Kitobni o'qish: «Книжная вселенная Белль Грин»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Ольга Дергачева

Корректоры: Зоя Колеченко, Анна Кондратова

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Максим Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

© Flammarion, 2021

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Франку

Гаранс, Лео и Лавинии

Пусть никто не раскроет твой секрет.

Формула вежливости йоруба, Гвинейский залив

Позволь мне рассказать тебе один секрет, любовь моя. Если ты меня не разлюбишь, ты поймешь, что любишь меня несмотря на то, что я делаю, и несмотря на то, что я говорю, и несмотря на то, что я думаю.

Письмо Белль да Коста Грин ее возлюбленному Бернарду Беренсону, знатоку искусства и крупному искусствоведу, апрель 1909 года

Что создает трудности со мной? Мое любопытство. Неутолимое, непреодолимое – чтобы не сказать совершенно безумное – желание узнать все. Узнать мир, я хочу сказать – весь мир. Узнать людей, всех людей. Узнать все чувства. Узнать все виды человеческих отношений, и божественные, и адские.

Письмо Белль да Коста Грин Бернарду Беренсону, июль 1910 года

Я пишу в своем дневнике то, что не решаюсь произнести вслух, – неподобающие, ужасные, возмутительные вещи, которые меня забавляют. Потому что во всем, что я делаю, во всем, что я думаю, всегда таится улыбочка.

Письмо Белль да Коста Грин Бернарду Беренсону, июль 1910 года

В меня с размаху врезалось блуждающее светило… Понятия не имею, какого цвета было это падающее солнце. Черное солнце? Пурпурное солнце? Или, как мне показалось, ослепительно золотое солнце? Как бы там ни было, чудо, что я все еще жив после этой встречи.

Письмо Бернарда Беренсона его другу Нейту Хэпгуду, лето 1911 года

К ЧИТАТЕЛЮ

Читателю известно, что в течение двух с половиной веков существования рабства в Соединенных Штатах хозяева часто соблазняли или насиловали рабынь. Рожденные этими женщинами дети-метисы оставались невольниками.

В результате такого смешения, повторявшегося не менее чем в восьми поколениях, достаточно большая доля рабов имели европеоидные черты, прямые волосы и светлую кожу. К тому времени, как в 1865 году закон дал им свободу, внешне они ничем – или почти ничем – не отличались от своих белых хозяев.

После гражданской войны, окончившейся в том же 1865 году, бывшие рабы стали постепенно получать равные с прочими гражданами права, включая избирательное.

Однако двенадцать лет спустя они лишились этих возможностей – вплоть до принятия Закона о гражданских правах (Civil Rights Acts) в 1964 году. Во всех переписях население делилось на две группы: «белые» и «цветные» (white or colored). Метисов обязали признавать себя темнокожими по «правилу одной капли крови», прямо утверждавшему, что даже единственного африканского предка достаточно для того, чтобы потомство считалось «цветным».

В этот период ХХ века, когда сегрегация и преследования темнокожих были особенно жестокими, метисы, которых можно было принять за белых, испытывали искушение нарушить закон, перейти на нелегальное положение и, рискуя жизнью, преодолеть расовый барьер.

Для этого – выдать себя за белого, когда юридически ты «черный», – существовало название, которое по ту сторону Атлантического океана не надо было никому объяснять: The Passing – буквально «переход».

Читатель, пожелавший больше узнать об истории «перехода», о происхождении семьи Белль да Коста Грин и о тысяче персонажей ее легендарного окружения, состоявшего из миллиардеров, эрудитов и коллекционеров, найдет в конце этой книги маленький глоссарий библиофила и краткий список литературы.

Стоит ли подчеркивать, что термины, описывающие афроамериканцев, не принадлежат мне – они взяты из исторических документов. И невозможно их смягчить, сделать менее грубыми, когда речь идет о той чудовищной действительности.

Все эпизоды книги опираются на реальные факты. И все ее персонажи действительно существовали.

Хотя интонация и приемы романа представлялись мне единственно возможными для рассказа о бесчисленных приключениях Белль, я старалась придерживаться дат и известных мне фактов. Читатель может не сомневаться, что даже самые романтические сцены и самые анекдотические происшествия почерпнуты в итальянских, английских и американских архивах и все перипетии можно проследить документально.

А. Л.

Прелюдия
ЗАПЕЧАТАННЫЙ КОНВЕРТ

Лондон, 1943

Научно-исследовательская лаборатория Института искусства Курто

Конец августа 1943 года. Профессор Дэн Томпсон, руководящий исследованиями техники живописи старых мастеров и реставрации фресок, стоит сгорбившись у своего письменного стола. Только что пришло печальное известие. Умер один из американцев, которых он опекал в Лондоне, молодой летчик с английской базы военно-воздушных сил армии США. Он не погиб при выполнении боевого задания, а пустил себе пулю в голову. Это случилось третьего августа. Роберт Маккензи Леверидж, или Бобби Леверидж, как все его называли. Двадцать четыре года. Один из самых обаятельных молодых людей, каких Дэну когда-либо доводилось встречать. Племянник и приемный сын, обожаемое дитя его коллеги и очень близкой подруги – блистательной Белль да Коста Грин, директора нью-йоркской Библиотеки Моргана.

В июне, когда Бобби в последний раз приезжал в отпуск, он, как всегда, остановился у Дэна, побывал у него в Институте Курто. Когда пришло время возвращаться на базу, уже на крыльце Бобби внезапно обернулся, вытащил из кармана конверт и протянул ему. «Я хотел бы, чтобы это хранилось у вас». Дэн удивленно и почтительно принял письмо и, думая, что это завещание Бобби на случай, если его самолет собьют, ответил: «Я положу его в сейф». «Нет, – ответил Бобби, – лучше прочтите сразу». Сказав это, он сбежал по ступенькам и быстро ушел.

Дэн, хотя и не был человеком сентиментальным, долго смотрел, как высокая фигура Бобби исчезает за деревьями Портман-сквера. Светлые волосы под форменной фуражкой, крупные, бледные до прозрачности руки – облик поэта или героя. Воплощение молодости, красоты и отваги.

Несколько взволнованный мыслями о боях, ожидавших этого юношу, он покрутил в руках конверт. Без марки, зато с пометкой инспектора. Значит, письмо вскрывала английская цензура, которая проверяла письма из Америки. Адреса не было, только имя получателя, выведенное округлым, очень женственным почерком: «Лейтенанту Роберту М. Левериджу, просьба передать через миссис Стивенс».

Дэну показалось бестактным прочесть адресованное не ему письмо от женщины, он не решился его распечатать и, как и намеревался, убрал конверт в сейф.

А теперь Бобби нет.

«Погиб от пулевого ранения, которое сам себе нанес в момент невменяемости» – так изъяснялось военное министерство.

Что могло довести этого юношу, настолько далекого от всякого помешательства – напротив, очень разумного и совершенно здорового! – до того, чтобы пустить себе пулю в лоб?

Непостижимое самоубийство.

Подумать только, Дэн видел его два месяца назад и ничего не понял, не заметил его расстройства.

Правда, был этот случай с письмом, которое Бобби ему доверил и попросил сразу же прочитать.

Мог ли он, если бы сделал это, предотвратить трагедию?

Дэн Томпсон тяжелым шагом направляется к сейфу в своей лаборатории. Достает оттуда письмо, возвращается к письменному столу, садится, надевает очки, разворачивает лежавшие в конверте четыре листка. Они исписаны с обеих сторон. Восемь страниц. Даты нет, но сверху помечено: 995, Мэдисон-авеню.

«Darling¹, почти невозможно писать тебе без всех тех глупостей, что означают “я люблю тебя”…»

Письмо явно от женщины. И это любовное письмо. Вероятно, последнее письмо от невесты Бобби, некой Нины, в которую он был безумно влюблен.

По мере чтения Дэн начинает испытывать легкое раздражение. Нежные слова барышни кажутся ему глупыми, мысли – путаными. Но ее жеманство еще цветочки по сравнению с тем, что написано дальше. Несколько фраз Дэну приходится перечитать – в голове не укладывается.

Уму непостижимо, что эта невеста, называющая себя clean white girl – чистейшей крови белой девушкой, – что эта женщина пишет мужчине, что она пишет солдату на фронт.

…Она говорит ему, что с тех пор, как сама в прошлом году узнала «нечто», выясненное ее отцом в результате небольшого расследования, «нечто», с чем невозможно жить, она видит, что у них больше нет будущего.

Но она своих обещаний не нарушает и все же выйдет за него при условии, что его кастрируют.

Еще она, после множества заверений в любви, пишет, что ему придется пройти через это, даже если она не станет его женой. «Ты ведь осознаешь это, милый?»

Дэну становится тошно.

Кроме того, она говорит, что не вынесет, если из-за него будет бездетной, не смирится с тем, что не станет матерью. А следовательно, ему придется дать согласие на то, чтобы она прибегла к анонимному донорству.

Она упирает на то, что боится, как бы Бобби не стал плохо обращаться с детьми, рожденными не от него… А потому требует, чтобы он прямо сейчас обязался любить их как своих.

Она прибавляет, что сама мысль о том, чтобы жить «на деньги черной шлюхи банкира Джона Пирпонта Моргана» – Белль да Коста Грин, приемной матери Бобби, которую он глубоко почитает и с которой дружит Дэн, – ей настолько омерзительна, что все подарки, полученные от Бобби, кажутся ей грязными. А перспектива встреч с этой особой так сильно ее шокирует, что она и помыслить не осмеливается об ожидающей ее непристойной близости в случае, если Бобби придется и впредь встречаться с Белль.

Дэн заставляет себя читать дальше, несмотря на омерзение и гнев.

Девица утверждает, будто сознает, насколько Бобби привязан к своей тетушке, но просит его разорвать отношения, чтобы ее детям никогда не приходилось слышать замечания, которые ей самой каждый день приходится терпеть в приличном обществе. А там рассказывают, что знаменитая директриса Библиотеки Моргана может сколько угодно выглядеть белой в глазах простаков, но, несмотря на приписанную себе благородную фамилию да Коста и уверения, будто принадлежит к роду португальских аристократов – отчего у нее темные волосы и смуглая кожа, – она самая настоящая грязная негритянка.

Невеста Бобби подчеркивает, что слухи исходят из нескольких верных источников.

И, наконец, она умоляет Бобби поскорее ответить на письмо ее папочки, потому что Daddy² воспринимает его молчание как проявление заносчивости и полное отсутствие моральной ответственности, а по мнению Daddy, и то и другое типично для черной расы, к которой принадлежит Бобби.

Дэн снимает очки.

Так, значит, вот какое это «нечто», вот о чем Бобби до прошлого года не знал и о чем эта дрянь ему сообщила, когда он в последний раз приезжал в отпуск в Нью-Йорк.

Несмотря на светлые волосы, голубые глаза и белую кожу, Роберт М. Леверидж был черным.

А с этим в Соединенных Штатах не шутят. По закону достаточно одного-единственного африканского предка – неважно, жившего много поколений назад или недавно породнившегося с семьей, – чтобы все его потомки считались черными и должны были себя таковыми признавать. Капля, всего капля черной крови в венах делает весь род навеки «негритянским». Таково беспощадное One-Drop Rule, «правило одной капли», с сопровождающими его сегрегацией, дискриминацией и расовыми притеснениями.

Дэн Томпсон мгновенно понял, насколько сильно был потрясен, узнав о своем афроамериканском происхождении, этот юноша, который рос среди богачей с Парк-авеню, учился в Гарварде и обладал всеми привычками и предрассудками его касты… И к какому личностному кризису это могло привести.

Осознал Дэн и последствия подобного открытия для армейской карьеры Бобби. Если бы американское командование узнало, что лейтенант Леверидж – цветной, его разлучили бы с товарищами, выгнали из полка и отправили сражаться в черном подразделении.

Попросив Дэна сразу же прочитать это омерзительное письмо, Бобби хотел поделиться трагедией, разрушившей его жизнь.

Дэн не сумел разглядеть в этом проявление доверия.

И что ему делать теперь?

Дэн Томпсон будет размышлять несколько дней… Сжечь письмо? Как он посмеет это сделать? Документ, который Бобби доверил ему меньше чем за два месяца до того, как свел счеты с жизнью, объясняет его смерть. Своего рода завещание. Уничтожить его – немыслимо.

Передать это письмо Белль, приемной матери Бобби и подруге Дэна, которая сейчас изводит себя вопросами о причинах самоубийства любимого племянника? У несчастной женщины и так уже случился сердечный приступ, когда она получила страшную новость. Чтение этой мерзости не утешит ее, а добьет.

И потом, незачем добавлять к горю еще и оскорбление… Ведь его дорогая Белль всегда хранила молчание и хотела запутать следы, все следы, ведущие к ее прошлому. Невозможно подвергнуть подругу такому унижению, дать ей письмо, в котором ее называют «черной шлюхой Моргана».

Она не должна узнать, что ему стала известна тайна ее происхождения. Это разрушило бы их дружбу. Вынесет ли она, что он узнал то, чего она никогда и никому, даже своему племяннику, не захотела открыть?

И тем самым взяла на себя огромную ответственность за то, что Бобби узнал правду от этой тупой расистской гиены.

Дэн долго тянет и в конце концов решает ничего не делать. Вернее, обратиться к своему нотариусу, чтобы тот сохранил его завещание:

«Я хочу, чтобы с документом, который находится в этом конверте, ознакомилась только моя дорогая подруга Белль да Коста Грин.

Поскольку я категорически не желаю, чтобы о конверте стало известно кому-либо, кроме нее, исполнители моего завещания должны принять все меры для того, чтобы этот конверт – с сургучными печатями, которые я на него наложу, – был передан мисс Грин лично в руки.

Если мисс Грин к этому времени скончается или по какой-либо причине будет не в состоянии получить этот конверт, я прошу не передавать его ни ее душеприказчикам, ни ее опекунам, ни ее представителям.

Его следует уничтожить.

Я официально заявляю, что содержимое этого конверта принадлежит лично мне и не имеет никакой ценности для моих наследников.

Составлено в Лондоне 9 января 1944 года».

Дэн Томпсон берет большой конверт с логотипом Института искусства Курто и вкладывает в него письмо, которое отдал ему Бобби.

Ставит две сургучные печати. И для большей надежности указывает на обороте: «Это письмо может быть открыто лишь после моей смерти и только рукой

Мисс Белль да Коста Грин,

США, штат Нью-Йорк,

Нью-Йорк, Восточная 36-я улица, 33».

Однако, перед тем как капнуть в двух местах горячим сургучом и оттиснуть на нем печать Института Курто, он добавляет записку от себя.

«Дорогая Белль,

содержимое этого конверта привело к гибели благородного мальчика. Говорить, что он покончил жизнь самоубийством, – несправедливо. Его убило это письмо».

Дэн запирает все это в своем сейфе. Чтобы сохранить тайну – как он думает, навсегда.

КНИГА I
СЛИШКОМ ЧЕРНАЯ ДЛЯ БЕЛЫХ, СЛИШКОМ БЕЛАЯ ДЛЯ ЧЕРНЫХ
1898–1908

Глава 1
Черные
1898–1900

Джорджтаун,

черный квартал Вашингтона, июнь 1898 года

Вот уже которую неделю грозная Гермиона Флит, старейшина черного квартала Вашингтона, не знала ни сна ни покоя. Она поворачивалась с боку на бок и никак не могла устроиться, очень уж болели все кости. Да и этот странный влажный июнь вконец ее замучил. А ведь до тех пор Гермиона стойко держалась, не поддаваясь старческой немощи. Конечно, она уменьшилась в росте и усохла, но была по-прежнему неутомима и продолжала заниматься устройством свадеб, пикников и благотворительных балов в своем приходе. Не зря же священник прозвал ее Железной Мадонной.

Но и это осталось в прошлом.

Поблекшими из-за катаракты голубыми глазами она поискала среди цветочков на обоях портрет покойного мужа. Большую фотографию во весь рост в овальной раме, рядом с дипломом, выданным доктору Джеймсу Флиту, в рамке под стеклом. Но она ничего не видела и, лежа на боку, могла только представлять себе фигуру, так давно смотревшую на нее со стены. Всей душой она молила мужа вмешаться, взывала к нему о помощи.

Сегодня ночью Гермионе не удавалось даже сформулировать проблему отчетливо: стоило только подумать об этом, и со страхом уже не совладать. А ведь ей было не привыкать к тревоге из-за того, что вытворяли ее дети!

Доктор, несомненно, знал у себя на небесах, что задумала их дочь Женевьева. Слухи не могли не дойти до него.

Говорили, что Женевьева в Нью-Йорке снимала квартиру у хозяев, которые не были черными.

Больше того – поселилась в квартале, где и ее соседки – продавщицы, швеи, прачки – тоже не были черными.

И настолько ладила с новыми подругами, что только с ними теперь и зналась.

С белыми.

Еще говорили, что Женевьева никому не рассказывала, откуда она родом, на каких улицах, в каком квартале Вашингтона выросла. Но как ее соседкам этого не знать? Женевьева была замужем за одним из самых известных в стране черных активистов. Да, он ее бросил. Да, ей теперь незачем упоминать о нем и даже о самом его существовании.

Но чтобы переметнуться на другую сторону и предать свою расу!

Вот в чем все дело. Старуха добралась до сути того, что не давало ей покоя.

Да, Женевьева выглядела как белая. И что с того? Внешность обманчива, только сами белые и попадутся на эту удочку. Они не знают черной общины, не понимают ее, не различают нюансов. Никто из цветных, взглянув на Женевьеву, не ошибся бы насчет ее происхождения.

По правде сказать, смешение рас продолжалось в стольких поколениях семьи Флит, что у многих ее членов были светлая кожа и «европеоидные» черты лица. Если один из четырех сыновей Гермионы и вышел черным, то обе дочери – миниатюрные, с золотистыми волосами, зелеными глазами, тонким носом – в точности отвечали распространенным у белых канонам красоты. Как и их мать.

Старая Гермиона в девичестве звалась Гермионой Питерс и принадлежала к большой семье музыкантов-мулатов, обосновавшейся в Вашингтоне в XVIII веке. Ее дед, раб, отпущенный на волю в 1797 году, выкупил у бывшего хозяина своих жену и пятерых детей.

Доктор Флит, тоже мулат, получил медицинское образование благодаря Американскому колонизационному обществу – организации, основанной белыми с целью вернуть в Африку всех черных, поскольку считалось, что они никогда не смогут прижиться в цивилизованном обществе. Темнокожих врачей готовили к работе в американской колонии Либерия в Западной Африке. Общество оплатило обучение троим врачам… и все трое отказались покидать США. Муж Гермионы был одним из них.

Доктор Флит лечил черных почти тридцать лет. Он тоже был музыкантом – не только врачом. Дирижировал гимнами во время церковной службы, а на благотворительных балах аккомпанировал жене на скрипке. Сама Гермиона играла на фортепиано. Страсть к классической музыке объединяла их, даже своим трем сыновьям они дали имена Моцарт, Беллини и Мендельсон.

Теперь Моцарт был владельцем типографии, Беллини – учителем. Мендельсон умер в юности, не успев найти свое место в жизни. Их сестры, Женевьева и Медора, пошли по стопам матери, стали преподавать музыку в начальных классах. Женевьева не только была чудесной музыкантшей, но и страстно любила литературу.

Словом, в своей общине Флиты принадлежали к самой образованной части буржуазии. В глазах друзей они даже воплощали собой «черную элиту Вашингтона». И вот парадокс: с виду их можно было принять за белых.

Теперь, на закате долгой жизни, в течение которой благодаря Гермионе все ее многочисленное семейство – шесть братьев с женами, шестеро детей с супругами, тридцать племянников и двадцать внуков – оставалось сплоченным, объединенным общими привычками, традициями и верованиями, она вынуждена была наблюдать, как перед ее любимыми людьми разверзается пропасть.

Одной из причин катастрофы, которую она предчувствовала, было отступничество этого эгоистичного и безответственного чудовища – ее зятя. Знаменитого профессора Ричарда Теодора Гринера, мужа Женевьевы. Сущее наказание с первого дня.

Рик Гринер мог сколько угодно считаться самым умным из черных адвокатов своего поколения, самым блестящим черным оратором, самым энергичным и, вероятно, самым успешным из черных активистов, но в конечном счете это он погубил счастье всех близких. Бич Божий.

Конечно, Гермиона понимала дочь, которая так верно и пылко любила мужа и так долго его поддерживала, невзирая ни на что. Все, что Гринер говорил в защиту своего народа, все, что Гринер делал для просвещения собратьев и для того, чтобы привести их к свободе, не могло не восхищать. Ее и саму пленили красноречие и энергия Рика. Он обладал таким даром убеждения! И обаянием, позволявшим ему входить в любые двери и взбираться на самые недоступные вершины.

Чем он прославился? Неслыханными вещами! Он был первым черным выпускником Гарварда. Первым черным штатным преподавателем на кафедре философии в Южном университете. Первым и до сих пор единственным черным, добившимся того, чтобы Верховный суд штата Южная Каролина подтвердил его диплом адвоката и право на практику.

А ведь он, видит Бог, прошел огромный путь! Внук пары беглецов – раба, родившегося в Африке, и мулатки, – которым удалось перебраться на север и поселиться в Балтиморе. У него не было ничего, чтобы возвыситься в этом мире. С одиннадцати лет ему пришлось работать, чтобы прокормить мать. Ничего, кроме гордости уличного мальчишки и кулаков. Ничего за душой, кроме невероятной жажды знаний, любопытства к миру, работоспособности, упорства, красноречия и притягательности. Разве не нашел он себе белых покровителей, которые оплатили его учебу в колледже? А потом – других белых меценатов, которые везде поддерживали его кандидатуру.

Старая Гермиона и не отрицала его заслуг. Одной лишь силой воли Рик Гринер попрал все законы судьбы и получил невероятную должность, в которую вскоре вступит: станет первым консулом афроамериканского происхождения. Он только что получил назначение в Россию. Да-да, Гермиона не отрицала выдающегося ума своего зятя.

И все же она отказывалась признать несправедливым свое отношение к нему на протяжении многих лет. А тем более – вопиюще несправедливым. Не в обиду клану Флитов будь сказано: Ричард Теодор Гринер принадлежал к числу выдающихся людей, которые сражаются за честь человечества. Его вера в будущее цветных собратьев, пыл, с которым он защищал их и делился с ними знаниями, в моральном отношении ставили его намного выше большинства простых смертных. Он все принес в жертву своей битве за равенство и справедливость.

И тем не менее, кипятилась Гермиона, в личном плане он – ничтожество. Доказательством она считала то, что он бросил ее дочь и пятерых детей после двадцати пяти лет брака. На самом деле супружеские проблемы Женевьевы начались не вчера, и брошена она была давно. По правде говоря, все началось, едва они поженились. Гермиона помнила дату: 24 сентября 1874 года. Через год после того, как она сама овдовела.

Покойный Джеймс Флит познакомился с Риком, когда тот ухаживал за их дочерью, и понял, с фанатиком какого рода имеет дело. Пусть этот молодой человек с гарвардским дипломом, казалось, полностью гарантировал лучезарное будущее, доктору он не нравился. Кто его родители? Из какого он прихода, из какой общины? Озадаченный доктор отказал ему в руке Женевьевы.

Старый Флит был слишком консервативен. После его кончины Гермиона уступила настойчивости влюбленных. Это было ошибкой. Но кто тогда мог оценить, насколько крупной?

Женевьева, при всей ее мягкости и сговорчивости – на редкость легкий характер, – была упорной. И знала, чего хочет. Под внешней покорностью скрывалась сильная женщина. Больше года она ждала своего часа, убеждая мать дать согласие, и добилась своего.

Гермиона узнавала в дочери собственное упрямство и ту веселость и любовь к жизни, которые позволяли при любых обстоятельствах не сбиться с курса. Она знала, что дочь выстоит в худших невзгодах. О да, она могла похвастаться тем, что хорошо воспитала свою девочку! Привила ей вежливость, манеры, умение прекрасно выглядеть. И способность держать удар.

И потом, Женевьева была так влюблена…

Надо признать, что в то время он всем был хорош. Высокий, стройный, элегантный, с приобретенной в Гарварде аристократической учтивостью, обладавший чертами, с которыми он тоже мог сойти за белого, – Рик выделялся в любой толпе.

Не говоря уж о том, что таким образованием, как у него, могли похвастаться в Соединенных Штатах очень немногие цветные мужчины!

Все это казалось таким далеким!

Далеким, как те двенадцать лет после войны Севера и Юга, когда белые решили провести опыт интеграции, уравняли цветных мужчин с остальными гражданами и дали им право голоса. Двенадцать лет с начала полного надежд времени, периода Реконструкции, – до отвратительных «законов Джима Кроу» 1877 года со всеми сопровождавшими их мерзостями. Черным было запрещено ездить теми же поездами, что и белым, пить из тех же источников, пользоваться теми же уборными, посещать те же общественные места, рестораны, театры и, разумеется, те же университеты.

На Юге вновь утвердившаяся власть консерваторов утвердила это возвращение в ад. А Север бездействовал, ссылаясь на то, что такой ценой достигнуты единство страны и национальное примирение. Поправка к Конституции Соединенных Штатов, которая в 1870 году гарантировала право голоса всем гражданам мужского пола, без расовых различий, была через некоторое время просто-напросто отменена Верховным судом. Тогда же в Вашингтоне Конгресс отказался проголосовать за законы против линчевания. И не без основания! Выборы 1877 года, проходившие в условиях насилия и коррупции, привели к власти южан-реакционеров.

Так что завоевания Рика Гринера, его победы над невежеством и нищетой резко прервались. И даже обернулись кошмаром – так быстро, что ему пришлось одну за другой покинуть свои университетские должности. Ему переставали платить. У него забирали учеников. Его унижали. Ему угрожали. И пытали черных студентов, которые остались ему верны. Неудивительно, что он так яростно ринулся в политическую борьбу за то, чтобы удержать немногие преимущества, обретенные в час торжества либералов! Даже для Гермионы Флит, которая мирно жила в лоне своего прихода и не испытывала ни малейшей потребности покидать черную общину Вашингтона, законы, за которые голосовали здесь политики, были позорными… Как не восстать вместе с зятем против сегрегации, дискриминации и расовых притеснений, когда северные штаты, якобы одобрявшие эмансипацию черных, не моргнув глазом все это приняли? «Разделены, но равны!» – говорили они. Какое лицемерие!

Однако совсем другое дело – носиться по всей стране с одного митинга на другой и говорить о просвещении черных, бросая жену и пятерых детей без защиты, без пропитания и без средств! Да уж, Рик умел бесноваться на трибунах в Дейтоне, Балтиморе, Бостоне, днем и ночью строчить статьи о гражданских правах и горячо отстаивать равенство. Но что касается образования его собственного сына или приличного вида его дочерей – для этого, по мнению Гермионы, он не делал ровным счетом ничего. Сколько недель подряд он провел с семьей? Три? Его никогда не было дома. Наверное, иногда приезжал на Рождество. Может быть, на День благодарения… И как бы они, спрашивается, выжили, если бы за спиной Женевьевы не стоял весь клан Флитов, если бы у нее не было возможности долгое время жить в квартале 1400 на Т-стрит, в соседнем с матерью доме, если бы она не работала до седьмого пота, чтобы прокормить пятерых детей, – то шитье, то уроки музыки? И как будут выживать в Нью-Йорке теперь, когда глава семьи – новоиспеченный назначенный консул с хорошим окладом, готовый устремиться без них во Владивосток, к новым приключениям, – говорит, что не намерен содержать своих отпрысков после их восемнадцатилетия? Мог бы и обойтись без таких заявлений. На самом деле четверо из его детей уже достигли этого возраста, так что на попечении Рика только младшая дочь. Но, как бы там ни было, он не собирался никому посылать ни гроша. Зачем изменять хорошим привычкам? Он уже около четверти века постоянно тратил свои доходы на любовниц. Или делился с товарищами по борьбе.

Ни малейшего сомнения: теща его ненавидела. Ее он тоже разочаровал.

И теперь, когда муж вскоре должен был отправиться на край света, Женевьева сообщает, что завтра будет здесь. При других обстоятельствах старуха обрадовалась бы приезду дочери, но только не сегодня вечером. Нельзя было не догадаться, зачем Женевьева едет к матери.

Гермиона готовилась к встрече с ней, как к битве. Но в девяносто лет, когда смерть хватает за руки и за ноги, где взять силы сломить волю дочери и помешать ей совершить предательство?

•

Все вышло именно так, как представляла себе Гермиона. Женевьева приехала поездом, без детей… Точно не из-за денег – Моцарт заплатил бы за племянников: у них, в клане Флитов, самый богатый брал на себя расходы самых бедных. Они никогда не жили поодиночке, а если путешествовали, то всей толпой. Разве что дело было срочным и слишком серьезным для того, чтобы кого бы то ни было в это вмешивать.

Женевьева сразу поднялась к ней поздороваться. Гермионе, уже не очень ясно различавшей черты собеседников, она показалась не такой красивой, какой была в воспоминаниях. О чем старуха тут же сказала. Это был рефлекс. Она могла держаться нежно с внуками, но дочерей неизменно критиковала. «Женевьева, детка, втяни живот и выпрямись, не то станешь такой же уродиной, как кошмарная тетя Лили!» В семье этот вечный мотив давно превратили в шутку.

На самом деле, если бы Гермиона была справедлива к гостье, она заметила бы, насколько молодо выглядит Женевьева. Безупречный овал лица, гладкие золотистые волосы, собранные в низкий узел, темный костюм, в котором она казалась еще стройнее. Искусная портниха – что не раз ее выручало, – она могла позволить себе носить корсет, жакет с баской, длинную прямую юбку и шляпку, изготовленную собственноручно. Несмотря на несколько беременностей и множество невзгод, она была неизменно элегантной. Моцарта, встречавшего ее на вокзале, поразила внешность сестры. Пятидесятилетней Женевьеве – Джини для близких – можно было дать лет на пятнадцать меньше.

Не изменяя хорошей привычке, Женевьева не стала с порога делиться терзаниями и сомнениями, которые ее сюда привели. Обеим женщинам потребовалось несколько дней, чтобы решиться заговорить. Гермиона начала первой. Пора было покончить с колебаниями. Каждая из них знала, чего хочет добиться от другой. Женевьева старалась вырвать у матери согласие, в котором морально нуждалась, чтобы выполнить свое намерение: выдать себя за белую. Гермиона не собиралась давать ей свое благословение, а, напротив, рассчитывала, что заставит дочь отказаться от опасной игры, которую та затеяла.

От того, кто победит, мать или дочь, должно было зависеть все будущее их потомков.

– Берегись, девочка моя, берегись, не совершай непоправимого! – сурово проговорила старуха, когда Женевьева наклонилась, чтобы поднять ее с кресла и отвести в постель.

– Непоправимого, матушка?

– Если ты это сделаешь, тебе всю жизнь придется лгать и скрываться…

Гермиона высвободилась из рук дочери и ухватилась за подлокотники кресла.

– …перебраться в другой город, изменить привычки, манеру говорить, образ мыслей.

Ее металлический голос делался пронзительным. Она захлебывалась, слова звучали отрывисто. Гермиона на мгновение умолкла, чтобы отдышаться.

– А мне, встретившись с тобой на улице, придется делать вид, будто я тебя не узнала – ни взглянуть, ни заговорить. Я уж молчу о том, чтобы прикоснуться к тебе или близко подойти к одному из моих внуков.

Женевьева, не удержавшись, ее перебила:

– Почему?

Мать продолжила медленнее, с нарочитым спокойствием:

– Потому что нельзя, чтобы кто-то раскрыл твой секрет. Ни белые. Ни мы. Вообще никто и никогда… Если ты это сделаешь, тебе придется порвать с твоим прошлым. Порвать с людьми, которых ты любишь, с братьями, с дядьями, со своим кварталом… Если ты это сделаешь, никто из нас не сможет нигде тебя навестить. Если ты это сделаешь, мы больше не увидимся.

– Но почему? – снова воскликнула Женевьева.

– Потому что если один из нас выдаст твое происхождение мелкой оплошностью, свойственным нам словцом, шуткой или песней нашего народа, а то и цветом своей кожи…

Старуха с трудом дышала. Она сделала паузу, подбирая слова: старалась говорить бесстрастно.

– Твоя сестра вышла за черного мужчину. У Моцарта и Беллини черные жены. Их дети, твои племянники, – темнокожие мулаты с курчавыми волосами. Если они придут к тебе в гости, в белый квартал, в дом, где живут белые, тебя немедленно разоблачат, арестуют и осудят. Двадцать лет заключения… И это в лучшем случае! Готовься, Женевьева: тебе придется ломать комедию до конца.

– А как без этого выживать? – голос Женевьевы упал до шепота. – Рик нас…

– Пошел он к черту! – оборвала ее Гермиона.

– Он не вернется. Видела бы ты, как он ухватился за эту должность на краю света!

– Да ну его, твоего мужа, вы можете вернуться в Джорджтаун.

– В Джорджтауне моим детям не на что рассчитывать. Здесь больше нет работы, магазинов, школ – ничего не осталось. Черных ждет нищета. Здесь. В других местах. Везде. Посмотри на нашу улицу, когда-то такую мирную и красивую, с новыми двухэтажными домами. И на что эти дома похожи теперь! Ты и сама живешь не так, как раньше. Сама знаешь, что квартал приходит в запустение. Взять хотя бы эту комнату: в каком она состоянии…

Несмотря на слепоту, Гермиона почувствовала, как дочь оглядывается кругом. Она и сама знала, что обои висят лохмотьями, масляные лампы растрескались, ковры протерлись до основы. Но что поделаешь? Как ни старались ее невестки, бедность побеждала.

– И что с того? – закричала она. – Женевьева, девочка моя, у нас никогда не было легкой жизни. Наши предки были рабами и боролись за свободу. Твое дело – сохранить то, чего они добились мужеством и страданиями.

– Мы с Риком двадцать пять лет только этим и занимались: сражались за право нашего народа иметь собственное достоинство. Рик сражался. Этого у него не отнять – боевого духа. И я его поддерживала. Но каждый год был шагом к отступлению. И вот до чего дошло.

– Этот дом, этот квартал – наша история! Твоя история! Вот что по-настоящему важно! Наследие, завещанное нам предками.

– Будущее наших детей – вот что важно… Чтобы мои дети двигались вперед, добивались успеха, чтобы они жили без страха.

Старуха взорвалась.

– «Будьте белыми – и получите все»? Так, что ли?

– Но, матушка, из-за дискриминации нам не найти работу! Мы можем быть только горничными или шоферами. Прислугой… И нет никакой надежды на то, что это изменится. Даже Рик уже не верит в возможность лучшего будущего. Хочешь, чтобы мой сын до конца своих дней чистил ботинки, а дочери мыли уборные? Мне удалось дать им то образование, какое они получили, только нелегально записав их в школы для белых. Луиза хочет стать учительницей, Рассел – инженером, Белль – библиотекарем. Профессии, о которых они мечтают, можно получить, только выдавая себя за белых.

– Настоящая борьба, девочка моя, состоит в том, чтобы достичь высот, оставаясь черными!

– Матушка, ты сейчас повторяешь то, что раньше говорил Рик! И мы видим, куда это нас привело.

Час был поздний, обеих окутала темнота. Одна сгорбилась в своем кресле, другая стояла. Обе немного помолчали, потом старуха с горечью заключила:

– Значит, ты готова ради лучших условий жизни отрезать себя от семьи? Порвать с ней из честолюбия? Но это, Женевьева, на всех языках называется предательством.

– Битва проиграна, матушка, надеяться не на что… И потом, для нас, полукровок, есть еще одно: нас ни для кого не существует. Самих слов «метис», «мулат», «квартерон» – называй как хочешь! – не существует в записях гражданского состояния. В глазах закона мы только черные или только белые. Но мы ни то ни другое: мы ни к чему не принадлежим! Даже для темнокожих мы – не часть черной общины. Ты видела направленные против Рика статьи его друзей? Теперь его обвиняют в том, что он выглядит слишком белым для того, чтобы защищать их интересы.

– Тебя это уже не касается.

Внезапно решившись, Женевьева одним духом выпалила:

– На этой стадии единственный путь к спасению – перешагнуть черту, отделяющую нас от белых!

– Мерзкий грех – плавать под фальшивыми флагами и перекрашивать свою душу… Для цветного мерзкий грех – выдавать себя за белого.

– А выдавать себя за черного, когда ты белый? – насмешливо спросила Женевьева.

– О чем ты, дочка?

– О том, что я не чувствую и никогда не чувствовала себя черной!

– Как это – никогда не чувствовала себя черной?

– Поскольку я – цветная женщина, я обязана считать себя чернокожей и смириться с тем, что со мной обращаются не по-человечески… Но внешне я белая. И я не вижу ни одной причины жить и умереть как собака.

– Покидая свой народ, ты теряешь себя!

– Я, и только я, способна определить свое место в этом мире. Я требую, чтобы на этом основании меня и принимали. И не желаю, чтобы кто-то указывал мне, кто я или кем должна быть.

– Девочка моя, речь идет не только о цвете кожи. Быть черной – значит разделять общий опыт, иметь общие воспоминания, шутки, общие истории, песни. Я повидала молодых, которые захотели, как ты говоришь, перешагнуть черту. Потом у них было только одно желание: отыграть все назад, вернуться к своим. Вот только назад ходу уже нет. Как и они, ты узнаешь тоску, узнаешь одиночество, узнаешь сожаления.

– Пожалею о том, что меня перестали постоянно унижать? Затоскую по отверженности? По притеснениям? Мне станет жаль, что меня не сожгут заживо или не линчуют? Ты не представляешь себе, что происходит за пределами нашего квартала! Если бы Рассел поступил в инженерную школу как черный, его товарищи обошлись бы с ним так же, как с тем студентом Рика, помнишь? Блестящий парень, которому Рик помог поступить в Вест-Пойнт³. Однокурсники привязали его к кровати, располосовали ему лицо и отрезали уши. И что сказали преподаватели? Его же и обвинили: будто он сам себя искалечил, чтобы не сдавать экзамены, – боялся провалиться. И что они сделали? Отправили его под трибунал, разжаловали и исключили. Вот что ждет моих детей.

Гермиона взмахом руки отмела этот аргумент.

– Наши корни сильнее любых притеснений. И сильнее всех мнимых успехов тех, кто пытается перейти на сторону палачей.

– Какие корни? Мы настолько же происходим от белых, насколько от черных! Почему одна-единственная капля черной крови должна перевесить все остальное?

– Таков закон.

– Когда закон несправедлив, его нарушают!

– Ты не поняла меня! – дрожащим голосом возразила Гермиона. – Верность памяти твоих предков, уважение к твоей истории – вот что перевешивает все остальное. Лишь гордость за прошлое гарантирует честь будущего… И если бы ты решала только за себя! Но ты втягиваешь в это детей!

– Мои дети хотят стать белыми.

– Эти горячие головы, Рассел и Белль, – возможно, но остальные…

– Остальные тоже. Луиза, Этель, Тедди стремятся к этому всей душой.

– Женевьева, если ты толкаешь их на такой путь, если позволяешь им совершить преступление, ты обрекаешь их на вечное изгнание. Всех пятерых. Потому что от своего происхождения – от него им не уйти.

Это предсказание потрясло обеих. Женевьева упала на колени.

– Не говори так! – прошептала она и разрыдалась.

Старуха, выбившись из сил, опустила руку на голову дочери. Она больше не уклонялась от ее объятий.

Обе плакали.

В полумраке их неподвижные фигуры сливались, образуя темный островок в ночи, трагическое и мощное единение, неразделимое, как мраморная Пьета.

Но когда Женевьева подняла к матери залитое слезами лицо и взмолилась: «Не проклинай нас, матушка, скажи, что прощаешь моих детей!» – Гермиона не смогла на это решиться.

Она только наклонилась к Женевьеве, взяла ее за подбородок и, глядя помертвевшими глазами ей в лицо, настойчиво повторила:

– Пусть никто не раскроет ваш секрет… Раз вы сами от себя отрекаетесь, пусть никто не раскроет ваш секрет!

Нью-Йорк,

99-я Западная улица, 29, июнь 1898 года

Женевьева собрала своих детей вокруг стола в крохотной квартирке семьи Гринер на 99-й Западной улице, к северу от Центрального парка. Слова матери потрясли ее, из поездки в Джорджтаун она вернулась полная сомнений и теперь была в нерешительности.

Гермиона Флит по-прежнему глава семьи. Невозможно пренебречь ее волей. Должны ли они передумать и сдаться? Время не упущено. Решение не принято. Зло не свершилось. Женевьева еще могла убедить своих детей отступиться.

От этого вечернего разговора зависело будущее каждого из них, и потому мать настояла на том, чтобы и младшая, Теодора – двенадцатилетняя Тедди – тоже присутствовала.

– Прежде всего, – неспешно начала Женевьева, – я должна вам сообщить, что поговорила с вашей бабушкой о нашем… об этом… – она подбирала верное слово.

Огоньки в лампе под потолком дрожали у них над головами, бросая на шесть лиц неверный свет. После ухода из дома pater familias⁴ газ приходилось экономить. И в этом свете кожа ее сына Рассела и дочери Белль казалась опасно смуглой. Средиземноморский тип внешности делал их особенными, и это отличие ее тревожило. Однако здесь не было ничего нового. Белль всегда приходилось приглаживать волосы щеткой сильнее, чем Луизе и Этель, чтобы укротить темную копну, которую она, следуя моде, закручивала в высокий узел. Рассел же свои непокорные кудри, напомадив, зачесывал назад. Все это выглядело бы обычным, живи они в Италии или Испании. Но они жили в Америке и были черными, пытавшимися перешагнуть черту. Их чрезмерно экзотическая красота привлекала внимание и подвергала их опасности.

Из всех пятерых эти двое больше всего рисковали попасться.

Здесь, в Нью-Йорке, сегрегация, хотя и не была закреплена официально, применялась повсюду. И если бы кому-нибудь пришло в голову в кафе попросить Рассела и Белль показать документы, где стоял штамп colored – цветной, – их не стали бы обслуживать. Или делали бы это с такой неприязнью, что им пришлось бы уйти.

До сих пор ни Женевьева, ни один из ее пятерых детей открыто не объявляли себя белыми. С тех пор как – десять лет назад – приехали в Нью-Йорк, они просто молчали. Keep your damned mouth shut⁵, как выражалась Белль. Не говори ничего. Лги недомолвками.

Но все за столом знали: чтобы и дальше не вязнуть в грязи сточной канавы, пока белые шествуют по тротуару, чтобы примерять ботинки в магазине, а не в подсобке, чтобы избегать тычков локтями и плевков на задней площадке трамвая, одного умолчания о предках ненадолго хватит для убедительного обмана. И все мечтали перешагнуть черту, подделав свидетельства о рождении и придумав для себя фальшивую личность.

– Ваша бабушка очень недовольна, – объяснила Женевьева. – И предсказывает худшее, если мы продолжим двигаться по этому пути.

– А ты на что надеялась? – воскликнула Белль. – Что она это одобрит?

В полутьме Женевьева видела только ее руки, ровно лежавшие на папке с бумагами. Черты Белль были неразличимы, но ее легко было узнать по хриплому голосу. Женевьева знала, что она точно решилась на этот шаг. Даже подозревала, что именно Белль подталкивает к этому остальных.

– А отцу ты тоже рассказала? – спросила Луиза, старшая дочь.

– До его мнения нам дела нет, – оборвала ее Белль. – Нет больше никакого отца.

А раньше Белль так его любила. Ребенком ждала его возвращения с куда большим нетерпением, чем ее сестры. По вечерам засыпала, представляя себе этого храброго отца, который, рискуя жизнью, восстает против полиции и судей. Она приберегала для него поцелуи, которыми его осыплет, и все вопросы, которые ему задаст. Когда он на праздники приезжал в Джорджтаун, Белль часами караулила его на улице и потом не отходила ни на шаг. Расспрашивала его о поездках, о людях, с которыми он встречался, о дискуссиях, в которых участвовал. Он гордился любопытством дочери и объяснял ей необходимость своей борьбы. Но на ее вопросы он отвечал лишь до тех пор, пока они ему не наскучат. По правде сказать, он предпочитал куда менее блестящее общество Рассела, единственного мальчика. Женевьева замечала: Белль может сколько угодно восхищаться отцом, вырезать из газет его статьи, пылать той же страстью к книгам и идеям, но она его раздражает. На самом деле дочь была слишком на него похожа, и сами их характеры и свойственная обоим притягательность не давали им сблизиться. Белль страдала от его безразличия.

И все же ее страсть к нему нисколько не слабела до того дня, когда она, в свои двенадцать, осознала, насколько ее мать одинока и в каком трудном положении отец их оставлял. Она первой заметила, что за каждым возвращением Рика следовало рождение нового младенца. Женевьева постоянно ходила беременной. Семь беременностей за десять лет. Двух маленьких мальчиков она потеряла, и теперь дети были всей ее жизнью. Они видели, как упорно мать трудится, чтобы обеспечить им образование: без знаний не может быть спасения. Она внушила им этот принцип. О необходимости учиться она с мужем не спорила. И это было единственным, на чем они сходились.

Хотя Женевьева никогда не жаловалась, старшие дети видели, что между родителями нет согласия. Теперь они знали, что были на последнем месте среди многочисленных забот отца.

Когда прекратились его постоянные разъезды, когда Рик привез их в Нью-Йорк, они подумали, что все наладится. Но не могли не заметить, что отец, живя с ними под одной крышей, по-прежнему отсутствует и еще сильнее раздражается. Со временем все уважение к родителям они перенесли только на мать.

А ведь этот нью-йоркский период начинался как нельзя лучше: Рика Гринера наняла ассоциация, созданная для возведения мемориала генералу Гранту. Желая воздать почести недавно скончавшемуся великому человеку – победителю в гражданской войне, президенту Соединенных Штатов в период Реконструкции, – мэр Нью-Йорка, либерал, решил построить в своем городе достойный этой личности мавзолей. В качестве членов – основателей ассоциации он выбрал самых богатых и могущественных людей Манхэттена: среди них были магнаты Джон Пирпонт Морган, Корнелиус Вандербильт и Джон Джейкоб Астор, принадлежавшие, как и он сам, к аболиционистской партии Гранта. Генерала по-прежнему почитали цветные, которых он освободил, и совет директоров счел удачным ходом взять секретарем представителя черной общины. А кто представит бывших рабов лучше профессора Гринера, первого черного выпускника Гарварда? Сам генерал Грант поздравил этого Гринера, посетив университет в 1875 году, и даже принимал его в Вашингтоне, когда тот был в составе делегации правозащитников. Кроме того, он выглядел почти белым, что делало его приемлемым в глазах мистера Астора и мистера Моргана.

Так что Рику поручили найти финансирование для гигантского мавзолея, достойного выдающегося генерала. А также обратиться с предложением к американским архитекторам, отобрать проекты и представить результат комитету.

Ричард Гринер со всем этим справился, поставив на службу миссии свою невероятную энергию.

За титанический труд в течение семи лет и превосходный результат его никто не поблагодарил. Во время торжественной церемонии открытия его имя даже не было упомянуто среди сотен других. И не без оснований! Его покровитель – мэр Нью-Йорка – только что проиграл выборы сопернику от консерваторов. Опороченный преемником, он вынужденно покинул ассоциацию. Рик, оставшийся без поддержки, в политической изоляции, отданный на растерзание самым ярым расистам из комитета, вскоре стал мишенью для нападок. Его перестали уважать. Ему перестали платить. Его вынудили уйти в отставку.

Эта неудача не улучшила ни его финансового положения, ни отношений в семье.

По правде сказать, теперь он обвинял во всех своих неудачах жену: считал, что она в ответе за все, в частности за слухи, что он ради личных амбиций оставил политическую борьбу и бросил своих цветных братьев. Послушать его, так это она, поселившая их в квартале для белых, записавшая детей в школы для белых и принимавшая у себя только белых, виновата в том, что черные радикалы теперь называли его предателем и упрекали в пренебрежении митингами. Это она подтолкнула его к согласию работать на богатых. Где найти время готовить речи, писать статьи и организовывать дискуссии, когда ему и так уже недоставало часов, минут и секунд на выполнение его задач в комитете Гранта? Он работал как каторжный, чтобы прокормить семью! Да, это Женевьева виновата, что президент Американской негритянской академии, один из его прежних коллег, отказал ему в членстве. Виновата, что в тех самых черных газетах, с которыми он всегда сотрудничал, тот же президент посмел назвать причину своего вето: «Мистер Гринер служит и нашим, и вашим, в Нью-Йорке он был белым человеком и отвернулся от всех своих цветных товарищей. Теперь, когда его прогнали белые друзья, он снова прикидывается своим. Лично меня нисколько не смущает, что мистер Гринер выдает себя за белого. Но я против его возвращения в наши ряды и не хочу, чтобы он использовал свою принадлежность к черной расе, добиваясь политического поста, если когда-нибудь нас подпустят к выборам».

Отвергнутый, Рик так и не оправился от этого.

Его ссоры с Женевьевой из-за несправедливости, жертвой которой он стал, и предъявленных ему обвинений стали настолько яростными, что он в конце концов покинул домашний очаг и поселился у одной из своих любовниц. Его жену окончательно вывело из себя то, что Рик открыто ей изменяет и тратит свои скудные заработки на собственные удовольствия. Узнав, что он хочет занять должность на краю света, Женевьева, в свой черед, взорвалась и осыпала его градом упреков. Горечь захлестнула ее.

Отношения накалились настолько, что дядя Моцарт примчался из Джорджтауна, чтобы стать посредником между мужем и женой. Он не добился никакого финансового соглашения, связанного с возможным расставанием. Рик заявил, что не станет оплачивать ни обучение, ни бытовые расходы кого бы то ни было, за исключением младшей дочери, Тедди, и что он бесповоротно решил уехать во Владивосток.

– Будем надеяться, что там он и останется! – заключила Белль.

Брошенное в темноту замечание заставило встрепенуться ее брата и сестер.

– Скатертью дорога, – продолжала она. – Незачем притворяться, мы и в самом деле больше его не увидим. С активистом Гринером покончено. И раз уж на то пошло, почему бы этим не воспользоваться? Черт возьми, если уж мы так влипли, похороним его и сменим фамилию.

Она всегда высказывалась без обиняков. И ее прямота часто граничила с грубостью. Одному Богу известно, откуда Белль брала такие выражения, когда говорила об отце. В свои девятнадцать она стала к нему беспощадной.

На этот раз Женевьева не сочла уместным ее одергивать. Она сама в последние несколько лет выступала в роли адвоката дьявола, пытаясь направить отторжение дочерью всего, что было связано с Риком и его обязательствами, в нужное русло. Слишком много обманутых надежд. Слишком много несправедливости. Слишком много жестокости и поражений. А главное – слишком много позора. И в конце концов – оскорбления от цветных. Слишком белый для черных. Слишком черный для белых. Безнадежная судьба, окончательно убедившая ее в бесполезности борьбы, ради которой Рик пожертвовал всем.

В глазах Белль отец был воплощением отверженности, которой она больше не желала.

Последние оставшиеся у него в комитете друзья добились для него консульской должности на границе с Азией? Ну и на здоровье!

Он не снизошел до того, чтобы хоть что-нибудь сказать семье об этой замечательной поездке, и ни на мгновение не предположил, что семья последует за ним. Считая, что Женевьева против его отъезда и дети встали на сторону матери, он перестал с ними видеться. К черту их! Луизу, Рассела, Белль – всю шайку! Он достаточно натерпелся, чтобы ему не надо было перед ними оправдываться. Флиты из Джорджтауна тридцать лет критиковали его по любому поводу. Омерзительная теща не переставая на него клеветала. А если собственные дети доросли до того, чтобы его не одобрять, они доросли и до того, чтобы без него обходиться.

Даже в час расставания он ни слова не сказал жене, никому не помахал рукой. Не бросил им даже милостыню сожалений. Даже иллюзорную надежду на возвращение. Уехал не простившись. Вчера.

Для Белль этим все было сказано. Он пренебрег главными своими обязанностями. Настало время поменять жизнь.

– Поменяв фамилию? – фыркнула Этель.

– Если бы достаточно было поменять фамилию, дорогуша, кто угодно мог бы с легкостью стать белым.

– Но нас везде знают как семью Гринер!

– Можно подобрать что-то похожее. Что-то такое, чтобы мы оставались собой, но отличались от него, – предложила Луиза. – Например, убрать одну или две буквы… Гин? Луиза Гин?

– Ужас, – отрезала Белль. – Грин?

– Банально, – возразила Этель.

– Вот именно. В Нью-Йорке, скорее всего, только одна семья Гринер, но по всем Соединенным Штатам тысячи Гринов. Станем милыми, славными Гринами, растворимся в толпе и исчезнем.

– И все же банально. И слишком близко к Гринер, чтобы скрыть нашу связь с папой.

– Нет, если добавить несколько завитушек. Мисс Белль Грин де Виндзор. Разве не красиво?

Женевьева нахмурилась.

– Белль, довольно паясничать! Если будешь продолжать в таком тоне и таких выражениях, выйдешь из-за стола!

На девушку это не произвело впечатления. Хотя Белль и считалась самой легкомысленной и самой сумасбродной из всей пятерки, она возглавляла почти все семейные советы. И никто не стал бы отрицать, что она обладает основательным здравым смыслом, которого лишены старшие сестра и брат, Луиза и Рассел. Женевьеве была слишком хорошо знакома преобладающая черта характера Белль: принимать с видимой беспечностью все, что случается в жизни. Особенно удары судьбы. Отъезд отца она пережила как предательство и отречение. Но не стала зацикливаться на этой травме – смеялась над ней. Намеренно систематически отказывалась признавать у себя – и у других – хоть какую-то сентиментальность. Никогда не поддавалась, во всяком случае в глазах окружающих, ни малейшим эмоциям. За исключением интеллектуальных потрясений. О да, когда доходило до разговоров о книгах, Белль волновалась, у нее даже голос дрожал. Но в остальном – шутки, язвительность, насмешки. Бесконечные подколки. Иногда это забавляло, иногда раздражало.

– Белль, это не игра, – продолжала мать.

– Мама, я прекрасно понимаю, что это не игра. Больше того, положение довольно трагическое. Так что надо бить без промаха и действовать с размахом. Шутки в сторону…

Белль открыла папку, в которой было родословное древо трех поколений. Подробности не разглядишь, но достаточно слушать.

– Мы с Расселом провели небольшое расследование, и вот что вам предлагаем: maman – теперь будем говорить на французский манер, это звучит шикарно – родилась в Виргинии в семье плантаторов-южан, которых гражданская война совершенно разорила. У maman нет ни капли черной крови, только голубая. Чем черт не шутит…

– Белль, еще одно грубое слово – и ты отсюда выйдешь!

– Так вот, maman становится аристократкой из Александрии и по одной линии происходит из голландского рода ван Флитов, который вы видите здесь. Можно вместо van Fleet писать van Vliet, если хотите на более европейский лад… С другой стороны – португальская ветвь: предки, наличие которых объясняет нашу с Расселом смуглую кожу. Португалия, по-моему, подходит больше, чем слишком хорошо известная и многими посещаемая Италия. С этой стороны – ветвь да Коста. В Лиссабоне сотни людей с такой фамилией, так что, вероятно, затеряться среди них будет несложно. Наш покойный отец, капитан Джон Грин, был англичанином – и Джонов Гринов должно быть немало в британской империи. Офицер Британской индийской армии, младший сын в семье, умер в Бомбее, оставив благородную вдову в нужде. И потому она покинула Виргинию и поселилась в Нью-Йорке, где зарабатывала на жизнь уроками игры на фортепиано. У ее мужа в Индии украли чемодан, в котором было свидетельство о браке, но она готова поклясться на Библии, что их союз освящен. Maman выглядит так, что с этим проблем не возникнет. В остальном – наши свидетельства о рождении, выписанные в Вашингтоне, не были отправлены за нами в Нью-Йорк. Так что и здесь достаточно будет клятвы maman в том, что мы родились в Виргинии. Ах да, хорошая новость: чтобы замести следы, она становится моложе лет на десять. Сейчас ей за сорок.

– А мне тогда три года? – вмешалась Тедди.

– Да, это и в самом деле слабое место, и здесь начинаются осложнения. Мне могло бы быть пятнадцать! – Белль рассмеялась.

Женевьева не выдержала:

– Хватит, Белль! Слушая тебя, я осознаю, до какой степени вы незрелые! Дети!.. Разговор окончен. И мой ответ – нет, никто из нас не опозорит себя лжесвидетельством.

– Я еще не перешла к самому главному. К тому, что будет иметь значение позже… Вот именно – к детям. Поскольку мы белые, то и в брак станем вступать с белыми, и у нас будут белые дети. Но…

– Но, – перебила ее мать, – ваши дети могут быть и черными, о чем ты прекрасно знаешь. Это может проявиться как в следующем поколении, так и в нынешнем – среди братьев и сестер. Посмотрите на вашего дядю Моцарта и вашего дядю Беллини. Один выглядит белым. Другой черным. Что будет, если у кого-то из вас родится черный ребенок?

– Он выдаст всех остальных.

– Вот потому мы поклялись не иметь детей, – сказала Этель.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь! – воскликнула ошеломленная Женевьева.

– Мы дали обет, – отрубила Белль. – Этель, Луиза, Рассел. Мы обязались друг перед другом остаться бесплодными, чтобы никто не раскрыл наш секрет.

Последняя фраза привела Женевьеву в еще большее смятение. Именно это, слово в слово, сказала ее мать.

– Даже я, – добавила Тедди. – Я поклялась на Библии.

Женевьева, никогда не выходившая из себя, на этот раз утратила хладнокровие:

– Не знаю, кто из вас додумался до такого чудовищного обета, но приказываю вам немедленно о нем забыть. Никто из вас не должен брать на себя такое мерзкое обязательство! Ваша бабушка совершенно права. Я передумала, и вы меня послушаетесь. Перешагнуть расовый барьер – безумная мысль, которая ведет к беде. Это невозможно!

– Да, пока жива бабушка – невозможно, – согласилась Белль. – А потом?

Кладбище вольноотпущенников,

Вашингтон, январь 1899 года

Гроб Гермионы Флит казался маленьким, будто детский. Несмотря на ледяной дождь, у ее могилы собралась вся черная община Джорджтауна.

Наверное, и одного клана Флитов было бы достаточно, чтобы заполнить кладбище, но в толпе, собравшейся воздать почести усопшей, многие прибыли издалека. Явились даже прежние товарищи по борьбе ее зятя, знаменитого профессора Ричарда Гринера, даже его студенты – те, кого он когда-то поддерживал, растил, а иногда и защищал в суде. Все поколения, все круги, все классы, все сословия и все оттенки. Торговцы, рабочие, слуги, безработные. Некоторые выглядели как белые: этих пастор Филипс видел издалека среди надгробных камней, торчавших по всей лужайке. Замечал он и самых несчастных черных, которых он называл отчаянными, потому что они мечтали убивать белых. Затем, ближе к могиле, его обычная паства – прирученные, чуждые мятежу и служившие белым. И, наконец, образованные: они жили в цивилизованном обществе обособленно, никак не связанные с белыми. К этой последней категории принадлежала и семья Гермионы, Железной Мадонны Джорджтауна, которую пастор хорошо знал и очень любил.

Ее потомки стояли у могилы тесной кучкой, почти такой же разношерстной, как и столпившаяся позади процессия. Среди ее внуков выделялись отпрыски старшей дочери. Все здесь знали Женевьеву Флит-Гринер. Хотя она уже десять лет как не жила в этом квартале, ее связь с приходом не оборвалась, сохранилась и привязанность к подругам юности. В глазах общины Гринеры, по существу, принадлежали к церкви пастора Филипса.

И все те, кого лечил доктор Флит, муж усопшей, и те, кто когда-то разучивал гаммы с Гермионой, занимался музыкой с ее дочерями, и те, кто когда-то играл в доме на Т-стрит с детьми Женевьевы – Луизой, Расселом, Белль и Этель, – пришли поддержать их и показать, что верны дружбе. Старших окружала большая группа молодых людей. Здесь были прежние однокашники почти взрослого Рассела. Что касается трех девушек, двадцати одного года, девятнадцати и восемнадцати лет, они притягивали все взгляды. Каноны женской красоты в Джорджтауне были те же, что и у белых: чем светлее кожа, тем привлекательнее женщина. И в этом отношении сестры Гринер воплощали собой идеал. Луиза и Этель, с их прозрачной кожей и рыжеватыми волосами, были совершенно великолепны. Высматривали издали и среднюю, Белль, хорошенькую сероглазую брюнетку. Она запомнилась как самая легкомысленная в классе. Белль верховодила в компании, и ее дерзкие выходки смешили подруг до восьмого класса. Еще девочкой она окружала себя поклонниками. Не один мальчик изливал свою страсть в посланиях, подписывая их кровью. Стоявшая сейчас рядом с Белль младшая, совсем еще юная Тедди, безудержно рыдала.

Ни одна из них не обращала внимания на заинтересованные взгляды. Сестры, в глубоком трауре, не поднимали глаз под шляпами, с которых струилась вода. Все они обожали бабушку, и, когда ее гроб стал медленно опускаться, на них нахлынуло горе.

Погребальная церемония погрузила Женевьеву в бездонную печаль, а многолюдное собрание после похорон окончательно лишило равновесия. Все, кого она любила, были здесь. Одни собрались у пианино, другие окружили пастора. Несмотря на печальный повод, малыши носились по всему дому. Они старались не шуметь и не топать, но развлекались вовсю. Это тепло в лоне семьи, эта доброта, связь с каждым из них, общие воспоминания… И это веселье даже при таких обстоятельствах, невероятная жизнерадостность общины – как от всего этого отказаться? Она поискала глазами детей. Луиза и Этель болтали в уголке с кузинами. Рассел – в тесном кружке близких друзей. Они полностью принадлежали кварталу 1400 Т-стрит, все пятеро. Глупо и стыдно было даже думать о том, чтобы их от него оторвать! Это принесло бы им страдания, предсказанные Гермионой, сожаления, тоску, одиночество.

Здесь была жизнь, настоящая жизнь.

Женевьева больше не виделась с матерью после того разговора и вспоминала о нем с чувством вины, после ухода Гермионы ставшим нестерпимым. Ее терзало раскаяние из-за того, что она растревожила мать своими дерзкими планами, когда та была на пороге смерти.

Она внимательнее присмотрелась к Белль. Девушка не ответила на ее взгляд. Обычно активная и шумная, она всегда старалась держаться на виду и привлекать к себе внимание, но сейчас неподвижно стояла в сторонке. Женевьева чувствовала, что и Белль сильно взволнована, хотя никак этого не проявляет. Она застыла в углу гостиной, прислонившись к стене, – голова поднята, руки заложены за спину. Казалось, она запрокинула лицо из-за тяжести темных волос. Фигура, еще более тонкая в трауре, совершенно терялась в полумраке. Женевьева догадалась, что чувствует Белль, что ее занимает.

Она слушала. Она наблюдала. Она хотела сохранить в памяти голоса, лица тех, кого любила. Запахи, краски и звуки этой комнаты. Закрепить все эти впечатления в самой глубине души. Воздух, которым она дышала, предметы, которые видела, все подробности. Белые фарфоровые колпаки на масляных лампах, пестрые квадратики лоскутной накидки на пианино. Запечатлеть в себе эти мгновения, которые она проживала в последний раз.

И тогда Женевьева поняла, что Белль сделала выбор, что она давно приняла решение и что брат и сестры последуют за ней. Теперь все кончено. И, чтобы не потерять детей, ей тоже придется не только пойти с ними, но и, возможно, вести их по пути лжи и притворства. Шесть судеб неразделимы. Оступись один – это повлечет за собой падение всех остальных.

Аристократическая семья ван Флит да Коста Грин начала свое существование.

Глава 2
Белые
1903–1904

Принстонский университет, зима 1903 года

Утром понедельника поезд вез ее из Нью-Йорка обратно в Принстон. Белль ликовала. Сложенная вчетверо бумажка в ридикюле наконец-то давала ей права, к которым она стремилась с тех пор, как уехал отец. Она знала этот документ наизусть и все же, не удержавшись, вытащила его из сумки и в сотый раз перечитала.

Установление личности заявителя для запроса на получение паспорта

Имя: Мисс Белль да Коста Грин

Адрес: Нью-Йорк, 112-я Западная улица, 507

Аффидевит⁶: Женевьева ван Флит Грин клянется честью и официально заявляет, что она – гражданка Соединенных Штатов Америки; что она – мать вышеназванной Белль да Коста Грин, запрашивающей паспорт для поездки в Европу.

Заявляет, что вышеупомянутая Белль да Коста Грин родилась в Александрии, штат Виргиния, 26 ноября 1885 года и с этого дня пребывала в Соединенных Штатах.

Заявляет, что вышеупомянутая Белль да Коста Грин проживает вместе с ней по адресу: Нью-Йорк, округ Манхэттен, 112-я Западная улица, 507.

Показано под присягой в моем присутствии сего дня, 3 декабря 1903 года.

А. Джослин Г. Маграт, государственный нотариус, Нью-Йорк, Нассау-стрит, 31.

…Для запроса на получение паспорта. Конечно, пока у нее нет средств на поездки, тем более чтобы отправиться из Америки в Европу, но этот документ – магическое средство, открывающее ей путь к свободе и защищающее от любых попыток копаться в прошлом ее семьи.

Именно на тот случай, если…

Ей вдруг показалось, что преодолеть расовый барьер очень просто. Кто угодно может это сделать! Конечно, мать следовала ее указаниям – и отлично справилась. И все же Белль никогда бы не подумала, что они совершат грандиозный прыжок с такой легкостью. Почему же цветные, достаточно белые для того, чтобы попытать счастья, не слишком часто на это решаются? Хотя, собственно говоря, одному Богу известно, сколько их – может, намного больше, чем предполагают. Дело известное. Все сводится к одному слову, не требующему пояснений: The Passing. Этот проступок, этот переход мог привести на виселицу, и угроза многих останавливала. Белль слышала о жестоких линчеваниях: одну черную женщину, обвиненную в том, что она выдала себя за белую и вышла замуж за белого, сожгли заживо, облив бензином. А уж что ожидало бы ее брата Рассела, если бы его разоблачили после того, как он переспал с белой женщиной…

Она оглядела окружавшую ее нарядную толпу пассажиров, с рассвета направляющихся в Нью-Джерси, и хихикнула про себя. Как знать, может, они все черные? Эта старуха в шляпке с эгреткой? Молодой человек в утепленном рединготе? Принстон считался самым расистским из маленьких городков между Нью-Йорком и Филадельфией, не говоря уж о его университете, где было много студентов из южных штатов. Ее приводила в восторг мысль о том, что в это процветающее и консервативное сообщество могли «проникнуть».

Довольно шуток.

Больше никогда не думать о себе как о цветной. Никогда.

Белль хорошо помнила, насколько насыщенными событиями выдались эти четыре года. Доставшаяся семье доля бабушкиного наследства позволила новоиспеченным «ван Флит да Коста Грин» покинуть 99-ю улицу и расстаться с фамилией Гринер. Все они перебрались выше, на 112-ю, приблизившись таким образом к Колумбийскому университету, куда Рассел поступил учиться на инженера и получил стипендию.

Луиза и Этель смогли продолжить учебу, обе стали учительницами и нашли работу в двух школах к северу от Центрального парка. Что касается Женевьевы, она вошла в роль достойной вдовы и давала уроки игры на фортепиано детям своих новых соседок, живущих между Бродвеем и Амстердам-авеню. Все приносили деньги в дом, продолжая тем самым, даже если сами этого не признавали, традицию Флитов из Джорджтауна: каждый член клана складывал заработанное в общий котел. И все же Белль понимала, что нисколько не пополняет доходы семьи.

Неважно. Она точно знала, чем хочет заниматься. Работать с книгами.

С двенадцати лет она твердила, что любит на них смотреть, прикасаться к ним, вдыхать их запах. Что она чувствует душу книг… Что улавливает исходящие от них мечты, волнения и красоту.

Ей незачем идти на курсы шитья или секретарского дела, как девушкам, мечтавшим выйти замуж. В отличие от подруг, она не стремилась во что бы то ни стало вступить в брак. Книги стоили всех мужей на свете.

Она избегала мысли о том, что унаследовала эту страсть от отца. Никто так сильно, как он, не жаждал посвятить себя искусству и литературе. До того как получить диплом юриста и заняться политикой, профессор Гринер мечтал стать писателем. Недостаток средств и необходимость борьбы помешали ему это сделать, и он испытывал жгучее сожаление.

Он настолько преклонялся перед книгами, что, получив свою первую преподавательскую должность в Южной Каролине, в одиночку взялся за реорганизацию университетской библиотеки. Еще один титанический труд: гражданская война оставила ее в плачевном состоянии. Книги были повреждены или утрачены, выданы – и так и не возвращены, заказаны – и так и не получены. Гринер, как всегда энергично, взялся наводить порядок. Этот опыт оставил у него самые лучшие воспоминания за всю его карьеру. Под его руководством библиотека превратилась в украшение университета. И была такой до сих пор.

В июле 1900 года Белль записалась на летний курс Амхерст-колледжа в Массачусетсе: учиться составлению каталогов. К счастью, никакие справки о семье не понадобились. Были нужны лишь согласие матери, подтверждение завершенного среднего образования и плата в пятнадцать долларов. Пять недель, проведенных в университетском кампусе, только укрепили девушку в ее пристрастиях. К концу лета она стала библиографом.

Получив свидетельство, Белль тут же устроилась на стажировку в одну из двух публичных библиотек Нью-Йорка – библиотеку Ленокса на пересечении Пятой авеню с 70-й улицей. Для входа требовались билеты, и зал посещали лишь немногочисленные ученые и ценители книг. Именно там, на стеллажах в полутемном хранилище, Белль впервые взяла в руки иллюминированный манускрипт⁷. Она не знала его истории и даже название прочитать не могла, но, разглядывая великолепные средневековые миниатюры, любуясь богатством красок и утонченностью каллиграфии, испытала волнение того рода, что меняет течение жизни. Она расспросила одного из пожилых библиофилов о происхождении рукописи, и ее пылкий интерес растрогал его. Он никогда бы не подумал, что тайны труда монахов из Клюни могут до такой степени увлечь скромную библиотекаршу. Восторга Белль оказалось достаточно для того, чтобы рекомендовать ее как сотрудницу библиотеки Принстонскому университету в Нью-Джерси.

С тех пор она словно попала в рай.

Ей посчастливилось снять комнату у грозной мисс Шарлотты Мартинс, более двадцати лет руководившей отделом комплектования, для Принстона личности исторической. Эта старая дева лет пятидесяти жила в двухэтажном викторианском доме, неподалеку от кампуса, с отцом-инвалидом, вдовой сестрой и двумя племянницами и, чтобы свести концы с концами, сдавала комнаты юным библиотекаршам, стремившимся у нее поучиться. Мисс Мартинс, которую называли «тетушка Шарлотта» или «тетушка Лотти», поступила в библиотеку, как вступают в монастырский орден. Она умела распознавать тех, кто ревностно – как, по ее мнению, и подобало – поклонялся книгам. К дилетантам была сурова и даже безжалостна. Но если кто-то из ее паствы проявлял должное благоговение, тетушка Лотти брала девушку под крыло и воспитывала. С прошлого года избранницей ее сердца была мисс да Коста Грин, которую она считала если не посланной самим Провидением, то во всяком случае многообещающей. Конечно, мисс Грин не получила необходимого образования, и выданное ей свидетельство подтверждало лишь ее способность составить опись или каталог. Но она быстро постигала тонкости профессии. Белль сознавала, насколько снисходительна к ней мисс Мартинс, и не только отвечала ей привязанностью, но глубоко почитала и едва ли не обожествляла ее… Приятное чувство, как нельзя больше побуждающее к душевной щедрости.

Как обычно, она не желала признавать, что и это унаследовала от отца – жизненную силу, обаяние и преданность делу, благодаря которым он добивался благосклонности могущественных покровителей.

Белль и в самом деле проживала каждое мгновение в Принстоне как чудо, с постоянным ощущением, что назавтра чудо может закончиться. Но угроза потерять то, что было ей дорого, не приводила ее в уныние, а, напротив, заставляла неутомимо использовать представляющиеся возможности. В результате она все реже покидала кампус. Приходила первой, с утра пораньше – библиотека открывалась в восемь, – и без передышки сновала между стеллажами в поисках томов, которые велел принести директор, печатала на машинке карточки с шифрами для отдела каталогов, носилась с этажа на этаж, по вечерам закрывала хранилище. Всю неделю в бешеном темпе, иногда до поздней ночи. А в выходные студенческие балы, футбольные, бейсбольные и хоккейные матчи следовали один за другим – череда светских событий, куда приглашали ее поклонники, читатели библиотеки. Ей и в голову не приходило хоть что-то пропустить. Столько возможностей учиться. Столько возможностей развлекаться.

И все же перед Рождеством она считала нелишним возвращаться в семью, чтобы готовиться к праздникам. Эти дни оставались тяжелыми: они пробуждали у всех тоску по кузенам, дядюшкам и тетушкам из Джорджтауна. Тоску, с которой следовало бороться.

Если мать ни разу не высказала ни сомнений, ни сожалений и даже не упоминала о прежней жизни, младшая Тедди, которой уже исполнилось восемнадцать, часто вспоминала теплые встречи клана Флитов. И хотя она родилась в начале крупных ссор между родителями и ей было всего два года, когда они перебрались в Нью-Йорк, в праздничные дни на нее нападала странная хандра, и она нарушала договоренность молчать о прошлом. Пока она делилась своим душевным состоянием только со старшими братом и сестрами, но ее признания могли стать опасными в день, когда выйдут за порог квартиры. И потому Белль старалась теснее сплотить и развеселить всю пятерку, поручив каждому пригласить на елку кого-то из одиноких коллег, чьи родные жили далеко от Нью-Йорка. В библиотеке было много девушек из других штатов, работавших, как и сама Белль, день и ночь. Их было пятнадцать в шести отделах: в справочном, в отделе выдачи книг на дом, в переплетном, в отделах комплектования, учета и каталогизации. Получали они не больше пяти долларов в неделю, в то время как любому рабочему платили десять: таков был принцип мистера Ричардсона, главного хранителя, считавшего, что на должности помощниц надо брать только ничего не умеющих девушек из хорошей семьи, которым не надо зарабатывать на жизнь. Недобросовестные действия ради экономии на служащих. В остальном мистер Ричардсон был всецело поглощен своей миссией: обеспечить Принстонскую библиотеку самыми богатыми фондами и обустроить ее лучше, чем в остальных университетах.

На самом деле под его руководством в Принстоне были две библиотеки. Старая, Ченселлор Грин⁸, открылась в 1875 году и представляла собой восьмиугольное здание с высокими витражными окнами и ротондой из цветного стекла, пропускавшего свет. Такая система освещения позволяла избежать пожара, к которому могли привести свечи и масляные лампы. Во времена первого хранителя мисс Мартинс восседала рядом с ним в центре читального зала, указывая с высоты своего помоста читателям, где что искать. Никто лучше нее не знал шифры книг в каталогах.

И все же не прошло и двадцати лет, как полки круглого зала в библиотеке Ченселлор Грин перестали вмещать сорок тысяч заказанных и приобретенных мисс Мартинс томов. Восточный колледж и Старую часовню вынужденно снесли, чтобы построить второе, прямоугольное в плане, библиотечное здание. С первым оно сообщалось переходом, который мисс Мартинс торжественно именовала «дефисом». Белль понимала, какого уровня достигла и какие привилегии получила, служа в этом храме. Кто-кто, а она прекрасно знала, что библиотеки, которые ей полагалось бы посещать, – библиотеки для черных – не насчитывали и полусотни книг. Да и те просто лежали стопками в школьном подвале или в углу жалкой классной комнаты для цветных детей.

Как белая женщина она могла работать и учиться среди коллекций, которые, поколение за поколением, передавали библиотеке бывшие студенты, ставшие археологами или исследователями. И от века к веку, начиная с 1746 года, дары множились: манускрипты, редкие книги и периодические издания, в которых великолепно были представлены европейская и американская история, а также литература на всех языках.

Как белая женщина она могла слушать увлекательные лекции на такие обширные темы, как древняя философия, археология и палеография.

Как белая женщина она принадлежала к элите и участвовала во всей общественной жизни кампуса.

Вот он, этот документ.

Равнодушное и объективное описание, подтверждавшее ее законное, отвечающее всем правилам существование. И в довершение всего эта бумага делала ее на шесть лет моложе.

•

Первый поезд, в половине шестого утра, был хорошо знаком студентам, прожигавшим жизнь в ночных клубах Манхэттена. Белль же благодаря ему успевала в библиотеку до рассвета. Она выходила на станции Принстон-Джанкшен, а оттуда трамвай за двадцать минут доставлял ее в самый центр города. В декабре 1903 года, во вторую ее зиму у мисс Мартинс, дорога была для нее уже привычной.

Белль особенно любила призрачные в темноте очертания башен Блэр-холла, возвышавшихся над маленьким вокзалом, будто феодальный замок. Ей оставалось всего лишь пересечь улицу, подняться по лестнице и войти в ворота кампуса. Можно не терять времени и не заходить к мисс Мартинс, чтобы переодеться: все вещи в ее скудном гардеробе были парными. Две темные шляпы, полученные от Женевьевы. Две длинные прямые юбки. Две белые блузки с застежкой до подбородка. Два шелковых галстука-лавальер, которые она носила то завязав бантом, то выпустив длинные концы. Два приталенных жакета. Остальную одежду она придумывала и мастерила сама. Неизменным было лишь толстое шерстяное пальто, отделанное кроличьим мехом, – с ним она не расставалась на пути между Нью-Йорком и университетом.

Белль нырнула в арку, скользя по обледеневшей мостовой и пошатываясь под гулявшим по дворам ветром. Но она не обращала внимания на жгучий холод, ведь оранжевые с черным флаги, реявшие в лунном свете над Нассау-холлом, так сочетались с красками ее души: оранжевый – с радостью быть частью Принстона, а черный – с угрозой все утратить.

Кампус был еще безлюдным. Как не радоваться благословенным минутам, когда ей казалось, будто весь этот мир серых камней и невесомых снежных хлопьев принадлежит ей одной? Она смотрела, как снег лепится к дикому винограду и расчерчивает готические фасады; снег обводил каймой оконные переплеты и зубцы башен, горками лежал на статуях и гаргульях, бескрайней белой пеленой укрывал лужайки. Белль испытывала физическое удовольствие, почти чувственное наслаждение при виде этого замершего во времени и пространстве мира. Средневековая Англия и Америка нового времени разом.

Здесь ее охватывал такой же пьянящий восторг, как в обшитых деревянными панелями залах библиотеки, когда она несла, прижимая к себе, первые издания текстов Вергилия, инкунабулы из невероятной коллекции Джуниуса Спенсера Моргана. Она знала ее во всех подробностях. Год издания книги, положившей начало этой коллекции, – 1469-й. Место: Рим. Имена двух немцев, напечатавших самые первые книги в Италии: Свейнхейм и Паннарц.

Как передать волнение, с которым берешь в руки editio princeps – первое издание – каждого из сочинений Вергилия? И гордость работать с благотворителем, который нашел, добыл и привез из Европы эти сокровища?

Мистер Джуниус Морган. Великий эрудит, выпускник Принстона. Семь лет назад во время торжественной церемонии он преподнес университету корпус своих Virgiliana. Цельность и стройность этой коллекции мгновенно превратили мисс Мартинс и ее весталок в хранительниц бесценного клада. С тех пор мистер Джуниус Морган занимал кабинет, соседний с директорским: должность могла выглядеть почетной, но она требовала всего его времени. И он не жалел трудов. Когда мистер Джуниус не разъезжал по книжным и гравюрным аукционам, он дни и ночи проводил за изучением миниатюр в своих манускриптах, сравнивал каллиграфию, пигменты и различные слои раскрашивания. Таким образом ему иногда удавалось определить автора и происхождение рукописи. Он по-прежнему считался финансистом с Уолл-стрит, но сам не чувствовал призвания к банковскому делу и старался как можно меньше времени отдавать «Кайлер, Морган и К^o», одной из ветвей семейной империи. Тем не менее он давал советы дяде, магнату Джону Пирпонту Моргану, обладавшему эклектичным вкусом во всех видах искусства, и в качестве агента приобретал для него самые прекрасные вещи.

Словом, Джуниус Морган был воплощением знания и воображения одновременно. Друзья говорили о нем: это глаз, мозг и в придачу к ним – невероятной силы фантазия. Все это не считая эстетического чутья и чувства юмора, не знавших себе равных. Тридцать шесть лет. Среднего роста. Искрящийся взгляд за стеклами пенсне. Чувственный рот, сложенный почти капризно: ко всему прочему Джуниуса Моргана можно было назвать красавцем.

Джуниус: человек, в которого Белль была влюблена до безумия и к которому спешила в Ченселлор Грин.

«Это любовь всей моей жизни», – думала она, ворочаясь без сна в доме мисс Мартинс. Несчастная любовь. Потому что Джуниус был женат, и пока что у него не было ни малейшего намерения изменять жене. Но кто знает?

Она была достаточно проницательной для того, чтобы почувствовать: если и нельзя сказать, что она ему нравится, то он ее по крайней мере заметил. Белль сделала для этого все, что надо.

Но надеяться, будто между ними может быть что-то еще… Она прекрасно понимала, что ее мечты дальше фантазий не пойдут. Тем более можно дать им полную волю! Она не отказывала себе в том, чтобы грезить об объятьях мистера Джуниуса и представлять себе вкус его поцелуя.

•

Четыре руководителя отделов, склонившиеся над большими листами, даже головы не подняли, когда Белль положила на стол папки, которые попросил принести Джуниус Морган. Речь шла о планах обеих принстонских библиотек. Джуниус хотел сравнить их с теми, что заказал архитектурному бюро его дядя, Джон Пирпонт Морган: тот хотел построить в Нью-Йорке, рядом со своим особняком на углу Мэдисон и 36-й улицы, здание для собранных им книг. Проект требовал решения тех же проблем, с которыми пытался разобраться главный хранитель, мистер Ричардсон, когда восемь лет назад задумал строительство новой библиотеки – Пайн⁹. Как контролировать естественный свет и устранить опасность пожара? Как обустроить систему хранилищ, стеллажей и каталогов, чтобы они были одновременно защищенными, удобными и современными? Над всеми этими вопросами мистер Ричардсон долго размышлял и теперь отстаивал найденные им решения. Ему было около сорока, но выглядел он лет на десять старше. И даже без примет возраста – залысин и седых усов – вид у него был бы внушительный. Выдающийся преподаватель, он выпускал лучших учеников, получавших классическое образование, и поощрял их поездки в Европу. Сам же проводил там шесть месяцев в году, изучая последние новинки Национальной библиотеки во Франции, Британского музея в Лондоне, Королевской библиотеки в Берлине. Повсюду. Перед тем, кто мог назвать себя учеником профессора Ричардсона, открывались все карьерные возможности в американских организациях. Зато критика его начинаний обходилась дорого. Он был очень властным, и все знали, что он не терпит никаких возражений. Его сотрудники с большой осторожностью указывали ему в присутствии Джуниуса Моргана на некоторые недостатки разработанной им системы.

Они делали это крайне тактично.

– Стеклянные полы, так удачно предложенные профессором Ричардсоном для того, чтобы свет проходил с этажа на этаж, – идея и в самом деле гениальная, – начал мистер Бишоп, заведовавший отделом каталогизации. – В библиотеке Пайн проблема с ними в том…

Замявшись, он встретился взглядом с Белль. Она неподвижно стояла в нескольких шагах от него, жадно прислушиваясь к разговору. Мистер Уильям Бишоп, самый молодой из заведующих, кажется, единственный заметил ее присутствие. Он начал работать в библиотеке в прошлом году, одновременно с ней: они вместе делали первые шаги в Принстоне. И хотя на социальном и профессиональном уровне Бишоп стоял намного выше – и к тому же был помолвлен с девушкой из Кентукки, – он не остался равнодушным к чарам Белль и давал ей это почувствовать. Белль его не отваживала и даже расспрашивала с большим интересом, когда он излагал ей свои соображения насчет будущего публичной библиотеки.

– …проблема в том, – повторил он, – что прелестные ботиночки мисс Грин, звонко цокающие по стеклу над головами читателей, отвлекут от чтения и самого серьезного из них.

По лицу Джуниуса пробежала улыбка. При всей невозмутимости Моргана и умении сохранять серьезность при любых обстоятельствах его глаза часто выдавали тщательно скрываемое веселье. Он не стал уточнять, что, обратив взор к прозрачному потолку, читатели библиотеки будут отвлекаться не только на звук.

Бишоп счел уместным подчеркнуть, что любой шаг по стеклу при перемещении между стеллажами будет отдаваться невероятно громко. Что же касается света, то разноцветные лучи, падающие сквозь витражи Ченселлор Грин, конечно, очень красивы, но пляшущие по страницам красные отсветы крайне затрудняют чтение.

– …что, согласитесь, создает проблему в библиотеке.

Дым английских сигарет льнул к дубовым панелям, которыми была обшита эта угловая комната – кабинет номер четыре. Масляные лампы под зелеными фарфоровыми абажурами висели низко над длинным столом, заваленным чертежами. А кожаные кресла, расставленные по углам, создавали атмосферу скорее лондонского клуба, чем помещения для работы.

Белль никак не могла уйти. Но все же надо было на это решиться, и она попятилась к двери.

– Можете остаться, мисс Грин, – пробормотал Джуниус. – Вы проводите здесь целые дни – что думаете об организации пространства?

Кого угодно, окажись он на месте Белль, смутило бы это прилюдное обращение. Тем более что любое слово, произнесенное Джуниусом, ее волновало. А любое слово, какое произнесет она, может стоить ей места.

Ничем не выдавая волнения, Белль приблизилась к столу и осторожно начала:

– Очень удобно, что здесь нет стеллажей выше двух метров тридцати сантиметров – так решил господин профессор Ричардсон. Никому из нас не требуется лестница или скамеечка, чтобы достать книгу. Но…

Она замолчала. Джуниус, сняв пенсне, смотрел на нее, по своему обыкновению, серьезно и вместе с тем насмешливо.

– Но, мисс Грин?

– Мне иногда случается бояться за книги, – откровенно призналась она. – Особенно если это ин-фолио¹⁰. Когда слишком крепко их сжимаешь, спускаясь по винтовой лестнице на пять этажей, повреждается переплет. Может быть, ступеньки получились несколько выше и у́же, чем следовало бы? Что же до остального, то стойка выдачи книг и выставочные витрины безупречны, как и освещение от подвала до чердака. Профессор Ричардсон подумал обо всем! А его система каталогизации по номерам – по одной строчке в карточке для автора, названия и описания произведения – не знает себе равных. Удобнее и быть не может, как для читателей, так и для нас.

Джуниус указал ей на чертежи архитектурного бюро, в которые он уже внес поправки.

– А что вы скажете об этом проекте?

Она подошла, склонилась над планами, внимательно их изучила и спросила своим хрипловатым голосом:

– А где кабинет хранителя? Если это он, полагаю, необходимо разместить его намного ближе к хранилищу. И по возможности сделать смежным с ним… – Белль подняла голову и, глядя на собеседников, с жаром принялась объяснять: – Книги страдают от перемещений. Мне кажется важным, чтобы это сознавали те, кто с ними работает. И очень желательно, чтобы манускрипты и инкунабулы никогда не путешествовали по лабиринту коридоров и лестниц.

– Мне стоило посоветоваться с вами насчет устройства моей личной библиотеки, – усмехнулся Джуниус, но продолжать разговор не стал. – Благодарю вас, мисс Грин. У нас еще будет случай это обсудить. Попросите, пожалуйста, мисс Мартинс к нам зайти.

Белль вышла. Четверо мужчин переглянулись.

– Умная девчушка, – кивнул Ричардсон.

Тетушка Лотти вышла из кабинета номер четыре с невероятной новостью. Мистер Джуниус Морган приглашает их обеих в воскресенье на чаепитие с его супругой в Конститьюшн-хилл, в дом, который он построил в верхней части Принстона.

•

Если мисс Мартинс и догадывалась о чувствах Белль к Джуниусу, она никак этого не показывала. Тетушка Лотти делала вид, будто верит, что пылкие излияния девушки вызваны только восторгом от приглашения в особняк, и позволяла благодарить, обнимать и обхаживать ее так, как если бы долго и упорно добивалась этого благодеяния. На самом деле ее и саму ошеломило приглашение. Работать рядом с мистером Джуниусом Спенсером Морганом – это одно, быть принятой в его доме – совсем другое. Она робела при мысли о том, что проникнет в его мир и встретится с его супругой.

Мисс Мартинс, как и все, знала миссис Джуниус Морган в лицо. Еще бы! Миссис Морган руководила всеми благотворительными продажами, больничными комитетами и даже футбольными матчами, когда на них присутствовал ректор университета, мистер Вудро Вильсон… Великосветская дама, которая гордилась тем, что она – основательница самых шикарных женских клубов, таких клубов, к которым и близко не могла подойти мисс Мартинс. Миссис Джуниус Морган всегда носила громадные шляпы, украшенные перьями, цветами и фруктами, и сопровождала мужа в путешествиях по Европе, но приобретенными им бенедиктинскими псалтырями и гравюрами Дюрера интересовалась только в том случае, если прежде они принадлежали знатному английскому аристократу или коронованной особе. И все же никто не считал ее легкомысленной. Только неискренней и холодной. Она, с ее богатством, была представительницей кругов, очень далеких от круга общения библиотекарши, даже такой почтенной, как мисс Мартинс.

Последняя, несомненно, потратила не меньше времени, чем Белль, готовясь к визиту. И любой, увидев, как они вместе садятся в фиакр, который должен был отвезти их в загородный дом Морганов, принял бы их за мать и дочь, направляющихся в гости к вдовствующей прусской принцессе.

Тетушка Лотти никогда не увлекалась финтифлюшками, разве что для дома: она явно питала пристрастие к салфеточкам, абажурам с подвесками и французским безделушкам. Сама же одевалась со сдержанной элегантностью. Однако сегодня она расстаралась. Увешанная всеми украшениями, какие нашлись у нее и у ее сестры – гагатовые серьги, коралловое ожерелье, кольца, браслеты и старинная камея, – она стала непохожа на себя. Результат не был ужасным. Просто на мисс Мартинс все это выглядело неуместным.

Маленькая, пухленькая, с острым носиком и голубыми глазами, она обычно не претендовала ни на что, кроме того, чтобы превзойти саму себя, проявляя справедливость, честность и безупречную преданность делу, которому служила. И от своей паствы требовала внешне и нравственно быть такими же: приличная одежда, хорошая репутация. Суровая этика не мешала ей быть сговорчивой и даже веселой, когда обстановка к этому располагала. Но визит в Конститьюшн-хилл не относился к ситуациям такого рода.

Она знала, на что идет, отваживаясь вступить в эти высокие сферы.

Прежде всего, само название – Конститьюшн-хилл, с его торжественным грузом истории: именно там в 1776 году была обдумана, записана и подписана первая конституция Нью-Джерси. Затем – место: больше сорока гектаров земли с лесами, прудом и парком, где водились лани, лебеди и павлины. Дом: первое готическое здание в этих местах, копия величавых английских замков Сассекса. И, наконец, общество: помимо мистера и миссис Джуниус Морган там, вне всякого сомнения, соберется весь высший свет Принстона. И если в своей библиотеке тетушка Лотти царила, то мысль о том, чтобы предстать перед таким бомондом, заставляла ее каменеть от ужаса.

Белль не коснулась ни одна из тревог, терзавших тетушку Лотти. Она знала, что семья Морган находится на вершине социальной лестницы: о богатстве дядюшки Джуниуса – Дж. П. Моргана – постоянно писали в газетах, как и о состоянии Рокфеллеров и Асторов. Но она никогда не вращалась в этих кругах и плохо представляла себе, с какими трудностями ей предстоит столкнуться.

Понимая, что не сможет соперничать с другими ни нарядом, ни образованностью, она полагалась лишь на свои чары.

Хотя не совсем так.

Она все же решилась ночью съездить в Нью-Йорк, чтобы позаимствовать у сестер лучшие туалеты. У Луизы – жемчужно-серое платье с зауженными книзу рукавами-буфами, которое мама сшила ей для выпускного бала. А у Этель – короткую накидку с воланами, шляпку с низкой тульей и перчатки. Ничего особенного, но все же в этом Белль выглядела более элегантной, чем обычно. И она очень старательно расчесала и уложила свои непокорные волосы. Она знала, что хороша собой. Но эта относительная уверенность в себе нисколько не уменьшала ее беспокойства. Ей представлялось, что Джуниус живет в неприступном замке. Ее будоражила мысль, что она окажется в его доме, увидит, где он живет. Она знала, что у него двое детей, их имена были ей известны: Сара и Александр. Встретится ли она с ними?

Фиакр с трудом взбирался по склону, и чем выше он поднимался, тем сильнее волновались обе. Белль, всю дорогу сыпавшая вопросами – где мистер Джуниус познакомился со своей женой? когда он женился? сколько лет Саре и Александру? – замолчала. Глядя перед собой, она все глубже вонзала в узел шпильку, которая и так хорошо держалась. А тетушка Лотти опустила на лицо вуалетку.

Оказавшись на аллее, фиакр проехал мимо елей, обрамлявших бескрайнюю белизну засыпанной снегом лужайки, и остановился у крыльца. Перед ними возвышался дом из красного кирпича, мрачный и величественный, с эркерами и высокими трубами в стиле Тюдоров.

Слуга, принявший у них пальто, с явным сомнением открыл перед ними двери гостиной. Сначала Белль увидела только группу женщин, стоявших с чайными чашками в руках и помешивающих в них ложечками. Все дамы были в огромных шляпах, что заставляло их держаться на расстоянии одна от другой, иначе перья запутались бы. Это не мешало им сливаться в плотную и однородную массу. Все в дневных платьях, придававших фигуре изгиб буквы S, юбки каскадом ниспадают на ковер. Отличались только цвета тканей и поясов, стягивавших талии. У девушек – нежно-розовый, светло-зеленый или небесно-голубой; у дам – сине-лиловый или бежево-серый; вдовы были в черном. Шеи пожилых дам украшены широкими бархатными лентами; у замужних – жемчуг в несколько рядов; у невест запястья схвачены браслетами с застежками на цепочках.

Белль и тетя Лотти попятились от них, затянутых в корсеты, шуршащих тафтой и позвякивающих украшениями с драгоценными камнями.

Обе стояли в нерешительности, жались друг к дружке в дверном проеме, не зная, идти ли дальше или ждать, пока к ним подойдут. Собравшиеся повернулись к ним, но ни одна из дам не отделилась от группы и не вышла им навстречу.

– Это служащие Джуниуса, библиотекарши, – прошептала какая-то гостья.

– Вечно он приглашает странных особ.

– Это и придает ему такое очарование: каждый раз он готовит нам сюрпризы!

Именно эту минуту Джуниус выбрал для того, чтобы выйти из библиотеки в гостиную через дверь в глубине. С ним была жена, супругов сопровождала целая толпа мужчин, которым он только что показывал свое собрание. Он тотчас заметил замерших у входа в гостиную Белль и тетушку Лотти и направился к ним, подхватив жену под руку и покинув друзей.

– Джози, дорогая, позвольте представить вам мисс Мартинс, замечательную сотрудницу нашей библиотеки, и ее юную ученицу, мисс Белль Грин.

Прекрасные манеры высокой, могучей, будто кариатида, надменной Джозефины Перри Морган внушали трепет, а ее округлые щеки и большие печальные глаза почти не смягчали впечатления. На ней не было ни шляпы, ни жемчугов, ни бриллиантов – лишь крупная камелия, приколотая к поясу. При ее богатстве она не могла и не должна была выставлять напоказ свои драгоценности, приглашая на чай в это время дня. К тому же положение хозяйки дома подразумевало простоту.

Это была еще красивая зрелая женщина, отяжелевшая после рождения детей. Муж, двумя годами старше нее, выглядел рядом подростком. Белль мгновенно отметила, насколько юношеский облик Джуниуса отличает его от Дорогой Джози и всех прочих.

– Мой муж всегда говорит о вас с огромным восхищением, – спокойно сказала Джозефина, обращаясь только к мисс Мартинс. – Он уверяет, что библиотека и профессор Ричардсон всем обязаны вашей компетентности. Вы ведь выпьете чашку чаю? Вижу, вам его еще не подали.

Тетушка Лотти пробормотала что-то невнятное – да? нет? ничего страшного?

– С удовольствием, миссис Морган, благодарю вас, – откликнулась Белль.

Она сознавала свою незначительность и понимала, что, если быстро не заявит о себе, хозяйка дома ее так и не заметит.

– Мисс Грин, вы имеете какое-то отношение к нашим дорогим друзьям Гринам из Принстона? Я имею в виду Джона Клива Грина, благодетеля первой университетской библиотеки.

Белль замялась.

– Моя семья принадлежит к английской ветви… очень отдаленной. Мой отец был офицером Британской индийской армии. Наша фамилия пишется Greene, с e на конце.

Джуниус, атакованный каким-то толстяком с викторианскими бакенбардами, снова исчез, предоставив Дорогой Джози вести обеих к красовавшемуся на консольном столике громадному серебряному чайнику. По традиции первую чашку наливала миссис Морган. А затем толпа лакеев подносила на тарелках с фамильным гербом молочники, чтобы забелить чай, ломтики лимона, щипчики для сахара, мармелад, сконы и маленькие сэндвичи с огурцом. Все здесь делалось на британский лад. Джуниус провел детство в Лондоне, где его отец управлял семейным банком, и выбрал Сассекс для свадебного путешествия. Морганы так и остались большими англофилами. Да и многие их гости говорили с оксфордским акцентом.

Убедившись, что посетителям подали вдоволь выпечки, Дорогая Джози подвела тетушку Лотти к супруге профессора Ричардсона, с которой она была немного знакома, и оставила их вести вялую беседу.

Белль отошла в сторону.

Поднесла к губам тонкую фарфоровую чашку, стараясь выглядеть невозмутимой. Смотреть. Смотреть. Смотреть. На вещи. На картины. Она не решалась подойти к ним слишком близко. Шла мелкими шажками, боясь выплеснуть чай на блюдце или уронить ложечку. И все же не упускала ни крупицы… Пылавшие в камине дрова – целые стволы, как в Средневековье. Кессонные потолки. Ковры, в которых утопает нога. И, конечно, люди. Вид роскошного сборища потеснил ее любовные переживания, уступив место чистейшему любопытству. Речь шла уже не только о том, чтобы узнать, в какой обстановке живет Джуниус. Но и о том, чтобы рассмотреть… А может, и ее заметят в кружке этих ослепительно красивых женщин. Как одеваются девушки ее возраста? Как держатся? Как разговаривают между собой? Белль с легким беспокойством отметила, что почти все они блондинки и кожа у них такая светлая, что сама она рядом с ними должна казаться черной. «Будто тутовая ягода, упавшая в чашку с молоком», – подумала она. И этот образ ее до того расстроил, что глаза уже ни на что не глядели. Оставив чашку на круглом одноногом столике, она перешла в соседнюю комнату.

В библиотеку.

Она была еще больше гостиной, и вдоль стен, от пола до потолка, – сплошь корешки книг. И не каких-нибудь. Белль с первого взгляда поняла, что на этих полках стоят рядами самые редкие, самые изысканные творения. Ее это ошеломило. Монастырские переплеты с обложками, изготовленными из дерева. Переплеты «а-ля фанфар»¹¹ – тисненные золотом, в затейливых растительно-геометрических орнаментах. Переплеты в кафедральном стиле¹², с готическими архитектурными мотивами. Переплеты из слоновой кости, из шелка и дорогих тканей. Пергаментные, веленевые, сафьяновые, шагреневые. Переплеты с бронзовыми уголками и серебряными застежками. Ювелирные, со вставками из драгоценных камней и жемчуга.

Она и вообразить не могла, что можно увидеть все это собранным вместе. Даже книгохранилище Ченселлор Грин, даже сокровищница Пайн не потрясали ее настолько.

Белль переходила от стены к стене, шагала вдоль полок, вставала на цыпочки, чтобы прочитать названия.

Не выдержав, она в конце концов взобралась на несколько ступенек лесенки и потянулась к корешкам.

– Знаете, они настоящие… Я про книги. Вы можете их потрогать. И даже взять в руки, если хотите убедиться, что они существуют.

Вздрогнув от неожиданности, она обернулась. На краю стола сидел, сунув руку в карман, какой-то юноша. Костюм на нем был светлее, чем у большинства приглашенных мужчин. Несмотря на безупречную элегантность – булавка, воткнутая в галстук, выпущенная из жилетного кармана часовая цепочка, – что-то в его облике казалось неправильным. Все дело в длинной шее и тонких запястьях – манжеты и крахмальный воротничок с отогнутыми уголками были словно ему велики. Но он нисколько не выглядел тщедушным. Лицо своими правильными чертами напоминало Гермеса Бельведерского. Бледность и мощь – тоже от мраморной статуи. И еще в нем было нечто романтичное, в духе Берлиоза или Шопена, жар, сквозивший в пристальном взгляде. Белль, замечавшая мужскую красоту не менее цепко, чем мужчины – ее собственную, сочла, что он поразительно красив. Самый красивый мужчина из всех, кого она до сих пор встречала в Принстоне.

– Вы еще ничего толком не видели, – продолжал он. – Откройте шкафы.

– Кто вы? – настороженно спросила она.

– Я мог бы спросить вас о том же… Вы гувернантка?

– Я? Только не это. Терпеть не могу детей.

Он утратил дар речи, услышав этот не подобающий юной девушке ответ. Белль и не думала спускаться со своей лесенки.

– Так кто же вы? – снова спросила она.

– Артур Апсон, из Миннесотского университета.

Они обменялись легким поклоном.

– Белль Грин, из Ченселлор Грин.

– Ах, вот вы где! – в библиотеку вошел Джуниус, а с ним – тетушка Лотти. – Я должен был догадаться, что мы найдем здесь обоих… Мисс Мартинс, вы помните мистера Апсона?

Тетушка Лотти, обладавшая феноменальной памятью, казалось, не нашлась с ответом. «Она здесь совсем растерялась», – подумала Белль, спускаясь по ступенькам.

Апсон поспешил на помощь.

– Мисс Мартинс, мы с вами никогда не встречались, но годами переписывались. Я работал над составлением каталога коллекций Эдмунда Брукса.

– Это торговец старинными книгами из Миннеаполиса? – переспросила мисс Мартинс.

– Он самый.

– Господи, никогда бы не подумала, что вы так молоды! Я восхищаюсь вами, мальчик мой. Ваши посылки всегда приходили вовремя и в превосходном состоянии. И только ваши! Если бы все могли работать, как вы…

Заговорив о деле, тетушка Лотти вновь стала собой.

– Мистер Апсон не только прекрасно работает с книгами! – вмешался Джуниус. – Вы, несомненно, читали его стихи?

– Я и не знала, что помощник мистера Брукса – поэт, – призналась тетушка Лотти.

– А я знала, – заявила Белль. Она почувствовала, что ее оттесняют на задний план, и решила напомнить о себе. – Я их читала.

– В самом деле? – спросил Джуниус, уверенный, что она хочет пустить пыль в глаза.

– В самом деле, мистер Морган.

– И что же? – насмешливо поинтересовался он.

– В прошлом году все нью-йоркские газеты превозносили талант мистера Апсона. И должна признаться, что я согласна с критиками, которые сравнивают его с Китсом. Но позволю себе заметить, мистер Апсон, что ваш сборник «Октавы в Оксфордском саду» – творение не колориста, что бы там ни говорили. И даже не автора экзотических стихов. Ваше чувство ритма, ваше чувство гармонии делают вас скорее мелодистом, и мелодичность ваших стихов куда более смелая, чем все технические достижения ваших соперников.

Джуниус переглянулся с мисс Мартинс. Их протеже решительно оказалась на высоте. Тетушка Лотти ликовала. Что же касается мистера Апсона, тот, похоже, был глубоко тронут… наконец-то он встретил девушку, понимающую смысл того, что он делает!

– К сожалению, я пропустил эти статьи, – сознался Джуниус.

– Вы тогда были в Европе, – подтвердила Белль.

– Талант мистера Апсона поразил нас еще тогда, когда мы с супругой слушали его сочинения в Оксфорде и познакомились с ним! И только через три года он принял наше предложение приехать сюда, чтобы составить каталог библиотеки. Да и то он уделит нам лишь несколько месяцев, поскольку намерен вернуться в Миннесоту.

– Так, значит, мистер Апсон будет работать вместе с нами в Ченселлор Грин? – уточнила тетушка Лотти, отчасти обрадованная, отчасти встревоженная тем, что ей придется обучать новичка, который не останется с ней.

– Нет, мисс Мартинс, речь идет о моей собственной библиотеке. Между нами говоря, моим коллекциям очень пригодились бы ваши познания, – непонятно к кому обращаясь, произнес он. – Сколько вы получаете, мисс Грин?

Вопрос был настолько неожиданным и прозвучал так грубо и прямолинейно в этой обстановке и в присутствии чужого человека, что Белль смутилась.

– Не знаю, – пробормотала она.

– Да нет же, прекрасно знаете.

– Пять долларов в неделю, как все наши девушки, – ответила за нее тетушка Лотти.

– Пять долларов? Господи, да это вообще не деньги! Билет на поезд до Нью-Йорка стоит вдвое дороже.

– Вторым классом дешевле, мистер Морган, – усмехнулась Белль.

– А в «вагонах Джима Кроу» для негров, конечно, еще дешевле… Пять долларов! Наш друг Ричардсон смеется над людьми!

Удар прямо в сердце. Это намек? Потрясенная Белль даже побледнела, услышав это. Почему мистер Морган упомянул о «вагонах Джима Кроу»? Он что, знал?.. «…Для негров еще дешевле!» Болван. Негры платили двойную цену! Конечно, он знал! Сейчас он унизит ее и выгонит. От страха у Белль настолько помутилось в голове, что она перестала соображать. Паника смела всю рассудительность. Остался только инстинкт – бежать, спасая свою жизнь.

– Мисс Мартинс, вы не очень на меня обидитесь, если я на несколько недель позаимствую вашу ученицу? – продолжал Джуниус. – Мистер Апсон не справится с каталогизацией за три месяца. Один во всяком случае. А я очень хочу, чтобы он закончил эту работу до того, как нас покинет. Одолжите мне мисс Грин до весны. Я верну ее вам в превосходном состоянии!

Желание мистера Джуниуса Моргана было равносильно приказу. Старой деве оставалось только подчиниться. И все же она поторговалась:

– До Пасхи, мистер Морган, потом она мне понадобится. В апреле прибудет коллекция Гарретта, и у нас будет много работы с восточными рукописями.

Она повернулась к Белль.

– Вас не спросили, но вы, разумеется, согласны.

– Нет.

Разорвавшаяся бомба произвела бы меньший эффект, чем этот громогласный отказ.

– Благодарю вас, – договорила она в наступившей тишине.

•

– Я полагала, что ваша матушка хорошо вас воспитывала, Белль да Коста Грин, – сурово выговаривала ей мисс Мартинс в фиакре, везущем их обратно. – Я ошибалась. Кормить вас кормили, но явно ничему не научили!

Лошадиные копыта скользили по гололеду, фиакр катился под горку слишком быстро. Они съезжали с сиденья вперед и, чтобы не свалиться, обеими руками упирались в окошко, отделявшее их от кучера.

– Не в моих привычках позволять решать мою судьбу без меня, – резко ответила Белль.

– Вам придется к этому привыкнуть.

– Он берет нас взаймы, и дает взаймы, и возвращает. Обращается с нами как со своими служанками, чтобы не сказать – рабынями.

– Напротив, мистер Морган старался быть любезным.

– А я старалась высказаться ясно. Я никому не принадлежу.

– Вы и самой себе не принадлежите – здесь я с вами согласна! Вы неспособны себя контролировать.

Белль сникла. Она знала, что только что упустила свой шанс, и очевидность этого приводила ее в отчаяние. Можно было только мечтать о работе в библиотеке Джуниуса.

– Я думала, вы умнее, – безжалостно продолжала тетушка Лотти. – Вы считали, что добились всего. И в последний момент наступили себе на горло. Зачем?

– Не знаю.

Хотя она и не желала этого признавать, но чувствовала, что не справляется с собой и совсем запуталась.

– Какая муха вас укусила? – не унималась тетушка Лотти.

– Не знаю, – снова прошептала Белль.

– По сути, вы всего лишь пустая скорлупка, – с горечью продолжала старая дева, – мыльный пузырь, но без его легкости!

Пауза.

– Да что на вас нашло?

Белль только головой покачала. Тетушка Лотти отвернулась от нее и, уставившись в окно, отрезала:

– Вам придется научиться жить, детка. И побыстрее!

Глава 3
Это божественное приключение…
1904–1905

Порой случается не только любовь, но и дружба с первого взгляда, и не менее страстная. После той встречи в Конститьюшн-хилл мисс Грин и мистер Апсон уже не расставались. Они так явно сблизились – и близость эта могла показаться неприличной, – что мисс Мартинс предпочитала говорить, будто они помолвлены. Хотя они познакомились всего две недели назад.

Назавтра после чаепития у Морганов тетушка Лотти отправила одну из своих племянниц, мисс Гертруду Хайд, помогать в работе мистеру Апсону. Белль же трудилась в библиотеке Пайн не покладая рук. Она пыталась загладить ужасное впечатление, которое могло остаться у Джуниуса.

По правде говоря, казалось, что он напрочь забыл о сцене рядом с книжными полками в его библиотеке – как и о том, что неплохо бы повысить жалованье помощницам профессора Ричардсона.

Отказ мисс Грин для него никакого значения не имел, ему вполне достаточно было способностей мисс Хайд, и он предоставлял полную свободу мистеру Апсону в организации каталога.

Перед началом рождественских каникул Джуниус с женой и детьми уехал в Нью-Йорк, не забыв распорядиться, чтобы управляющий создал благоприятные условия для нового библиотекаря: доступ в бильярдную, на поле для гольфа и в конюшни поместья; пользование одним из автомобилей для поездок в город; билеты на все спектакли в кампусе.

После работы мистер Апсон отвозил домой мисс Хайд и неизменно осведомлялся, в добром ли здоровье ее тетушка. А потому его часто приглашали ужинать с семьей Мартинс-Хайд.

Белль и Гертруда жили у тетушки Лотти в одной комнате, почти два года вместе работали в библиотеке и отлично ладили между собой, хотя по характеру совершенно различались: Гертруда была скромной и неприметной, и Белль восхищалась ее душевными качествами и познаниями, Гертруда же подпала под ее обаяние. Появление в их повседневной жизни Артура Апсона открывало перед девушками возможности, каких они себе и представить не могли.

Если бы тетушка Лотти не призвала их к порядку и не запретила выходить вечерами в свет с молодым человеком – без дуэньи ни за что! – девушки проводили бы с ним в театрах ночи напролет. Не говоря уж об уроках верховой езды в манеже Морганов по выходным, о теннисных матчах на обледенелом корте и прогулках в машине по всему Нью-Джерси.

– Быстрее, мистер Апсон! – требовала Белль.

– Замолчи! – кричала Гертруда. – Помедленнее, мистер Апсон, не слушайте ее!

Артур Апсон был одержим такой же жаждой жизни, как и Белль. Они наслаждались каждым днем, будто он был последним. А ведь, видит Бог, жизнелюбие их проистекало из совершенно разных источников.

Апсон к своим двадцати семи годам уже раз десять вступал в схватку со смертью. Он был болезненным ребенком, месяцами оставался прикованным к постели. Из-за слабого здоровья ему даже пришлось прервать учебу. Но он был настолько любознательным, настолько просвещенным и настолько блестяще проявлял себя во всех науках, что ему была присвоена степень бакалавра искусств без экзаменов. И хотя физически он был очень слаб, это не мешало юноше заниматься спортом. Словно то, что он ездил верхом или играл в теннис, укрепляло его уверенность в том, что он все еще жив.

В Миннеаполисе, где жила его семья, о храбрости Артура Апсона ходили легенды. Он не только как ни в чем не бывало побеждал недуг – заболевание плевры, не менее тяжелое, чем туберкулез, – но и философски встречал и преодолевал другие удары судьбы. Его отец разорился на рискованных спекуляциях, и Артуру пришлось работать, чтобы оплатить свое обучение в университете. Он даже целый год разъезжал по Соединенным Штатам как торговый представитель, специализирующийся на редких книгах, – пока не нашел работу в большом книжном магазине Эдмунда Брукса. Артур Апсон, с его обширными познаниями в литературе и утонченным вкусом библиофила, стал для того незаменимым помощником. В его лице Брукс приобрел гениального составителя каталогов и эксперта, способного оценивать первые издания.

– Может быть, это по сути и есть любовь, – смеясь, бросила Белль. – Общность душ. Разве нам нужно что-то еще?

Они ехали шагом по лесам вокруг Конститьюшн-хилл.

Белль каталась на пони мисс Морган, кротчайшем животном, купленном Джуниусом для дочери. Амазонки у нее не было, она надела брюки, которые дал ей Апсон. Кроме конюхов, никто не должен был видеть подобного нарушения приличий.

В аллеях парка пахло влажной землей. Под ветром туман разошелся, и в вышине поскрипывали ветви больших деревьев. Тишина порождала у обоих чувство принадлежности к торжественному и священному лесу.

Поселившись в Принстоне, Белль открыла для себя природу и теперь испытывала благоговение перед ней. Пение снега, таявшего вокруг лошадей и капля за каплей стекавшего со стеблей вереска. Черные стаи ворон в зимнем небе. Красота пейзажа. Еще одно откровение под воздействием лирики Апсона.

Она вздохнула от удовольствия. Он пощекотал ее кончиком стека.

– Общность душ? Зная вас, дражайшая, скажу, что душой вы никогда не удовольствуетесь!

– Что-что? – развеселилась она. – Я вполне способна на духовную любовь.

– Да неужели? От вас исходит столько света, вы так сияете, что все ваше существо воплощает собой божественное приключение, которое называют жизнью. И жизнь ваша создана из плоти и крови.

– Я бы на вашем месте не полагалась на внешность. Кто вам сказал, что я на самом деле так же весела, как с виду? Так чиста, так молода? – Она играла с огнем и знала это. – Кто вам сказал, что особа, едущая рядом с вами, именно та, кого вы, как вам кажется, знаете?

– Милая моя, вы так непосредственно, так великолепно естественны, что в вас можно читать, как в открытой книге!

– Не всяк монах, на ком клобук.

– Философ из вас по-прежнему никудышный, а вот в седле вы держитесь решительно лучше.

– Спасибо за комплимент. Я-то думала, что блеснула и в других областях.

– Вам и в самом деле есть за что меня поблагодарить. Я тружусь, стараясь сделать из вас особу, способную справиться с чем угодно. Теннис, гольф, бильярд. И верховая езда. Словом, превратить вас в барышню совершенную, о какой Морганы могут только мечтать. Хотя превратить вас… неудачно сказано. Только Белль может решать, кем станет мисс да Коста Грин, – усмехнулся он. – Книжным червем, как мисс Мартинс? Очаровательной женушкой, как Дорогая Джози? Славной матерью семейства?

– Матерью семейства? Никогда!

– Значит, старой девой?

– Независимой.

– Может, вас снедает тайная страсть, мисс Грин? Несчастная любовь?

– Как бы там ни было – не к вам… А вот вам пора бы подумать о женитьбе. Вы вошли в подходящий для этого возраст… На Гертруде, например?

Апсон нахмурился.

Белль догадалась, что Гертруда немного влюблена в него, и забрала себе в голову, что надо их поженить. Тогда она не потеряет никого из них.

– Гертруда совершенно очаровательна, – серьезно ответил он, – тут вы правы. К несчастью, я не в том положении, чтобы предложить женщине будущее.

Белль промолчала. Она знала, на что он намекает… На свою болезнь, на недостаток средств. Он не дал паузе затянуться и продолжил беспечным тоном:

– Держу пари, вы в конце концов выйдете за кого-нибудь из Принстона. За одного из бедолаг, которые в Ченселлор Грин уже все глаза проглядели в надежде вас высмотреть. Я прекрасно видел, что вы проделали с несчастным Недом Филдом. Крутитесь вокруг него волчком и этим сводите его с ума. Я уверен, что он уже который месяц ничего не читает и провалится из-за вас на экзаменах!

– Мне нет дела до Неда Филда. И я ни за кого замуж не выйду. Разве что из-за денег. Больших, очень больших, огромных денег.

Апсон присвистнул.

– Вы что же, готовы себя продать?

– Подарить, мистер Апсон, подарить… Человеку достаточно богатому для того, чтобы его богатство сделало меня свободной.

– Вы и так уже свободны, как вот эта птица.

Он показал ей на маленького ястреба, кружившего над поляной и готового кинуться на добычу.

На мгновение, на долю секунды ею овладело искушение сказать ему правду. Апсон мог выслушать все. У него тоже были свои темные места. За его оживлением скрывалась боль, целый мир терзаний, о которых он не говорил.

Она чуть было не объяснила ему, чуть не призналась, что не может выйти замуж, не может стать матерью, потому что рискует родить черного ребенка.

– Свободной от чего? – в растерянности переспросил он.

Пустив своего пони крупной рысью, она крикнула:

– Свободной убраться подальше!

•••

Перед Пасхой ее любимый Апсон – My soulmate, родная душа, так Белль всегда будет называть его в письмах, – уехал, и тоску, которую она испытывала, лишившись его, не заглушить было никаким флиртом. Она писала ему каждую неделю, но это не могло заполнить пустоту.

И потом, с его отъездом прекратились все занятия спортом. Конюшни и теннисные корты Конститьюшн-хилл теперь были закрыты для Белль. Ее невероятная энергия больше не находила выхода.

По правде сказать, весна ударила ей в голову, пробудив жажду скорости: ей хотелось нестись в автомобиле, скакать по полям. Она мечтала о сильных переживаниях, не осмеливаясь признаться себе, что ее потребность в движении была лишь проявлением чувственности. И все же она открыла перепуганной Гертруде, что Венера и Купидон имеют к этому некоторое отношение и что ей хочется каждый вечер плясать наподобие античной вакханки.

Она обманывала эту жажду действия, кружа головы напропалую. Апсон нисколько не преувеличивал, упоминая о множестве студентов, добивавшихся ее благосклонности. Так чудесно чувствовать себя желанной! И так весело покорять сердца! Она не была жестокой, нет, она не хотела никого мучить – всего лишь немного поразвлечься. Как радостно воображать, будто все возможно, думать, что будущее принадлежит ей! Столько всего можно узнать в Принстоне, столько удовольствия получить!

Разве не говорил Артур Апсон: мудрец берет от жизни все лучшее, что она может предложить? И что, выбирая лучшее, невозможно повредить душе? Лучшим на сегодняшний день были встречи с самыми блестящими людьми. С такими наставниками, как Джуниус Морган и мистер Ричардсон. С ними можно было думать и работать, и учиться у них. Что же касается любовных похождений… Здесь выбор лучшего означал отдавать предпочтение прекрасно сложенным и привлекательным юношам из числа поклонников.

Белль искренне убеждала себя, что ее манит изысканность одного из читателей, ум одного из преподавателей, одеколон одного из докторантов. Но она быстро замечала, что настраивает себя на это, и восторг угасал. Так она переходила от одного мимолетного увлечения к другому, не питая никаких иллюзий ни насчет себя, ни насчет них: эти юноши найдут утешение у кого-нибудь еще. Гордая – и романтичная, хотя по ней не скажешь, – она метила выше, чем просто приключение, и, флиртуя, остерегалась заходить слишком далеко.

Что же до Джуниуса Моргана, тот из Нью-Йорка отправился в Лондон и все не возвращался.

•

– Идем! Мы перелезем через ограду. Нед прислал за нами папин автомобиль.

– А если тетушка Лотти зайдет в нашу комнату? – возразила Гертруда.

– Тетушка Лотти не имеет обыкновения заходить к нам среди ночи, – заметила Белль. – Но на всякий случай положи валик вдоль кровати и накрой одеялом. Давний фокус, мой брат всегда так делал, когда мы гостили у бабушки в… – она осеклась, едва не сказав «в Джорджтауне», – …у бабушки в Виргинии, она ужасно важная дама и все уши нам прожужжала со своей голубой кровью. Идем!

Гертруда не решалась. Это была тоненькая девушка с усыпанным веснушками милым лицом и пышными темно-рыжими волосами, которые она закручивала в узел на макушке. Она постоянно выглядела обеспокоенной, потому что ей и смелости недоставало, и робость хотелось преодолеть.

Белль не унималась:

– То, что Апсон нас бросил, не означает, что мы должны изнывать от скуки дома… Нед играет в ревю, которое парни из «Треугольника»¹³ показывали на Рождество. Они все были в женской одежде – помнишь? – тогда только об этом и говорили! Представление называется «Человек откуда»¹⁴. Во время бостонских гастролей успех был бешеный. Сегодня вечером будет повторный показ для студентов, которые пропустили спектакль.

– Пойти на ревю без нашей дуэньи? Ты совсем с ума сошла: тетушка Лотти знает преподавателей… Да она знает там каждого. Ей тут же все передадут!

– Кто тебе сказал, что мы останемся в Принстоне? Мы идем в кафешантан в Трентоне.

– Но это же далеко.

– Только не для «пирс-эрроу»! Ехать не больше часа. Нед оставил для нас лучшие места, в первом ряду, это будет потрясающе!

Белль уже мчалась вниз по лестнице. Гертруда неохотно последовала за ней. Белль схватила ее за руку и потащила за собой.

Машина стояла в нескольких шагах от дома. Добежав, девушки тут же в нее нырнули. Шофер повернул ручку, снова занял свое место впереди, и машина, загрохотав на всю улицу, сорвалась с места. Девушки увидели, что водитель разглядывает их через плечо. Его взгляд задерживался на лице, на шее, на груди. Белль, вздрогнув, отодвинулась в тень. Гертруда покраснела и безотчетным движением стянула и так застегнутый доверху воротник… Какая барышня отправится в кафешантан, если ее не сопровождает замужняя женщина! Он принимал их за потаскушек. Нечто среднее между слишком легкомысленной модисткой, слишком сговорчивой служащей и распутной дурочкой, с которой студенты могли поразвлечься один вечер.

«Господи, он, должно быть, думает, что мы… – испугалась Гертруда, не в состоянии даже сформулировать, чего именно опасается. – Он заблуждается на наш счет!»

По правде сказать, Белль и в голову не пришло, что ее могут принять за девицу легкого поведения. Не от этой мысли ее бросило в пот. Все дело было в цвете кожи шофера. Он был черным. А ведь она знала, что цветные друг друга узнают, ей достаточно часто повторяли это в Джорджтауне. Белого легко обмануть, но черного? Глупые белые могли ни о чем не догадаться, а у черных глаз был наметанный, они безошибочно вычисляли сородичей. Их проницательность на этот счет была настолько известной, что владельцы театральных залов брали билетерами, капельдинерами и вышибалами только черных, чтобы отсеивать фальшивых белых, которые попытались бы занять места в партере, выкинуть их оттуда и отправить на балкон, в так называемый негритянский раек.

Шофер все оборачивался и разглядывал ее, даже не скрываясь. Она уже ничего не видела, кроме этих устремленных на нее пугающих глаз. Донесет на нее своему хозяину? Белль пыталась себя успокоить… В Джорджтауне она слышала и другое: черные редко выдавали своих, считая их отступниками. Предателями. Презирали их. Гнушались ими. Но не выдавали. Во всяком случае не выдавали белым.

Да, но у черного вышибалы в трентонском кафешантане работа такая. Если уж шофер Неда признал в ней негритянку, что же будет, когда это сделает человек, который только тем и занят, что отлавливает самозванцев? Он разоблачит ее перед студентами!

И как в тот раз в библиотеке Морганов, когда Джуниус упомянул о «вагонах Джима Кроу», ее охватила непреодолимая паника.

Белль поспешно сказала:

– Моей подруге стало нехорошо. Пожалуйста, поверните обратно.

Гертруда взглянула на нее с признательностью и сжала ей руку.

Шофер будто и не слышал. Белль повторила в рожок, позволявший общаться, несмотря на шум мотора:

– Отвезите нас обратно, прошу вас.

Свое «прошу вас» она произнесла, казалось бы, вежливо, но тоном, не допускавшим ни малейших возражений.

– Мистер Филд велел мне совсем не это. Мистер Филд велел мне привезти вас в Трентон.

– Мистер Филд не предполагал, что моей подруге станет плохо. При таких обстоятельствах он приказал бы вам немедленно отвезти нас обратно в Принстон.

Шофер сбавил скорость, но не выполнил распоряжения. Гертруда больно стиснула пальцы Белль.

– Я прошу вас остановиться!

Он затормозил так грубо, что девушек бросило вперед. Переключил передачу, резко сдал назад, развернулся и поехал в обратном направлении.

За всю дорогу девушки не обменялись ни словом и не поднимали глаз, чтобы не встретиться взглядом с шофером.

Гертруда, наконец успокоившись, забылась в объятиях Морфея, а Белль уснуть не могла. Хотя она теперь и чувствовала себя в безопасности, но ее по-прежнему трясло. В конце концов она встала, подошла к окну, облокотилась на подоконник.

Она не смотрела ни на небо, ни на луну, ни на деревья, шелестевшие под весенним ветерком, – просто уставилась в темноту, прямо перед собой.

«…Ничтожество, – бичевала она себя, – полнейшее ничтожество! Что такого произошло сегодня вечером? По сути, ничего! Не больше того, что было у Джуниуса Моргана в библиотеке. Но стоит кому-то внимательно на меня взглянуть, стоит кому-то произнести слово “негр”, как я схожу с ума. Это же нелепо. Как я до такого себя довела? Как можно быть такой трусливой?»

Она была не в состоянии обуздать гнев, злясь на собственное поведение.

«Опасны не белые с их дурацкими предрассудками. И не черные с их предполагаемым молчаливым осуждением. Опасен мой страх. Омерзительный страх, лишающий меня способности здраво судить и делающий меня малодушной!»

Упущенный вечер в Трентоне стал причиной кризиса, какого с ней еще не случалось. Четыре года назад она без всяких переживаний шагнула через расовый барьер. Но ее глубоко потрясла эта неспособность принять собственный выбор.

«Человек ничего не стоит, пока не решился на все», – это изречение Роберта Льюиса Стивенсона не шло у нее из головы. И она немедленно поклялась, что сегодня ночью в последний раз упустила случай и лишила себя удовольствия. В последний раз страх вынудил ее отказаться.

Отныне она всегда будет рисковать, не заботясь о последствиях.

•••

– Ты ведь счастлива в Принстоне, правда, дорогая моя? – ласково спросила Женевьева.

– Совершенно счастлива, мама! – воскликнула Белль.

– Твои сестры и брат, кажется, тоже в восторге от того, чем занимаются.

– А как поживает Тедди?

– Тедди меня больше всего беспокоит, она очень легкомысленная. Ей двадцать лет, но она так часто повторяла, что ей пятнадцать, что сама в это поверила и ведет себя как вечный подросток.

Воскресным майским днем 1904 года мать и дочь прогуливались, взявшись под руку, неподалеку от семейного жилья. Обе по-девичьи стройные, талии одинаково перехвачены широким поясом, одинаковые длинные светлые юбки, одинаковые белые блузки и даже соломенные шляпки, украшенные цветочками, тоже одинаковые. Белль с Женевьевой не спеша шли по Риверсайд-парку, тянущемуся вдоль Гудзона. Не отдавая себе в этом отчета, они направлялись к громадному мавзолею из гранита и мрамора, возведенному в память генерала Гранта. Ричард Гринер выбрал для мемориала проект, созданный по образцу галикарнасского мавзолея в Малой Азии. Одного из семи чудес света. Взглянув на его фронтон и колоннады, они пошли дальше своей дорогой.

– Есть кое-что, – снова заговорила Женевьева, – о чем я тебе не сказала, когда ты поселилась у мисс Мартинс. Я не хотела, чтобы ты встревожилась… Но, может быть, тебе надо об этом знать.

Она помолчала.

– Мне неизвестно, есть ли у тебя какие-то связи с черной общиной города…

– Да нет же, мама, никаких! – перебила ее Белль.

– Но ты же видишь там цветных?

– Нет. В кампусе мы с ними не встречаемся. Или очень редко. Из цветных там только прислуга студентов или те, кто работает по хозяйству.

– И все же будь начеку, дорогая моя, потому что в черном квартале Принстона живет кузина твоего отца. Она тебя знает – видела несколько раз у нас дома. Это Мария Робсон.

Белль не ответила, не проявила ни малейшего любопытства. Даже не показала, что помнит ее.

– Мария, как и мы, с виду белая, но она замужем за цветным, и они вместе открыто присоединись к группе активистов, с которой имел дело твой отец.

Белль поморщилась. Женевьева, словно и не заметив этого, продолжила нарочито безразличным тоном:

– В газетах только и пишут, что о войне между Россией и Японией. Особенно их беспокоит то, что происходит на восточной границе. Во Владивостоке… Пишут об участи американской общины там и о роли консула в защите наших коммерческих интересов. Имя твоего отца мелькает то и дело. Боюсь, как бы его появление в газетах не напомнило о нем – а заодно и о нашем существовании – Марии и тем, кто нас знал.

– Мама, надо перестать думать и вести себя так, будто мы в чем-то виноваты! Мы – белые, и нам нечего скрывать. Что касается поведения нашего консула на русской границе – мы читаем газеты, как любой американский гражданин, охочий до новостей. И точка.

•••

Он вернулся, Джуниус. И принес с собой воздух Лондона и Парижа, атмосферу приключений. Вернулся со своей европейской охоты с добычей для библиотеки – тремя изданиями Вергилия, напечатанными в Венеции в XV веке и пополнившими собрание его трофеев. Привез он с собой и тысячу новых предложений для веселого празднования тысяча девятьсот семьдесят пятой годовщины со дня рождения римского поэта 15 октября следующего года. И еще он, против всех ожиданий, не забыл разговор с мисс Мартинс о вознаграждении труда ее помощниц. Ему удалось добиться от директора Ричардсона жалованья, вдвое превышающего то, что им выплачивали до тех пор. Все они сразу же после приезда Джуниуса стали получать по сорок долларов в месяц.

– Вскоре вы сможете путешествовать первым классом, мисс Грин, – пошутил он, когда Белль постучалась в его кабинет, чтобы поблагодарить за участие.

Силуэт Джуниуса растворялся в полумраке. Свет оставался главным врагом рукописей, которые он изучал.

– Несомненно, – весело ответила Белль ему в тон, – Пенсильванская железнодорожная компания ни в чем не сможет отказать великому благодетелю из Принстона. Но пока я не села благодаря вам в головной вагон, позвольте мне от своего имени и от имени моих подруг выразить вам признательность за вашу щедрость.

Джуниус поморщился и отмахнулся от комплимента.

– Я тут ни при чем. Я всего лишь передал эстафету.

Белль замялась. Главное – не настаивать. «Лесть – под запретом» – таков был девиз ее собеседника. Надо было высказываться крайне осмотрительно.

За те полгода, что Джуниус отсутствовал, она не теряла времени даром и успела собрать о нем сведения. И точно знала две вещи. Первое: он был, наверное, лучшим в мире знатоком Вергилия, но нисколько этим не кичился. Когда речь заходила о его заслугах, он был сдержанным и даже скромным. Да, он гордился тем, чем был обязан самому себе, и все же похвалы его раздражали. Вот это и было вторым. Берегись, подхалим. Рассказывали, что Джуниус, в противоположность своему дяде Дж. П. Моргану, воображавшему себя Лоренцо Великолепным¹⁵ и обожавшему, когда ему курили фимиам, ненавидел все виды лести. Едва какой-нибудь почитатель начинал его превозносить, он менял тему. Если тот не понимал и продолжал восторгаться его ученостью или щедростью, Джуниус мог пуститься в замысловатые разглагольствования, доходящие до язвительности. И тогда его ирония приводила в полную растерянность льстеца, не понимавшего ни слова. Некоторые из них долго помнили насмешки Джуниуса Моргана – весьма озадачивающие, поскольку контрастировали с его обычной любезностью.

Близкие люди знали, что эта причудливая игра, это вызывающее обхождение с назойливыми людьми – хорошо отрепетированный номер, защищавший его от бестактности окружающих. Знали они и то, что Джуниус не только ученый, каким выглядел, – порой в его методичный ум закрадывалась склонность к шалостям и чудачествам, пробирался сквознячок сумасбродства.

Общительный по натуре и верный в дружбе, он сохранил со своей принстонской молодости компанию весельчаков, которые и в зрелом возрасте ценили школярские шутки и попойки-мальчишники. Пива и карт он терпеть не мог, зато любил рыбалку и море. И даже считался отличным яхтсменом, выигрывая все регаты. Строгость его мышления не исключала никаких проявлений эпикурейства.

Если же говорить о древних авторах, которых он постоянно читал, здесь Джуниус оказывал явное предпочтение запрещенным текстам – тем, каких не найти было в Ченселлор Грин: античным эротическим произведениям.

И еще на него нагоняли тоску светские условности.

– Вам следует благодарить за доброту господина директора, мисс Грин, – отрезал он.

– Мы не преминем это сделать. Но вам, мистер Морган, спасибо от всего сердца за… – и Белль искренне закончила: – Спасибо за вашу доброжелательность.

– Белль, скорее мне следовало бы высказать вам благодарность, – сказал Джуниус, одновременно словно бы и взвешивая свои слова, и посмеиваясь над ней.

Он поднялся и раздвинул тяжелые зеленые бархатные шторы на окнах. В комнату хлынул яркий свет. Накрыв тканью разложенные на письменном столе тома, Джуниус снова сел и продолжил тем же тоном:

– Я слышал, что вы согласились забыть о своей чудовищной антипатии к моим личным коллекциям и блестяще и самоотверженно участвовали в составлении каталога.

– Я всего лишь печатала карточки, которые диктовал мне мистер Апсон. Он – единственный составитель вашего личного каталога. Тем не менее… – Белль показала ему папку. – Я работала с книгами, которые вы подарили Принстонской библиотеке. Я имею в виду ваш первый дар Ченселлор Грин в девяносто шестом году и то, что вы к нему раз за разом добавляете в течение восьми лет. Вы найдете здесь сводный список изданий Вергилия из «Принстонской коллекции Джуниуса Спенсера Моргана», где приведены название, год выхода, имя печатника, качество бумаги, вид переплета и провенанс¹⁶. А также краткое содержание и сюжет иллюстраций.

Надев пенсне, Джуниус перелистывал страницы большой тетради, которую она ему подала. Он читал внимательно, с бесстрастным лицом. Белль осталась стоять перед ним, мысленно перебирая в уме, что она могла сделать лучше. Может быть, надо было организовать каталог по-другому? Начать список с самых старых трудов вместо того, чтобы располагать их по дате приобретения?

Не удержавшись, он присвистнул.

– Белль, самое меньшее, что можно сказать, – это что вы поработали.

– Поработала? Не знаю… Однако, мистер Морган, я определенно не скучала. Я и раньше знала, что такое манускрипт, инкунабула, печатное издание. Но сокровища вашей коллекции меня ошеломили. Не знаю, поверите ли вы мне, но я пережила своего рода экстаз! Развязывать шнурки, удерживающие крышки переплетов, расстегивать застежки, вдыхать запах этой великолепной бумаги, касаться гравюр, расшифровывать экслибрисы с гербами владельцев, веками сменявших друг друга… Это невероятно! Возможность вот так охватить все в целом дала мне представление о вашем видении. Все эти книги, с их красотой, редкостью и провенансом, явно перекликаются между собой!

Джуниус улыбнулся столь бурному восторгу, глядя на девушку снисходительно и вместе с тем насмешливо. Этот искрящийся взгляд за кружочками пенсне, теряющийся за бликами на стеклах, и делал его таким привлекательным для Белль.

– Могу ли я задать вам один вопрос, мистер Морган? – продолжала она с колотящимся от возбуждения сердцем. – Почему вы расстаетесь с этими сокровищами? Я имею в виду, почему вы не храните их вместе с другими в Конститьюшн-хилл? Почему каждый раз дарите их университету?

– А вы как думаете?

– Не знаю. Мне кажется, я бы на вашем месте не смогла расстаться с предметами, ради которых объездила всю Европу… А почему вы позволяете другим коллекционерам, например вашему дяде, покупать найденные вами редчайшие рукописи, когда у вас самого есть средства на то, чтобы их приобрести?

– А вы как думаете? – повторил он.

– Потому что они не вписываются в намеченные вами для себя рамки исследований?

– Совершенно верно. А еще?

– Потому что вами движет не желание обладать, а желание собирать? – неуверенно предположила она.

– Да, собирать книги – или предметы – и сохранять их с тем, чтобы создать связное целое, где каждый элемент соответствует другому, где все детали дополняют друг друга. Мой проект в этом – как вы сами сказали – и состоит.

– Вот именно. Почему в таком случае вы их рассеиваете? – пылко продолжала она. – Почему не сохраняете их в ваших собраниях?

– Не волнуйтесь, мисс Грин, я не все дарю Принстону. Кому как не вам это знать, поскольку вы бывали в Конститьюшн-хилл в мое отсутствие. Я отдаю только то, что, как мне кажется, поспособствует обучению студентов, станет вкладом в культуру Америки и в знания человечества.

– Если я правильно понимаю, по вашему мнению, мистер Морган, обладать книгами пятнадцатого века – это замечательно, но предлагать их исследователям, которые смогут ими воспользоваться, еще лучше?

– Хорошо изложено… А вот ваша тетрадь составлена очень плохо!

Она невольно вздрогнула от неожиданности. Сознавая резкость своей критики, он попытался смягчить удар.

– Вы проделали огромную работу, но могу ли я предложить вам внести несколько изменений? К примеру, попытайтесь распределить сочинения по языкам: сначала латинские издания, затем французские, итальянские, немецкие или английские переводы. В остальном ваши критерии, в частности даты и места издания, история владения и так далее, применены методично, и формулировки мне нравятся. Я жду вас с новым планом в конце недели… Разумеется, если вы согласны. Я хорошо запомнил, что вы не делаете ничего, что не было бы вашим собственным решением!

•

Целый год учиться у самого Джуниуса Моргана – cбывшаяся мечта! Они сделались неразлучны. И обучение происходило не только среди полок обеих библиотек. Ему нравилось, подобно философам школы Аристотеля, которые прогуливались со своими учениками, давать ей уроки на ходу, на свежем воздухе. Летний зной не замедлял ни их рассуждений, ни их шагов среди полей. Разговоры с Джуниусом не подчинялись никаким правилам, и в них не было и намека на догматизм. От наблюдений за птицами он переходил к правилам охоты на аукционе.

– Наметьте себе добычу. Держите в голове причину вашего выбора и цену, которую для себя определили… Умейте точно отличать хорошенькую штучку от сокровища, миленькое от прекрасного и всегда отдавайте предпочтение сути, а не форме. Текст, Белль, текст! Великолепный переплет, под которым скрыт ничтожный текст, никакой ценности не имеет.

Белль умела слушать. Она впитывала знания Джуниуса, его образ мыслей, его манеру говорить.

– С вами я превращаюсь в губку с лапками, – шутила она.

– Вы хотите сказать – в сифон на колесиках! Вы выкачиваете сведения с ненасытностью вампира.

– Прелестно… Спасибо, мистер Морган.

Оказалось, что его равно интересуют «Энеида» и современная литература, средневековые псалтыри и счет футбольных матчей между «Принстонскими тиграми» и «Йельскими бульдогами».

То, что было между ними, немного напоминало сообщничество между ней и Артуром Апсоном. Но Джуниус, в отличие от Апсона, никогда не бывал ни полностью серьезным, ни полностью вовлеченным. Как-то раз в Ченселлор Грин мисс Мартинс сравнила его с эльфом. Любопытный образ… и точный. В Джуниусе было что-то воздушное, почти неуловимое. И эта его проворность. Как ни старалась Белль поймать и обольстить его, он всегда ускользал.

Она толком не осознавала своей неудовлетворенности, но после таких прогулок возвращалась всегда сильно возбужденной, а часто и сильно взволнованной собственной потребностью удержать его, желанием прикоснуться к нему, обнять. Но он не делал никаких поползновений в этом направлении.

Провожая ее до порога мисс Мартинс, Джуниус лишь снимал шляпу и касался руки Белль. Отказывался от приглашения на чашку чая и удалялся легким шагом. Она как ни в чем не бывало закрывала дверь, и все же ей приходилось, прижав руку к сердцу и унимая его биение, несколько секунд пережидать, пока утихнет душевный порыв.

Ночью она задавалась вопросами о том, какие чувства испытывал к ней Джуниус. Почему он постоянно твердил ей, что она молода, что у нее вся жизнь впереди, что для нее все возможно? Разницу в возрасте он выставлял между ними как преграду: You are such a whippersnapper – «Вы еще совсем соплячка!» Как дать ему понять, что она – не наивная девочка?

А может быть, его скорее удерживало на расстоянии то, что они принадлежали к разным кругам?

Но ведь она чувствовала: он скучал в мире банкиров, где жены тратили на Пятой авеню то, что мужья зарабатывали на Уолл-стрит. Он с трудом терпел болтовню, чаепития в пять часов, благотворительные балы и те бесконечные ужины, на которых все женщины похожи одна на другую.

И все же он не делился с ней никакими признаниями на этот счет и не упоминал ни о жене, ни о детях. Ни слова о своей семейной жизни.

Но все равно невозможно было сомневаться в том, что он искал ее общества и поддавался ее чарам. Так что же? Почему он уворачивался?

Решится ли он когда-нибудь заключить ее в объятия?

«Она такая пылкая, – с нежностью думал он. – Динамит! Ртуть! Ее любознательность и ее дерзость – настоящий эликсир молодости. Это так чудесно взбадривает!»

Он знал, что ему достаточно сделать всего один шаг – и она отдалась бы ему телом и душой, как было ей свойственно. Но сделать этот шаг отказывался.

Вступить в любовную связь с этой молоденькой незамужней библиотекаршей означало бы ее скомпрометировать. В Принстоне все становилось известным. И так уже ходили слухи… Сделать девушку своей любовницей означало бы ее погубить, обречь на то, что пуританское общество Нью-Джерси навсегда причислит ее к полусвету.

На этот счет ни малейших сомнений не было: если он затащит мисс Грин в постель, для нее это будет конец. Конец любым возможностям, не считая любовных приключений, подняться по социальной лестнице. На ее карьере и мечтах будет поставлен крест.

Белль заслуживала большего.

Кроме того, вступить с ней в связь означало бы предать жену. А Джуниус был не таким человеком, чтобы лгать. Уйти от Дорогой Джози – вероятно. Изменить ей – нет. И тем более невозможно изменить ей с Белль. Слишком предсказуемая интрижка. Слишком банальный поворот.

Другое дело – побыть Пигмалионом и сделать из нее знатока-библиофила, подарить мисс Мартинс достойную преемницу, а Принстонскому университету – лучшего библиотекаря на свете.

•••

15 октября 1905 года в доме Вудро Вильсона, ректора университета, не прекращались возлияния во славу Вергилия. На роскошном приеме по случаю годовщины рождения поэта чествовали мистера Джуниуса Моргана. Из Нью-Йорка пригласили знаменитую трагическую актрису миссис Берту, чтобы за десертом она декламировала на латыни лучшие отрывки из «Энеиды». Именно то, чего Джуниус терпеть не мог. Развлечение, претендующее на изысканность, обернулось пыткой. Разве может эта сильно декольтированная толстуха в розовом передать скорбь Дидоны?

Сославшись на срочное дело, мистер Морган покинул светские мероприятия, оставив жене машину с шофером, и прошел через кампус в Ченселлор Грин.

Несмотря на поздний час, там занимались несколько студентов. Он обогнул читальный зал, вошел в свой кабинет, вытащил из жилетного кармашка ключ, достал из ящика стола и положил в карман маленький пистолет. В коридоре он увидел Белль – та закрывала хранилища.

– Вы не у ректора? – удивилась она.

– Я сбежал.

– Черт побери! Сбежали, мистер Морган? Вам не понравилась миссис Берта с ее At regina dolos – quis fallere possit amantem? – praesensit…¹⁷

– Надо же, вы знаете «Энеиду»…

– Наизусть, – перебила она его.

– В таком случае, Белль, снимаю перед вами шляпу. Я представлял вас во многих ролях, но не в роли Сары Бернар.

– Вы еще ничего не видели, мистер Морган.

– Вы тоже, мисс Грин.

– Вы сегодня очень загадочный… Куда вы собрались?

– В такое место, о котором вы не имеете представления и которое могло бы вам понравиться.

– Куда?

– Вы очень скоро это узнаете. Хотите пойти со мной?

Ей даже не пришлось отвечать – выражение ее лица и поспешность, с которой она запирала решетки, говорили сами за себя.

Издали слышался собачий лай.

Они пересекли череду пустырей, тянувшихся у городских окраин. Своего рода no man’s land, ничейная земля, куда никто не решался сунуться. Это тоже был Принстон, его темная сторона, о которой словно бы и не знали.

За деревьями виднелись большие костры, озарявшие ночь. Никаких других источников света не было, даже луны. Небо и земля тонули в октябрьском тумане, но Джуниус шагал быстро и уверенно. Рядом с ним, кутаясь в шаль, торопливо шла Белль. Они направлялись прямиком к чему-то, напоминавшему лагерь.

– Мы идем к краснокожим? – с веселым любопытством спросила она.

– Мисс Грин, в Нью-Джерси не осталось индейцев. Но если приключение окажется неудачным, предоставьте действовать мне. Это старые друзья, я знаю их со студенческих лет… Однако не всех. У некоторых из них кровь горячая, и они только и мечтают с кем-нибудь подраться. Дело всегда может обернуться не лучшим образом.

Они дошли до поля, на котором паслись лошади. Теперь слышались рокот барабана, звон гитары и пение, надтреснутый старческий голос. Они пробрались между шатрами к стоявшим по краю поляны повозкам. Здесь толклись дети и куры, а женщины безмятежно смотрели на них, помахивая дощечками, чтобы разгорелись угли в жаровнях.

Едва увидев Джуниуса, они поднялись и окружили его. Все женщины были в длинных юбках, повязаны платками, скрывавшими лоб до бровей. И у всех в ушах, на шее и на запястьях висели тяжелые золотые украшения. Женщины говорили на незнакомом языке, и Джуниус, похоже, их понимал. Самые старшие что-то радостно кричали и трепали его по щеке. Самые младшие хихикали.

– Мы вместе росли, – насмешливым тоном пояснил он Белль.

Закончив приветствовать Джуниуса, женщины стали разглядывать его спутницу. Белль чувствовала их взгляды, подробно изучавшие и оценивавшие ее фигуру, и отвечала им тем же.

– Твоя жена? – спросила одна из них по-английски.

– Лалия, ты забыла, сколько мне лет? Я слишком стар для этой барышни. А где Занко?

Женщины показали на самую дальнюю повозку. Дети всей оравой помчались впереди, чтобы сообщить цыганскому старейшине о приходе гостей.

Большой цыганский табор бежал из Венгрии, спасаясь от притеснений, и в 1880 году сошел с корабля на острове Эллис¹⁸. Патриарх рода, дед Занко, говорил на пяти языках, самый древний из которых происходил от хинди. И именно это – тайны языков – привело когда-то студента Джуниуса в табор… А потом его заворожили сами люди и их традиции. Джуниус приходил к ним всегда в одиночку, год за годом завязывая отношения с самыми открытыми из цыган. Он каждый раз приходил попрощаться, когда они уезжали, и поздороваться, когда они возвращались. К этому времени знакомству было уже около двадцати лет. Занко не упускал случая напомнить молодым цыганам, которые охотно доставили бы себе удовольствие ограбить Джуниуса, что этот гаджо¹⁹ – единственный американец, который относится к ним как к братьям. И что, если бы он не замолвил за них словечко перед мэром, никому бы из них не зимовать в Принстоне.

– Добро пожаловать домой, брат! – громко воскликнул Занко и крепко его обнял.

Это был настоящий великан. Лицо изборождено морщинами, настолько глубокими, что их можно принять за шрамы. Одет в свободную рубаху, на груди крупные медальоны.

– Добро пожаловать, Занко! Поздно вы в этом году появились. Полагаю, останетесь до лета?

– Если Богу будет угодно!

Занко сел на корточки у низкого стола рядом с повозкой. Жена и дочери цыгана поспешно расставляли посуду. Он пригласил Джуниуса сесть, знаком подозвал других мужчин, предложил им выпить чаю, который его жена наливала из большого самовара. Они вполголоса беседовали, не обращая внимания ни на Белль, ни на других женщин, которые остались стоять.

Некоторые из них с тамбуринами в руках подошли к огню. Гитара, смолкшая с появлением гостей, вновь заиграла свою неотвязную серенаду. Старуха затянула что-то протяжное, монотонное. Ее хриплый голос, напоминавший рыдания, дал сигнал к началу танца. Сначала темп был размеренным, управляемым тарелочками тамбуринов, которыми женщины ударяли себя по бокам. Потом юбки заколыхались, плечи затряслись, спины прогнулись.

– Иди, девочка, – приказала жена Занко, выталкивая Белль вперед.

Та не заставила себя уговаривать. Упираясь кулаками в бедра, запрокинув голову, она старалась повторять сладострастные движения цыганок.

– Ты тоже, – настойчиво потребовала мать семейства, обращаясь к Джуниусу.

– Ромика, не в мои годы.

– Ты тоже, – повторила она.

Джуниус обменялся взглядами с Занко. Послание было ясным: приказы Ромики выполняются беспрекословно. Он встал и присоединился к кружку женщин.

Невообразимо: Джуниус Морган во власти музыки, все его тело движется в ритме жалобного пения. Воплощение грации и чувственности.

Изумленная Белль мгновенно под него подстроилась. Опоясав его своей шалью и удерживая рядом с собой, она начала импровизированный танец живота, вызвавший общий восторг. Занко и другие мужчины тоже поднялись и стояли, хлопая в ладоши и сопровождая танец гаджо выкриками.

Когда песня смолкла, выбившиеся из сил Белль и Джуниус торжествующе переглянулись и засмеялись, взявшись за руки.

Но не успели они подойти к Занко, как женщины бросились к Белль и увлекли ее за собой.

– Ты не такая, как он. Из какого ты народа? Откуда ты? Дай руку.

Белль напряглась. Она не хотела показывать ладонь, но не успела ее отдернуть.

Неохотно она позволила цыганке погадать ей по руке. Бог знает, что можно там увидеть. Белль испугалась. Цыганка медленно водила пальцами по линиям руки, ощупывала фаланги и казалась растерянной. Остальные молчали.

– Ты что-нибудь видишь? – спросила наконец Белль.

Цыганка молча кивнула.

Давний страх, страх разоблачения, завладел Белль. Цыганка продолжала молчать.

– Ну так что же?

Цыганка подняла голову и, глядя ей прямо в глаза, сказала:

– Вижу, что тебя ждет большое будущее. С ним… Но не совсем.

•••

Если Белль и надеялась, что после сцены у цыган они с Джуниусом сблизятся, этого не случилось. Ни одного разговора за две недели. И даже ни одного взгляда. Она все время искала случая с ним встретиться, но он ее избегал. А когда он уехал в Нью-Йорк, разрыв стал окончательным.

Говорили, что Джуниус остановился у дяди – ждет открытия библиотеки, планы которой чертил. Он не возвращался до рождественских каникул. В последний день занятий мисс Мартинс перехватила Белль у входа и сухо сказала:

– Мистер Морган просит вас зайти к нему в кабинет.

В тот вечер, 15 октября, тетушка Лотти волновалась, когда Белль не вернулась домой после закрытия библиотеки. Дежуря допоздна, ее подопечные не ужинали вместе с ней, но она оставляла им на огне чем перекусить. Однако Белль не выключила ни газовую плиту, ни лампу в кухне. Старая дева обнаружила это в два часа ночи и, уже собравшись вызвать полицию, услышала, как девушка крадется по лестнице. Мисс Мартинс пришла в ярость и не стала откладывать нагоняй до завтра: на Белль обрушился поток упреков и обвинений. Девушка вытерпела его, ничего не объясняя.

Месяц они были в ссоре, затем отчужденность постепенно отступила, сменившись миром. Но суровый тон и трагическое выражение лица, с каким мисс Мартинс передала ей распоряжение явиться к Джуниусу, ясно говорили о том, как она недовольна отношениями, которые Белль могла с ним поддерживать.

– И немедленно, он требует, чтобы вы пришли немедленно! – закричала она.

Белль побежала к нему.

Джуниус, как обычно, сидел в темноте. Он без предисловий заявил:

– Специалист, который, как я думал, будет управлять библиотекой моего дяди Джона Пирпонта Моргана в Нью-Йорке, только что согласился занять должность хранителя Метрополитен-музея, а потому отклонил мое предложение. Не заинтересует ли оно вас?

– Меня? Боже мой, но я…

– Ничего еще не решено, – поспешил прибавить он. – Решать будет мой дядя. Мне думается, вы достаточно подготовлены. Я рассказывал ему о вас. Отправляйтесь к нему, он ждет вас послезавтра в одиннадцать по адресу Восточная Тридцать шестая, дом тридцать три… А главное, Белль, главное – не ходите к парикмахеру! Делайте ставку на естественность.

Белль вышла от него ошарашенная.

Единственный вопрос, какой пришел ей в голову, был: «Что может означать делайте ставку на естественность при встрече с самым могущественным человеком Америки?»

Глава 4
Дворец из белого мрамора
1905–1908

– Белль, неужели ты это сделала? – воскликнул ее брат Рассел, когда она вернулась после своей встречи в высших сферах.

– Не лезь куда не просят. Если бы я не рискнула, у меня не было бы никаких шансов.

– Да, никаких шансов вырыть себе яму!

За два дня, оставшихся до назначенной даты, Белль тщательно подготовилась к встрече. Изучила квартал Мюррей-хилл, где находилась библиотека, и собрала сведения о человеке, с которым ей предстояло встретиться.

Джон Пирпонт Морган.

От Джуниуса Белль знала, что его дядя возглавляет совет директоров Метрополитен-музея и что он учредитель и меценат многих других нью-йоркских учреждений.

Еще ей было известно, что дядя Джон Пирпонт – или Джей Пи, как иногда называл его Джуниус, – питал к предметам искусства страсть, доходящую до помешательства. Интересовался всем: мебелью, драгоценностями, эмалями, китайским фарфором, римскими, греческими и египетскими археологическими находками. И, само собой, картинами и книгами. Коллекционер, снедаемый ненасытным любопытством, он увлекался решительно всеми видами искусства. Искушенный библиофил, он разыскивал инкунабулы, первые издания и средневековые переплеты. Словом, дядюшка Пирпонт жаждал завладеть всем прекрасным в мире. Скупал так алчно, что не успевал изучить накопившееся.

И этим он отличался от Джуниуса.

Джей Пи Морган был неудержимым и жадным любителем, не знавшим никаких границ. Тем не менее – если оставить в стороне его непомерные и беспорядочные приобретения – он обладал непогрешимым эстетическим чутьем. Его намерения были ясны: собрать лучшее, что есть в европейском культурном наследии, для строительства американского будущего.

Другие сведения Белль нашла в периодических изданиях, хранившихся в Ченселлор Грин. Найти их было нетрудно, газеты только о нем и писали.

Джон Пирпонт, родившийся в семье банкиров – его отец был основателем Банка Моргана, – многократно приумножил отцовское состояние, спекулируя на торговле оружием во время войны Севера и Юга. Затем он сделал ставку на передовые технологии, вкладывал деньги в железные дороги, электричество, нефть и сталь. Теперь этот человек, владелец крупных трестов, поддерживал всю экономику Соединенных Штатов. Газеты дружно изображали его страшным деспотом, угрюмым и неприступным, а порой и вспыльчивым, чья энергичность, работоспособность, яростные вспышки гнева из-за любого промаха крайне утомляли его служащих. Рассказывали, что за время строительства своей библиотеки он довел архитектора до помешательства. У бедняги и в самом деле случился нервный срыв.

Накануне встречи Белль отправилась на разведку. Она обошла вокруг квартала на пересечении 36-й улицы и Мэдисон.

Библиотека Моргана.

Беломраморный одноэтажный прямоугольный дворец красовался между особняками магната и его дочери – оба из красного кирпича, со множеством дверей и окон. Контраст между этими основательными домами и новым зданием ошеломлял. Белль понравилось гармоничное строение, напоминавшее и античный храм, и виллу эпохи итальянского Возрождения – виллу, где изысканность мельчайших деталей свидетельствовала о благородстве владельца. В глазах Джея Пи Моргана его библиотека, несомненно, знаменовала принадлежность Америки к величайшим человеческим цивилизациям.

Сложности начались в день икс, когда тревожность Белль возобладала над ее организованностью. Накануне она перемерила перед сестрами десяток платьев и окончательно выбрала наряд, но с утра трижды переоделась и в конце концов вернулась к первоначальному варианту. Ей пришлось бежать за трамваем, а потом оставшуюся часть пути пройти быстрым шагом.

И все же она успела вовремя и, внешне спокойная, поднялась по пяти ступенькам, ведущим с улицы к низкой кованой ограде. Затем по лестнице, которую стерегли две львицы. Прошла через перистиль к двойным бронзовым дверям, напоминающим вход в святилище. А там – о ужас! – ничего похожего на колокольчик или дверной молоток. Белль поискала среди колонн, рядом со статуями, в нишах кнопку звонка или цепочку, которые позволили бы ей сообщить о своем появлении. Ничего не нашла. Так в конце концов можно и опоздать! При мысли об этом она перепугалась, но тут, на ее счастье, лакей в ливрее приоткрыл дверь, выпуская человека с портфелем в руке. Тот проследовал мимо не оборачиваясь.

Она вошла в громадный вестибюль в виде ротонды. Его великолепие сокрушало. Такой роскоши Белль не ожидала. Изобилие линий, красок, материалов. Пол выложен разноцветным мрамором, стены и потолок покрыты фресками. Перед глазами развернулась вся Италия, которой она никогда не видела, Италия Рафаэля и Микеланджело – та, которую она знала по книгам и о которой мечтала.

Пока лакей забирал у Белль пальто, шляпу и шарф, она так и стояла в центре порфировой розетки, запрокинув голову к потолку. Над колоннами из лазурита в люнетах виднелись аллегорические фигуры. Она чувствовала, что эти росписи не что иное, как длинный ряд символов, значения которых она не понимала. Знакомы ей были только четыре женщины, олицетворявшие науки и искусства. Смысл остального от нее ускользал.

Теперь над всеми прочими чувствами возобладали любопытство и восторг, и она позабыла о страхе и волнении.

В ротонду выходили три двери. Лакей скрылся с ее вещами за той, что в глубине, самой низкой и богато украшенной. Вернувшись, постучал в левую дверь, монументальную, с карнизом над ней. Толкнул створку и отошел в сторону, шепнув: «Студиоло²⁰ мистера Моргана…»

Белль вошла. В первый момент она увидела только окна с витражами и массивный черный письменный стол, выделявшийся на фоне драпировок из узорчатой пурпурной ткани с гербом кардиналов из рода Киджи. Красные стены, красные ковры, красные кресла и диваны. И везде пустые витрины; на полу картины, повернутые лицом к стенам, ряды бюстов и церковных подсвечников.

– Как видите, я переезжаю… Простите за беспорядок!

Он появился из угла комнаты. Высокий, мощный, в сером костюме английского покроя, с сигарой во рту. Знаком предложил ей сесть и сам устроился за письменным столом.

Он был в точности таким, каким описывали его в газетах. Около семидесяти лет, безупречно элегантный: крахмальный воротничок с отогнутыми уголками, галстук-лавальер в горошек, заколотый булавкой, запонки, карманные часы и камелия в петлице. Никто не назвал бы его стариком, и он был бы красив, если бы не чудовищно изуродованный болезнью синий бугристый нос. Но Белль недолго его разглядывала. И на то была причина! Ее вниманием полностью завладела другая особенность внешности Джея Пи Моргана. Его глаза, пристально смотревшие на нее из-под кустистых бровей. Взгляд не злой, но настолько упорный и сосредоточенный, что это делало его пугающим.

– Мой племянник много говорил мне о вас, – в конце концов процедил он сквозь пышные усы.

Затушил сигару.

Она улыбнулась как можно очаровательнее.

– Хорошего, я надеюсь?

– Он уверяет, что вы – редкое сокровище, которое я не должен упустить.

– Мистер Джуниус Морган всегда проявлял ко мне величайшую снисходительность. По доброте своей он на два года взял меня под крыло. Осмелюсь сказать, что у него я научилась всему. Он посвятил меня в технику создания миниатюр, объяснил, как отличать подлинники от подделок и…

Джей Пи Морган ее перебил.

– Посмотрим, что вы об этом скажете, – он указал на большую папку для рисунков, лежавшую у него под рукой. – Я только что купил их благодаря племяннику.

Морган встал, осторожно открыл папку и позвал:

– Идите-ка сюда… Здесь сто двенадцать офортов Рембрандта.

Белль встала, обошла письменный стол и вместе с ним склонилась над гравюрами. Волнение обоих росло по мере того, как Морган осторожно перекладывал листы. Не удержавшись, она воскликнула:

– Никогда мне не доводилось любоваться такими прекрасными оттисками! До чего отчетливы мельчайшие детали!

– И это вы еще не видели всего, – ответил он. – Посмотрите, какая сила в этом лице.

– А вот это мать Рембрандта… – Белль благоговейно указала на портрет.

Дальше они созерцали гравюры в молчании, ни тому, ни другой уже не требовалось высказываться. Радость, которую они испытывали, любуясь этими прекрасными творениями, и равный восторг сблизили их. Наконец Морган заключил:

– Рисунок… Тонкость выражений лиц… Они великолепны! Это Джуниус их нашел. Как и мои гравюры Дюрера! Как и мою первую Библию Гутенберга, мои Евангелия IX века и четыре оригинальные страницы Шекспира, которые он только что мне принес. Мой племянник – гений! И если он действительно обучил вас так, как рассказывал мне и как утверждаете вы… Давайте продолжим наш разговор.

Белль села на прежнее место, и Морган снова принялся молча ее разглядывать.

– Джуниус говорит, вам двадцать два года… Но вы ведь намного моложе, да? Едва достигли совершеннолетия?

Белль впервые покраснела.

Она была одета как совсем юная девушка. «…Главное – не ходите к парикмахеру!» Ее длинные волосы спадали на спину, перехваченные лентой с большим бантом. А из одежды она выбрала самый очаровательный, но вместе с тем и самый простой наряд. Темно-синее платье в полоску, какие носят школьницы. «Делайте ставку на естественность!»

Она явно перестаралась.

Белль говорила, что ей двадцать два года. На самом деле ей было двадцать шесть. Морган дал ей восемнадцать.

Он заметил ее смущение.

– Деточка, молодость – не порок, но я ищу кого-то более опытного. Речь идет о том, чтобы принять здесь все ящики с книгами, складированные в моем доме. Я говорю не только об изданиях из моей личной библиотеки – есть еще ящики, которые громоздятся у меня на чердаке, в подвале и в хранилищах Библиотеки Ленокса.

– Я их видела, я работала в Библиотеке Ленокса.

– Да, но вы их не открывали! И я тоже. Надо будет составить опись, каталогизировать их и разместить в витринах. – Он обвел рукой полки на стенах кабинета. – И если бы дело ограничивалось этой комнатой. Есть еще и читальный зал с галереями в несколько этажей. Для выполнения этой работы мне требуется не только знаток, но и базарный грузчик. На самом деле мистер Кент, библиотекарь Клуба Гролье, примерно так и сложен… Вы знаете, что такое Клуб Гролье?

– Клуб самых ученых библиофилов Нью-Йорка, – выпалила Белль, радуясь возможности произвести впечатление на Моргана. – Назван в честь Жана Гролье де Серьвьера, великого французского библиофила XVI века.

Он кивнул и продолжил:

– Понятно, что больший интерес у меня вызывает его, а не ваша кандидатура. Мистер Кент еще не ответил согласием на предложение Метрополитен-музея, и я надеюсь, что он примет мое. Мне жаль вас разочаровывать, но я предпочитаю мистера Кента.

Эти слова нанесли Белль такой удар, что она не вытерпела:

– Только что, мистер Морган, вы говорили о молодости, – дрожащим голосом начала она. – У меня есть свойственные ей задор и энергия. Ваш племянник расскажет вам, как быстро я обучаюсь. Испытайте меня, сэр. Дайте мне полгода испытательного срока… Без оплаты!

Он пронзил ее пристальным взглядом. Впервые в жизни к нему нанимались, предлагая работать на него бесплатно. Обычно – с учетом его несметного богатства – от него и жалованья требовали непомерного, совершенно несообразно с должностью.

Ему было известно, что большинство приходящих к нему людей ищут выгоды для себя. Собеседники видели в нем лишь социальный трамплин или возможность получить деньги. На всех ступенях лестницы он оставался средством обогащения. Богатство было в центре всех его отношений с людьми. Оно искажало и уродовало любые человеческие связи.

Он сменил тему.

– Племянник сказал мне, что вы жили рядом с Колумбийским университетом.

– Да, с матерью, братом и сестрами.

– А ваш отец?

Белль сжалась. А вдруг это ловушка? Он что-то знает?

Джуниус описывал ей дядю как человека тонкого и хитрого, наделенного крепкой памятью. А ведь Джей Пи Морган встречался с Ричардом Т. Гринером, когда тот был секретарем ассоциации по созданию мемориала генералу Гранту. И очень хорошо знал ее отца в те времена, когда они вместе заседали в административном совете комитета.

– Мой отец скончался.

– Соболезную.

– Я тогда была маленькой, так что почти не знаю его.

– Вы росли в Нью-Йорке?

– И да и нет. Мое детство прошло в семье моей матери, в Виргинии. У ее родителей была там плантация, но они почти всё потеряли во время гражданской войны. Португальские аристократы родом из Лиссабона. Мои сестры и брат сейчас занимают высокие должности, они мне помогут. Я могу работать на вас без всякого вознаграждения сколько понадобится!

– Всякий труд заслуживает оплаты, дружок… Посмотрим. Я дам вам ответ после Рождества. А пока скажите моему дворецкому, чтобы показал вам Восточную комнату.

Разговор был закончен. Они встали. Джей Пи Морган учтиво проводил ее до двери своего кабинета. Они обменялись рукопожатием. Белль заметила во взгляде магната проблеск симпатии. Она знала, что он неравнодушен к женским чарам и красивой внешности. И, хотя она ни в чем не могла соперничать с женщинами его круга, она чувствовала, что нравится ему.

Но войдя в Восточную комнату и оценив размеры этого читального зала с зарешеченными шкафами на трех уровнях, с галереями и балконами, Белль расстроилась. И в самом деле можно подумать, что ее знаний и умений недостаточно для того, чтобы править этим миром. Что создавать его ей не по силам.

– Предлагать ему, что будешь работать на него задаром? Ему, самому богатому человеку на свете? Он, должно быть, принял тебя за помешанную, милая моя, – недоумевал Рассел, выслушав ее рассказ о встрече. – Блаженную!

– Или наследницу! – пошутила Белль.

Она постаралась описать этот поход к Великим с обычной своей беспечностью.

На самом деле Белль притворялась.

Потому что, видит Бог, сердце у нее билось сильнее при одной только мысли о том, чтобы работать среди Дюреров и Рембрандтов мистера Моргана. Больше того, это стало главной ее мечтой. Библиотека Моргана. Она вошла в этот рай, ощущая тревогу, знакомую всякой девушке, которая нанимается на работу. А покинула его, испытывая ужас при мысли о том, что не справилась со своей ролью. Плохо ее сыграла.

Ответ из Принстона она получила дома, в Нью-Йорке. Телеграмма пришла 31 декабря 1905 года. Три строки:

«Работа ваша точка Семьдесят пять долларов в месяц точка Библиотека мистера Моргана точка Завтра в восемь часов точка

С Новым годом!

Ваш покорный слуга Джуниус Морган».

Дикарские вопли и ритуальная пляска, последовавшие за этой невероятной новостью, вызвали живейшие протесты соседей семьи Грин.

Белль – личный библиотекарь Джея Пи Моргана!

Семьдесят пять долларов в месяц, почти вдвое больше того, что она получала в Ченселлор Грин! И втрое больше жалованья Луизы и Этель!

Полная эйфория сменилась у виновницы торжества столь же неумеренным огорчением. Завтра? Приступить к работе завтра утром? Даже не простившись с тетушкой Лотти, с Гертрудой и со всеми коллегами? Не успев их предупредить, поблагодарить, обнять. И даже уволиться.

Но как вскочить в поезд в эту новогоднюю ночь, как с ними увидеться и объясниться, если все они празднуют с близкими?

В ту ночь, с волнением встав под знамена Джея Пи Моргана, Белль впервые испытала противоречивые чувства, которые будут владеть ею много лет: упоение от того, что она чувствует себя свободной, и раздражение от того, что ей приходится покоряться тирании хозяина.

•••

Улей. Муравейник. В этом беломраморном дворце, святилище, храме с гармоничными очертаниями жизнь кипела так, что неделей раньше никто, даже его хозяин, не представил бы себе ничего подобного.

Шаги грузчиков, которые ходят туда-сюда, таская ящики, крики рабочих, отдирающих крышки, торжество подручных, когда крышки поддаются. И поверх всего этого шума – повелительный голос миниатюрной Белль да Коста Грин, запрещающей кому бы то ни было прикасаться к книгам. Только она будет их распаковывать, смахивать пыль и составлять опись. Только она будет расставлять их в шкафах в Восточной комнате или в хранилище, если сочтет слишком редкими или слишком ценными.

Отовсюду появлялись громадные деревянные ящики: их приносили не только из соседнего здания, резиденции магната, и Библиотеки Ленокса, как он говорил, но и из других нью-йоркских учреждений. Не говоря уже о складах, где они хранились, и его лондонском доме.

За десять дней аврала Джей Пи Морган оценил масштаб работы. Протеже Джуниуса одной не справиться, какой бы энергичной и изобретательной она ни была. Ему нравились живость, сноровка и смелость мисс Грин. Он и сам не из тех, кто отступает перед трудностями. Все решил окончательный отказ мистера Кента от этой должности.

Но время поджимало: в начале февраля Джей Пи уедет в Европу и, по обыкновению своему, проведет там полгода. Все следовало организовать до его отъезда, и он поспешил найти помощницу для своей библиотекарши.

Этим он нанес Белль предательский удар. И даже всадил нож в спину. Потому что его новая сотрудница – барышня по имени Ада Тёрстон – умела в сто раз больше и была на двадцать лет старше.

И в самом деле, мисс Тёрстон училась в прославленном женском Колледже Вассара, заведении для девушек из хороших семей, ничем не уступавшем Принстонскому или Йельскому университетам. Она даже осталась там еще на три года, получив диплом в 1880 году: работала преподавателем гимнастики, развивала спортивные секции, в частности бейсбольную команду. Затем прошла курс каталогизации в Институте Пратта и окончила его с отличием. Выдающаяся личность. Так что иерархические отношения между начальницей и подчиненной обещали быть напряженными.

К счастью, мисс Тёрстон обладала заурядной внешностью. Низенькая, коренастая, хотя и мускулистая, она была болезненно робкой. Ужасно боялась мистера Моргана и совершенно терялась в его присутствии. До того боялась, что не могла находиться с ним в одном помещении. Услышав, как он поднимается по лестнице из подземного хода, соединявшего его дом с библиотекой, мисс Тёрстон пряталась в какой-нибудь каморке.

Белль, с ее природной непринужденностью, встречала его со всей любезностью. Про себя она называла Моргана Большим Боссом – и нисколько не боялась его общества. Напротив. Больше всего она любила делиться с ним своими соображениями насчет обустройства галерей и обсуждать свои методы составления описи.

Одна блистала, другая скрывалась. В результате Морган первую находил очаровательной, вторую – безликой. Насчет последнего он ошибался. Потому что эти две женщины, такие разные, дополняли друг друга и служили общему делу: Библиотеке Моргана. Две природные стихии, две неутомимые труженицы, работали в полном согласии.

За месяц они окончательно сделались сообщницами. Мисс Тёрстон стала для Белль Тёрсти, мисс Грин для Ады – Булль²¹, быком, рвущимся на арену.

Для полного счастья недоставало только отъезда Джея Пи Моргана. Вскоре он должен был уехать в Англию, потом во Францию, а оттуда – в Египет, оставив их хозяйничать в библиотеке.

Но до тех пор им придется за тридцать дней доказать ему, что он может отбыть, вверив им ключи от дворца.

•

Джуниус Пирпонт Морган в цилиндре, с сигарой в одной руке и с тростью в другой, стоял на пороге, между бронзовых дверных створок. В длинном, до пят, дорожном пальто он выглядел огромным и внушительным как никогда. И напряжен был тоже как никогда.

– Мисс Грин, если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к моему секретарю, Чарлзу Кингу, он все знает и поможет вам, – напутствовал Джей Пи.

На другой стороне улицы собирались зеваки, в толпу которых затесались несколько журналистов. Нельзя же упустить такое зрелище, как отъезд Моргана.

У тротуара ждала машина, которая должна была отвезти его в порт, за ней выстроились еще шесть автомобилей для свиты. Друзья, провожавшие его до трапа или отправлявшиеся вместе с ним в Европу, теряли терпение. Так они в конце концов опоздают к отплытию! Служащие – мисс Тёрстон в том числе – вышли его проводить.

Он никак не мог от них оторваться.

Управляющие из его банка и приближенные сотрудники Джея Пи, которые, как было у них заведено, пришли с ним попрощаться, мерзли на ступеньках. Они отметили, что, покидая Америку, Морган уезжает не из своей конторы на Уолл-стрит и не из дома, но прямо из библиотеки. И что распоряжения напоследок он отдает не жене или дочерям, а молодой особе и говорит таким тоном, каким обращался бы к няне, доверяя ей свое дитя. А она, совсем крошка рядом с ним, кивала, успокаивая его.

– Не волнуйтесь, мистер Морган, я про вас не забуду, буду вам писать и обо всем рассказывать.

– У вас ведь есть все мои адреса?

– Я могу идти по вашему следу.

– Главное, мисс Грин, главное – пишите мне каждый день!

•

…До июля их оставили в покое.

И на свободе!

– Тёрсти, куда подевались расписки в получении всех этих книг? – вопила Белль, размахивая листами со списком.

Она обустроила себе кабинет в третьей, задней комнате, которую называли Северной. Белль пулей вылетала из двери под рельефом Мадонны с Младенцем, и ее быстрые шаги стучали по плиткам ротонды.

– Похоже, – продолжала она, – что мистер Морган оплатил их, но так и не получил.

– Возможно, продавцы ему их не прислали, – отвечала Тёрсти, стоя на стремянке.

– Значит, надо составить новый список, чтобы определить, каких книг нам недостает. Найдите мне имена книготорговцев по всей Европе! Мы должны написать им, чтобы получить купленные тома. Я хочу, чтобы к возвращению Большого Босса все они были здесь!

•••

Задача почти выполнена. В мае 1906 года самые драгоценные рукописи и такие жемчужины коллекции, как две Библии Гутенберга и первое издание «Илиады» и «Одиссеи» на греческом, напечатанное во Флоренции в 1489 году, лежали в сейфе. А главное – Евангелия из Линдау – по названию немецкого аббатства, их сохранившего. Приобретение Джуниуса, чью зашифрованную телеграмму дяде она добавила в архив. «Tambales solmites (я могу добыть для вас), – писал он, – знаменитое Евангелие IX или X века в золотом переплете, инкрустированном драгоценными камнями. Сокровище, не имеющее себе равных. Описание прилагается». На самом деле все послания Джуниуса были зашифрованными. Парижские, лондонские и нью-йоркские торговцы следили за его реакцией, когда он рассматривал какое-либо произведение искусства. Никто не должен был знать, что он отметил, чтобы не вызвать вожделения у других и не допустить скачка цен.

…Великолепные Евангелия из Линдау: первый из шестисот тридцати иллюминированных средневековых и ренессансных манускриптов, которые пронумеровала Белль. MS M.1. Она держала его в хранилище отдельно, на пюпитре, и любила оставаться с ним наедине. Тогда она погружалась в созерцание украшавших книгу драгоценных камней и золотых горельефов, прикасалась к распятому Христу, четырем ангелам, омраченному солнцу, к надписи Hic est Rex Iudeorum – «Сей есть Царь Иудейский».

Прежде чем закрыть бронированную дверь, Белль, убедившись, что Тёрсти не застанет ее врасплох, благоговейно целовала рукопись, как священник – Писание. В окружении бессмертных текстов она испытывала прежнее волнение.

Хранилище располагалось на одном уровне со святая святых, в точности так, как Белль когда-то предложила в Принстоне, обсуждая с Джуниусом планы библиотеки. Туда попадали через кабинет мистера Моргана – роскошную Западную комнату, обитую красным шелком, где он принимал ее в первый раз.

Личные покои сеньора.

Над массивным камином, привезенным из Флоренции, Белль велела повесить «Портрет мистера Дж. П. Моргана» кисти Фрэнка Холла. Она знала: Морган до того любил этот портрет, что заказывал фотографии с него для своих друзей. Художник изобразил его одетым в черное, величественным, как благородный банкир эпохи Возрождения, убрав уродовавшую его нос ринофиму.

По обеим сторонам от очага она разместила на цоколях две роскошные подставки для дров – пару бронзовых сфинксов, созданных венецианским мастером в первой половине XVI века.

Кроме того, в углах она поставила пьедесталы для последних приобретений мистера Моргана, которые тот через своих агентов прислал в библиотеку, в том числе – для статуи Младенца Христа работы Антонио Росселино и большой терракотовой Пресвятой Девы, приписываемой Донателло.

И, словно недостаточно было заниматься убранством кабинета, Белль пополнила в ванной хозяина запас особенно нежного мыла, которое ему очень нравилось, и одеколона, выписанного ею из Парижа. Заказала несколько ящиков фирменных кубинских сигар «Регалия де Морган». И его именной чай, смесь «Эрл Грея» и лапсанг сушонга – «Морган Ти»: будет пить его, когда вернется.

И книги. Она выбрала книги в самых красивых переплетах, чтобы расставить их на полках маленьких шкафов, витрин, которые шли вокруг всей комнаты, закрывая до половины кардинальский пурпур стен.

– Ну как? – воскликнула она, обращаясь к Джуниусу, из любопытства заглянувшему посмотреть на ее работу. – Что скажете, Господин Инспектор?

– Вы незаменимы, Булль! Ведь так называет вас несчастная мисс Тёрстон, на которой вы отыгрываетесь?

Она залилась счастливым смехом.

– Уже незаменима?

– В Принстоне во всяком случае.

– Вы себе не представляете, как мне всех вас недостает! Я поспешила обнять тетушку Лотти как только смогла!

– И совершенно ее покорили. Она целыми днями только о вас и говорит.

Белль схватила его за руку.

– А вы, Джуниус? – вкрадчиво спросила она. – Вы без меня немножко скучаете?

– Я гоню от себя воспоминания о вас и молюсь, чтобы дядюшка не запутался в ваших сетях окончательно.

Он отметил превращение юной помощницы в хозяйку. Со школьными круглыми отложными воротничками было покончено. Теперь блузку украшало тонкое кружево из Брюгге, шею – маленькая аметистовая брошка, жакет – букетик фиалок. Изысканное сочетание сиреневого и серого оставалось скромным, но продуманно элегантным. Шляпка, ботинки и перчатки были явно из лучших магазинов.

А она заметила, каким взглядом – одновременно восхищенным и удивленным – он ее окинул, и весело воскликнула:

– То, что вы сделали меня библиотекаршей, еще не означает, что я должна одеваться как библиотекарша!

•••

Было бы преувеличением сказать, что возвращение Джея Пи Моргана прошло гладко.

Ураган, смерч, штормовой прилив, сметающий все на своем пути. Тёрсти снова спряталась в свою каморку. А на Белль обрушился шквал.

Большой Босс, столь же неумеренный в похвалах, как в критике, не пощадил ее нервов. Ей и в голову бы не пришло, что он поражен тем, какую огромную работу она проделала, и признателен за ее старания. Но на самом деле так оно и было. И все же Морган не удержался от нескольких неприятных замечаний.

– Этим сфинксам, стоящим на цоколях перед камином, нечего там делать. Они выглядят нелепо! Это подставки для дров, и место им – внутри очага!

– Но не отправите же вы в огонь предметы шестнадцатого века!

– Почему же?

– Потому, мистер Морган, что это их погубит!

– Не вам решать, что мне делать у себя дома! Суньте их под поленья!

Она попыталась ему объяснить:

– Эти сфинксы только недавно стали подставками для дров в камине. Изначально они украшали стойку для каминных щипцов, размещаемой вне очага. Они были соединены между собой перекладинами, которые очередной владелец убрал. По-моему, жаль отдавать такие вещи огню.

От взрыва, последовавшего за этим объяснением, задрожали даже драпировки. Град оскорблений привел в ужас весь дом. Морган знать не желает мисс Грин, мисс Тёрстон и даже Джуниуса, который привел в его храм этих мегер.