени подвергал им, так как гибель христианской души должна была доставлять демонам величайшую радость и быть им особенно выгодной; ведь благодаря этому усиливалось их собственное царство и ослаблялось царство Божие. Поэтому христианину беспрестанно грозили преследования демонов, и для борьбы с ними ему необходимо было могущественное оружие. Такое оружие, не магическое, а действительное, должна была доставить верным церковь.
Уже Ориген (в начале III в.) высказал, что божественным словам свойственна чудесная сила. Особенное значение в этом смысле придавал он началу Первой книги Моисея, многим местам в Евангелии от Иоанна, семи словам, сказанным со креста, молитве «Отче наш» и т. д. Но самое сильное действие оказывает на нечистую силу произнесение имени Иисуса Христа.
«Пусть тот, кто хочет убедиться в этом, – пишет Афанасий, – совершит крестное знамение или произнесет имя Иисуса среди бесовского наваждения, оракульского обмана и магических чудес, и он увидит, что немедленно демоны обратятся в бегство, оракул замолчит и все чудеса магии и колдовства прекратятся».
Подобно крестному знамению, могущественным предохранительным средством, имеющим силу прекращать всякие бесчинства демонов, служит также окропление освященной, или святой, водой.
К сожалению, вера в божественную помощь часто неправильно понималась как отрицание естественной помощи, что привело к печальным результатам в области врачебного искусства. Между тем как со времени Гиппократа встречались настоящие врачи, объяснявшие болезненное состояние человека естественным расстройством организма и поэтому употреблявшие против него естественные средства, теперь постепенно установился взгляд, что всякая болезнь есть дело злого духа – взгляд, представлявший, таким образом, возвращение к точке зрения халдеев.
При таких обстоятельствах никакая действительная медицина была невозможна; считалось даже греховным прибегать к ней за помощью. Уже из одного примера это будет достаточно ясно.
Епископ Григорий Турский (538/539–593/594) написал книгу о чудесах святого Мартина. В ней он рассказывает, что, описавши 99 чудес, он остановился на сотом номере и оглянулся кругом, как вдруг почувствовал сильную боль в левой стороне головы, так что не мог более работать. 24 часа терпел он эту боль; но так как ему не делалось лучше, то он пошел в соборную церковь к гробнице святого, помолился там и прикоснулся к больному месту гробничной занавесью; в то же мгновение он почувствовал облегчение. Спустя три дня боли опять возобновились; то же средство помогло опять. Через некоторое время он пустил себе кровь, и злой дух внушил ему мысль, что головная боль произошла только от лишней крови и что от такого кровопускания она может пройти. Но как только он это подумал, так прежняя боль возобновилась с еще большей силой. В раскаянии он снова пошел в церковь, помолился о прощении ему его грешных мыслей, и прикосновением занавеси на этот раз был исцелен окончательно. Рассказ свой Григорий заключает следующими словами: «Каждый человек может из этого происшествия вывести поучение, что не следует прибегать к земным средствам тому, кто раз уже имел счастье испытать врачевание небесными средствами».
Древние способы гадания тоже вошли в употребление с применением к ним христианских форм. Один из очень употребительных способов состоял в том, что, закрыв глаза, открывали Библию и клали палец на открывшуюся страницу. Найденный таким образом текст должен был служить указанием того, что надо делать. Высшие церковные власти предостерегали, однако, против употребления такого способа в неважных житейских делах.
Норманны и Финны
Отношение норманнов к другим народам
Наши сведения о религиозных и суеверных представлениях норманнов имеют, можно сказать, исключительным своим источником Эдды и исландские саги. Последние, несомненно, были написаны уже после введения в Исландии христианства, именно в XII и последующих столетиях; поэтому можно было ожидать, что составитель их часто будет вводить свои личные христианские взгляды в круг языческих понятий, выражаемых сагами. Однако, по-видимому, это имело место лишь в очень незначительной степени. Характерные для христианства взгляды проявляются в сагах лишь крайне редко и то лишь в тех случаях, когда речь идет о событиях, произошедших после введения христианства.
Так, например, существует большая разница между временем до и после введения христианства во взглядах на то, насколько позволительно употреблять искусство волшебства. Если дело идет о событиях, предшествующих христианству, то употребление рун и чародейных заговоров никому не ставится в вину даже в том случае, если они применяются с целью сделать зло. Но всего лишь полвека спустя Энгаль, убийца Греттира Сильного, был объявлен альтингом (народным собранием) лишенным мира за то, что он одолел Греттира посредством волшебства; и в этом случае было установлено, что всякий, кто будет употреблять такие запрещенные способы, должен считаться «лишенным мира». Таким образом, в этом месте автор высказал большую верность преданию, тогда как ему как христианину очень легко было отнестись с порицанием ко всякому языческому волшебству, в чем бы оно ни проявлялось. Поэтому мы можем быть достаточно уверенными, что и в других местах саги дают нам вообще правильное изображение отношений, существовавших в языческие времена.
Часто поднимался вопрос о том, где было первоначальное отечество тех религиозных и суеверных представлений, которые нашли свое выражение в сагах, возникли ли они на севере или же были заимствованы от других народов и только получили у норманнов свое дальнейшее развитие. Мы, однако, не можем распространяться здесь по этому поводу, так как у нас речь идет только об изображении обстоятельств, бывших на севере, и то уже в такое время, когда там распространилось христианство и северные страны начали воспринимать южноевропейскую культуру. Развитие древнего учения о тех суеверных представлениях, которые мы находим в сагах, произошло, разумеется, гораздо раньше этого времени; происхождение их теряется во мраке первобытных времен, и мы не будем заниматься связанными с ним вопросами. В то же время совершенно ясно, что мы не можем рассчитывать на то, что в столь поздних произведениях, каковы саги, мы найдем лишь самые первобытные представления. Норманны ходили по разным местам не только в качестве викингов, но и как мирные купцы, и многие из них подолгу жили верингами9 в культурных государствах того времени. Поэтому нельзя сомневаться, что многие из представлений, выступающих в сагах, вовсе не северного происхождения, но были заимствованы с разных сторон. Некоторые из них, несомненно, взяты у финнов; этот народ по всему северу славился своей магией; самые могучие и страшные волшебники и волшебницы, о которых говорится в сагах, почти всегда финны. Это обстоятельство имеет тем больший интерес, что финны во многих отношениях стоят в близком родстве с древнехалдейскими народами; в особенности их религия, демонология и магия, как мы увидим ниже, приближаются к халдейской. Таким образом, северные страны уже в очень раннюю эпоху подвергались влиянию халдейской магии. Тем не менее, сколько я могу судить, магия саг гораздо более похожа на греческую магию Гомерова времени, от которой она, однако, отделена приблизительно на два тысячелетия, чем на современные с ней остатки халдейской магии в Южной Европе.
Локи, Один и Хёнир. Из исландского манускрипта XVIII в.
Сходство магии саг с магией гомеровского эпоса обнаруживается в трех различных пунктах: 1) ни саги, ни Гомер не знают собственно демонов; 2) оперативная магия, волшебство и там, и здесь основываются на непосредственном воздействии слова (а на севере также и письменных знаков) на природу вещей и не имеют ничего общего с заклинанием злых духов; 3) искусство предсказания основывается и у Гомера, и в сагах на толковании предзнаменований, посредством которых боги или духи-хранители предупреждают людей о грядущих явлениях, и вовсе не имеет научно-астрологического отпечатка халдейской мантики. Это сходство, очевидно, имеет чрезвычайно важное значение, так как благодаря ему мы можем пользоваться важнейшими данными саг, чтобы набросать картину собственно европейской магии, которая во многих пунктах существенно отличается от восточной, халдейской и египетской.
Теперь мы ближе рассмотрим то, что находим в Эддах и сагах.
Представления норманнов о духах
Кроме собственно богов, асов, саги упоминают еще множество низших духов, веттиров и фюльгья10. Они были духами-хранителями всей страны, области или отдельных лиц. У всякого был свой дух-хранитель, который, как думали, иногда показывался другим людям во сне; такое явление всегда предвещало в будущем какие-нибудь события. В саге об Одде Стреле рассказывается, как один из его родственников видел во сне огромного белого медведя, который кружил около острова, к которому они пристали; было решено, что белый медведь – дух-хранитель Одда Стрелы.
Такие рассказы о сновидениях встречаются часто; один из наиболее интересных, к которому мы еще возвратимся впоследствии, находится в «Саге о Гуннлауге Змеином Языке». Торстейн, сын могущественного вождя Эгиля, сына Скаллагрима, рассказывает гостившему у него приятелю Барту следующий сон: «Снилось мне, что я был дома на Борге; я сидел перед дверью и смотрел вверх на дома; на коньке я увидел чудного лебедя, который, как мне казалось, принадлежал мне и который мне очень нравился. Вдруг со скалы спустился большой орел, сел рядом с лебедем и начал ласкаться к нему; и лебедю нравилось это, как мне казалось; я рассмотрел орла, он был черноглаз и имел железные когти и, как мне казалось, был молодец-птица. После этого я заметил второго, летевшего с юга; он спустился на Борг, сел на крышу к лебедю и хотел также его приласкать; это был тоже большой орел. Но сейчас же, как грезилось мне, первый орел замахнулся своим крылом на второго, и они дрались долго и яростно, и я видел, как оба они истекали кровью; наконец оба они свалились с дома, каждый на свою сторону, и оба были мертвы; лебедь остался один и был очень опечален. Затем прилетел с запада сокол, сел рядом с лебедем и очень дружески обходился с ним; потом оба они улетели в том направлении, откуда прилетел сокол; тогда я проснулся. Этот сон большого значения не имеет и указывает лишь на ветры, что дуют из тех стран, откуда прилетели орлы». Однако Барт заметил: «Мое мнение другое: эти птицы должны быть духами-хранителями великих мужей». Затем он объяснил, что, по его мнению, должен означать этот сон (см. ниже).
Далее, норманны представляли себе, что веттиров и фюльгья можно испугать головами с раскрытым ртом. Разумеется, разогнать таким образом духов-хранителей страны почиталось за большое несчастье. На первом альтинге (то есть на первом заседании законодательного и судебного собрания) в 928 году был издан закон, чтобы всякий, кто причаливал где-либо к берегу, если на его форштевне находилось изображение головы с раскрытым ртом, должен был, прежде чем высадиться, снять это изображение. Поэтому не было ничего хуже того кощунства и глубже той обиды, какую можно было нанести человеку, обратив на него «кол зависти», то есть воткнув в землю кол с лошадиной головой и раскрытым ртом, обращенной на его двор.
Как надо при этом поступать, говорится во многих сагах (например, в «Саге о людях из Озерной долины» и в «Саге об Эгиле, сыне Скаллагрима») и особенно подробно в том месте, где Эгиль, сын Скаллагрима, направляет «кол ненависти» против конунга Эйрика Кровавой Секиры и его супруги Гуннхильд; когда все было готово, Эгиль высадился на острове, взял в руки орешниковую жердь и поднялся на скалистый мыс, обращенный к материку. Здесь насадил на жердь лошадиную голову и произнес заклятье: «Я воздвигаю здесь эту жердь и посылаю проклятие конунгу Эйрику и его жене Гуннхильд. – Он повернул лошадиный череп в сторону материка: – Я посылаю проклятие духам, которые населяют эту страну, чтобы они все блуждали без дороги и не нашли себе покоя, пока они не изгонят конунга Эйрика и Гуннхильд из Норвегии» [2]. И он воткнул кол в расщелину скалы и вырезал на нем руны, заключавшие в себе это заклинание.
В числе «злых существ» норманны различали много видов; однако никого из них не принимали за демонов в собственном смысле, которые ищут людей, чтобы принести им вред. Это, по-видимому, не совсем настоящие духи; в битве с ними человек может победить их, даже убить. Это относится ко всяким привидениям, великанам, троллям и призракам. Борьба великанов с асами достаточно известна из Эдд; в сагах они почти не играют никакой роли; только о некоторых замечательных персонажах, таких как Старкад, в сагах рассказывается, что они принадлежали к роду великанов; однако хотя они и были больше и сильнее обыкновенных людей, но все-таки были смертны; они могли пасть от меча.
То же самое относится к троллям, которые часто фигурируют в сагах, но лишь в наиболее фантастических, например в «Саге об Одде Стреле». Эти тролли, или великаны, как они иногда называются, живут в своей собственной стране, лежащей к северу, и не смешиваются с людьми; лишь в исключительных случаях, как, например, в «Саге о Греттире», они называются обитателями пещер в пустынных местностях Исландии. Но они, собственно, не духи; так, например, вполне ясно говорится, как Греттир в своей битве с троллем распорол последнему живот; внутренности его выпали и были унесены вниз горным потоком, так что тот, кто ожидал Греттира внизу, думал, что он убит. Достойно также внимания, что все эти тролли и великаны постоянно изображаются в то же время и чародеями11. Но волшебство есть такая сила, которая больше, чем та, какой они обладают. Поэтому троллей нелегко было победить без волшебства; Одд Стрела мог ослепить великаншу Гнейп только при помощи стрел Гусира, то есть стрел, зачарованных конунгом Гусиром, которые сами собой возвращались на тетиву. Выходцы с того света и призраки играют в сагах весьма важную роль; самые разные мотивы заставляют человека делаться привидением. Если разделить привидения по поводам их появления, то по меньшей мере можно насчитать пять таких классов, а весьма вероятно, и больше. Некоторые показываются только потому, что их наследники мучают их каким-либо способом, но как только это прекращается, так привидения тотчас же исчезают. Так, например, в «Саге о людях из Лососьей долины» говорится:
«Однажды ночью молодой Хердис привиделся сон, будто к ней явилась женщина. Она была в шерстяном плаще, а вокруг головы у нее был платок, и женщина на вид не показалась ей красивой. Та произнесла следующие слова:
– Скажи своей бабушке, что мне очень не по нраву, когда она все ночи лежит распростертая надо мной и проливает такие жгучие капли, что я от них сгораю. И это я говорю тебе потому, что ты нравишься мне несколько больше, хотя и в тебе есть что-то странное. Все же я бы примирилась с тобой, если бы только нашла покой от Гудрун.
Тут Хердис проснулась и рассказала Гудрун свой сон. Гудрун сочла это хорошим предзнаменованием.
На другое утро после этого Гудрун велела поднять доски, которые покрывали пол церкви, там, где она привыкла стоять на коленях во время молитвы. Она велела разрыть там землю. Там были найдены кости, они были черные и страшные. Там нашли также нагрудное украшение и большой колдовской жезл. Из этого заключили, что там была погребена какая-то колдунья. Эти кости унесли прочь, в такое место, где всего меньше бывали люди» [3].
В других случаях привидения показываются как предзнаменования, чтобы объявить живущему какое-нибудь печальное событие: его кончину или нечто подобное. Когда Торкель, муж Гудрун, утонул со своими воинами, Гудрун, ничего о том не знавшая, вечером пошла по обыкновению в церковь. Там показалось ей, что Торкель и другие воины стоят перед церковью; она могла видеть, как вода стекала с их платья. Она не говорила с ними, но вошла в церковь и оставалась там, сколько ей хотелось, потом вернулась домой, думая, что Торкель пришел туда со своими воинами; но когда она вошла, то там никого не было. Тогда она стала размышлять обо всем этом явлении. Только на следующий день Гудрун узнала, что они утонули.
О подобном случае, где покойники являются к оставшимся после них, рассказывается также и в «Саге о Торфинне Карлсефни».
Показываются еще и такие покойники, кто не успел при жизни исполнить свой особый долг, например выполнить последнюю волю умершего. Они не знают покоя, пока не заставят живущих, посылая на них разные несчастья, выполнить то, что не успели сделать сами.
Замечательный рассказ в этом роде мы находим в «Саге о людях с Песчаного берега». Она интересна еще и описанием того, как прогоняют пришельцев с того света; поэтому мы рассмотрим ее несколько подробнее.
Торгунна, богатая женщина с Южных островов, долго жила на хуторе на Вещей реке у бонда Тородда. Она захворала и умерла, поделив перед смертью все свое имущество. Между прочим, она велела сжечь свою постель вместе с пологом. Однако этого не сделали, так как ее постель была очень дорогая. Тогда начали происходить страшные явления: люди из этого дома один за другим сходили с ума и умирали; кроме того, появилась болезнь, от которой тоже многие умерли; но с каждым умершим нечистая сила становилась все злее, ибо все умершие делались привидениями. Из тридцати человек, живших в доме, умерло восемнадцать, и наконец дело дошло до того, что оставшиеся в живых должны были покинуть те комнаты, где призраки умерших каждый день являлись у огня. Сын Тородда Кьяртан отправился к своему дяде Снорри Годи12 за советом, что делать с такими чудесами. Годи посоветовал сжечь постель Торгунны и устроить у дверей суд над всеми восставшими мертвецами. Кроме того, он послал вместе с ним одного священника, который должен был совершить там богослужение. Кьяртан и священник взяли с собой много людей и вечером прибыли на Вещую реку к тому времени, когда зажигался огонь.
Далее в саге говорится: «Хозяйка Турид захворала той же болезнью, от которой померли другие. Кьяртан тотчас же вошел и увидел, что Тородд, как и раньше, сидит уже у огня вместе с другими призраками. Он взял постель Торгунны, подошел к огню, взял уголь, вышел с ним и сжег всю постель Торгунны. После этого Кьяртан вызвал на суд Торира Деревянная Нога (одного из являвшихся мертвецов), а Торд Киса вызвал бонда Тородда за то, что они являлись в дом без разрешения и приносили вред здоровью и жизни людей. Все, кто сидел у огня, были привлечены к суду. Затем был назначен суд у дверей, и дело разбиралось совершенно так, как на тингах; были опрошены свидетели и оглашен приговор. Когда приговор суда против Торира Деревянная Нога был оглашен, тот поднялся и сказал: “Я сидел, пока мог сидеть здесь”. Затем он вышел через другую дверь, где не заседал суд. Затем был оглашен приговор пастуху, и как только он выслушал его, то встал и сказал: “Я должен удалиться, хотя это должно было бы случиться раньше”. Когда Торгрима Колдовская Щека услыхала свой приговор, она встала и сказала: “Я оставалась здесь, пока могла”. Так поступали с каждым по очереди, и когда они выслушивали свой приговор, то вставали, говорили что-нибудь и удалялись, заявляя, что делают это с недовольством. Наконец очередь дошла до бонда Тородда; он поднялся и сказал: “Теперь здесь уж нет больше покоя, пустите же нас, мы все улетим” – и с этими словами вышел вон. После этого Кьяртан вошел туда со всеми людьми: священник пронес святую воду и мощи по всему дому и потом совершил мессу со всею торжественностью. С тех пор исчезли на Вещей реке всякие привидения».
Этот рассказ особенно интересен тем, что выходцы с того света подчиняются законам живых людей; они уступают, если того требует закон, но уступают неохотно, так как им было хорошо у огня; таким образом, они во всех отношениях родственны людям; не подлежит никакому сомнению, что изгнание призраков посредством суда у дверей есть обычай чисто языческий. В саге даже прямо говорится, что «язычество лишь немного сократилось, хотя люди крестились и по имени сделались христианами». Решительный совет дает языческий жрец Снорри, а священник, очевидно, не играет никакой роли до тех пор, пока не прогнали призраков. На этом основании весьма вероятно, что здесь мы наблюдаем начало тех особенных ритуалов, которые потом практиковались у христиан против полевых мышей, майских жуков и тому подобной нечисти.
Призраки, о которых мы до сих пор говорили, могут считаться добрыми, так как они являлись не за тем, чтобы приносить людям несчастье, однако в числе привидений были также и злые существа. Некоторые из них блуждали свободно, а некоторые были прикреплены к месту. Первые – души злых людей, которые не могут найти себе покоя в могиле, но постоянно возвращаются из нее, чтобы причинять новые неприятности людям. Вторые – души скупых, которые взяли с собой в могилу свое богатство и стерегут, чтобы никто не похитил его. Оба рода призраков схожи с первыми своей удивительной живучестью: их можно убить еще один раз, но после этого необходимо принимать особые меры, чтобы сделать их безвредными навсегда.
Рассказы об этом часто встречаются в сагах. Так как победоносные битвы с призраками требовали мужества, силы и крепости, то подобные битвы служили украшением жизни величайших и сильнейших героев. Особенно такими подвигами богата «Сага о Греттире», так как он считался одним из храбрейших людей, когда-либо живших в Исландии. Чтобы лучше обрисовать это суеверие, мы возьмем один пример из этой саги.
На Торхаллевом дворе завелась нечистая сила, действие которой распространялось преимущественно на скот. Торхалль искал такого пастуха, который мог бы прогнать ее; наконец он нашел такого человека, Глама, который брался покончить с призраком. Глам рисуется коренастым, дюжим парнем, чрезвычайно видным собой, с большими голубыми глазами и серыми, как у волка, волосами. Крестьянин обрадовался, найдя его, но другим он не понравился. Он никогда не ходил в церковь, никогда не пел и не верил в Бога; он был нелюдим и строптив, и все возненавидели его. В ночь под Рождество он оставался на улице, а наутро нашли его труп, причем ясно было видно, что между Гламом и призраком происходила жаркая битва; но Глам, должно быть, остался победителем, ибо прежний призрак никогда уж более не возвращался. Но дело приняло теперь еще худший оборот, так как Глам сам сделался привидением и стал вредить не только скоту, но и людям. «Кто видел его, лишался чувств, а другие же совершенно теряли рассудок». Он начал даже разрушать дворы, ломать дома и вообще приносил много вреда. Как только узнал о том Греттир, то отправился в Торхаллев двор, чтобы вступить в битву с привидением. Глам явился ночью как раз в ту комнату, где спал Греттир, и схватил его; между ними завязалась ужасная борьба. «Балки вылетели, и все рушилось, что только попадалось им на пути». Наконец развалился весь дом, и они продолжали бой на улице; Греттир упал на Глама. Когда Глам упал, то облака закрыли луну, и он в упор взглянул на Греттира. Греттир сам говорил потом, что это был единственный взгляд, который вселил в него страх: он сразу почувствовал упадок сил, сколько от утомления, столько и оттого, что видел, как страшно вращал Глам своими глазами. Греттир не мог даже извлечь меч и находился как бы между небом и преисподней. Но злоба Глама была гораздо больше, чем у других призраков, и он заговорил: «Тебе, Греттир, стоило больших трудов встретиться со мной, не удивляйся же, если от меня достанется тебе небольшая польза… До сих пор ты стяжал себе славу своими подвигами, но отныне ты найдешь в них только беспокойство и смертельное поражение; самое большее, что ты совершишь, принесет тебе несчастье. Ты не найдешь себе покоя и будешь жить в одиночестве; я кладу на тебя проклятие, и пусть эти мои глаза всегда стоят перед тобой; пусть будет тебе невыносимо оставаться наедине, и это приведет тебя к смерти». Как только призрак проговорил это, к Греттиру снова вернулись его силы, он выхватил меч, отсек ему голову и приложил ее к его задней части. Затем сжег все тело Глама, собрал золу в кожаный мешок и зарыл ее вдали от лугов и дорог.
Чтобы действительно убить привидение, необходимо, как рассказывается здесь, отсечь ему голову, приложить к задней части тела и затем сжечь весь труп. Точно так же поступали и с драугами13, с которыми смельчаки вступали в бой, чтобы захватить сокровища из могильных склепов. Так, например, в «Саге о Хромунде, сыне Грипа» описывается бой с драугом Траином – бой, очень сходный с боем Греттира и Глама и окончившийся тем, что Хромунд отсек призраку голову и сжег его труп.
Мы рассмотрели теперь по крайней мере важнейшие группы сверхъестественных существ, в которых верили языческие норманны. За исключением фюльгья, бывших, по-видимому, настоящими духами, все остальные существа отличаются от людей только своей крепостью и большим волшебным искусством. Их можно было победить оружием; они повинуются законам; их власть простирается, следовательно, ненамного дальше, чем власть обыкновенных людей. Если сравнить описание троллей, великанов и привидений в сагах с описанием демонов у халдеев, то ясно видна разница между теми и другими, даже если и приписать живости восточной фантазии большую часть страшного характера халдейских демонов.
Образы северных привидений никак нельзя признать за демонов; они являются человеку только в исключительных случаях, и их можно быстро прогнать тем или другим способом. Магические действия, употребляемые для их изгнания, как мы уже видели, очень немногочисленны. Ниже мы между прочим увидим, что норманны знали множество магических операций и применяли их на практике при самых разных случаях в жизни; но это волшебство не состоит ни в какой связи с призраками. Так как они не были демонами, то есть первопричиной всего злого, то магия норманнов и не имела своей задачей заклинание демонов. Теперь же мы исследуем, какую цель преследовала северная магия и в каком виде норманны представляли себе действие этой магии.
Руны и волшебные заклинания
Норманны знали четыре различных метода волшебства: руны, то есть вырезанные волшебные знаки; волшебные заговоры, то есть песни или волшебные формулы, которые словесно произносились; волшебные напитки и тому подобные магические составы; и наконец, самый сильный и страшный, но менее всего одобряемый способ: сейд – магическое действие, состоящее из волшебных песен, вероятно, в соединении с другими, неизвестными нам операциями. Самыми распространенными и наиболее употребительными методами были два первых; прежде всего рассмотрим, как пользовались ими волшебники.
Руны и волшебные заклинания (на севере называемые гальдрами) изобретены Одином. В «Речах Высокого» (Hávamál, из Старшей Эдды) говорится:
Руны найдешь
и постигнешь знаки,
сильнейшие знаки,
крепчайшие знаки,
Хрофт их окрасил,
а создали боги
и Один их вырезал14.
Для чего следовало пользоваться этими рунами, объясняется в другом месте Эдды, в «Речи Сигрдривы», где Сигрдрива учит Сигурда применять их на практике:
Руны победы,
коль ты к ней стремишься, —
вырежи их
на меча рукояти
и дважды пометь
именем Тюра!
Руны пива
познай, чтоб обман
тебе не был страшен!
Нанеси их на рог,
на руке начертай,
руну Науд – на ногте.
Рог освяти,
опасайся коварства,
лук брось во влагу;
тогда знаю твердо,
что зельем волшебным
тебя не напоят.
Повивальные руны
познай, если хочешь
быть в помощь при родах!
На ладонь нанеси их,
запястья сжимай,
к дисам взывая.
Руны прибоя
познай, чтоб спасать
корабли плывущие!
Руны те начертай
на носу, на руле
и выжги на веслах, —
пусть грозен прибой
и черны валы, —
невредимым причалишь.
Целебные руны
для врачевания
ты должен познать;
на стволе, что ветви
клонит к востоку,
вырежи их.
Познай руны речи,
если не хочешь,
чтоб мстили тебе!
Их слагают,
их составляют,
их сплетают
на тинге таком,
где люди должны
творить правосудье.
Познай руны мысли,
если мудрейшим
хочешь ты стать!
Таким образом, в жизни почти не было таких обстоятельств, когда бы нельзя было помочь самому себе или другим, прибегнув к такого рода волшебству. То же самое относится и к волшебным формулам, происходящим также от Одина. Из подробного описания их в «Речах Высокого» я избираю наиболее интересные и понятные стихи:
Заклинанья я знаю —
не знает никто их,
даже конунгов жены;
помощь – такое
первому имя —
помогает в печалях,
в заботах и горестях.
Знаю второе —
оно врачеванью
пользу приносит.
Знаю и третье —
оно защитит
в битве с врагами,
клинки их туплю,
их мечи и дубины
в бою бесполезны.
Четвертое знаю, —
коль свяжут мне члены
оковами крепкими,
так я спою,
что мигом спадут
узы с запястий
и с ног кандалы.
<…>
Знаю седьмое, —
коль дом загорится
с людьми на скамьях,
тотчас я пламя
могу погасить,
запев заклинанье.
<…>
Знаю девятое, —
если ладья
борется с бурей,
вихрям улечься
и волнам утихнуть
пошлю повеленье.
Знаю десятое, —
если замечу,
что ведьмы взлетели,
сделаю так,
что не вернуть им
душ своих старых,
обличий оставленных.
<…>
Шестнадцатым я
дух шевельну
девы достойной,
коль дева мила,
овладею душой,
покорю ее помыслы.
Из всего этого мы видим, что именно достигается путем этих волшебных знаков и изречений. Теперь мы рассмотрим, что известно из саг относительно их практического применения. К сожалению, мы не можем узнать многого. В сагах довольно часто идет речь о волшебстве, но очень редко о том, как оно совершалось, и еще реже встречаются точные указания на отдельные подробности. Тем не менее в нашем распоряжении имеется достаточно указаний, чтобы составить себе некоторое представление об этом.
Рунический амулет
По отдельности руны применялись редко. В «Саге о Торстейне, сыне Викинга» рассказывается, как дочь конунга была вынуждена изменить свое решение благодаря тому, что в нужную минуту ей на колени бросили кусок дерева с написанными на нем рунами. Но о самой надписи ничего не говорится. Не больше мы узнаем и из «Саги об Эгиле, сыне Скаллагрима», где неоднократно говорится о применении рун. Во время своих странствований Эгиль зашел к одному бонду, у которого была больна дочь. Против болезни были применены руны; сын одного из соседей вырезал их, но после этого больной сделалось еще хуже. Эгиль осмотрел ее постель и нашел китовый ус с рунами, которые он прочел. Он соскоблил их, сжег стружки и вырезал новые руны, которые и положил больной под подушку. Тогда она очнулась как бы ото сна и сказала, что теперь ей лучше, хотя она и чувствует еще упадок сил. Эгиль сказал, что раньше были вырезаны ложные руны, которые и послужили причиной ее болезни. Таким образом, было крайне рискованно заниматься этим делом человеку, не умеющему применять это искусство на пользу другим.
Между прочим, весьма вероятно, что волшебные руны были те же обыкновенные, но применялись в крайне запутанных и искаженных формах. В «Саге о Волсунгах» говорится об одном волшебном напитке.
Много на роге рун было разных,
Червленых, начерченных, трудных для чтения:
Рыба степи длинная с родины Хаддингов,
Жито несжатое, жилы оленьи [4].
Часто руны употреблялись в связи с волшебными заговорами. В «Саге об Эгиле, сыне Скаллагрима» имеется указание, дающее по этому поводу очень хорошее объяснение. Во время пира у Барда, на котором присутствовали конунг Эйрик и его супруга Гуннхильд, Гуннхильд и Бард намешали в напиток разного зелья и приказали подать рог Эгилю.
Эгиль взял нож и воткнул себе в ладонь. Потом он принял рог, вырезал на нем руны и окрасил их своей кровью. Он сказал:
Руны на роге режу,
Кровь их моя окрасит.
Рунами каждое слово
Врезано будет крепко.
Брагу девы веселой
Выпью, коль захочу я,
Только на пользу ль будет
Брага, что Бард мне налил?
Рог разлетелся на куски, а напиток пролился на солому [5].
Этот рассказ замечателен тем, что дает более подробное описание. Эгиль вырезает руны и затем говорит, что в то же время надо произнести над рогом некоторые «слова». Следовательно, одни руны не могут произвести желаемого действия. Однако, по-видимому, волшебные слова не произносятся: как только он кончает свою речь, так тотчас совершается то, чего он ожидал. Напиток оказывается отравленным, в доказательство чему рог разбивается. Почему же это не случилось прежде, когда были вырезаны руны, если волшебная формула, которая еще только ожидалась, оказалась излишней? Весь рассказ кажется довольно бессмысленным, если не признавать самих слов Эгиля за волшебную формулу. И мне кажется, что для этого нет никаких препятствий; последние строки стихотворения являются фактически косвенным обращением к напитку с требованием выказать свой истинный состав. В таком практическом воздействии на мертвую природу, к которой обращаются как к живому существу, и состоят заклинания. Можно возразить, что в этих словах не содержится никакой волшебной силы; но на это можно заметить, что волшебная сила этого заклинания, во всяком случае, так же велика, как и в чисто повествовательных изображениях демонов и болезней у халдеев; а между тем эти описания употреблялись на деле в качестве волшебных заклинаний.
В одном отрывке из «Саги о Кетиле Лососе» почти совершенно ясно говорится, что волшебные заклинания норманнов действительно состояли из таких обращений к безжизненным предметам в поэтической форме. Кетиль был вызван на поединок Фрамаром, конунгом викингов, получившим от самого Одина такой дар, что никакая сталь не могла его уязвить. Меч, служивший Кетилю, назывался Драгвендиль. В саге говорится следующее:
«Первый удар был за вызванным. Кетиль ударил Фрамара в плечо, но он при ударе стоял спокойно; меч не ранил его, однако он покачнулся от мощного удара. Кетиль ударил Фрамара по другому плечу, но меч опять не ранил его. Тогда Кетиль запел:
Ах ты, ленивый Драгвендиль! Нашел ты на теле
Злой заговор и не можешь его укусить.
Думал ли я, чтоб твое острие понапрасну рубило
По ядовитым плечам, словно Один тебя затупил.
И далее он пел:
Что ж ты, Драгвендиль! Каким ты сделался сонным!
Я все рублю, а ты все лениво кусаешь.
Иль ты не хочешь уж драться? Раньше ты не боялся
Звона мечей, когда мы с великанами бились.
Запел и Фрамар:
У старика затряслась борода; меч ему изменяет.
Сталь он на битву зовет, а, девичий отец, сам он трусит.
Если б и меч был остер, чтобы ранить могучих героев,
Храбрость нужна, а ее-то ему не хватает.
А Кетиль пел:
Нет, не дразни ты меня! Не ленивому трусу
Было меня вызывать на смертельную битву.
Ну же, Драгвендиль, руби или вовсе разбейся!
Нам неудача, но не до трех же раз будет несчастье.
И продолжал петь:
Девы отец не отчаялся, – лишь излечился б Драгвендиль,
Да я наверное знаю: три раза он не изменит.
Тогда он перевернул в руке меч другим лезвием книзу. Фрамар спокойно стоял, когда меч ударил его по плечу и остановился только на бедре, отсекши одну сторону тела. Так умер Фрамар».
Едва ли нужны еще более ясные указания, что Кетиль своей песней побуждает свой меч рубить, и Фрамар прямо говорит о Кетиле, что он возбуждает свою сталь к битве. Так как его обращение к мечу на самом деле принесло желаемый результат и он ранил заколдованного Фрамара, то песню Кетиля надо признать за настоящее волшебное заклинание, иначе весь рассказ был бы совершенно непонятен. После этого кажется несомненным, что волшебные заклинания, гальдры, не состояли из строго определенных формул, что это были скорее поэтические воззвания к безжизненным предметам, обусловленные данным положением вещей. Даже и в тех случаях, когда мы имеем дело с волшебными заклинаниями, носившими характер установленных формул, и тогда эти заклинания обращаются к самим вещам. Во всяком случае, в них нет и намека на то, чтобы они были заклинаниями духов. В «Саге о Ньяле» имеется такое заклинание.
Сван у Медвежьего фьорда хочет защитить одного человека от его врагов, которые ищут его. С этой целью он выходит вместе с ним, становится перед домом, накрывает голову козьей шкурой и говорит: «Да будет туман, страх и великие чудеса для всех тех, кто ищет тебя!» Вслед за этим сделался такой густой туман и такая тьма, что враги заблудились и должны были отказаться от исполнения своих замыслов.
Особый интерес представляют два древнегерманских, так называемых мерзебургских заклинания, относящиеся к IX веку, так как они совершенно не носят на себе отпечатка воззваний или заклинаний, хотя и называют по имени многих богов. Первое употреблялось для освобождения пленника от оков:
Сели сначала кругом девы битвы,
Одни вяжут оковы, другие отводят врага,
Иные ломают на голенях у … оковы;
Сбрось оковы, уходи от врага!
Второе, очевидно, относилось к исцелению лошади, сломавшей себе ногу:
Фол и Водан пошли в лес;
Там у бальдрова коня была сломана нога,
Заговорила ее Синтгунт и сестра ее Сунна,
Заговорила ее Фрейя и сестра ее Фолла,
Заговорил ее Водан, так, как он это умеет.
На сломанную кость, на кровь, на члены, —
С костью кость, с кровью кровь,
С членом член склейтесь, как прежде.
Прямое приказание, которым оканчиваются обе эти формулы, не оставляет уже никаких сомнений в том, что руны и заклинания адресовались не духам, а природе самих вещей.
Дальнейшее доказательство этого можно видеть в том, что на севере не было разделения черной и белой магии. Волшебство было хорошо, если оно было направлено на пользу, и дурно, если его целью было принести вред; но не существует указания на то, чтобы какая-нибудь форма волшебства сама по себе считалась хорошей или дурной. Но такое разделение должно было появиться, коль скоро предполагалось бы, что один вид волшебства приводится в действие с помощью добрых духов или богов, другой же – с помощью демонов. Всякое волшебство одинаково законно, и употребление его не лишает человека уважения, если только он им не пользуется с мошеннической целью. Да и в этом случае не средство, а только результат считается позорным. А так как, следовательно, вообще не существует магии, которая сама по себе была бы хороша и дурна, то едва ли можно допустить, чтобы магическая сила основывалась на заклинании духов. Отсюда объясняется, почему норманны не боялись волшебства. Хотя Кетиль знал, что Фрамар был неуязвим, однако он спокойно шел на него. Это можно было бы объяснить тем, что и сам Кетиль не был несведущ в деле волшебства; но подобные вещи часто рассказываются и в таких случаях, когда речь идет о людях, совершенно незнакомых с волшебством. В «Саге о людях из Озерной долины» Ингимунд и его сыновья одолевают множество чародеев своей мудростью, а в «Саге о Хромунде, сыне Грипа» рассказывается, как волшебство может быть побеждено мужеством. Все это было бы немыслимо, если бы волшебники были в союзе с духами более сильными, чем человек, так как эти духи могли бы их защитить. Напротив, все это становится совершенно понятным, если магия состоит только в воздействии слова на вещь, так как в таком случае всякое новое положение вещей требует и нового волшебства. Если человек, сведущий в волшебстве, ожидает нападения с мечом, то он делает его тупым; но если противник отбивается другим мечом или дубиной, то волшебник погибает, если у него нет времени, чтобы принять меры и против нового оружия. А это, судя по рассказам саг, удается ему редко. Таким образом, изложенный здесь взгляд на сущность волшебства, по-видимому, вполне согласуется с действительностью.
Магические операции и сейд
Кроме рун и волшебных заговоров у норманнов были еще и другие магические операции и сейд (заклятие). О волшебных кушаньях и напитках говорится в «Саге о Волсунгах». Готторм собирался убить Сигурда кушаньем, состоящим из смеси не особенно привлекательной:
Они зажарили рыбу древесную15, взяли падаль червя,
Готторму несколько золота дали,
Положили в пиво волчьего мяса
И много других заколдованных вещей.
Также Гудрун забывает свои заботы и печали после убийства Сигурда, выпив напиток, приготовленный по следующему рецепту:
Много вредных вещей было всыпано в пиво:
Листья деревьев, жженые желуди бука,
И потроха разварные, и сажа печная, а также
Печень свиная, что ненависть так утоляет.
Одна удивительная магическая операция передана в рассказе о Кормаке. Этого великого скальда и его возлюбленную Стейнгерд разъединял сейд, так что они не могли вступить в брак. Стейнгерд вышла замуж за Торвальда Медника; это послужило причиной разлада между Кормаком и Торвальдом, а также братом последнего Торвардом. Оно кончилось тем, что Кормак и Торвард вызвали друг друга на поединок. И вот Кормаку рассказали, что едва ли поединок будет вполне честный, так как Торвард будет действовать волшебными средствами, а следовательно, чтобы не быть побежденным, и Кормаку придется сделать то же. Поэтому он отправился к колдунье Тордис, которая обещала помочь ему и оставила его ночевать. Далее в саге рассказывается: «Когда он проснулся, то заметил, что что-то ощупью двигается около его изголовья. Он спросил: кто это? Тогда посетитель направился к двери; Кормак последовал за ним и увидел, что это была Тордис; она пришла к тому месту, где они должны были сойтись на поединок; под плащом она держала гуся. Кормак спросил, что это значит. Она бросила гуся и сказала: “Отчего ты не можешь быть спокойным?” Тогда Кормак опять лег, но внимательно наблюдал за ней; она приходила три раза, и он каждый раз наблюдал за ее действиями. Когда Кормак вышел в третий раз, она заколола двух гусей, собрала кровь в чашку; затем она схватила и третьего гуся и хотела заколоть его. Тут Кормак спросил: “Что это ты делаешь, матушка?” – “Кажется, – ответила она, – что невозможно помочь тебе; я могла бы теперь уничтожить то волшебство, которое лежит на тебе и на Стейнгерд, и вы могли бы бороться с ним, если б я заколола этого третьего гуся так, чтобы никто об этом не знал”. Но Кормак сказал, что не верит этому искусству». Однако сомнительно, чтобы эти слова Кормака заслуживали доверия, если припомнить, зачем он пришел к колдунье. Тем не менее весь рассказ интересен тем, что показывает нам вполне мистическую магическую операцию, в которой было бы трудно найти какой-либо смысл.
Рунический камень Эггья. 600–700 г. н. э.
© Arild Finne Nybo/mediebruket.no
Четвертый род волшебства, сейд, был сильнейшим из всех. В чем он состоял, неизвестно; для его исполнения требовалось пение, сейдовый жезл, который держала в руке женщина, делавшая сейд, и сейдовые подмостки, на которых она стояла. Сейдом преимущественно занимались женщины, так как при нем обнаруживалась, как полагали, «гнусная слабость», почему мужчины считали это дело для себя неприличным. Из этого можно заключить, что сейд был связан с разными операциями и церемониями. Это видно уже из того, что приготовления к нему начинались обыкновенно с вечера, между тем как сейдовые подмостки возводились только на другой день.
Посредством сейда достигались сильнейшие действия, вызывалась буря и творились всякие другие бедствия. «Сага о людях из Лососьей долины» рассказывает, как Кари, сын Хрута, был умерщвлен пением, которое было направлено именно на него. С сейдом также было связано так называемое «блуждание двойника»: сейдовая женщина могла, оставаясь телесно на подмостках, уходить в другом виде, часто в виде животного, в отдаленные места и узнавать о том, что там делается. Если во время такого блуждания двойник был ранен или убит, то это тотчас же обнаруживалось на оставшемся теле. В «Саге о Фритьофе Смелом» говорится, как две такие женщины-оборотня мгновенно упали мертвыми с подмостков, когда Фритьоф убил их двойников. Поэтому представления о ведьмах и полетах ведьм были известны также и на севере еще в эпоху язычества. Если же они творили слишком много зла, то к ним применяли те же самые меры, которые предписываются законом Моисея: их побивали камнями.
Искусство гадания
Искусство гадания было у норманнов столь же разнообразно, как и волшебство. Относительно некоторых из этих способов легко доказать, что они находились в связи с богослужением, и, следовательно, это была некоторого рода религиозная мантика; другие же были более или менее независимы от религии. Так, в сагах часто говорится о жертвоприношениях; в «Саге о людях с Песчаного берега» рассказывается, что Торольв Бородач с Мостра устроил большое жертвоприношение, чтобы узнать будущее у Тора. Смысл здесь, очевидно, в том, что Торольв приносил жертву Тору и узнавал свою судьбу, вероятно, по внутренностям жертвенных животных. Известно, что переселенцы, желавшие поселиться в чужих странах, бросали за борт своих вырезанных из дерева богов и оставались там, где последние приставали к берегу. Этот способ, очевидно, был испытанием воли богов, следовательно, носил религиозный характер.
В других случаях более сомнительно, насколько далеко понималось содействие богов. В рассказе о Кормаке говорится, как можно узнать при выборе места для нового жилья, будет ли оно счастливо. Если обмер после нескольких раз оказывался сходным, то это значило, что хозяину будет хорошо жить; если же выходило короче, то нечего было ждать добра; его судьба определялась, таким образом, по обмеру. Для норманнов, геометрические знания которых были, конечно, невелики, было нелегким делом вымерить прямоугольную площадь так верно, чтобы обе диагонали четырехугольника были приблизительно равны. Надо было несколько раз измерять стороны и диагонали; при этом если обмер сразу оказывался верен, то в этом видели признак того, что хозяин вообще счастлив, коль скоро ему посчастливилось в столь трудном деле; отсюда заключали и о его будущем счастье.
Некоторые люди имели природное дарование предсказывать грядущие события, они назывались ясновидцами. В рассказе о Кормаке упоминается об одной ясновидящей, которая наперед ощупывала тех, кто шел на битву; если ей «не попадалось на пути больших узлов», то все должно было обойтись благополучно. Весьма важную роль играло толкование снов. Едва ли есть хоть одна сага, где бы не говорилось много раз о снах и их значениях. Всякий мужчина и всякая женщина могли объяснить сны, но о некоторых говорится, что они понимали это дело особенно хорошо; так, например, в «Саге о людях из Лососьей долины» Гест, сын Оддлейва, описывается как «великий и мудрый предводитель, ясновидящий по многим частям». Отсюда мы узнаём, что толкование снов делалось не на основании определенных правил, и, следовательно, не имело никакого научного характера, но было делом мимолетного вдохновения. Это очевидно также и из того, что видевший сон редко бывает доволен его объяснением, но заявляет, что, конечно, может быть найдено еще лучшее объяснение. Такие заявления были бы невозможны, если бы при толковании снов держались каких-либо точных правил. Достаточно привести один пример.
В начале этого раздела рассказан сон Торстейна, сына Эгиля, об орлах и лебеде. Теперь выслушаем объяснение этого сна Бартом: «Эти птицы, вероятно, суть духи-хранители великих мужей; твоя жена забеременеет и родит прелестную девочку, которую оба вы будете очень любить. За эту дочь будут свататься хорошие женихи из тех мест, откуда прилетели орлы; они воспылают к ней сильной страстью, будут биться из-за нее и оба лишатся жизни. После этого явится третий искатель ее руки; он прибудет оттуда, откуда прилетел сокол, и женится на ней. Вот я объяснил тебе сон так, как выходит на мой взгляд». Торстейн возразил: «Это дурное и недружеское объяснение моего сна, и я тебе прямо скажу, что ты совсем не умеешь толковать сны». Таким образом, можно объяснить сон более или менее дружески, и, если кто его толкует не так, как хотелось бы видевшему, тот, значит, не понимает этого искусства.
Наконец, у норманнов были также женщины, посвятившие себя предсказанию будущего, они назывались вёльвами. В Исландии они встречались, кажется, очень редко, но в Норвегии были многочисленны, равно как и в Гренландии, куда они, вероятно, явились непосредственно из Норвегии. В «Саге о Торфинне Карлсефни», которая относится именно к Гренландии, имеется подробное описание действий такой вёльвы.
Эта вёльва звалась Торбьёрг; зимой она ходила по пирам; ее приглашали к себе все те, кто хотел узнать свою судьбу или что случится в этом году. В этом не было ничего особенного, так как все вёльвы старались попадать на пиры. Торбьёрг была приглашена на пир к Торкелю, одному очень уважаемому человеку, и она явилась. «На ней был голубой плащ, завязывающийся спереди лентами, усыпанный донизу каменьями; на шее были надеты стеклянные бусы, на голове – черная смушковая шапочка, подбитая белым кошачьим мехом; в руке она держала посох с медным набалдашником и усаженный камнями; она была подпоясана поясом, на котором висела сумка с трутом и другими снарядами для добывания огня; рядом висел кожаный мешок, в котором она хранила волшебные снадобья для производства своего искусства; на ногах были меховые башмаки из телячьей кожи с длинными ремнями, на концах которых насажены были оловянные пуговицы; на руках у нее были теплые перчатки из кошачьего меха. Как только она вошла, все сочли своим долгом уважительно приветствовать ее; она принимала каждый привет, глядя по тому, как он ей нравился». Ее хорошо угостили, и тогда Торкель спросил, может ли она сказать что-либо о том, о чем все так хотели бы узнать. Она возразила, что могла бы сказать только в том случае, если останется здесь ночевать.
В течение следующего дня были сделаны все приготовления, необходимые, по ее мнению, для выполнения ее колдовства. Она просила позвать ей нескольких женщин, знавших волшебный заговор; он назывался вардлок. Никто не знал его; но, поискавши по деревне, зашли к Гудрид; она сказала: «Я не знаю чародейства, и я не ворожея; но моя приемная мать научила меня в Исландии песне, которую она называла вардлок». – «Ты счастлива, что ты так мудра», – сказал Торкель. «Это дело, как я полагаю, не принесет пользы, – отвечала Гудрид, – так как я христианка». Торбьёрг возразила: «Быть может, ты без вреда помогла бы в этом деле людям; я обращаюсь к Торкелю, чтобы получить то, что мне необходимо». Торкель просил Гудрид; наконец она обещала сделать то, чего он желает. Женщины образовали круг около подмостков, где сидела Торбьёрг, а Гудрид так дивно запела заклинание, что каждый из присутствующих думал, что едва ли когда-нибудь приходилось ему слышать такой прекрасный голос. Волшебница поблагодарила ее за это пение и сказала, что пришли многие из духов, которые отдалились от нее и не хотели ей повиноваться; они думали, что было бы приятно послушать, как прекрасно поется заклинание. «Теперь я ясно вижу много вещей, которые до сих пор были скрыты для меня и для многих других».
В этом описании интересны различные пункты. Вёльва прибегает к чарам, чтобы иметь возможность ворожить, но эти чары требуют особого «слова» или заговора под названием «вардлок», которого сама вёльва, по-видимому, не знает. Но и заговор этот не заключает в себе всех необходимых для чар операций, иначе сама вёльва, не знающая его, была бы никому не нужна. Кроме того, мы узнаем, что Торбьёрг носит с собой кожаную сумку с волшебными средствами, то есть такой же «знахарский мешок», как у дикарей. Далее, она не может ничего предсказать ранее следующего дня, так что ей необходима ночь для ее операции. Наконец, упоминается, что она получает свои сведения от духов. Трудно сказать, каковы эти духи. Так как действие происходит в христианскую эпоху, то не исключено, что здесь есть темные следы христианской демонологии16, но всего вероятнее, что эта вера в духов финского происхождения. Большинство вёльв были финками; а те, которые не были финками, были у финнов в учении. Финская же магия, как мы сейчас увидим, по большей части была заклинанием духов.
Магия финнов
Наши сведения о суевериях и чародействе финнов в языческие времена почерпнуты из большой героической поэмы «Калевала», которая хотя собрана и записана только в нашем веке, но носит на себе такой отпечаток язычества, что ее песни, без сомнения, сохранились в своей чистоте, невзирая на устную передачу их из рода в род в течение нескольких веков. Религиозные и суеверные представления, с которыми мы встречаемся здесь, во многих пунктах обнаруживают свое родство с древнехалдейскими представлениями, но стоят на значительно высшей ступени развития: основная халдейская мысль развита здесь так широко, что сила финского чародейства становится совершенно неограниченной. Наиболее важные магические операции состоят в заклинании духов, и при этом не только злых, но и добрых; даже само высшее божество Укко, или Юмала, не стоит выше власти заклинателя, так как Укко должен немедленно исполнить желание чародея. Все представляется живым, за всем скрывается дух, к которому обращаются с заклинаниями. Если человек страдает от холода, то духов холода заклинают именем Пану, духа огня; наоборот, если обжегся кто-нибудь, то Пану заклинают именем духов холода.
Такого рода рецепт от ожогов находится в 48-й руне «Калевалы» (стихи 301–372). Здесь приведен следующий отрывок:
Ты огонь, созданье божье,
Пану, ты, огонь, сын Солнца!
Чем разгневан ты так сильно,
Что мои обжег ты щеки,
Что ты бедра опалил мне
И бока обжег ужасно?
Как смогу утишить пламя,
У огня ослабить силу,
Сделаю огонь бессильным,
Пламя сделаю безвредным,
Чтоб меня не жгло сильнее,
Чтоб страдания утихли?
Приходи из Турьи, дочка,
Из Лапландии, девица!
В лед и иней ты обута,
В замороженном ты платье,
Носишь ледяной котел ты
С ледяной холодной ложкой.
Окропи водой холодной,
Набросай побольше льдинок
На места, где есть ожоги,
Где мне бед огонь наделал17.
Таким образом, в длинных стихах огонь заклинается всеми духами холода. В конце говорится:
Так кователь Илмаринен
Пламя грозное утишил,
У огня он отнял силу.
И кузнец стал вновь здоровым,
Получил обратно крепость,
Исцелившись от ожогов.
Не только второстепенные боги, такие как холод и огонь, подчинялись заклинаниям, но даже и сам Укко немедленно исполняет все, чего только хочет чародей.
Когда «веселому Лемминкяйнену» преграждает путь огненный поток, протекающий по раскаленным каменным плитам, он поет:
«Укко, ты мой бог всевышний,
Дорогой отец небесный!
Ты от севера дай тучу,
Дай от запада другую,
Третью ты пошли с востока,
Также с северо-востока
И ударь ты их краями,
Пустоту меж них наполни;
Пусть пойдет здесь снег саженный,
Вышиной с копье героя
На горящие каменья,
На пылающие глыбы».
Укко, этот бог всевышний,
Укко, тот отец небесный,
Дал от севера тут тучу,
Дал от запада другую,
Третью тучу дал с востока,
Также с северо-востока,
Их ударил друг о друга,
Пустоту меж них наполнил,
Посылает снег с дубину,
В вышину копья снег сеет
На горящие каменья,
На пылающие глыбы:
Озерцо из снега вышло,
А на нем бушуют волны.
При своих заклинаниях финны часто принимаются за дело весьма основательно. Не ограничиваясь, подобно халдеям, одним описанием демонов, они обыкновенно объясняют все их происхождение; благодаря этому такие заклинания становятся очень растянутыми. Кто из читателей желает познакомиться с ними, может сам найти их в «Калевале», но мы слишком далеко зашли бы, если бы привели из них хотя бы небольшие выдержки.
Саамский шаман. О. Г. фон Лоде. 1767 г.
Для финского чародея возможно нечто большее, чем простое заклинание духов; его слова имеют настоящую творческую силу, на что указывает множество отдельных мест; но и одного такого примера будет достаточно.
Когда Лемминкяйнен прибыл в Похьёлу и был принят там негостеприимно, он попросил себе пива за плату. В песне говорится:
Тут хозяин Сариолы
Разбесился, стал свирепым,
Обозлился, рассердился,
Колдовством прудочек сделал
На полу пред самым Кауко.
Говорит слова такие:
«Вот река, пей сколько хочешь,
Похлебай воды из пруда».
Мало думал Лемминкяйнен,
Говорит слова такие:
«Не теленок я у бабы,
Я совсем не бык хвостатый,
Чтобы пить речную воду,
Чтоб лакать ее из лужи».
Сам он начал чародейство,
Приступил к волшебным песням:
На полу быка он сделал,
С золотыми бык рогами;
Бык тот выхлебал всю лужу,
Без остатка выпил воду.
Наверное, можно сказать, что такое творчество превосходит все, что было доступно другим народам. В сравнении с такой творческой силой многочисленные волшебные превращения, происходящие в «Калевале», кажутся сущими пустяками.
Когда Лемминкяйнену понадобилось несколько овец, он следующим образом приступил к делу:
Тут в карман рукою лезет,
Ищет быстро в том мешочке,
Вынимает шерсть овечью,
Быстро трет ее в комочки,
Трет обеими руками,
Растирает между пальцев.
Только раз он в руки дует,
И овец из рук пускает,
Стадо целое ягняток.
Средние века до начала процессов о ведьмах
Как ни велико было влияние христианства на ход мысли Средних веков, тем не менее оно, конечно, не могло сразу преобразовать общество и уничтожить результаты тысячелетнего развития. Только постепенно проникали в сознание народов основные идеи религии, которые вели за собой перемены в существующих социальных отношениях. Многие из древних понятий, нравов и обычаев (все, что до некоторой степени совместимо было с христианством) остались нетронутыми и получили новое христианское обоснование. Выше мы уже видели, как католическая церковь относилась к суевериям того времени и для борьбы с демонами указывала средства, основанные на христианских воззрениях. Нравы и обычаи, допускавшие себе оправдание по основным положениям христианства, были сохранены и приспособлены к различным обстоятельствам. Так, сохранились старые судебные обычаи, получившие благодаря новому толкованию известный религиозный отпечаток. Таким образом возникли так называемые суды Божии, или ордалии.
Одним из самых распространенных, а потому и наиболее известных обычаев было испытание железом; это, без сомнения, древнеязыческий обычай, так как о нем упоминается уже в трагедиях Софокла. В Средние века он применялся почти повсеместно для самооправдания от тяжкого обвинения, как, например, в ведовстве.
Беккер так описывает этот обычай в своем знаменитом сочинении «Заколдованный мир»: «Священник в полном облачении кладет на находящиеся на алтаре пылающие уголья железный болт, несколько раз перед тем окропленный святой водой, затем поет песнь, которую пели три отрока в огненной печи, дает обвиняемому в рот просфору, заклинает его и молится, чтобы Бог открыл или его вину, если раскаленное железо, вложенное в его руку, сожжет его, или же его невинность, если он останется невредим. Обвиняемый должен сделать девять шагов с железным болтом в руке, затем священник завязывает опаленную руку и запечатывает узел. Три дня спустя осматривали руку, которая должна была быть здорова и без всяких повреждений. В противном случае обвиняемый считался уличенным в своей вине».
Таким образом, здесь рассчитывали на непосредственное вмешательство самого Бога в пользу невинного. Та же самая мысль положена была в основание и других ордалий. Как известно, в языческое время у воинственных народов Северной Европы поединок был обычным средством для решения спора. Право сильнейшего было неоспоримо: тот, кто убивал своего противника, признавался правым. Этой формы решения некоторых споров в эпоху рыцарства придерживалось все благородное сословие, только несколько иначе мотивируя этот обычай, а именно исходя из того положения, что Бог дарует победу и слабому, если он прав.
Две ведьмы. Из книги Мартина Лефрана «Поборник дам». 1451 г.
Третьей формой суда Божия было испытание водой, которое, как кажется, применялось только при процессах о ведьмах. Древние кельты, жившие по Рейну, желая узнать, законный ли ребенок или нет, сажали его голого на щит и пускали на реку. Если ребенок оставался на поверхности, то он признавался законным, а если тонул, то на его мать смотрели как на женщину легкого поведения.
Это испытание ко времени процессов о ведьмах было преобразовано: лицу, обвиняемому в чарах, крестообразно связывали руки и ноги, то есть большой палец правой ноги связывали с большим пальцем левой руки и большой палец левой ноги – с большим пальцем правой руки; затем голого бросали в воду. Если человек шел ко дну, его признавали невинным; утверждалось, что вода, освященная перед этим святыми обрядами, не приняла бы виновного.
Этих примеров достаточно, чтобы показать, как древние языческие обычаи изменились в христианское время и как они находили себе повсеместное применение. Можно бы, конечно, привести еще множество примеров этого рода; выше уже упоминалось, что процессы против призраков в языческой Исландии являются прообразом процессов против вредных животных и т. п. в христианские Средние века; но, конечно, здесь не может быть и речи о полном изложении всех относящихся сюда фактов.
Мы ограничимся лишь тем, что несколькими примерами осветим ход этого развития.
Из приведенного достаточно ясно, что даже католическое духовенство иногда облекало в христианские формы древнеязыческие обычаи; поэтому нет ничего удивительного в том, что и более обширные слои народа тоже усердно пользовались этими приемами. Языческие формулы волшебства получили христианский отпечаток и затем применялись совершенно так же, как и раньше. Так, например, существует старинный заговор, происходящий из Норвегии, против перелома ноги у лошади. Невозможно сомневаться в том, что этот заговор есть простое видоизменение языческого, волшебного заговора, настолько велико его сходство с соответствующим мерзебургским заклинанием, цитировавшимся ранее.
Христос раз ехал очень скоро,
Его молодая лошадь сломала себе ногу,
Иисус сошел и исцелил ее:
Он приложил мозг к мозгу,
Кость к кости, мясо к мясу,
Затем прикрыл листом,
И все пришло в порядок.
Подобным образом в течение всех Средних веков и до наших дней сохранялось в низших классах древнее искусство чародейства как европейского, так и азиатского происхождения; только таким образом оно и могло сохраниться, так как церковь уже давно, как мы видели выше, считала языческую магию за дьявольскую и преследовала наравне с ересью и идолопоклонством.
Сожжение ведьм у замка Рейнштейн (близ г. Бланкенбург). 1555 г.
Но если вера в могущество чародейства сохранилась в народе и среди низшего невежественного духовенства, то высшие церковные власти со временем пришли к другим заключениям. В 785 году на Падерборнском синоде было принято такое постановление: «Кто ослепленный дьяволом, подобно язычнику, будет верить, что кто-либо может быть ведьмой, и на основании этого сожжет ее, тот подлежит смертной казни». Следовательно, в то время считалось достойным наказания не чародейство, а вера в него. Это постановление было утверждено Карлом Великим и в течение следующих столетий служило указанием для франкской церкви при всех обвинениях в ведовстве. Еще яснее выступает взгляд церкви на ведовство в так называемом анкарском каноне Episcopi, составленном в 906 году. В этом каноне епископам было приказано энергично бороться в своих общинах с верой в возможность демонического чародейства и ночных сношений с демонами, а всех, кто продолжал этому верить, исключать из церковного общения. Это постановление оставалось в силе до конца XIII века; пока оно существовало, конечно, нелегко было выдвинуть обвинение в ведовстве, во всяком случае, это обвинение было всего опаснее для самого обвинителя. Однако многочисленные магические формулы, дошедшие до нашего времени преимущественно путем устной передачи, ясно доказывают, что, несмотря на такие постановления, невежественная масса не отказалась от веры в чародейство. Но вера в древнее языческое волшебство, признаваемое церковью за исходящее от дьявола, а равно и знание его, естественно, с течением времени должны были исчезнуть. Несмотря на это, церковь впоследствии считала необходимым наказывать такие действия смертью на костре, но это было вызвано вовсе не процветанием черной магии; напротив, имеющиеся сведения указывают на то, что она почти совсем исчезла. Скорее здесь действовала другая причина. Чтоб указать ее, мы должны бросить взгляд на более раннюю эпоху.
В раннехристианские времена, когда общины были еще малы, а их молитвы и братские трапезы должны были совершаться в тайных местах, против них постоянно выдвигались обвинения со стороны язычников. Христиан изображали людьми отчаянными, избегающими дневного света, состоящими из простонародья и легковерных женщин, которые осмеивают все святое и состоят в заговоре против всех других людей. Утверждали, что на своих ночных собраниях они употребляют пищу, несвойственную людям, что они презирают все священные обычаи и что их богослужение не есть культ, а нечестие. Они называют себя братьями и сестрами, но позорят эти священные имена самым отвратительным блудом. Они боготворят ослиную голову и еще худшие вещи. Особенно мрачными красками описывались церемонии принятия новых членов. Их будто бы ставили перед сосудом, в котором лежал ребенок, покрытый мукой, и они должны были несколько раз воткнуть острие оружия в муку и таким образом убить ребенка. Затем кровь выпивалась, а труп уничтожался; благодаря этой человеческой жертве, в которой участвовал каждый вновь принимаемый, все были вынуждены хранить тайну как соучастники преступления.
Разумеется, все эти обвинения были совершенно ни на чем не основаны. Никто не мог знать об этом лучше самих христиан. Но как только христианство распространилось и было признано повсеместно, то сами христиане начали выдвигать подобные же обвинения против других христиан. Если возникала секта, отклонявшаяся от общего учения церкви в самых ничтожных пунктах, хотя бы даже только в том, что более строго соблюдала церковное благочиние и требовала от своих членов более чистого образа жизни, чем у всех христиан, то такую секту вскоре обвиняли в ереси и вышесказанных преступлениях. В древнейшую эпоху к ним присоединялось еще обвинение в дьявольской магии. Разные секты – маркозиане, монтанисты, манихеи и прискиллиане – постоянно возникали и вновь исчезали, причем каждый раз повторялось то же самое. Впрочем, эти обвинения, кажется, только в одном случае имели серьезные последствия, а именно казнь прискиллиан в 385 году. Вообще же в течение первого тысячелетия сектантство было так редко и имело столь незначительное распространение, что церковь легко справлялась с ним, не прибегая к суровым мерам.
Иначе представляется дело в последующую эпоху. Во всем христианском мире признавалось, что то тысячелетнее царство Христово на земле, о котором было возвещено в Откровении Иоанна Богослова, относилось к существующей церкви, поэтому приблизительно в 1000 году ждали гибели мира, а так как ничего такого не случилось, то вера в авторитет католицизма была сильно поколеблена. Так как притом нельзя было не видеть различных злоупотреблений в католической церкви, то в начале XI века возникли в разных странах секты, которые не хотели иметь ничего общего с католицизмом и его запятнанным учением, и поэтому сами себя они называли катарами, то есть чистыми. Эти секты приобретали себе большое число приверженцев в Италии, Франции и Германии; у них были свои собственные епископы, и они угрожали сделаться крайне опасными для католической церкви. Так как катары приписывали дьяволу большую силу и думали, что истинное христианское учение искажено его влиянием, то их прямо обвиняли в поклонении дьяволу, и естественно, что против них выдвинули также старинные обвинения еретиков. Поэтому во многих странах почти одновременно началось жестокое преследование катаров, и многие из них находили свою смерть на костре.
Не лучше обошлись и с альбигойцами и вальденсами в XII веке. Эти секты, на которые можно смотреть как на предвестников протестантизма, так как они ставили Священное Писание выше авторитета церкви, находили себе во Франции и Германии приверженцев не только среди народа, но также и среди князей, дворянства и католических епископов, так что в этих странах смотрели на церковь как на устарелое и смешное учреждение. Поэтому папы Иннокентий III и Григорий IX стали проповедовать Крестовый поход против этих сект и учредили инквизиционный трибунал, к которому приводили всякого, кого подозревали в сношении с еретиками. Папская булла против германских еретиков (1233) показывает нам, за что, собственно, преследовали обвиняемых. Еретиков обвиняли в почитании дьявола, который лично показывался им в образе лягушки, черной кошки или очень бледного человека. Он дает холодный как лед поцелуй вступающему в союз посвящаемому, у которого вместе с тем исчезает всякое воспоминание о католической вере. Тогда его обязывают всячески надругаться над христианскими таинствами и делать все то, что запрещается по учению церкви. Такие преступления, конечно, подлежали наказанию смертью; поэтому эти секты подвергались беспощадному и часто кровавому преследованию в течение более двадцати лет и были истреблены.
Однако при всех этих преследованиях за ересь никогда – по крайней мере официально – не возбуждалось обвинение в ведовстве; этого и не могло быть, пока сама церковь оставалась при своем отрицательном взгляде на возможность чародейства и пока был в силе канон Episcopi. В середине же XIII века произошла полная и внезапная перемена в отношении церкви к этому вопросу, когда Фома Аквинский, самый выдающийся из учителей церкви того времени, высказал взгляд, явно противоречивший практике, которой до сих пор придерживалась церковь в течение нескольких веков. Этот новый взгляд на вещи кратко и ясно изложен в следующих положениях: «О ведьмах мы знаем, что некоторые думают, будто бы не существует никакого ведовства и что оно возникает из неверия; они думают также, что демоны существуют только в человеческом воображении, так что люди порождают их, так сказать, из себя самих и потом пугаются этих образов, созданных их воображением. Но католическая вера утверждает, что демоны существуют, что они могут вредить своими кознями и препятствовать плодовитости брака».
И далее: «Следует принять во внимание необходимость допустить, что демоны по попущению Божию могут вызывать вихри в воздухе, подымать ветры и заставлять огонь падать с неба. Хотя телесная материя относительно принятия той или иной формы и не подчиняется ни добрым, ни злым ангелам, но одному только Богу-Творцу, но по отношению к движению в пространстве телесная природа создана так, что подчиняется духовной. Примером этого может служить человек, члены которого движутся только под управлением его воли. Следовательно, если допустит Бог, то не только добрые, но и злые духи могут собственной силой достигнуть всего, что только может быть достигнуто посредством движений в пространстве. Так, они могут вызывать ветер и дождь и другие подобные явления в воздухе посредством движения паров, поднимающихся с земли и с моря».
Если Фома Аквинский мог стать в такое противоречие с господствующим до этого взглядом церкви и провести свое мнение, то, конечно, основание для этого заключалось в том, что в действительности он выразил не только свои собственные взгляды, но и взгляды той эпохи. Значит, произошел полный переворот представлений о возможности чародейства. Это обстоятельство следует приписать главным образом влиянию на Европу мавританской магии. Благодаря Крестовым походам и мавританским университетам в Испании европейцы пришли в соприкосновение с арабской культурой и, познакомившись с естествознанием и магией, которая ревностно культивировалась маврами, развили эти науки еще далее. Альберт фон Больштедт, прозванный Альбертом Великим (род. ок. 1193), Роджер Бэкон (род. ок. 1214) и Арнольд из Виллановы (род. ок. 1240) слыли во всей Европе за чародеев благодаря своим знаниям, позволявшим им производить необъяснимые для народа фокусы. Фома Аквинский был даже учеником Альберта Великого, но сомнительно, чтобы он правильно понял его искусство.
Сказание передает, что однажды в тайной мастерской Альберта появилась удивительно красивая фигура женщины, приветствовавшая Фому человеческим голосом. Чтобы избавиться от этого дьявольского наваждения, Фома бросился бить ее палкой, отчего фигура рухнула с гулом и какими-то особенными звуками. Как раз в это время вошел Альберт и с гневом закричал: «Фома, Фома, что ты наделал? Ведь ты уничтожил мою тридцатилетнюю работу». Быть может, этот рассказ несколько приукрашен, но едва ли подлежит сомнению, что Альберт изготовлял художественные автоматоны, чем часто занимались старинные магики. И если в основании этого рассказа лежит хоть некоторая доля правды, то весьма естественно, что Фома, едва ли понимавший истинное положение вещей, сделался ревностным поборником веры в чародейство.
Конечно, для церкви было трудно совершенно уничтожить канон Episcopi, однако при добром желании это удалось, и уже в год смерти Фомы Аквинского (1274) в Лангедоке имел место первый процесс над ведьмами. Понятно, что как в этом случае, так и в ближайшее время обвинения в чародействе обращены были не больше как к одному или немногим лицам. Но раз начались такие обвинения, то легко уже было к обвинениям, направленным против постоянно возникающих еретических сект, присоединить и обвинения против ведовства. Так, в течение какого-нибудь полувека возникли понятия о «еретических сектах» и «ведовских сектах», и вместе с тем в главных чертах положено было основание для понятия черной, или дьявольской, магии, которое господствовало в Европе до начала XVIII века как среди народа, так и среди образованных классов общества. Эта дикая фантазия стоила Европе больше невинной крови, чем все современные ей войны. В следующей главе мы увидим, как люди представляли себе эти сообщества ведьм и что считали целью и задачей их деятельности.
Союз с дьяволом и шабаш ведьм
Causa efficiens primaria, то есть первой действительной причиной, почему человек делается ведуном или ведьмой и присягает в верности дьяволу, оказывается сам дьявол. Однако он ничего бы не мог достигнуть, если бы человек своими грехами не давал ему повода вмешаться. Неверующий или маловерный, тот, кто легкомысленно клянется, кто мстителен или злопамятен, человек с разнузданными инстинктами, кто неумеренно ест и пьет, наконец, любопытный, кто хочет знать больше других, всегда будет ощущать искушение искать помощи у дьявола. Такое наущение исходит или прямо от дьявола, или от его помощников – ведьм. Но если человек решился искать помощи у дьявола, то что он должен предпринять, чтобы быть принятым в общество ведьм?
На это достопочтенный пастор Давид Медерус в своей третьей проповеди о ведьмах отвечает так: «Ослепленные люди сами признаются, что, во-первых, они должны отказаться от Святой Троицы, Христа, христианской веры и святого крещения, отречься от них и выразить поругание всему этому; в особенности же в церквах, когда священник читает текст Евангелия, отрицать про себя все читанные слова и таким образом объявить себя врагом Бога и Христа: ибо пока они остаются еще при Христовой вере, до тех пор черт не может воспользоваться ими как орудием своей собственной воли; христианская вера причиняет ему всякие неприятности. Во-вторых, они должны также обещать быть врагами всему, что исходит от Бога, всем творениям, всем чадам Божиим, и вредить им везде, где возможно вредить, всегда и везде, где только они могут. В-третьих, они должны дать обещание признавать одного дьявола за своего бога, повелителя и царя, почитать его и быть покорными ему во всех делах. В-четвертых, они должны креститься иначе, а именно во имя дьявола, а иные во имя всех дьяволов; при этом обряде другие ведьмы приносят кипящую воду и купель; такое крещение совершает или сам Сатана, или же одна из ведьм, и при этом не всегда с особой пышностью; часто посвящение происходит в колдобине или навозной луже; при этом новопосвященной ведьме дают другое имя. В-пятых, такое лицо, присоединенное к царству дьявола, немедленно получает для себя особого черта в качестве любовника или наложницы, они вступают между собой в брак и празднуют его, а другие ведьмы при этом веселятся. В-шестых, такой дьявол-любовник сопутствует ведьме повсюду, часто приходит к ней, совершает с ней блуд, а также и наставляет ее на то или иное злое дело, на что она получает приказание вместе с другими, которые имеют такое же приказание. В-седьмых, дьявол дает ведьме торжественное обещание не только заботиться о ней, но если она будет посажена в тюрьму по обвинению в ведовстве, то выручать ее из заключения; с тем, однако, чтобы она стояла твердо и не сознавалась, или если бы она в чем-нибудь призналась, то сейчас же опять отреклась бы от этого»18.
Если, таким образом, по исполнении всех формальностей кто-нибудь принимается в союз ведьм, то он получает большую силу на то, чтобы вредить людям. Ведьма может посредством волшебства вгонять в людей всякого рода неудобоваримые вещи, как, например, волосы, щетину, стекло, гвозди, ножи, иглы, деревяшки, червей, скорпионов и т. п. Кроме того, она может вредить людям и околдовывать их, взглянув или дохнув на них.
Шабаш. Гравюра 1626 г.
«Однако надо заметить, что они могут вредить не всем людям и тварям, хотя бы и очень того хотели. От их козней свободны благочестивые и богобоязненные люди, проповедники и лица духовного звания, должностные лица и судьи, палачи и заплечные мастера, конвойные и тюремщики, полицейские и сыщики, городские служители и вообще все, кто принимает участие в поимке ведьм и волшебников, сторожит их в тюрьме, судит их и исполняет над ними судебную экзекуцию».
Многочисленными опытами доказано, что ведьмы могут похищать у людей всякое имущество, главным образом пищевые припасы и хлеб.
«Об этом не стоит подробно распространяться или приводить много историй и примеров, – говорит Антон Преториус. – Так как, к сожалению, повседневные факты в изобилии свидетельствуют об их всякого рода великих и малых злых действиях».
Ведьмы могут сделать брак бесплодным, положивши под кровать травы или завязавши узлы на ремне или шнурке; по числу узлов можно тогда видеть, сколько детей могли бы иметь супруги. Ведьмы силой своего искусства могут также изменять пол людей, превращать девушку в мужчину и обратно, чтобы этим причинить возможно большую неприятность. Выше уже было упомянуто, что они могут вызывать непогоду, ветер, дождь, холод, гром, молнию, снег и мороз. Иногда говорится также, что ведьмы в состоянии дать себе большую красоту, большой почет и богатство; однако большинство авторов сходятся в том, что редко бывало слышно, чтобы ведьма приобрела что-нибудь посредством своего искусства.
Относительно вопроса, многократно разбиравшегося в судах, могут ли вообще ведьмы предпринимать что-нибудь доброе, например исцелять опасные болезни, большинство думает, что, хотя они и могут это делать, если позволит дьявол, последний дает такое позволение крайне редко.
С помощью своего личного черта ведьмы могут с поразительной быстротой переноситься по воздуху и в невероятно короткое время делать большие путешествия.
О проповеднике Иоганне Тевтонском из Хальберштадта, бывшем одним из известнейших волшебников своего времени, рассказывается, что в 1221 году в одну ночь одновременно он служил три мессы, одну в Хальберштадте, другую в Майнце и третью в Кельне. Натершись мазью, приготовленной из жира новорожденных детей и различных трав, каковы мак, паслен, подсолнечник, головолом и белена, ведьмы могут носиться по воздуху на разного рода утвари: щетках, кочергах и сенных вилах. Эти вспомогательные средства они используют обыкновенно во время большого годового праздника, шабаша ведьм, который обыкновенно справляется на какой-нибудь высокой горе, а в некоторых странах – в большом лесу, на открытом месте. Датские и немецкие ведьмы, как известно, отправляются на Блоксберг, или Броккен (датские – иногда также и на Геклу в Исландии), шведские – на Блокулу близ Эланда, норвежские – на Лидерхорн около Бергена; таким образом, ведьмы каждой страны имеют для этого свое особое место. Празднество происходит или в Вальпургиеву ночь на первое мая, или в ночь на Иванов день. В этих празднествах должны участвовать все ведьмы; тех, кто отсутствует без уважительных причин, черт мучает всю ночь так, что они не могут спать.
Когда настает время отъезда, ведьма натирается мазью, берет предмет, на котором хочет ехать, и тихо говорит следующие слова: «Взвейся вверх и никуда». Выезжает она обыкновенно через дымовую трубу. Некоторые скачут на своем черте, который стоит у дверей в виде козла. Во время путешествия ведьмы не должны беспокоиться и озираться вокруг; в противном случае они падают и могут причинить себе большой вред, так как часто летят очень высоко. Некоторые летают совершенно голые, другие – в одежде.
Когда они соберутся на место празднества, то делаются все приготовления к пиршеству, к столам придвигают скамейки, и на стол ставится дорогая серебряная и золотая посуда. Кушанья часто бывают превосходны, но иногда черт находит удовольствие шутить над своими гостями и угощает их падалью и другими нечистыми вещами; в кушаньях, однако, нет соли; так бывает всегда. После еды ведьмы рассказывают свои новости: каждая сообщает, что происходило в ее стране, ибо они обращают внимание на все, что делается у людей. «Для начальников ведьм и колдунов это служит таким средством, что они становятся как бы в своем роде новыми газетами».
Затем дьявол дает своим слугам новый яд, чтобы творить несчастья. Этот яд, как рассказывают многие авторы, добывается таким образом: дьявол в образе козла приказывает сжечь себя, после чего ведьмы старательно собирают золу, которая чрезвычайно опасна для людей и скота. Вскоре после этого козел, однако, вновь появляется среди них и взывает страшным голосом: «Отомстите им, или вы должны умереть». Затем все выражают дьяволу свою глубокую преданность и почтение; это делается в такой форме: козел обращает ко всему собранию заднюю часть тела, и всякий член собрания целует его в это место. Но в этом виде он показывается не всем; новообращенным, на которых еще нельзя вполне положиться, отводят глаза, и они воображают тогда, что видят великого принца, у которого они целуют руки; но это одно только наваждение. Затем начинается настоящее веселье, ведьмы становятся в круг, спиной внутрь, чтобы не видеть друг друга, и под свист начинают свой хоровод. Во время танца ведьмы и черти поют хором: «Господин, господин, черт, черт, прыгни здесь, прыгни там, скакни здесь, скакни там, играй здесь, играй там». В заключение каждый черт хватает свою ведьму, удовлетворяет с ней свою похоть, после чего каждая ведьма должна рассказать, какое несчастье сотворила она со времени последнего общего собрания. Тех, кто не может рассказать о какой-нибудь достаточно злой проделке, старшие дьяволы бьют плеткой. Когда новые члены увидят, таким образом, все, чего они могут ожидать худого и хорошего, их торжественно принимают в союз, причем они вписывают свое имя собственной кровью в большую книгу. Иногда заключается формальный контракт с дьяволом: лицо, вступающее в сделку, оговаривает в нем себе известные земные выгоды, за что по истечении определенного времени переходит во власть дьявола. Такой контракт может быть заключен не только во время праздника, но, вероятно, и во всякое время. Это видно из следующего отрывка старинного акта: «Я, нижеподписавшаяся Магдалина де ла Палюд, сим заявляю и удостоверяю, что при наличности здесь присутствующих господина Луи Готфрида и дьявола Вельзевула я отрекаюсь от моей части у Бога и у небесных сил. Я отрекаюсь вполне, всем сердцем, силой и волей от Бога Отца, Сына и Святого Духа, от Пресвятой Богородицы, от всех святых и ангелов, а в особенности от моего ангела-хранителя» и т. д.
Ведьма и ее фамилиары. 1621 г.
После того как имя занесено в книгу и контракт заключен, совершается крещение нового члена. «Это и есть причина, почему ведуны и волшебники обыкновенно имеют по два имени». Наконец дьявол отпечатывает на вновь посвященном свой знак, чтобы впоследствии узнать его; знак этот всего чаще делается на скрытом месте тела, где он не может легко быть замечен другими. Где дьявол касался своими пальцами, там не чувствуется никакой боли; по таким нечувствительным местам на теле можно узнавать колдунов и ведьм.
Один из вопросов, вызвавших много споров среди старинных авторов, касался того, могут ли происходить живые существа от союза ведьмы с чертом. Жан Боден пишет об этом так:
«Вопрос о том, возможны ли эти совокупления и рождается ли от них что-либо, обсуждался в присутствии князя Сигизмунда. В конце концов решили, что такое соитие возможно и дает потомство… Но в этом вопросе между учеными тоже нет согласия. Некоторые из них полагают, что демоны ифиальты, или суккубы, забирают мужское семя, а эфиальты, или инкубы, применяют его с женщинами. О таком соитии Иероним и Августин утверждают, что от него ничего не возникает: если возникнет, то это будет дьявол во плоти, а не человек».
Однако все авторы сходятся на одном, именно что если что и родится от связи ведьмы с чертом, то это ни в каком случае не будет существо человеческого вида, а маленькое, отвратительное, животнообразное создание.
Едва ли нужно указывать на то, что все состоящее в связи с ведовством – крещение ведьм, ежегодные большие празднества, сожжение дьявола и его воскресение и т. д., – все это было пародией на священнодействия христианской церкви, относящиеся к событиям, имевшим место при ее основании. Культ дьявола и не мог быть ничем иным, как карикатурой богослужения.
Процветание и упадок магии
Период процветания
Едва ли когда-нибудь, раньше или позже, человек так глубоко верил в демонические силы, как в эпоху процветания веры в существование ведьм. Предполагалось, что не только многочисленные толпы демонов наносили вред здоровью, жизни и имуществу людей, но что они имели еще и среди людей множество покорных слуг, главной задачей которых было делать зло своим ближним. Человек был бессилен против этих вредных и все разрушающих существ, так как демоны, а также и их помощницы ведьмы имели силу делать то, чему ни один человек не в состоянии был воспрепятствовать. Но если люди действительно были совершенно бессильны, пока полагались на свои естественные средства, то нет ничего удивительного, что они ухватились за сверхъестественные средства, чтобы иметь возможность хотя бы существовать на свете. Но так как число и сила этих средств неизбежно должны были находиться в соответствии с опасностями, которые они должны были отвращать, то легко понять, почему магия никогда раньше не играла такую важную роль во всех человеческих отношениях: просто потому, что до этого никогда еще вторжение демонов в человеческую жизнь не достигало таких размеров. Конечно, прежде всего была призвана церковь, чтобы принять под свое покровительство благочестивых и подать им руку помощи в борьбе против дьявола и его слуг. Но этого, очевидно, было недостаточно. Человек во всякий момент мог подвергнуться коварным замыслам ведьмы, священник же или какой-либо другой служитель церкви далеко не всегда был под рукой, чтобы отвратить ее козни, следовательно, сам народ должен был позаботиться о магических средствах, чтобы отвратить от себя зло. Таким образом, народная магия поднялась в то время на поразительную высоту. К ней мы по порядку сначала и обратимся.
Народная магия, согласно природе вещей, имела тройную задачу: разоблачать ведьм, чтобы предавать их суду, предупреждать несчастье, которое они могли бы навлечь, и, наконец, убирать последствия произведенного ими вреда. Для этого существовало множество средств; но нет возможности проследить историю этих разнообразных магических операций до времени их происхождения. Притом они большей частью так бессмысленны, что являются скорее плодом больного ума, чем результатом исторического развития. Поэтому я ограничусь лишь тем, что приведу характерные примеры; полное же воспроизведение их потребовало бы целых фолиантов.
Казнь ведьм. 1670 г.
По чему узнают ведьму? Если через нее бросить нож, на котором изображен крест, тогда она должна открыться. Кто носит при себе найденный им зуб от бороны или зерно, бывшее в хлебе, увидит ведьму в церкви с подойником на голове. Если взять с собой в церковь наутро Светлого воскресенья яйцо, то можно узнать всех женщин, принадлежащих дьяволу; но и они знают об этом и стараются раздавить яйцо в кармане; если им это удается, то разрывается и сердце у того, кому принадлежит яйцо. Если намазать свиным салом детские башмаки, то ведьмы не могут выйти из церкви, пока в ней остаются дети. Кто во время обедни в день Рождества станет на скамейку, сделанную из нового дерева, тот может узнать всех ведьм общины, так как они поворачиваются спиной к алтарю; но и ведьмы его видят, и он рискует жизнью, если они успеют настигнуть его после службы, прежде чем он придет домой. Можно также узнать ведьму по тому, что изображение, которое видно в ее глазу, перевернуто. (Если смотреть в глаз другого человека, то увидишь свое собственное изображение в прямом виде.) Если варить в одном горшке разные вещи, то этим можно причинить ведьме такую боль, что она придет и сама будет просить прекратить это кипяченье и т. д.
Чтобы предупредить несчастье, которое ведьмы могут навлечь, существовало также множество средств. Многие из них являются подражанием действиям, упоминаемым в Священном Писании при различных частных случаях и признаваемым поэтому одинаково полезными и при других условиях. Сюда относятся церемонии, предписанные евреям при праздновании Пасхи: они должны были окропить кровью ягненка все косяки дверей и верхние балки и не оставлять у себя никакого мяса до следующего дня; остатки же следовало сжечь. Так как окропление дверных косяков служило главным образом для того, чтобы не допустить в дом ангела смерти, то, естественно, предполагалось, что эта же церемония может отвратить и другое несчастье; поэтому на дверных колодах рисовали мелом или углем кресты. Кроме того, старались ежедневно съедать все, что было съестного, а остатки воды и молока выливали. При других нравах, конечно, появились и другие точки зрения. Разумеется, всего опаснее считалось дать ведьме что-либо взаймы, ибо таким путем она легко могла внести в дом всякого рода несчастье при возвращении данного ей. Особенно же следовало остерегаться ссужать что-либо в те дни, когда происходили, как думали, перелеты ведьм. Отсюда с течением времени, говорит Преториус, появилась идея, что ничего не следует давать взаймы утром. Да и для торговых людей было очень важно продать товар по возможности скорее. Поэтому первый покупатель получает товар несколько дешевле, чтобы таким образом облегчилась продажа и торговец скорее получил бы свою выручку. Возникновение других обычаев едва ли более объяснимо. Иногда втыкали во все углы комнат бузину или дикую вишню, а часто даже и снаружи в стену дома, чтобы ведьмы не могли войти в дом. Если из дому выходило лицо, подозреваемое в ведовстве, то хозяйка брала горячую золу из печки и бросала ему вслед. На Иванов день обыкновенно собирали девять трав, тщательно сохраняли их дома и курили ими, если предвидели опасность быть околдованными. В некоторых странах считалось также опасным прясть по вечерам; во всяком случае, не следовало оставлять на ночь на веретене пряжу; в противном случае явились бы ведьмы и испортили бы ее вместе с другими вещами. Не было также недостатка в народных заклинаниях, имевших целью предотвратить колдовство ведьм; в Вестфалии 22 февраля перед солнечным восходом работники старались колотить в дверь топором и пели:
Вон убирайся, птица нечистого,
Праздник святого Петра уж настал.
Строй себе дом и стойло, и двор,
Навес и овин, все, что надо тебе,
Чтобы не было здесь никакого вреда
На год, считая от этого дня.
Под именем «птицы нечистого» подразумевалось все – всякая погань, всякая мелкая тварь, терзающая человека, колдовство и т. д. После этого заклинания дом в течение года остается свободным от вреда; поэтому тем, кто выполнял этот обряд, делали подарки.
Конечно, существовало также множество средств для устранения вреда, который был причинен ведовством. Почти все эти средства основаны на том, чтобы той или иной мистической операцией причинить ведьме такую неприятность, которая заставила бы ее уничтожить ее колдовство.
Один из способов состоял в том, чтобы в воскресенье перед восходом солнца срезать во имя дьявола ореховую палку; затем вымести пыль из всех четырех углов дома или стойла, собрать ее в мешок, завязать его и, положивши на пороге двери, бить по нему палкой во имя дьявола. Каждый удар по мешку ведьма чувствует сердцем, что вынуждает ее снять колдовство. Если от колдовства захворал человек, то делалось его изображение из воска, и заказывали священнику прочитать над ним в одну пятницу три мессы. Затем прокалывали изображение в том месте, где больной чувствовал боль; тогда ведьма была вынуждена изгнать напущенную болезнь. Если коровы мало дают молока, то, само собой, в этом виновата ведьма; поэтому собирают то небольшое количество молока, которое могли получить, кипятят его и во время кипения колют его ножом; это так мучительно отзывается на ведьме, что она бывает вынуждена возвратить молоко.
Была и другого рода магия, стоявшая во всех отношениях на той же высоте, как и народная, то есть столь же бессмысленная, создавшаяся благодаря потворству католических монахов, сделавших себе значительные доходные статьи из всякого рода магических операций; они читали мессы на все возможные и невозможные случаи, фабриковали амулеты, как, например, Agnus Dei, родильный пояс и т. д. Существует множество примеров такого рода, но для иллюстрации достаточно привести лишь несколько из них: «Если священник говорит во время мессы: “Не сокрушайте костей его” и при этом прикасается к зубам, то это есть средство от зубной боли. При лихорадке священник умывает больному руки святой водой и при этом читает про себя 144-й псалом или же берет больного за руку и говорит: “Да будет тебе лихорадка так же легка, как Деве Марии рождение Господа нашего Иисуса Христа”. Если это не помогает, то он берет три просвиры, на которых совершалась месса, пишет на одной: как есть Отец, так есть и жизнь; на другой: как есть Сын, так есть и Дух Святой; на третьей: как есть Дух, так есть и исцеление; затем дает их съесть больному в течение трех дней одну за другой; при этом необходимо было наблюдать, чтобы больной ничего больше в эти дни не ел и каждый вечер читал бы по 15 раз “Отче наш” и 15 раз “Богородице, Дево, радуйся”…»
В особенности отличаются своим безвкусием различные заклинания. Примеры взяты из бенедикционала капуцинов. Следующая надпись сохраняет дом от огня: «Гели, Гелоим, Софар, Эммануил, Саваоф, Агла, Тетраграмматон, Гагиос, Офнос, Исхирос, Афанатос, Иегова, Адонаи, Садай, Мессия. Несотворенный Отец † несотворенный Сын † несотворенный Дух Святой † Иисус Христос, царь царствующих, да приидет в мире. Слово плоть бысть † и Бог стал человеком. Христос † побеждает. Христос † царствует. Христос † повелевает. Христос да охранит и защитит этот дом от молнии и огня». Дощечка с такой надписью окроплялась святой водой и прибивалась над домом или над воротами.
Чтобы защититься от преследований дьявола и ведьм, запасались освященными монетами, «благословенными деньгами», священными ярлыками, ярлыками на зачатие и носили их при себе, обыкновенно в ладанке на шее. Таким образом, это были настоящие амулеты, с большой торжественностью освящаемые. Освящение состояло в молитве и заклинании, произносимом над монетами. Последнее выражалось так: «Вас, проклятых и навеки осужденных дьяволов, в силу слов: Мессия, Эммануил, Саваоф, Адонаи, Афанатос, Исхирос и Тетраграмматон, мы сковываем, обессиливаем и изгоняем вас из каждого места и дома, где будет положена эта монета. Далее мы приказываем вам: да не будет у вас власти вредить телу жителей чумой. Идите, проклятые, в геенну огненную; мокните в уготованных вам пучинах и впредь не дерзайте являться сюда. Так повелевает вам Бог Отец † Бог Сын † и Бог Дух Святой †. Мокните так, вы, дьяволы, навеки осужденные, во имя Господа нашего Иисуса Христа, который приидет вновь судить живых и мертвых и всю вселенную огнем. Аминь».
Так же освящался и родильный пояс; поэтому излишне еще раз повторять об этой церемонии.
Но как ни нелепы эти заклинания, в них все-таки есть хоть тот смысл, что здесь с духовным существом, дьяволом, борются духовными же средствами. Верхом абсурда является обращение такого рода заклинаний против мышей, саранчи и подобных им «немых бестий», однако и перед этим не отступили и не испугались. В старинных бенедикционалах, откуда взяты эти примеры, говорится следующее: «Бенедикция от мышей, саранчи, майских жуков, червей, змей, жуков, гусениц и других вредных тварей, одобренная папою и часто употребляемая капуцинами». Против мышей действуют приблизительно так же, как и против дьявола; сначала монах произносит длинную молитву, а потом заклинает их: «Заклинаю вас, вредные мыши (или саранча, или черви и т. д.), Богом, всемогущим Отцом † и Иисусом Христом, его единым Сыном † и Духом Святым, от обоих исходящим †, да исчезнете вы немедля с наших полей и нив и впредь да не будете жить в них, но отправитесь туда, где вы никому не можете вредить…»
Всего труднее и опаснее был тот случай, когда человек был одержим каким-нибудь бесом. Конечно, беса можно было изгнать, но лишь после весьма продолжительной церемонии, причем и заклинания, и другие действия следовали одно за другим. Понятно, что это заклинание и изгнание дьявола из человека всегда совершались только служителями церкви; но даже не всякий священник был посвящен в это, как об этом ясно говорит старинный бенедикционал: «Кто изгоняет бесов, должен иметь очень чистое сердце и исполнять все это в высшей степени осторожно и умно. Если позволяют обстоятельства, то до этого он должен причаститься Святых Тайн» и т. д. Затем следует длинное описание, как священник в облачении должен приблизиться к бесноватому, как должен обвить конец облачения вокруг шеи; затем какие должен читать молитвы. Смысл всех этих заклинаний всегда тот же самый, с каким мы уже выше познакомились.
Кроме этих сверхъестественных духовных средств для борьбы с дьяволом и ведьмами у церкви было еще и другое, более земное и материальное средство, которое должно было служить не только для отвращения вреда, но также и для совершенного искоренения зла. Средством этим были процессы о ведьмах. Каждого, кого подозревали в ведовстве, обыкновенно привлекали на суд инквизиции, и если подозреваемый не умирал под пыткой, которой его подвергали, чтобы принудить его к признанию, то, без сомнения, он кончал свою жизнь на костре. Иной исход процесса о ведьмах был редкостью. Казалось бы, надо было ожидать, что столь эффективный и радикальный образ действий положит конец существованию ведьм; между тем результат получился совершенно обратный. Чем ярче разгорались костры, тем многочисленнее становились ведьмы.
Если б это была настоящая еретическая секта и ее бы преследовали таким образом, то, вероятно, она бы скоро исчезла; даже многочисленные альбигойцы и вальденсы были, как мы видели, истреблены в короткое время. Но так как ведовство было только воображаемым преступлением, которого никто не знал, то естественно, что результатом преследования стало лишь то, что ужас охватил все народы. Чтобы защититься самому, доносили на своего соседа. Чем больше было приговоренных, тем больше делался страх, больше было и доносов. Таким образом, сами процессы о ведьмах укрепляли в народе веру в существование их чародейства.
Достаточно будет краткого исторического обзора развития процессов о ведьмах, чтобы доказать справедливость этого взгляда. Выше мы видели, как великий учитель церкви Фома Аквинский установил в середине XIII века тот взгляд, что дьявольская магия возможна. Инквизиция во Франции, намеревавшаяся истребить последние остатки еретических сект, приняла к сведению эту мысль – и начались обвинения как в ереси, так и в чародействе. Когда с еретиками все было покончено, продолжались преследования одних только ведьм; таким образом, процессы о ведьмах процветали во Франции до 1390 года. В этом году французский парламент решил, что обвинения в чародействе должны впредь разбираться в светских судах, а не в духовных, как это было принято раньше. А так как светские судьи не интересовались собственно самим ведовством, а главным образом рассматривали только вред, который происходил от него, то осуждения становились все реже и, наконец, совершенно прекратились. Конечно, такой ход дела был крайне неприятен инквизиторам, так как они получали значительный доход от конфискации имущества осужденных. Поэтому они нашли себе новую арену действий. Пока во Франции процветали процессы о ведьмах, смежные с ней страны оставались в покое, и подобные процессы бывали в них лишь в виде исключения.
В Германии серьезные преследования ведьм начались только с 1484 года, когда два доминиканца, Якоб Шпренгер и Генрих Крамер, получили от папы Иннокентия VIII известную буллу Summis desiderantes affectibus (лат. «Всеми силами души»), дававшую им полномочие преследовать и искоренять ведьм. Этот папский акт описывал союзы ведьм и чертей и все видимые деяния ведьм как действительные факты и предписывал всему духовенству оказывать содействие инквизиторам. Но, несмотря на это, процессы о ведьмах нелегко входили в обычай, так как никто не верил басням, которые возведены были в догмат главой Римской церкви.
Народ, конечно, верил в чародейство и даже пользовался им, но в течение многих веков, когда церковь осуждала веру в возможность дьявольской магии, эта вера вообще не проявлялась в нем; надо было, значит, вновь пробудить ее. Этот труд взял на себя Якоб Шпренгер; с этой целью он издал в 1487 году свое позорное произведение Malleus maleficarum («Молот ведьм»), названное так потому, что оно должно было сокрушать ведьм. В нем подробно были описаны ведьмы, союз их с дьяволом и прочие беззакония. Далее мы расскажем о том, как велись процессы. В судебной стороне дела были два пункта особенной важности. Чтобы привлечь ведьму к суду, не требовалось никаких обвинений, основанных на доказательствах, достаточно было одного лишь доноса (denunciatio). Благодаря этому обвинитель мог быть уверен в том, что ему не придется держать ответ, если его обвинение окажется ложным, но такого случая почти никогда не было, так как несомненным доказательством считалось признание самой ведьмы, а оно вынуждалось пыткой. Но если, несмотря на все пытки, ведьма не сознавалась, то тем самым ее вина становилась еще очевиднее, потому что такое упорство она могла проявить, разумеется, только с помощью дьявола. Нечего доказывать, что эти два обстоятельства особенно способствовали процессам о ведьмах и что лишь немногие обвиняемые избегли смерти.
Женщины, повешенные за колдовство. 1655 г.
Когда «Молот ведьм» достаточно наставил народ, как надо смотреть на чары, а поднятые процессы вселили необходимый страх, обвинения стали делаться все многочисленнее. Невозможно определить, сколько вообще людей было казнено в течение нескольких веков по подозрению в чародействе, но известно, что в течение одного года в одном только городе это дело велось так широко, что было умерщвлено около тысячи человек, а когда прекратились преследования, то в Германии оказались целые округа, в которых остались в живых только две женщины; при этом надо заметить, что и мужчины далеко не всегда избегали такой же участи. Все компетентные в этих вопросах люди единогласно утверждают, что число сожженных ведьм доходит до нескольких миллионов.
Более детальное описание процессов о ведьмах выходит за рамки нашей книги. Нам нужно было лишь указать на значение этих процессов как средства вызвать веру в ведовство, а это уже обнаруживается с достаточной ясностью из приведенных исторических фактов.
Психологическое исследование о том, как эта вера при данных условиях постепенно все более и более утверждалась, мы должны отложить до другого места; но как доказательство того, что не только широкие слои народа, но и более образованные сословия – духовенство и рыцари – верили в справедливость такого рода обвинений, можно упомянуть о случае из одного процесса о ведьмах. Шесть женщин в городе Линдгейме подвергли пытке, чтобы принудить их сознаться в том, что они вырыли на кладбище труп новорожденного ребенка, чтобы употребить его для своей чародейской мази. Они сознались. Однако муж одной из этих женщин настоял на том, чтобы в присутствии всего суда могила была разрыта, и в ней, конечно, нашли ребенка в гробу нетронутым, но инквизитор утверждал, что нетронутый труп есть только дьявольское наваждение; а так как все женщины сознались в своем деянии, то их признанию придали больше значения, чем показанию собственных чувств, и, таким образом, все женщины были сожжены. Подобными случаями изобилуют акты процессов о ведьмах; создается впечатление, что если какая-нибудь из участвующих сторон и была во власти дьявола, то не обвиненные ведьмы, а преподобные инквизиторы.
Период упадка магии
Церковные реформаторы Лютер и Кальвин нанесли магии первый сильный удар. Однако они отнюдь не коснулись чародейства как целого или возможности дьявольской магии, против которой они не выступали; их борьба против магии вообще была скорее косвенной, чем прямой. Так как они стремились привести религию в точное соглашение со Священным Писанием, удаляя из нее все, чего не было в Библии, то, разумеется, им пришлось бороться также с употреблением освященных предметов в качестве магических средств, развившимся с течением времени при потворстве католического духовенства, с библейскими отрывками, священными изображениями, водой, хлебом, солью, маслом, амулетами и монетами. Это был особый вид магии, против которой протестовали реформаторы. Относительно вопроса о чародействе все они, во всяком случае Лютер, стояли, конечно, на общей точке зрения своего времени. Правда, Лютер нигде подробно не высказался о чародействе, но из случайных его замечаний видно, что он не отвергал возможности для дьявола принять человеческий вид и в этом телесном образе вступать в сношения с людьми. Что Лютер верил в личные явления дьявола, ясно видно уже из той известной истории, в результате которой получилось чернильное пятно на стене Вартбургской кельи; впрочем, по воззрению Лютера, отношения дьявола к людям имеют гораздо менее внешний характер, чем думали до тех пор. Он признает за дьяволом огромную силу как за орудием божественного гнева, но отвергает борьбу против него внешними магическими средствами. Христианин, испытываемый дьяволом, может побороть его только тем, что он постоянно наращивает и укрепляет свою веру.
Таким образом, после Реформации, как и раньше, вера в черную магию оставалась в прежней силе, и процессы о ведьмах продолжали процветать. На первый взгляд казалось даже, что зло сделалось еще хуже, так как процессы о ведьмах начались и в тех странах, которые до тех пор были от них свободны. Так было, например, в Дании, где до Реформации преследования ведьм были вовсе не известны. Причина, почему они начались здесь, как и в некоторых других местах, только после Реформации, заключалась, вероятно, отчасти в усилившейся религиозной ревности, которая была связана с новой церковной жизнью, отчасти в более близком соприкосновении с Германией, главным центром Реформации. Что последнее обстоятельство было немаловажным, видно из того, что лежащая в стороне Швеция только тогда завела у себя процессы о ведьмах, когда во время своего участия в Тридцатилетней войне – то есть столетием позже – познакомилась с разнообразными подробностями ведовства. Приходится, конечно, допустить, что такие внешние условия играли в этом деле самую важную роль, так как более разумный взгляд реформаторов на власть дьявола должен был действовать прежде всего разрушительно на верование в черную магию. С течением времени именно это и произошло; более поздние католические авторы, выступавшие против процессов о ведьмах, как, например, иезуит Фридрих Шпее, жаловались, что преследования в католических странах бывали гораздо чаще и бесчеловечнее, чем в протестантских землях.
Однако же, хотя вера в ведьм и их действия в протестантских землях оставалась в прежней силе, там уже восставали против применения для борьбы с ними магических средств. Протестантские авторы, описывавшие колдовство, выступали во всеоружии здравого смысла и иронии против народной магии, направленной против ведьм.
В своем выше цитированном труде, упомянув о различных средствах защиты от ведовства, в числе которых многие по невежеству употребляли священные предметы, Преториус говорит: «Удивительно, что они (ведьмы) не переносят игры на арфе, потому что Давид арфой изгонял из Саула злых духов».
И далее: «Бог дал нам крест и крестное знамение не в качестве телесного лекарства, Он дал нам хлеб и соль для пищи, а слово Свое – чтобы слушать и хранить его в сердце, а не вешать на шее в ладанках, что делают даже для скота. Может ли это помочь скоту, не имеющему разума? Разве слово Божие дано скотам? Как бы хорошо ни было средство само по себе, все-таки нельзя одобрить всякое его применение или всякий способ пользования им. Не есть ли человек лучшее творение Божие? Не создан ли муж по образу и подобию Бога? И не есть ли жена, которая может молчать, дар Божий? Но если они вдвоем занимаются развратом и молчат об этом, то разве это будет тоже лучшее дело и дар Божий?.. Точно так же и слово Божие есть добро и источник жизни. Но оно есть смерть для того, кто им злоупотребляет».
Таким образом, протестантская точка зрения была, в сущности, та же, что и в древней церкви, а именно: демоны существуют и имеют власть вредить; но христианин своей верой – и только верой – защищен от их козней.
Реформация, стало быть, боролась преимущественно с невежественной народной магией в той форме, в какой она развита была в католических странах. Поэтому последняя в странах, примкнувших к Реформации, мало-помалу исчезла. Но собственно главная борьба с чародейством во всех его проявлениях велась наукой. Средневековая наука была, как мы уже сказали, удивительной смесью изучения природы и магических искусств, развившейся на основе, данной маврами. Развитие этой тайной науки, или «сокровенной философии», имеет столь большой интерес и важное значение, что в нашем труде ей посвящена будет отдельная глава; здесь же мы ограничимся только несколькими важнейшими пунктами. Выше мы уже видели, что ее приверженцы, хотя бы и невольно, стали причиной того, что вера в чародейство, а вместе с тем и в черную магию получила в Европе такое быстрое развитие, естественным последствием которого были процессы о ведьмах. Но если ученая магия по меньшей мере косвенно и имела на своей совести это ужасное народное бедствие, то позднее она загладила свою вину, открыто выступая против этого безумия и ведя борьбу с ним. Европейские ученики мавров после критического анализа не остановились на данных основных положениях: с течением времени они убедились, что из всех магических искусств возможно было только то, которое основывалось на применении сил природы и на естественном взаимодействии вещей.
Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский был, вероятно, первым, осмелившимся публично признать, что многое в учении сокровенной философии было заблуждением. В молодости, в 1510 году, он даже написал сочинение De occulta philosophia («Об оккультной философии»; отпечатано в Кельне в 1533 г.), в котором собрал всю магическую мудрость того времени; но в 1527 году он издал книгу De incertitudine et vanitate scientiarum («О тщете наук»), в которой говорит, что многое, о чем он писал прежде, было пустым делом, на которое было им потрачено много денег и времени. В 1558 году итальянец Джамбаттиста делла Порта издал небольшое сочинение Magia naturalis («Натуральная магия»), наделавшее много шуму и выдержавшее много изданий на различных языках. Книга эта скорее была в своем роде практической физикой, показывавшей, как природными средствами можно делать множество замечательных фокусов. Кроме нескольких действительно хороших глав она содержит также несколько опытов, совершенно неисполнимых. Во всяком случае, значение этой книги в том, что она показывала, как многое, кажущееся волшебным, может быть выполнено при достаточном знании законов природы.
Вера в ведьм тоже подверглась сильным нападкам, которые следовали одни за другими. Ученик Агриппы врач Иоганн Вейер издал в 1563 году книгу De praestigiis daemonum («Об обманах демонов»), в которой он, не отвергая вполне возможности чародейства, утверждает, однако, что большая часть того, что приписывается ведьмам, есть плод воображения и никогда не существовало и не могло существовать. Еще решительнее выступает в Англии в 1584 году Реджинальд Скот в своем сочинении «Открытие колдовства» (Discovery of witchcraft). Эти нападения, конечно, не оставались без ответа; Боден и Мартин дель Рио с большой ученостью и остроумием отстаивали древнюю веру в ведьм, а процессы шли своим чередом; однако уже начиналось то брожение, которое в итоге должно было окончательно подорвать это суеверие.
Одновременно с этими спорами или в ближайшие годы быстро появляются одно за другим великие открытия в области астрономии и физики Галилея, Кеплера, Отто фон Герике и Гюйгенса. Они вдвойне влияли на суеверия того времени. Во-первых, эти открытия лучше всего помогли открыть глаза образованным классам на то, что все происходящее в мире совершается по точным законам, а не по произволу демонов и ведьм. В то же время они обогатили свою эпоху новыми сведениями относительно законов природы, зная которые можно было естественными средствами производить в несравненно большем объеме разные удивительные физические опыты, почитавшиеся до тех пор за действия волшебства. В ряду книг, появившихся с 1631 по 1660 год, особенно обращали на себя внимание две: обстоятельное и местами очень хорошее описание опытов с магнитом, волшебным фонарем и духовыми инструментами Афанасия Кирхера и большой трехтомный труд Каспара Шотта Magia universalis naturae et artis («Искусство натуральной магии», 1657), содержавший вместе с чисто физическими исследованиями множество практических применений полученных результатов. Такие книги должны были сильно ослабить веру в чародейство в образованных кругах общества.
Что вообще было уже положено начало новому взгляду на вещи, видно из того, что три иезуита, Таннер, Шпее и Лейман, в 1625–1631 годах нападали на произвол, проявлявшийся в процессах о ведьмах и более или менее открыто опровергали веру в ведьм. Даже в этой области стали применять экспериментальный метод, заставляя ведьм в присутствии свидетелей мазаться мазью, чтобы посмотреть, действительно ли они могут летать. Путем повторения такого рода опытов наконец убедились, что перелеты ведьм – дело совершенно невозможное. Обыкновенно при этом ведьма впадала в глубокий сон, в котором ей снились все те приключения, которые, по народным представлениям, должны были происходить с ведьмой во время ее ночного полета.
Подобные наблюдения оказывали свое действие, и в XVII веке ученый мир был полон споров относительно существования ведовства. Вплоть до конца XVII века обсуждалась главным образом действительность отдельных явлений; но еще не отваживались колебать самые основы веры в участие в этом деле демонской власти. Приближалось, однако, уже то время, когда явилась возможность этого. Реформатский проповедник в Амстердаме, доктор теологии Балтазар Беккер был руководителем последней и решительной борьбы. В 1691–1693 годах появился его большой труд De betoverde Wereld, в четырех томах, и в 1693 году он был переведен на немецкий язык под заглавием «Заколдованный мир» (Die bezauberte Welt).
Это одно из самых основательных и подробных произведений, быть может, самое большое, какое когда-либо было написано о магии. Немецкое оригинальное издание заключает в себе не менее 1000 страниц убористой печати в формате in quarto. Во всеоружии богословской учености и здравого смысла Беккер оспаривает верование в ведовство; но он пошел дальше, чем на то давало ему право Священное Писание, отрицая существование демонов.
Балтазар Беккер. ок. 1650–1695 г.
В первом томе он излагает воззрения язычников и современных дикарей на злых духов, затем подробно доказывает, что евреи ко времени Иисуса Христа также имели эту веру, которая перешла и в христианство и повсеместно распространилась вместе с ним. Второй и третий тома заключают в себе собственно полемическую часть произведения. Во втором томе он нападает на веру в царство демонов, доказывая на основании разума, что эта вера противоречит вере во всемогущество Божие и не имеет будто бы никакого основания ни в Ветхом, ни в Новом Завете. В третьем томе он говорит о сношениях людей с дьяволом и, продолжая идти все тем же путем, доказывает, что такое предположение идет наперекор здравому смыслу и не имеет себе никакой опоры в Библии. Наконец, в четвертом томе он передает известные истории о ведьмах и раскрывает, что при более детальном анализе все они, как оказывается, основаны лишь на воображении; ни об одной из них нельзя доказать, чтобы в ней имели место действительные сношения между людьми и демонами.
Книга Беккера возбудила общее внимание и появилась в целом ряде изданий на разных языках. Разумеется, с разных сторон посыпались на нее возражения, из которых некоторые были и справедливы, в особенности относительно тех пунктов, где автор пытается по-своему объяснить известные места из Священного Писания. Тем не менее его книга имела заметное влияние, она всюду наводила людей на размышления. Между прочим, благодаря произведению Беккера совершенно изменил свои взгляды на ведьм выдающийся немецкий юрист Томазий, деятельности которого, проявлявшейся как в теории, так и на практике, современники были преимущественно обязаны тем, что женщины, как выразился король Пруссии Фридрих II Великий, могли в будущем стариться и умирать в безопасности. Процессы о ведьмах прекратились повсюду: в Дании – около 1700 года; в Германии последний из них разбирался в 1711 году, в Австрии – в 1740 году; в немногих из образованных стран Европы они просуществовали до конца века, но и то в виде единичных случаев. Вместе с процессами о ведьмах угасала и вера в ведовство, а в образованных кругах она исчезала по мере того, как возрастало знание естественных наук.
В настоящее время чародейство влачит крайне жалкое существование в отдаленных и поэтому менее просвещенных местностях разных стран. Но оно является лишь отчасти остатком средневековой народной магии. Большая же его часть происходит от ученой магии, тайной философии, которая в XVI и XVII веках была очень популярна и широко распространена в народе, когда ученые уже не верили в нее. Поэтому народные суеверия нашего времени становятся понятны лишь после изложения ученой магии, вследствие чего мы и отложим ближайшее рассмотрение их до следующего раздела нашего исследования.
Часть II. Тайные науки
Отношение ученой магии к народному волшебству
Ученая магия в главных своих чертах имела те же самые основания, что и народное волшебство. Когда последнее в Средние века достигло в Европе высшего своего развития, то оно состояло из пестрой смеси европейской и восточной, в особенности халдейской и египетской, магии. Но те же самые элементы могут быть указаны также и в тайных науках, только заимствования у восточных народов выступают в них сильнее. Из новых элементов, которых нет в европейской народной магии, можно указать только на алхимию; но последняя никогда не имела большого значения, в смысле одного из членов целой системы. На нее следует смотреть скорее как на архитектурное украшение величественного здания тайных наук; но она никогда не служила краеугольным камнем или опорой этого здания. Так как между ученой и народной магией не было существенного различия в составе материала, из которого они слагались, то они могли различаться между собой только в способе пользования этим материалом, то есть в форме строения. Так именно и было на самом деле.
Оставаясь в пределах этого сравнения, можно сказать, что народная магия является как бы грубой стеной, где отдельные камни без дальнейшей обработки беспорядочно навалены один на другой, тогда как тайные науки представляют как бы великолепное архитектурное произведение, где каждый отдельный элемент искусно обработан и помещен на настоящем месте. И это совершенно естественно. Материал народной магии собран путем случайных сношений народов и тысячелетней устной передачи. При таком способе происхождения едва ли возможно было достигнуть чего-либо большего, кроме того, что элементы, часто совершенно разнохарактерные, грубо складывались вместе. Совсем иначе было с тайными науками. Последние развились на исходе древних веков и у арабов трудами величайших мыслителей, людей, которые были близко знакомы не только с самыми выдающимися системами греков, но также и с глубокомысленными образами восточной фантазии. Этими различными основными идеями они пользовались для того, чтобы в многочисленных сочинениях обосновать способность человека совершать магические действия. Каждый исследователь мог, таким образом, опираться на результаты, достигнутые его предшественниками и изложенные ими в своих сочинениях. Неудивительно поэтому, что магические науки в XIII веке достигли у мавров такого совершенства, которое должно было импонировать европейцам, не принимавшим в течение почти целой тысячи лет никакого участия в развитии наук. Воодушевление, с каким европейцы принялись за работу, произвело то, что именно они увенчали этот труд.
В Александрии, центре умственной жизни цивилизованного мира, на исходе древних веков начинают развиваться тайные науки. В течение более пяти веков в Александрийский мусейон отовсюду стекались самые выдающиеся мыслители. Греческие философы встречались здесь с восточными мистиками, и обмен всякого рода умственных сокровищ происходил здесь в таких размерах, что ни раньше, ни позже в истории человеческого рода не встречалось уже ничего подобного. Многие из идей, вокруг которых до новейшего времени вращалась умственная жизнь Европы, получили свое начало в Александрии. Отсюда, например, христианские церковные писатели заимствовали многие из элементов греческой философии и восточного гностицизма, следы которых имеются в их сочинениях, касающихся христианской догматики.
В последние века древности Европа была настолько занята продолжительными, непрерывными войнами и религиозными распрями, что всякие сношения с Александрией постепенно прекращались. В первой части нашей книги уже было указано, как развивалась в Европе магия, частью из самостоятельных народных элементов, частью вследствие неправильно понятого учения церкви. Напротив, в Александрии, еще долгое время остававшейся центром духовной жизни, развитие ее шло своим собственным путем, в более научном направлении. Результаты этих исследований переняли затем после завоевания Египта (в 641 н. э.) арабы, которые, таким образом, и оставались носителями научного знания, пока Европа на исходе XII века до известной степени успокоилась и созрела для того, чтобы принять духовное наследство древности. Европейскому критическому уму предназначено было сначала завершить начатое дело, а потом разрушить его и на развалинах возвести более величественное здание новейшего естествознания.
Теперь мы несколько подробнее рассмотрим ход этого развития. Общий план нашего исследования в общих чертах уже дан всем предыдущим. Мы начнем с изложения той формы, какую в первые века нашей эры получили в Александрии важнейшие магические науки. Прежде всего нашему рассмотрению подлежит египетская магия. Правда, она играла важную роль как одно из звеньев европейской народной магии; поэтому мы, собственно говоря, должны бы обратиться к ней раньше. Но так как чрезвычайно трудно, пожалуй, даже невозможно отделить в народной магии египетские элементы от халдейских, то мы отложили рассмотрение египетской магии до настоящего момента. Для тайных наук последняя имела гораздо более важное значение, что совершенно понятно, так как ученая магия выросла на египетской почве. После этого мы должны будем рассмотреть астрологию, которая в Египте под влиянием греков получила совершенно другую форму, нежели древнехалдейская; и, наконец, появляется алхимия как вполне новый, исключительно египетский элемент. Однако мы ничего не потеряем, если несколько дольше остановимся на происхождении этих наук, и в особенности на их источниках – древнейших египетских сочинениях. Хотя в европейских сочинениях XV и XVI веков можно найти более подробное и обстоятельное изложение этих наук, чем в произведениях древности, в них мы напрасно будем искать какое-либо обоснование многих странных правил и предписаний. Магики Средних веков придерживались принципа авторитета. Всякое новое положение обыкновенно сопровождается примечанием: «Древние единогласно утверждают» или «Птолемей пишет» и т. д. Но никто не исследует, откуда же «древние» черпали свою мудрость; это можно найти лишь в оригинальных произведениях старых александрийских магических авторов. А так как мы хотим исследовать причины различных форм суеверия и волшебства, то, разумеется, должны обращаться преимущественно к тем сочинениям, где выступают эти причины. В этом отношении сравнительно с ними все европейские сочинения, столь богатые частностями, имеют лишь второстепенное значение.
Кроме трех упомянутых наук, магии, астрологии и алхимии, нам необходимо еще ближе познакомиться с четвертой, хотя по своей природе и происхождению она и выходит за пределы нашего труда, так как она ни суеверие, ни волшебство, ни теоретическая, ни практическая магия, хотя, впрочем, содержит в себе зачатки и той и другой. Мы говорим о мистической религиозной философии, изложенной в европейских каббалистических сочинениях, в «священной каббале», как ее обыкновенно называют в настоящее время. При этом мы должны изложить ее довольно обстоятельно, так как она сильнее, чем какое бы то ни было другое умственное течение, наложила свой отпечаток на европейскую магическую науку XVI века. Правда, что причина такого сильного ее влияния лежит не в богатстве ее мыслей и не в ясности изложения. С ней произошло то же самое, что так часто случается даже в новейшей науке; не богатые содержанием и ясные по мысли сочинения достигают наибольшего значения, а темные и непонятные, в которые всякий может вкладывать тот смысл, который ему самому больше нравится. На европейцев наибольшее впечатление производила именно эта безграничная неясность и мистические методы каббалистических произведений. К этому присоединилось еще то, что эти очень древние сочинения, вдруг появившиеся в Европе в XIII веке, непосредственно соприкасались с Ветхим Заветом, за буквальным смыслом которого они отыскивали скрытое и более глубокое значение. Все эти различные обстоятельства делают понятным, каким образом темная речь каббалы стала фундаментом для фантастических сооружений европейских магиков. Поэтому правильное понимание ученой магии Средних веков невозможно без знания каббалы; а так как последняя составляет древнейшую часть, то мы прежде всего и приступим к ней.
Священная каббала
Каббалисты и их сочинения
Густой таинственный туман окутывает все, что относится к каббале: ее происхождение, древность и значение. Правда, что новейшей критике удалось во многих случаях рассеять его, но еще далеко не все загадки решены, что видно уже из того, что исследователи лишь в немногих пунктах пришли к полному соглашению. Для нас, конечно, важно познакомиться лишь с наиболее вероятными и наилучше обоснованными результатами исследования каббалы. И так как взгляды самих каббалистов на происхождение их также не лишены интереса, то прежде всего мы и обратимся к ним. В 7-й и 8-й главах Книги Еноха, одной из наиболее богатых по содержанию и выдающихся псевдоэпиграфических книг, находится подробное описание падения ангелов. Рассказ этот представляет собой распространительное толкование 1–4-го стихов главы 6 книги Бытия.
Об этом чудесном событии в Книге Еноха рассказывается следующее: «Когда люди размножились и стали рождаться у них видные из себя и прекрасные лицом дочери, то ангелы, сыны неба, увидев их, воспылали к ним любовью и сказали: “Пойдем, выберем себе жен из дочерей человеческих и произведем с ними детей”. Тогда сказал их начальник Самьяца: “Я боюсь, чтобы вы не испугались этого дела и чтобы я один не пострадал за столь тяжкий грех”. Но они возразили ему, говоря: “Мы клянемся и обязуемся все взаимной клятвой не изменять нашему решению и исполнить наше намерение”. Тогда поклялись они все один другому и обязались взаимною клятвой. Число их было двести: они спустились на Ардис, вершину горы Армона… Они взяли себе жен, каждый по своему выбору; они вошли к ним, и жили с ними, и научили их волшебству, заклинаниям и употреблению корней и трав… Кроме того, Азазел19 научил людей делать мечи, ножи, щиты и панцири; он же научил их делать зеркала, браслеты и украшения, а также употреблению румян, подкрашиванию бровей, употреблению драгоценных камней, изящного вида и цвета, так что мир совершенно преобразился. Появилось безбожие, распространился разврат; люди стали грешить и совратились с истинного пути… Амацарак научил всякому волшебству и употреблению корней. Армерс научил, как прекращать действие чар; Баркаял научил наблюдать светила небесные; Акибиил научил знамениям и приметам, Тамиил – астрономии и Асарадел – движению Луны».
Азазел и «козел отпущения». Из «Инфернального словаря» Луи Бретона. 1825 г.
Согласно этому древнему рассказу, все тайные науки произошли от падших ангелов. Как существа высшего рода, чем люди, они обладали знаниями, которые были им сообщены вначале и которые были поэтому сами по себе вообще хороши. Но когда люди, вследствие падения ангелов, получили участие в этих знаниях, то злоупотребление ими повело к безбожию и к гибели человеческого рода. По мнению разных каббалистов, каббала произошла от падших ангелов, и в ней заключаются именно те знания о божественных вещах, которые были сообщены ангелами и изложены в аллегорической форме в писаниях Ветхого Завета. Поэтому каббалисты стремились к тому, чтобы найти средства вновь извлечь из Писания все эти сведения.
Другой миф о происхождении каббалы находится в вавилонском Талмуде. Здесь рассказывается, что Господь сообщил Моисею на Синае кроме известных законов еще многое, о чем могли знать только посвященные. К последним принадлежали 70 старейшин, избранные Моисеем и поставленные им во главе народа. Путем устной передачи божественное Слово сохранилось внутри тесного круга. Но в словах Пятикнижия Моисеева это данное Богом откровенное учение о божественном является в скрытом виде.
Разумеется, оба этих рассказа должны быть отнесены к области саг. Они изобретены в очень позднее время с целью придать каббалистическому учению характер глубокой древности и сверхъестественного происхождения. Что же касается последнего рассказа, то во всем Ветхом Завете нет ни одного слова, которое указывало бы на существование какого-то учения, будто бы открытого Богом и переданного одним лишь посвященным. Кроме того, очень мало вяжется с достоинством Божественного откровения то, что его приходится извлекать путем такого произвольного толкования и искажения слов, как это делали «посвященные». Поэтому мы должны искать более надежную точку опоры для определения исторического происхождения каббалы.
В этом вопросе необходимо точно отличать само каббалистическое учение от сочинений, в которых оно изложено. «Каббала» значит «предание», и не подлежит сомнению, что оригинальный склад мыслей древнейших каббалистических сочинений в течение долгого времени устно передавался из рода в род и развивался далее внутри тесного круга посвященных до тех пор, пока наконец все учение было собрано и изложено на письме немногими лицами. Из этих древнейших сочинений существуют поныне только два: «Сефе́р Йецира», то есть «Книга творения», и «Зоар» – «Свет», или «Блеск». Но кроме них было еще много других сочинений, от которых дошли до нас одни названия или только отрывки в цитатах позднейших каббалистических авторов. Для нас эти два произведения являются, безусловно, важнейшими, поэтому ниже речь будет идти только о них.
Крайне трудно определить время, когда впервые появились «Сефер Йецира» и «Зоар». В особенности относительно последнего произведения очень долго велись споры. Высказываемые в нем мысли так темны и неясны, что при некотором желании всегда можно найти сходство между ним и всевозможными греческими и восточными философскими и религиозными системами. Кроме того, изложение его так беспорядочно, что кажется почти невероятным, чтобы подобное произведение могло быть написано с целью передать позднейшим поколениям определенное учение.
«Зоар». Титульный лист первого издания 1558 г.
Так как книга «Зоар» стала известна в Европе только в XIII веке, когда один бедный еврей, Моисей из Леона, привез это сочинение в Испанию, то многие из новейших критиков думали, что этот Моисей сам написал это произведение и намеренно придал ему мистический отпечаток, чтобы обратить на себя внимание. Мы не будем останавливаться на ученом споре по поводу этого мнения, так как это отвлекло бы нас слишком далеко, и в настоящее время это мнение признается неосновательным; но уже одно то, что такой взгляд разделяли многие серьезные ученые, доказывает, насколько трудно определить время, когда были написаны эти сочинения. Впрочем, вероятно, что и «Сефер Йецира», и «Зоар» были написаны во II веке н. э. В «Зоаре» упоминается о Книге Еноха; следовательно, она должна быть старше «Зоара»: время ее появления можно указать довольно точно, а именно она была написана во времена первых Маккавеев, после книги Даниила, написанной приблизительно в 168 году до н. э. На основании этого мы можем точно установить предельное время: обе каббалистические книги не могли быть написаны раньше чем за 200 лет до н. э. С другой стороны, «Зоар» упоминается в «Мишне́», древнейшей части Талмуда, содержащей в себе древние иудейские предания. «Мишна» составлена около 189 года н. э. рабби Иехудой га-Наси, и если в ней упоминается о «Зоаре», то несомненно, что это произведение существовало уже в то время. Но существование его еще не доказывает, что оно было записано. Сочинение может легко иметь уже тот общий характер, в каком оно будет впоследствии изложено письменно, и в таком виде долго передаваться устным путем. Однако весьма вероятно, что устная передача незадолго до составления «Мишны» должна была уступить место письменной. Правда, этого строго нельзя доказать, но это предположение подтверждается еще более, если рассмотрим вопрос с другой стороны, а именно со стороны исторического происхождения и развития тех идей, которые изложены в каббалистических сочинениях. О том, что каббалисты искали скрытый смысл в еврейских писаниях, а именно в Пятикнижии Моисея, ясно говорится в «Зоаре», где эта мысль часто возвращается, выражаясь во многих замысловатых образах.
«Горе человеку, который в законе не видит ничего другого, кроме простых рассказов и обыкновенных слов! Если бы он действительно не содержал ничего более, то мы могли бы и в настоящее время точно так же написать закон, столь же достойный удивления. Чтобы найти обыкновенные слова, мы можем обратиться к земным законодателям, у которых часто находят даже нечто большее. Тогда достаточно было бы только подражать им и написать закон на основании их слов и их примера. Но это не так: всякое слово в законе содержит более глубокий смысл и скрытую тайну. Рассказы, находящиеся в законе, есть только внешняя одежда закона. Горе тому, кто одежду закона считает за сам закон! Об этом Давид говорит: “Господи, отверзи очи мои, чтобы я увидел чудеса в законе Твоем!” Давид говорит здесь о том, что скрыто под одеждою закона. Существуют глупцы, которые если видят человека в прекрасном платье, то судят о нем по платью, между тем как только тело придает ценность платью; душа же еще ценнее тела. Закон также имеет свое тело. Это суть его заповеди, которую можно назвать телом закона. Простые рассказы, присоединенные к ним, суть одежды, покрывающей это тело. Большинство обращает внимание только на платье или на рассказы закона; они не знают ничего другого, они не видят, что скрыто под платьем. Напротив, более просвещенные не обращают уже внимания на одежды, а смотрят на тело, которое покрыто ими. Наконец, мудрые слуги вышнего Царя, обитающие на высотах Синая, занимаются только душою, которая есть основание для всего остального и для самого закона; в будущем эти мудрые дойдут до того, что будут созерцать душу самой души, которой дыхание проявляется в законе».
Далее мы подробно рассмотрим странные методы, употребляемые каббалистами, чтобы извлечь из простых слов закона скрытый в нем смысл или душу, а также изложим те из главных пунктов каббалистического учения, которые имеют наибольшее значение для наших исследований. При этом мы обнаружим, что те мысли, которые каббалисты находили скрытыми между слов Писания, отнюдь не новы; что это было не что иное, как идеи, игравшие выдающуюся роль в различных языческих религиях, особенно в халдейской и персидской. Интерес этого обстоятельства заключается в представляемом им доказательстве, что родиной каббалистической мысли, очевидно, был Вавилон. Во время вавилонского плена евреи имели полную возможность познакомиться с мудростью халдеев; а во время господства Кира, то есть в последние годы плена, они также неизбежно должны были познакомиться и с религиозными представлениями персов. И все полученное путем такого знакомства каббалисты старались по возможности соединить с учением Иеговы. Надо сказать, что при этом они были не очень разборчивы: многое из того, что они вычитывали из слов Писания, при более критическом рассмотрении оказывается стоящим в значительном противоречии с чистым учением Иеговы.
Было бы, однако, совершенно неверно делать отсюда заключение, что каббалисты умышленно старались исказить учение Иеговы. Каббала есть религиозная философия. Каббалисты по-своему искали ответ на великие вопросы, во все времена интересовавшие людей: вопрос о сущности Бога и Его отношении к миру, о природе человека, судьбе человеческой души и т. п. Обо всем этом в Священном Писании евреев говорится очень мало, и то немногое, что там имеется, далеко не всегда единообразно. Кажется, будто интерес евреев к этим вопросам пробудился только тогда, когда они во время вавилонского плена получили сведения о других религиях, где философские спекуляции занимали выдающееся место. Но когда сами иудейские мыслители стали заниматься этими вопросами, то они пошли совершенно естественным путем: они заимствовали из известных им религий все то, что им казалось пригодным. Однако их преклонение перед авторитетом Священного Писания было так велико, что при решении этих вопросов они ни на минуту не могли положиться на собственные силы и способности. Поэтому все то, что, по их мнению, они могли сказать об этих великих вопросах, все это должно было находиться в Писании. Но так как фактически в нем этого не было, то они изобрели целый ряд мистических методов, которые, вообще, сводились к тому, чтобы посредством перестановок и отбрасывания букв составлять в Писании совершенно новые предложения. Таким способом, очевидно, не трудно черное сделать белым и из одного предложения составить другое, которое говорит почти совершенно противоположное. Поэтому они и пришли к результатам, которые почти совершенно противоречат действительному смыслу учения Иеговы. Однако эти искажения вовсе не были сознательны или преднамеренны, но были только следствием применения оригинального искусства переложения. Сами каббалисты думали, что они стояли на почве закона и находились в полном согласии с «истинным» законом, который скрывался в слове, с той «душой», дыхание которой было в законе. Очевидно, что каббалистические спекуляции, которые так легко вели к противоречию с истинной верой, должны были содержаться в строжайшей тайне; массе народа они были совершенно неизвестны; только мудрые люди, на которых, по-видимому, можно было вполне положиться, принимались в небольшой кружок посвященных. Это подтверждается многими указаниями.
В «Мишне» находится замечательное место: «Запрещается объяснять двоим историю творения, а меркава, или небесную колесницу, не следует объяснять даже и одному, хотя бы это был даже мудрец, сам собою способный понять ее. Под именем “Истории творения” никак нельзя понимать книгу Бытия или Первую книгу Моисееву, так как закон Моисея находился в руках у всего народа и каждый был обязан прилежно читать его. Название “Брейшис Мшайс” – “История творения” – относится поэтому к “Сефер Йецира” – “Книге творения” – и, таким образом, было только вторым названием того же самого произведения, точно так же, как и “Шмойс Меркава” – “История колесницы” – было вторым названием “Зоара”». Цитированные строки показывают нам, как строго следили за тем, чтобы только достойные люди были посвящены в тайны. Впрочем, Талмуд содержит и несколько данных иного рода, из которых видно, что принять посвящение считалось делом весьма опасным, почему многие умные люди отказывались от этой чести.
Так, между прочим, рассказывается следующее: «Рабби Иоханан сказал однажды рабби Элиезеру: приходи ко мне, я посвящу тебя в меркава. Но Элиезер ответил ему: для этого я еще недостаточно стар. Когда Элиезер состарился, то рабби Иоханан уже умер. Через некоторое время пришел рабби Асси к рабби Элиезеру и сказал: теперь я посвящу тебя в меркава. Однако Элиезер ответил: если б я считал себя достойным этого, я был бы уже обучен твоим наставником Иохананом».
Талмуд передает также, что много мудрых мужей, занимаясь каббалистическими спекуляциями, лишались или рассудка, или веры. Поэтому легко понять, что каббалисты во всякое время составляли очень небольшой кружок лиц, который вел свои заседания так, что ни одно постороннее лицо не могло ничего узнать о происходившем на них.
О том, как велись эти собрания, мы получаем ясное представление из второй и третьей книги «Зоара», «Идра Раба», то есть «Великое собрание», и «Идра Зута», то есть «Малое собрание». В них изображены беседы раввина Шимона бар Йохая со своими учениками; на большом собрании присутствовало десять, на малом – семь лиц. То и другое собрания открывались целым рядом церемоний, причем рабби Шимон заставлял своих учеников поклясться, что они будут следить за тем, чтобы эти мистерии не профанировались и чтобы ими не злоупотребляли. Каким огромным авторитетом пользовались слова рабби Шимона, видно из следующего места первой главы «Идра Раба».
«Рабби Шимон сказал своим последователям: “Соберитесь, сопутствующие мне, на открытом месте; будьте вполне готовы. Подготовьте ваше суждение, вашу мудрость, понимание, знание, усердие, будьте готовы с руками и с ногами. Крепко держитесь за Господа, который над вами, во власти которого находится жизнь и смерть, дабы вы могли восприять слово правды Его”. И рабби Шимон сел на землю и плакал; после этого он сказал: “Горе мне! Должен ли я открыть это. Горе мне! Должен ли я не открывать об этом? А все бывшие при этом хранили глубокое молчание”.
Тогда поднялся рабби Абба и заговорил, обращаясь к нему: “Божьею милостью написано так: ‘Тайна Господня – боящимся Его и завет Свой Он открывает им’20. И верь, эти спутники твои боятся Святого и прославленного Единого, и собрались они теперь на собрание подобно тому, как бы в доме Его”. После этого все дали рабби Шимону руку и подняли пальцы, вышли в поле и сели под деревья. Рабби Шимон поднялся и прочел молитву; затем он сел среди них и произнес: “Кто этого хочет, да положит свою руку на мою грудь”. И все положили на нее свои руки. Они долго молчали и слышали голос; от страха их колени стучали одно об другое. Что же это был за голос? Это был голос небесного воинства, которое собралось, чтобы слушать их. Тогда рабби Шимон исполнился радости и сказал такие слова: “Господи, я не скажу, как один из Твоих пророков, что я услышал глас Твой и убоялся. Теперь уже не время для страха, а время для любви, как написано: ‘Возлюби предвечного, твоего Бога’”. И когда рабби Шимон отверз уста, чтобы говорить, заколебалось все поле и все слушатели его содрогнулись».
Этот рабби Шимон, по слову которого содрогалась земля и слетались ангелы, собираясь вокруг него, есть историческая личность. Его речи дают материал для двух из самых больших книг «Зоара»; кроме того, многие из его мудрых слов сохранились в «Мишне», древнейшей части Талмуда. Обыкновенно принимают, что он жил в I веке н. э. В «Идра Зу́та», «Малом собрании», описана его смерть. Во введении к книге описывается, как его последователи собрались у его смертного одра и, прежде чем обратиться к ним с последней речью, он дал точное приказание рабби Аббе записать все, о чем он говорил им. Это именное завещание, а также и то, что две книги «Зоара» передают его речи к спутникам, позволяет считать вероятным, что по крайней мере эти части «Зоара» составлены вскоре после смерти Симеона сообща его учениками; первая часть «Зоара» «Сифра ди Цениута», то есть «Книга сокровенности», так тесно связана со второй и третьей частью, что и она, по-видимому, составлена теми же самыми лицами. О следующих же частях «Зоара», имеющих меньшее значение, нельзя уже сказать ничего определенного, точно так же, как и о другом из главных каббалистических произведений, «Сефер Йецира», автор которого неизвестен. Только судя по языку и содержанию предполагают, что это произведение должно быть старше «Зоара».
Каббалистические методы
Каббалистические методы основываются преимущественно на особенностях еврейского алфавита, и, чтобы понять их, мы должны прежде всего начать с некоторых замечаний относительно еврейских букв. Еврейский алфавит состоит из 22 букв, которые, в сущности, все согласные; гласные обозначаются точкой под буквой. Но в древних писаниях нет этих гласных точек; отсюда следует, что различные слова обозначаются часто теми же самыми буквами (согласными), между тем как их произношение и смысл зависят от того, какие гласные буквы присоединяются к ним. Эта особенность, разумеется, очень помогала желанию каббалистов находить в словах новый смысл. Другое важное обстоятельство заключалось в том, что не было никаких особых знаков для чисел. Впрочем, в этом отношении еврейский язык сходен с большей частью языков древности; римские цифры тоже буквы, имевшие вместе с тем и определенное числовое значение. Подобным же образом пишутся цифры и на еврейском языке; каждая отдельная буква имеет определенное числовое значение, откуда и вытекает основной каббалистический закон: всякое слово есть число и всякое число есть слово. При каббалистических замещениях этот закон получил тем большее значение, что различные слова могли соответствовать одному и тому же числу; таким образом, если из двух таких слов подставить одно на место другого, то, в сущности, не произойдет никакого изменения, так как число будет то же самое, хотя смысл получится совершенно иной.
Метод замены буквенного значения числовым применен, как известно, один раз в Апокалипсисе (Откр. 13:18), где говорится: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя; ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». Число 666 стоит здесь вместо одного имени, которое не должно быть названо, но может быть найдено, если подставить буквы, сумма которых имеет то же самое числовое значение. Предполагают, что скрытое имя в данном случае есть имя императора Нерона.
Наконец, заметим еще, что одни и те же буквы не всегда пишутся одними и теми же знаками: так, буквы К, М, N, P и Ts в конце слова пишутся иначе, чем в начале или в середине.
Чтобы сделать нагляднее дальнейшие объяснения, я приведу здесь еврейский алфавит рядом с числовыми значениями еврейских букв и соответствующими нашими буквами. Знаки, употребляемые в конце слов, отмечены звездочкой. Кроме того, даны и еврейские названия букв.
Каббалистические методы, с которыми мы хотим ближе познакомиться, мы разделим на три части: GMTRIA – гематрия; NVTRIQVN – нотарикон и ThMYRH – темура.
Гематрия основывается на упомянутом уже числовом значении, которое имеет каждое слово; она состоит в том, чтобы одно слово заменять другим, равным ему по числовому значению. Такой прием распространяется также и на целые предложения.
Так, например, буква шин (Sh) имеет числовое значение 300; можно получить то же самое число, если сложить числовые значения букв в словах RVCh ALHIM, Руах Элохим, то есть «дух Господень». Поэтому буква «ш» признается символом «духа Господа». Этот образец счета легко выводится с помощью таблицы: R = 200, V = 6, Ch = 8, А = 1, L = 30, H = 5, I = 10, M = 40; в сумме числа дают 300. Таким точно образом слова AChD, Эход, то есть «единство», и AHBH, Агув, то есть любовь, каждое по сумме числовых значений равно 13, почему одно из этих слов употребляется вместо другого. Дальнейшим примером может служить попытка посредством гематрии найти имена трех ангелов, посетивших Авраама в роще мамврийской. В Первой книге Моисеевой (Быт. 18:2) имеется: VHNH ShLShH, вехенна шалиша, «и вот три мужа». Сумма числовых значений этих двух слов составляет 701, и то же самое число получается сложением числовых значений следующих букв ALV MIKAL GBRIAL VRPAL, Эло Михаэль Габриэль Ве Рафаэль, которые означают: «это Михаил, Гавриил и Рафаил». Мы привели здесь пример, какая глубокая тайна – в данном случае имена ангелов – может быть скрыта в словах, по-видимому, совершенно простых. Этих примеров довольно, чтобы показать сущность и значение гематрии.
В другом методе, нотариконе, существует два способа. Согласно первому, каждая буква одного слова принимается за начальную букву нового слова. Таким образом, одно слово распадается на целое предложение. Примером может служить одно из множества спекуляций с первым словом Библии: BRAShITh, берешит, «вначале». Буквы этого слова принимаются за начальные буквы новых слов, причем среди прочего получается и такое предложение:Берашит Рахи Элохим Шекебело Ишраэль Тора, то есть: «Вначале увидел Господь, что Израиль примет закон». Следовательно, отношение Израиля к Иегове в виде скрытого пророчества заключается уже в первом слове Библии. Второй способ прямо противоположен первому. Первый – состоит в том, что из одного слова развивается целое предложение, а в соответствии со вторым из данных предложений извлекают отдельные слова, составляя их из начальных и конечных букв отдельных слов этих предложений. Так, например, каббала называется также ChKMH NSThRH, Хокма Несетра, то есть «тайная мудрость», и из начальных букв этих двух слов образуется слово ChN, Хен, то есть «благодать». В Пятой книге Моисеевой (Втор. 30:12) мы читаем MI IOLH LNV HShMIMH, Ми Иаула Лено Га-Шамаима, «…кто взошел бы для нас на небо?». Из начальных букв составляется слово MILH, Мила, «обрезание», а из конечных – IHVH, Йахве, «Иегова». На основании этого предложения каббалисты заключали, что сам Бог определил обрезание как знак избранного народа.
Как особую форму нотарикона можно отметить попытку таким путем открыть имена 72 ангелов – так называемый Шемхамфораш, «разделенное имя». Каждый из трех стихов Второй книги Моисеевой (Исх. 14:19–21) в первоначальном тексте имеет по 72 буквы. Это обстоятельство, разумеется, должно было иметь значение, полное тайны, тем более что в 19-м стихе говорится об «Ангеле Божьем, шедшем пред станом Израилевых», так как везде, где только идет речь об ангеле, можно предполагать, что в словах скрыто имя ангела. Каждый из этих трех стихов пишут по прямой линии один под другим и при этом первый стих справа налево, второй слева направо и третий справа налево; таким образом получается 72 вертикальных ряда по три буквы в каждом. Каждый из 72 рядов образует одно слово из трех букв, затем к каждому из этих слов прибавляют окончание AL, IH, EL или IAH, и получают имена 72 ангелов. Шемхамфораш в так называемой прикладной каббале играет большую роль; а так как и нам придется иметь дело с этой таблицей, то мы и приведем ее сейчас.
Темура, третий каббалистический метод, основан на перестановке букв. Для этого существует множество разнообразных, порой крайне замысловатых правил. Одно из простейших – так называемая таблица сочетаний Цируф: надо написать 22 буквы алфавита в два ряда один под другим, первый справа налево, второй слева направо:
Затем каждую букву одного ряда заменяют соответствующей буквой другого, например А буквой Тh, В – Sh, и также наоборот, Тh заменяется А и т. д. Теперь заменяют последнюю букву или далее две последних буквы нижнего ряда другими, остальные же буквы оставляют в прежнем порядке без изменений, и таким образом получается 21 различная комбинация. Перестанавливают, например, на последнее место Z и V, тогда получается:
Так как здесь сохраняется последовательность в ряде букв, а изменяются только две последние буквы нижнего ряда, то известна и вся комбинация, если только мы знаем две последние буквы. Различные комбинации таблицы Цируф называются четырьмя последними буквами; первая из приведенных называется AThBSh, а последняя комбинация – AZBV. При соблюдении этих правил можно легко составлять различные комбинации. Говорят, что каббалисты употребляют 22 такие комбинации; но очевидно, что возможно получить их гораздо больше.
Кроме этих таблиц существуют еще три другие, называемые «правильной», «обращенной» и «неправильной». Чтобы представить одну из них, надо разделить квадрат на 22 × 22 камеры так, чтобы каждая из 22 букв повторилась 22 раза. Для «правильной» таблицы пишут в верхнем ряду буквы справа налево. В следующих рядах поступают таким же образом, только начинают буквой B и кончают А. В третьем ряду начинают с G и кончают A и т. д. «Обращенная» таблица составляется точно так же, только буквы следуют здесь в обратном порядке, слева направо. Описание «неправильной» таблицы потребовало бы много места.
Для нас имеет интерес еще один метод, так как он даже и в настоящее время известен как излюбленный популярный волшебный алфавит. Это – Аик Бекар, «каббала девяти камер». Надо написать все 27 букв (включая 5 заключительных знаков) в 3 × 3 последовательно лежащие камеры; сначала пишут справа налево первые девять букв. Затем следующие девять и т. д., и когда написаны все буквы, то в каждой камере оказывается их по три и вся таблица представляется в следующем виде:
Над каждой буквой дано ее числовое значение, заключительные буквы отмечены звездочкой. Точки, поставленные над тремя отдельными буквами, имеют особое значение: при помощи их пользуются всей системой, как обыкновенным алфавитом. Если нарисовать только форму камеры и поставить в ней одну точку, то такая фигура означает первую букву в камере; две точки означают вторую букву, три точки – третью. Так, например,
Таким образом, каббалой девяти камер пользовались древние каббалисты для секретных сообщений. Само собой разумеется, что этой системой можно пользоваться самым различным образом, переставляя лишь буквы.
Кроме описанных здесь было еще множество более или менее произвольных методов, с помощью которых из данных слов или предложений выводились новые. Впрочем, большая часть их появилась, по-видимому, в более позднюю эпоху, так как ими пользовались прежде всего средневековые христианские каббалисты, чтобы выводить основные положения христианской догматики из слов Ветхого Завета. Далее мы приведем несколько таких примеров.
Bepul matn qismi tugad.
