Kitobni o'qish: «Счастье, занятое у младенца О ребёнке судьбы, чужой доле и богатстве с дурной совестью»

Счастье, занятое у младенца

Взрослые думают, что ребёнку нужно наследство. Сказка знает тайну пострашнее: иногда самому наследству нужен ребёнок, чтобы перестать быть кражей.

Младенец у ворот богатого дома

Есть на свете существа, которых богатый человек боится вполне законно: разбойника, пожара, дурного урожая, завистливого соседа, глупого наследника, умного приказчика, налогового сборщика и, наконец, собственного зятя, если зять появился без предварительного согласования с имуществом. Но сказка, эта древняя и насмешливая богословка в лаптях, утверждает вещь ещё более странную: больше всего богатый человек боится младенца. Не вооружённого мятежника, не пророка, от голоса которого трескаются стены, не архангела с пламенным мечом, хотя это, конечно, произвело бы впечатление даже на самого самодовольного домовладельца, а именно младенца — того самого, который ещё не умеет держать ложку, но уже держит в руках будущее; того, кто не может открыть ворота, но ради кого однажды откроется весь дом; того, кто пока не говорит ни слова, но вокруг него уже начинают говорить небеса, судьба, нищие, ангелы, дороги, повозки и все те странные свидетели, которых взрослый человек обычно не приглашает на семейный совет.

В корейской сказке о Чапоги всё начинается без грома, и это очень правильно, потому что самые страшные сказочные события редко начинаются с грома. Гром — это уже театр, уже афиша, уже предупреждение публике: «сейчас будет значительное». А судьба, как правило, ходит тише: в пыли дороги, в скрипе колеса, в треске хвороста, в усталой походке бедняка, который тащит дрова и не подозревает, что сегодня мироздание решило проверить его бухгалтерию. Живёт бедный дровосек — не бедный в миленьком книжном смысле, где бедность служит только фоном для будущего счастья, а бедный так, как бывают бедны люди, которым некогда красиво страдать. Он возит дрова, считает крошки, смотрит на пустой горшок с тем философским терпением, которое появляется не от мудрости, а от отсутствия выбора. У него нет времени рассуждать о судьбе: судьба — это роскошь для тех, кто хотя бы поужинал. И вдруг случается чудо: дровосек попадает в небесный мир.

Тут мы, конечно, ожидали бы чего-нибудь возвышенного: облаков, сияния, музыки сфер, благовонных ветров, крылатых существ, которые говорят исключительно басом и только важными фразами. Но восточная сказка, будучи значительно трезвее нашего религиозного воображения, показывает нечто куда более удивительное: на небе ведётся учёт. Счастье там не рассыпано беспорядочно, как медяки из дырявого кошеля; оно не падает кому попало просто потому, что сегодня у мироздания хорошее настроение. Оно записано, назначено, отмерено. У него есть владелец, адрес, срок, тайная подпись. Там, где мы видим удачу, сказка видит распределение; там, где мы говорим «повезло», небо, возможно, спокойно поправляет очки и спрашивает: «А вы уверены, что это было выдано именно вам?» Дровосек получает счастье Чапоги — ребёнка, который ещё не родился. И вот тут начинается не сказочная наивность, а сказочная бездна.

Потому что бедняк получает богатство не как вор, не как разбойник, не как хитрец, выломавший дверь в чужую кладовую. Нет, всё происходит как будто законно, даже благословенно. Он богатеет, дом теплеет, стол становится тяжелее, жизнь перестаёт быть ежедневной дракой с пустотой. Человек впервые расправляет плечи и, вероятно, начинает чувствовать себя если не счастливым, то хотя бы не раздавленным, а это уже много, потому что бедность страшна не только тем, что у человека мало вещей. Она страшна тем, что постепенно крадёт у него жесты: бедный осторожнее садится, осторожнее говорит, осторожнее мечтает; у него даже надежда ходит на цыпочках, чтобы не разбудить разочарование. И вот дровосек вдруг получает возможность жить иначе. Но сказка — не сентиментальная благотворительница. Она не раздаёт счастье, как старую одежду на приходском дворе, чтобы потом умилённо смотреть, как бедняк благодарит. Сказка строже: она даёт счастье, а потом спрашивает, чьё оно.

Однажды появляется Чапоги — настоящий владелец той доли, на которой взрослый человек уже успел обжиться, как на собственной земле. Ребёнок рождается у дороги, в повозке, под телегой, в каком-то почти случайном, непрестижном, не украшенном месте: не в доме с резными ставнями, не под фамильным гербом, не при свидетелях, достойных занесения в летопись, а там, где обычно рождается всё самое неудобное для человеческой гордости, — на краю, в пыли, в бедности, между дорогой и небом. Он приходит и ничего не требует. В этом-то и ужас. Если бы ребёнок требовал, с ним было бы легче спорить: требование можно оспорить, перенести, рассмотреть комиссией, завернуть по форме, отправить на доработку, попросить справку с печатью. Но младенец ничего не требует. Он просто есть, и его существование сильнее всякого иска. Он лежит — и весь достаток дровосека вдруг краснеет. Амбар, который вчера был знаком удачи, сегодня становится вопросительным знаком; дом, который вчера казался наградой, сегодня напоминает чужую одежду, слишком хорошо пригнанную по плечам; стол, который вчера был благословением, сегодня спрашивает: не сидел ли ты за ним на месте другого?

Вот главный вопрос Чапоги: чьим счастьем ты жил? Это вопрос не к одному дровосеку, а к каждому человеку, который слишком быстро решил, что благополучие само себя оправдывает; к каждому дому, который стоит на чьей-то невидимой доле; к каждой сытости, которая не любит вспоминать, откуда пришёл хлеб; к каждой удаче, которая, едва появившись, начинает именовать себя заслугой. Сказка не говорит: «Ты негодяй». Она тоньше. Она говорит: «Проверь». А это иногда страшнее обвинения, потому что обвинение можно отбить, а проверку совести — куда спрячешь?

Китайская история о Чжан Чэцзы делает эту тайну ещё более пугающе ясной. Там уже не просто сказочная щедрость, а настоящая небесная канцелярия: чиновник судьбы сверяется с реестром и временно выдаёт бедняку богатство ещё не рождённого ребёнка. Не «кому-то повезло», не «звёзды сошлись», не «случай помог», а выдано временно, из чужой доли. Какая великолепная пощёчина человеческой самоуверенности! Мы любим думать о счастье как о птице: прилетела, села на плечо, запела. Китайская сказка говорит: птица, может быть, и запела, но у неё на лапке бирка, и имя на бирке — не твоё. Можно улыбнуться этой небесной бухгалтерии, даже нужно улыбнуться, потому что сказка без улыбки быстро превращается в протокол заседания фольклористов, а это зрелище, вероятно, способно испугать даже домового. Но за улыбкой здесь стоит тяжёлая мысль: человек может быть не злым, не коварным, не жестоким — и всё же жить за счёт того, кто ещё не появился на свет.

И это уже не просто древняя сказка. Это почти портрет цивилизации. Разве мы не умеем занимать счастье у нерождённых? Мы называем это развитием, прогрессом, политикой, экономикой, необходимыми решениями, исторической неизбежностью — у взрослых вообще богатейший словарь для оправдания того, что ребёнку потом придётся оплачивать. Мы берём у будущих детей воздух, землю, мир, язык, веру, память, семейное тепло, а потом ещё великодушно объясняем им, что жизнь трудна и надо быть благодарными. Чапоги в этом смысле не старинная корейская безделушка. Это зеркало, только сделанное не из стекла, а из сказочной бронзы. В нём лицо современного человека выглядит древним, усталым и немного виноватым.

Но славянская сказка о Марко Богатом идёт ещё дальше. Она повествуето богаче, который, имея всё, начинает бояться потерять контроль над своим имуществом после себя, так как богатство "жадно ко времени". Он слышит пророчество: родился бедный мальчик, которому назначено стать его наследником или зятем. Испугавшись, что будущее родилось не в его доме, Марко пытается уничтожить младенца — покупает, подбрасывает, удаляет и посылает с письмом на смерть. Однако сказка показывает, что все его попытки бороться с судьбой лишь способствуют исполнению пророчества. Ребёнок, которого Марко хотел удалить, в итоге входит в его дом, доказывая, что взрослый владеет настоящим, но младенец владеет будущим.Если Чапоги спрашивает: «Что ты сделаешь, когда узнаешь, что жил чужой долей?», то Марко Богатый спрашивает страшнее: «Что ты сделаешь, когда узнаешь, что чужая доля придёт в твой дом?» У Марко всё есть, а когда у человека всё есть, ему начинает не хватать самого главного — уверенности, что всё это останется при нём даже после него. Богатство вообще редко довольствуется настоящим. Оно жадно не только к земле, скоту, деньгам и людям; оно жадно ко времени. Богатый хочет владеть не только сегодняшним днём, но и завтрашним, не только домом, но и тем, кто однажды войдёт в дом, не только дочерью, но и её будущим, не только наследством, но и наследником. И вот Марко слышит пророчество: родился бедный мальчик, которому назначено стать его наследником или зятем.

Можно представить себе этот миг: где-нибудь в тишине богатого дома внезапно хрустит невидимая балка. Всё стоит на месте — сундуки, лавки, иконы, ворота, скот, двор, власть хозяина, — но внутри всего этого уже появилась трещина. Не от удара топора, не от пожара, а от младенческого крика, донёсшегося из бедной избы. Марко пугается, и его страх, если присмотреться, почти смешон. Взрослый, сильный, богатый человек боится существа, которое можно унести на руках. Но именно здесь сказка показывает свою гениальность: Марко боится не ребёнка. Ребёнок сам по себе не опасен. Он боится того, что ребёнок означает. Ребёнок означает, что будущее родилось не у него.

Вот этого богатые всех времён не любят особенно. Они ещё согласны кормить бедных, поучать бедных, жалеть бедных, ругать бедных, использовать бедных как фон для собственной добродетели. Бедный у ворот даже удобен: он подтверждает, что ворота высоки. Но бедный в качестве зятя — это уже не благотворительность, а землетрясение. Милостыня сохраняет расстояние; родство его уничтожает. Марко готов, вероятно, подать бедняку кусок, но он не готов увидеть бедняка в семейной линии. Он не против бедности как явления; он против бедности как наследника. Он не боится, что мальчик умрёт; он боится, что мальчик выживет.

И Марко начинает бороться: покупает ребёнка, подбрасывает, удаляет, изводит, посылает письмо на смерть — одним словом, ведёт себя как человек, который решил победить вечность хозяйственными методами. Это всегда выглядит внушительно в начале и жалко в конце. Так мышь, вероятно, могла бы объявить войну собору и даже какое-то время гордиться тем, что прогрызла край коврика у входа. Но сказка смеётся — не громко, не грубо, а тем особым смехом, каким смеётся правда, когда ложь слишком серьёзно надела парадный мундир. Марко старается не пустить ребёнка в дом и сам расчищает ему дорогу; хочет обмануть пророчество и становится его почтальоном; бросает младенца прочь и тем самым отправляет его туда, где тот вырастет; пишет письмо на смерть, а письмо, как всякая бумага в сказке, внезапно начинает служить не тому, кто его писал, а тому, кому служит судьба.

Здесь и открывается главный закон этих историй: взрослый человек может владеть настоящим, но ребёнок владеет будущим, а будущее, в отличие от настоящего, невозможно запереть в амбаре. Чапоги и Марко Богатый — две разные дороги к одной бездне. В Чапоги взрослый человек жил счастьем ребёнка, ещё не зная ребёнка; в Марко взрослый человек узнал о ребёнке и решил не дать ему счастья. В первой сказке счастье приходит как долг, во второй — как приговор гордости. В первой ребёнок появляется, чтобы спросить: «Ты готов признать, что это было не только твоё?» Во второй ребёнок появляется, чтобы спросить: «Ты правда думал, что можешь убить будущее?» И в обеих сказках младенец оказывается не украшением повествования, не нежной ленточкой на суровом узле судьбы, не детской слезой, добавленной для умиления. Он — ключ, печать, маленькая дверь, через которую в человеческий дом входит огромная правда.

Богачи обычно думают, что ребёнок нуждается в наследстве. Сказка знает обратное: иногда наследство нуждается в ребёнке, потому что без ребёнка богатство легко превращается в склад страха, в укреплённую кладовую, в имущество, которое охраняют уже не от воров, а от правды. Счастье, не способное перейти к ребёнку, начинает портиться: сперва становится удобством, потом собственностью, потом идолом, потом преступлением, которое всё ещё называет себя благополучием. И вот однажды у ворот появляется младенец — без меча, без речи, без документа, но с таким правом, перед которым все документы мира выглядят черновиками.

Глава 1. Самый маленький владелец

Богатый человек почти всегда думает, что владеет. Это, конечно, очень естественная ошибка, потому что у него для этой ошибки есть множество убедительных доказательств: ключи, замки, подписи, свидетели, амбары, счета, сундуки, долговые расписки, ворота, приказчики, наследственные истории и даже особая походка человека, который давно привык входить в комнату раньше собственной совести. Богатство вообще любит производить впечатление окончательности. Оно не просто лежит в сундуке — оно излучает уверенность, оно шепчет хозяину: «Ты устроился», «ты закрепился», «ты предусмотрел», «ты не такой, как прочие». И человек, глядя на всё это, постепенно начинает верить, что имущество не только находится у него, но и принадлежит ему в каком-то более глубоком, почти природном смысле, как рука, голос или фамилия. Он уже не говорит: «Мне дано». Он говорит: «Моё». И в этом коротком слове помещается целая маленькая языческая религия.

Но сказка потому и сказка, что она умеет испортить человеку богословие собственности одним детским криком. Она вводит в этот самодовольный, хорошо запертый мир фигуру, которая по всем земным меркам ничего не значит: младенца. У него нет ни ключей, ни печати, ни подписи, ни силы, ни должности, ни заслуг, ни даже приличного умения держать голову. Он не может защитить себя, не может предъявить права, не может сказать: «Позвольте, уважаемый Марко, кажется, ваша усадьба имеет ко мне некоторое отношение». Он не может даже выразительно посмотреть, потому что младенцы, как известно, смотрят либо в вечность, либо на потолочную балку, и только Бог, вероятно, различает эти два направления. Для мира взрослых он никто: свёрток, рот, крик, беспомощность, лишняя забота, будущая статья расходов. Но именно этот «никто» в сказке оказывается тем, вокруг кого внезапно начинает поворачиваться весь мир.

В этом и состоит первый великий парадокс наших историй: ребёнок кажется самым бедным существом, а оказывается самым богатым; кажется самым зависимым, а оказывается тем, от кого зависят взрослые; кажется гостем на земле, а выходит, что земля уже давно ждала его как хозяина. Богач думает, что ребёнку нужно наследство, и это кажется разумным: без наследства ребёнок слаб, без дома беззащитен, без имени случаен. Но сказка знает тайну более глубокую и куда более неудобную: иногда не ребёнку нужно наследство, а наследству нужен ребёнок. Потому что богатство, которое не может быть передано будущему, начинает пахнуть не благословением, а погребом. Оно темнеет, застаивается, превращается в кладовую страха. Его уже не столько используют, сколько охраняют; не столько им радуются, сколько за него дрожат. И если в такой дом однажды приходит младенец, то он приходит не как проситель, а как воздух в комнату, где слишком долго не открывали окна.

Сказка переворачивает порядок не громко, не революционным плакатом, не топотом толпы, а почти шёпотом. Она не говорит богачу: «Ты ничто». Она говорит страшнее: «Ты не всё». Она не отнимает у него сразу дом, землю, деньги, дочь, имя и привычку распоряжаться. Она просто показывает, что у всего этого есть горизонт, а горизонт не помещается в сундук. Взрослый человек может владеть настоящим: сегодняшней землёй, сегодняшним хлебом, сегодняшними воротами, сегодняшним уважением соседей, которые кланяются не столько ему, сколько его крыше. Но ребёнок владеет будущим, а будущее — странная вещь: оно сначала лежит в пелёнках, потом ползает по полу, потом задаёт неприлично простые вопросы, а потом однажды входит в дом так, будто всегда имело на это право. И вот тут оказывается, что взрослые строили крепость, а получили детскую.

В сказке младенец — это не слабость мира, а способ, которым мир проверяет силу взрослых. Очень легко быть сильным перед тем, кто слабее, особенно если этот слабый ещё и не умеет говорить. Легко распорядиться ребёнком, купить его, отнести, бросить, подменить, отправить с письмом, вычеркнуть из семейного плана, не впустить в родословную. Но именно потому младенец и становится страшным испытанием. Перед взрослым врагом человек показывает храбрость; перед равным — честь; перед начальником — осторожность; перед бедным — милосердие или его отсутствие. А перед ребёнком он показывает самую глубокую правду о себе: способен ли он признать будущее, которое не контролирует. Младенец не спорит, не доказывает, не угрожает, но рядом с ним внезапно становится видно, что было в сердце взрослого: благодарность или страх, щедрость или собственническая паника, вера или желание прибить судьбу гвоздями к собственной двери.

Именно поэтому богатство без ребёнка становится нравственно подозрительным. Не потому, что всякое богатство зло; это было бы слишком просто, а сказка не так груба, как многие идеологи, которые пытаются нанять её себе в агитаторы. Богатство может быть добрым, гостеприимным, плодотворным, даже красивым, если оно течёт дальше, если оно кормит, строит, принимает, передаёт, если оно не замыкается в себе, как старый скряга в тёмной комнате, где единственным собеседником остаётся звон монет. Но богатство, которое боится ребёнка, уже выдало себя. Оно боится не расходов и не хлопот; оно боится преемника, то есть того, что оно не является последним словом. Оно боится стать не памятником хозяину, а почвой для кого-то другого. Оно боится перестать быть зеркалом самолюбия и стать хлебом. А хлеб, как известно, гораздо честнее зеркала: зеркало возвращает человеку его лицо, хлеб возвращает ему обязанность.

Вот почему в этих сказках младенец часто появляется не там, где его ждут, и не так, как полагается приличному наследнику. Он рождается у дороги, под телегой, в бедной избе, в повозке, в чужом углу, на краю мира, где человеческое достоинство ещё не украшено ковром и не занесено в приходскую книгу с подобающим нажимом пера. Сказка любит такие места не из любви к грязи, а из любви к истине. Ей важно показать, что будущее не обязано приходить через парадный вход. Оно может прийти через пыль, скрип колеса, плач, бедность, случайность, через то место, куда хозяева больших домов смотрят либо сверху вниз, либо вообще не смотрят. И когда такой ребёнок появляется, он не приносит с собой имущества — он приносит вопрос об имуществе. Не приносит власти — приносит вопрос о власти. Не приносит счастья в готовом виде — приносит вопрос о том, чьё счастье до сих пор называли своим.

В корейской истории о Чапоги этот вопрос прозвучит как тихий стук в дверь совести: бедняк получил счастье ещё не рождённого ребёнка, пожил им, обогрелся возле него, как возле чужого очага, а потом настоящий владелец этой доли появился на земле. И весь достаток, ещё вчера казавшийся милостью, вдруг стал проверкой. В славянской сказке о Марко Богатом вопрос прозвучит грубее, почти как удар по воротам: родился бедный мальчик, которому назначено войти в дом богача, и богач, вместо того чтобы увидеть тайну, увидел угрозу. Но в обоих случаях ребёнок — не украшение сюжета, не сентиментальный довесок, не маленькая слезинка, которой народное воображение решило размягчить суровую тему богатства. Он — настоящий центр. Он тот, кто выявляет, было ли счастье благословением или присвоением, было ли богатство даром или засадой, был ли дом жилищем или крепостью против будущего.

И потому самый маленький в этих сказках оказывается самым большим владельцем. Не владельцем в грубом смысле, не хозяином с ключами на поясе, не маленьким тираном, которому все должны кланяться только потому, что он родился. Нет, ребёнок владеет иначе: он владеет смыслом того, что взрослые приняли за собственность. Он показывает, для чего богатство существует, куда оно должно течь, перед кем оно должно смириться, кому оно должно открыть дверь. Взрослый может владеть вещами; ребёнок владеет их будущим смыслом. И если вещи не хотят идти к этому смыслу, они начинают портиться изнутри. Тогда сундук становится саркофагом, дом — крепостью, наследство — страхом, а счастье — имуществом с дурной совестью.

Так начинается наш путь: не с вопроса о том, кто богат и кто беден, а с вопроса о том, кто имеет право на завтра. Сказка отвечает странно, почти вызывающе: право на завтра чаще всего лежит в колыбели, пищит, путается в пелёнках и ничего не может доказать. Но именно поэтому его нельзя подделать. Взрослые доказывают свои права бумагами, силой, памятью предков, трудом, хитростью, договором, страхом соседей; ребёнок доказывает своё право одним только фактом своего появления. Он пришёл — и мир уже не может быть прежним. Он родился — и чьё-то богатство стало вопросом. Он заплакал — и где-то в большом доме хозяин впервые услышал не детский плач, а скрип открывающегося будущего.