Kitobni o'qish: «Пехота Апокалипсиса»

Shrift:

Глава 1

Игорь Андреевич Ильин, бывший командир бывшей специальной группы бывшего Патруля, никуда не спешил. Он терпеливо ждал, пока в канцелярии готовили документы, пока конвойный неторопливо отпирал двери его камеры, пока кладовщик разыскивал его вещи среди десятков похожих картонных коробок, пока...

Много было этих «пока».

Если на каждое реагировать – можно крышей поехать. А Игорю Андреевичу Ильину, бывшему командиру бывшей... и так далее, Игорю Ильину по прозвищу Кот, нужно было сохранить свою крышу в нормальном, стационарном состоянии.

Ему нужно было найти Грифа.

Это было самое сильное его желание – найти Грифа. Важнее этого, знал Ильин, нет ничего.

Найти.

И еще Ильин знал, что это желание, каким бы острым оно ни было, нужно отодвинуть на задний план.

Потом.

Вначале – выйти из следственного изолятора, понять, что теперь ждет в жизни бывшего командира бывшей...

Твою мать, подумал Ильин. Вот так и сходят с ума.

Первую неделю от желания найти Грифа Ильин не мог спать.

...Найти. Найти любой ценой. Найти Грифа – это самое важное, что у тебя осталось в жизни...

Сокамерники попытались объяснить Ильину, что его ночные прогулки по камере нарушают правила общежития, что ночью нужно спать или хотя бы лежать на спине с закрытыми глазами. Соседи даже были готовы разрешить лежать на спине с открытыми глазами, но тон в переговорах изначально выбрали неправильный, понадеявшись на свое численное превосходство.

Это были потрясающие пять минут.

Целых пять минут Ильин мог не думать о необходимости найти Грифа. Целых пять минут он был занят.

Потом вмешалась охрана и навела порядок... не сразу, понятное дело, со второй попытки. Но никто им не виноват. Чего это они, в нарушение инструкций и правил, втроем бросились скручивать бывшего командира бывшей...

Командир Ильин бывший, но, как правильно в свое время заметил его преподаватель рукопашного боя, умения вместе с удостоверением не сдашь.

Разложив некстати подвернувшихся охранников вторым слоем, поверх сокамерников, Ильин присел на нары и загрустил.

Нужно найти Грифа.

Очень нужно, думал Ильин, а потом началась вторая попытка охраны успокоить Ильина. Попытка была предпринята грамотно и с применением спецсредств.

Ильин пришел в себя через сутки, в отдельном помещении. Тут никто не мешал мотать круги по камере, в размышлениях, как побыстрее разыскать Грифа.

Найти...

– На хрен,– неожиданно сказал Ильин вслух, чем привел в некоторое изумление дознавателя, сидевшего как раз перед допотопным черно-белым монитором наблюдения.

Задачи нужно решать по порядку и по мере поступления, напомнил себе Ильин. И еще раз напомнил. И снова. И заставил себя отжаться от пола черт знает сколько раз, просто так, на кулаках, с хлопком, держа ноги на нарах...

Обычно Ильин очень просто контролировал свои желания. Обдумав ситуацию, он не смог вспомнить другого такого непослушного желания, и это его насторожило.

Да, взять за шкирку этого шустрого Стервятника хотелось давно. Еще с тех самых пор, когда майор Ильин столкнулся со свободным агентом на улице небольшой деревеньки.

Бойцы Ильина сгоняли жителей деревни Старые Пруды к северной окраине, к стоящим там грузовикам. Всех жителей деревни.

Скот и домашнюю утварь собирать было запрещено, объяснять что-либо было запрещено, применять оружие было разрешено, но только в крайнем случае, каковой не представился.

Один мужик, правда, успел схватиться за двустволку и даже влепил в бронекостюм сержанту картечь из обоих стволов. Сержанта отбросило. Но оказавшийся рядом Ильин стрелка вначале обездвижил, потом стреножил, потом поднял с земли сержанта, убедился, что тот отделался легким испугом, снял с него шлем и врезал по челюсти.

Сержант отключился, Ильин сплюнул в сердцах, приказал отнести обоих к машинам, а потом на связь вышел Лешка Трошин и сообщил, что появился какой-то свободный агент и мешает выполнять боевую задачу.

Так они и познакомились: Гриф и майор Ильин.

Пока Ильин шел к околице, Гриф, чтобы привлечь внимание, достал свое оружие, свой чертов «блеск», и превратил один из грузовиков в дымящиеся обломки.

– Ты что творишь, сука! – крикнул Ильин, набегая на свободного агента.

Свободный агент сделал всего полшага в сторону, но этого вполне хватило, чтобы Ильин самым позорным образом проскочил мимо, поскользнувшись на раскисшей после недельного дождя земле.

– Меня зовут Гриф. Я свободный агент, выполняю свои прямые обязанности, имею приоритет. И либо ты будешь выполнять все, что я прикажу, либо ты будешь выполнять все, что я прикажу. Пейзан отведите в сторону,– сказал ровным голосом Гриф, демонстрируя свое удостоверение с голограммой, полыхающей багровым светом.– Во-он туда,– уточнил Гриф, указывая рукой на опушку леса.– А мне предоставь десяток бойцов. В распоряжение.

Ильин скрипнул зубами, но приказ выполнил. Над головами крутились чужие микропланы, картинка, судя по всему, шла одновременно в несколько мест, и свободный агент действительно мог творить в этой ситуации все, что ему заблагорассудится.

Жителей деревни оттеснили к лесу.

– Крепко их держи,– сказал Гриф.– Это они сейчас спокойные, а что начнется...

Пока бойцы сгоняли к лесу полтора десятка деревенских коров, агент стоял неподвижно, лишь иногда покачивая головой, словно не соглашаясь с какими-то своими мыслями.

Дождь усилился, вода стекала по забралам Ильина и его бойцов, грязь чавкала под ногами, а жители деревни стояли, сгрудившись и явно не понимая, чего от них хотят.

Ильин тоже перестал понимать что-либо.

Задача изначально была поставлена простая – собрать, посадить в машины и доставить к ближайшему военному аэродрому. И все. Зачем, для чего – Ильину не сказали.

Коровы мотали головами, но не сопротивлялись, как и их хозяева. Ильину даже показалось, что это два стада стоят друг против друга, тупо ожидая своей дальнейшей судьбы.

– Значит так,– сказал Гриф, не повышая голоса.

Он стоял в пяти шагах перед промокшими жителями деревни, сразу за бронированной цепью бойцов.

– Михаила Нефедова вы все знаете,– сказал Гриф.– Знаете?

– Знаем...– ответил кто-то из толпы.

– Он уроженец вашей деревни...

– Так он лет пять, как уехал,– сказал тот же голос.– Мать схоронил и уехал. Мы думали, совсем пропал...

– Не пропал.– Гриф почесал переносицу, вытер лицо рукой.– Неделю назад он незаконно проник на Территорию.

– Куда? – переспросила старуха, стоявшая в первом ряду.

– На Территорию, баба Маня,– ответил паренек лет пятнадцати, стоявший возле нее.– Это к инопланетянам... к Братьям...

Старуха торопливо перекрестилась. Кто-то из мужиков выругался.

– Вчера он произвел в сторону Корабля выстрел из гранатомета...– Гриф замолчал и оглянулся на Ильина.

Майор почувствовал, как комок подступил к горлу. Ильин знал Закон о Территориях и Акт о Сосуществовании наизусть.

Блин. Сволочи. Так подставить...

Просто собрать все население деревни и вывезти к аэродрому.

А там...

Ильин поднял забрало на шлеме и запрокинул голову, подставляя лицо под удары крупных дождевых капель.

– Граната взорвалась возле Корабля, не причинив вреда. Михаила Нефедова попытались задержать охранники, он сопротивлялся, открыл стрельбу из автомата и был убит в перестрелке.– Гриф снова вытер с лица дождевую воду.

И снова лицо стало мокрым. Мокрыми были волосы Грифа. Насквозь промокла его одежда, но свободный агент, казалось, ничего этого не замечал – только пытался стереть воду с лица.

Снова и снова.

– Принимая во внимание пункт восемь части второй Акта о Сосуществовании и то, что Михаил Нефедов был убит до того, как смог предстать перед Братьями для личного искупления, ответственность за нарушение Акта возлагается на родственников преступника, а в случае их отсутствия – на социальную группу, в рамках которой проходила большая часть жизни преступника до совершения преступления.– Гриф сунул руку за пазуху, достал «блеск».– Воздействие должно быть произведено в кратчайшие сроки, не позднее двух астрономических суток с момента преступления.

Он не все процитировал, подумал Ильин. Там еще есть строка о том, что в случае невозможности или нежелания людей произвести воздействие собственными силами Братья произведут таковое самостоятельно, в пропорции десять к одному от объема предназначенного воздействия.

Из леса прилетели еще две камеры – прибыли информационщики.

Жители деревни выслушали Грифа молча. Они не читали Акта о Сосуществовании. Они даже, возможно, и не слышали о нем. Они стояли и терпеливо ждали. Деревенские жители прекрасно умеют ждать.

– Вот такие дела...– сказал Гриф и направил «блеск» на коров.

Бойцы, пригнавшие скотину, шарахнулись в сторону.

Коровы вспыхнули одна за другой. Словно были облиты бензином. Или даже напалмом. Столбы огня взлетали кверху, испаряя дождевые капли, пытаясь дотянуться до низких туч.

Бабы закричали, рванулись к скотине, но бойцы их не пропустили. Женщины били по глянцевым от дождя шлемам, разбивая в кровь свои руки, пытались процарапаться сквозь бронекостюмы до солдатских тел...

Старуха упала на колени и что-то бормотала, но Ильин не мог слышать в общем крике, что именно. Наверное, молилась.

Мужики потащили женщин назад, прочь от бронированных солдат, и тогда женский гнев обрушился на них, не способных защитить кормилиц, не желающих вступиться за свое кровное...

Ильин не сразу услышал, что свободный агент окликает его. Грифу пришлось подойти к майору и тронуть того за плечо.

– В деревне не осталось никого? – спросил Гриф.

Ильин сбросил руку агента со своего плеча и молча покачал головой.

– Вы тщательно проверили?

– Да. Да, проверили! – повысил голос Ильин.– Микропланы просканировали все.

– Ладно,– тихо, еле слышно сказал Гриф.

И зажег деревню.

Потом они еще несколько раз встречались. Уже после того, как Ильин узнал все подробности о задачах Патруля и уже несколько раз зачищал населенные пункты, породившие преступников против Братьев.

И даже встречались пару раз без присутствия корреспондентов и соглядатаев от начальства. Но – ни разу один на один.

К сожалению. К счастью. Непонятно к чему.

Ильин нежно лелеял в глубине души надежду, что однажды Гриф ошибется, не примет своих обычных мер предосторожности и можно будет просто набить ему рожу, для начала. А потом, своими руками...

Надежду Ильин лелеял, но она всегда знала свое место и послушно уходила в глубину души, не споря и не пытаясь диктовать свои условия.

Сейчас все было по-другому.

Неладное Ильин почувствовал еще во дворе Клиники, когда выпрыгнул из торпеды и понял, что желание найти Грифа мешает действовать трезво и четко.

В камере изолятора это желание стало бессмысленным, но очень сильным. Поскольку Ильин не привык желать невозможного, то получалось, что желание это было не его. Это было чужое желание, каким-то образом попавшее в череп Ильина.

Чужое непонятное желание похоже на чужой непонятный предмет – всегда может таить в себе смертельно опасную начинку. С непонятными предметами Ильин обращаться умел. Нужно было к ним не прикасаться и не выпускать из виду.

Ильин терпеливо ждал.

Охотно отвечал на допросах, не болтал, не забегал вперед, но на конкретно поставленные вопросы отвечал конкретно. Правда, без излишних подробностей.

До самого своего последнего дня пребывания в изоляторе так и не понял, отчего с ним просто болтали, а не посадили в откровенную комнату с молекулярным зондом.

Вопросы задавали странные. Даже не странные – вопросы были самые обычные, без подвохов, но не допускающие двусмысленных ответов. Странным было то, как их задавали. Словно дознаватель получил список вопросов и просто воспроизводил их. Механически выполняя ритуал и особо не интересуясь смыслом ответов.

– Вы находились в отпуске с двадцать третьего октября.– Да.– Принимали участие в событиях двадцать пятого октября.– Каких событиях? – Да или нет.– Нет, а в каких событиях? – Знали о готовящемся...– О чем готовящемся? – Да или нет.– Пошел ты в ж...– Да или нет.– Нет.– Говорил ли кто-нибудь из ваших сослуживцев о своих планах или об антиправительственной деятельности? – Пошел в ж...– Говорил или нет.– Пошел в ж...– Вы освобождаетесь под подписку о невыезде.– Пошел в ... Что?

Ильина отпустили к вечеру. Он подписал бумагу, что не имеет претензий к следствию, что никаких травм, ни моральных, ни физических, не получил. Он самым вежливым образом распрощался с вертухаями и дознавателем.

Желание найти Грифа все это время стояло рядом с Ильиным, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, или шагало слева, за плечом, время от времени забегая вперед и заглядывая в лицо.

И вышло на улицу вместе с Ильиным.

Под открытым небом Ильин не был уже месяц. Небо, правда, было не таким уж открытым – обычное ноябрьское небо, упакованное в рыхлые темно-серые тучи.

Ноябрь приближался к концу. Снег уже пару раз пытался улечься на улицах и домах, но осенняя слякоть была сильнее.

Ильин поднял воротник куртки и поежился. Холодно.

...И нужно найти Грифа.

Хлюпнула под ногами лужа.

...И нужно найти Грифа.

Ветер швырнул в лицо мокрые листья, проезжающая машина обрызгала грязью, мокрые вороны устроили шумную разборку возле мусорника...

И нужно, нужно, нужно...

Ильин побежал, не обращая внимания на прохожих, на лужи и грязь. Он не заметил ярких цветных надписей на стенах.

«Мочи сосулизаторов» и «Нам не нужны Братья» – призывали надписи, и никто их даже не пытался уничтожить. Попробовал бы их сейчас кто-то тронуть!

Здоровенный плакат во всю высоту девятиэтажного дома, на весь его торец, призывающий сплотиться на пути Сближения и Сосуществования, был исполосован надписями, передающими непримиримо отрицательное отношение общественности к сбляжателям и сосулизаторам.

На плакат Ильин также не обратил внимания. Не до того было Ильину.

Он даже не заметил собственную «тойоту», сиротливо притулившуюся возле родной пятиэтажки.

Ильин взбежал на четвертый этаж, открыл дверь, захлопнул ее за собой, бросил сумку на пол, прошел на кухню, открыл холодильник и достал бутылку водки.

Сделал несколько глотков прямо из горлышка.

– Ну,– сказал Ильин.– Давай, отпускай...

Но легче не стало.

Не стало.

Нужно было найти Грифа.

Найти. Найти, любой ценой!

Ильин швырнул бутылку в стену и даже не вздрогнул, когда отлетевший осколок прочертил царапину на его щеке.

– Я. Должен. Найти. Грифа! – выкрикнул Ильин и ударил кулаком в стену.– Я должен найти...

Шорох за спиной Ильин все-таки услышал. Обернулся. Узнал того самого «паука», которого катал в своей машине.

И не успел даже испугаться.

Нить – штука быстрая. Да и было там того расстояния между ними всего два метра.

Нить вошла Ильину под нижнюю челюсть, снизу вверх.

Ильин замер, по телу пробежала дрожь.

– Здравствуй, крутой майор,– сказал «паук».

Тело Ильина снова вздрогнуло.

– Хоть кивнул бы,– сказал «паук».

Глаза Ильина закатились, тело выгнулось, словно через него прошел разряд тока...

Ильин коротко кивнул «пауку», словно кукловод дернул марионетку за нить.

Хотя так оно, в общем, и было.

А наблюдатель на экране монитора увидел, что Ильин вошел в квартиру, переоделся, приготовил себе кофе и выпил его, уютно устроившись в кресле перед телевизором.

Далеко не всегда удается увидеть то, что происходит на самом деле.

Катрин Артуа, например, это знала очень хорошо, иногда это ее раздражало, но чаще всего внушало надежду на будущее.

Мадам Артуа не возражала, когда ее называли Брюссельской Сукой. Из этого факта следовало только, что мадам Артуа действительно живет в Брюсселе, что окружающие ее недолюбливают и что ей глубоко наплевать на то, что о ней думают окружающие.

Мадам Артуа даже гордилась своим прозвищем и подписывала иногда конфиденциальные записки двумя буквами – БС.

Брюссельская Сука была одной из самых информированных женщин мира. Она даже знала – одна из очень немногих,– что кружится где-то над планетой космическая станция. Последняя космическая станция. Или единственная.

Но даже мадам БС не имела представления, как зовут обитателей станции, кто они и чего, собственно, хотят. Брюссельская Сука знала, что нужно выполнять приказы этих людей, и не знала, для чего эти приказы отдаются.

Мадам Артуа много чего отдала бы за то, чтобы выяснить все это. Но даже мадам Артуа не была всесильной.

Всесильной – не была. Но обеспечить секретность переговоров от обитателей космической станции она могла попытаться.

Техники гарантировали стопроцентную безопасность, БС им не поверила, попросила назвать точно, тогда техники сказали, что гарантируют девяносто девять и девять десятых процента.

Одна десятая процента – это мало, сказали техники. Это хренова дыра, подумала мадам Артуа, но это лучшее, на что можно рассчитывать.

– И придется тебе с этим смириться,– сказала она Герману Николаевичу Клееву, когда тот выразил некоторое беспокойство.

– Ну,– заметил Клеев, присаживаясь в кресло,– если ты меня об этом просишь...

Артуа села в кресло напротив, через минуту вскочила и прошлась по комнате.

– Ты хорошо выглядишь,– сказал Клеев.– Тебе в жизни не дашь твоих шестидесяти.

И с улыбкой выдержал вспышку молнии в ее взгляде. Он победил и теперь мог позволить себе небольшие вольности в общении.

Это его спецназ повязал европейскую верхушку, а не европейцы хозяйничали в Кремле. Это Брюссельская Сука, спасая шкуру, сдала своих соратников... подельщиков, поправил себя мысленно Клеев.

Катрин сдалась. Ее сейчас можно поставить в любую позу и...

Герман Николаевич даже позволил себе с полминуты обдумать эту мысль, но решил, что рисковать не стоит.

Черт ли сладит с бабой гневной, процитировал про себя Клеев, и настроение его стало еще лучше.

– У нас не более получаса,– сказала Артуа, возвращаясь в кресло.– После этого мои специалисты ничего не гарантируют.

– Ты имеешь в виду...– Клеев показал указательным пальцем на потолок.– Неужели у тебя есть секреты от наших благодетелей?

Мадам Артуа очень не любила расходовать время понапрасну, но тут она позволила себе почти минуту потратить на выражение своего отношения к обитателям космической станции и демонстрацию своего эмоционального состояния по этому поводу.

– ...Кастрировать уродов! – закончила она свое лирическое отступление.

Клеев слушал завороженно. И даже похлопал в ладоши по окончании монолога.

– Полагаешь, нам есть что обсуждать втайне от них? – поинтересовался Клеев.– Мы ведь все, кажется, уже порешали...

– Все? То есть и ты, и твои товарищи полностью удовлетворены результатами? Никаких Братьев нет, не было и... не будет? – Артуа сделала паузу перед «не будет», и Клеев обратил внимание на это.

Он сам об этом задумывался. И ничего толкового придумать не смог. А делиться своими сомнениями с товарищами мог только очень наивный человек, который до уровня Клеева просто не дорос бы. Не дожил. Бы.

Но если об этом хочет поговорить Сука – флаг ей в руки, как говаривали в годы его молодости.

– Итак, тебе кажется, что не все в порядке в Датском королевстве...– улыбнулся Клеев.– Мы подготовили судебный процесс над преступниками, они уже дали показания о том, как готовили смерть миллиардов людей с одной только целью – обеспечить счастье и радость золотому миллиарду. И готовы повторить свои признания и разоблачения при большом стечении публики. Все очень реально. Правдоподобно.

– Боже, Герман, каким ты выглядишь уродом в этом своем самодовольстве! – всплеснула руками Артуа.– Перед кем ты юродствуешь?

Мадам Артуа была одной из немногих иностранцев, кто смог освоить и понять это слово – «юродствовать».

– Ладно, ты не хочешь говорить – скажу я.

– Скажи.

– Адаптационная клиника,– произнесла мадам Артуа.

– Адаптационная клиника,– повторил за ней Клеев.– И что?

– Адаптационная клиника находилась в нашем ведении. Ее контролировала Европа.

– Мы это знали,– еще шире улыбнулся Клеев.

– А мы знали, что вы знали,– ответила злой улыбкой Артуа.– Мы эвакуировали все. Мне так доложили – «все». Потом оказалось, что сохранился дубликат базы данных. Остались практически все архивы в материалах этого...

Артуа нервным движением руки включила голопанель, выбрала файл и развернула.

– Алексей Николаевич Горенко,– прочитала мадам Артуа.– Капитан Специальной службы ООН.

Клеев посмотрел на изображение Горенко, повисшее посреди комнаты, и, не обнаружив ничего достойного внимания, пожал плечами:

– Следите за своими головотяпами сами. Халатность исполнителей...

– У него не могло быть этих данных. Я сама отбирала исполнителей – среди них нет дебилов. Вся информация была скрыта, и никто не мог ее получить. Во всяком случае, мы не представляем, как это можно сделать. Технически.– Мадам Артуа потерла свои плечи, словно ей было холодно.– Могу дать допуск вашим специалистам.

– Я тебе верю...

– Он мне верит! – восхитилась Брюссельская Сука.– Ты никому не веришь.

– Не верю. Но что следует из прокола твоих техников?

– Из самого прокола – ничего. Но вспомни, как ушел этот самый Горенко из Клиники.

– Через кольцо.

– Через выключенное кольцо. Мои люди уничтожили пару этого кольца. Уничтожили, ты понимаешь это? А он ушел через него.

– Журналисты показали, что кольцо активировал свободный агент...

– Кстати о журналистах. Они ушли через это кольцо в другую пару. Вышли в здании СИА. Это принципиально невозможно. Принципиально! Во всяком случае, противоречит всем нашим... и вашим исследованиям. Так?

– Так,– нехотя согласился Клеев.

– Пусть это сделал свободный агент. Как он это сделал? Ну да бог с ним, с агентом. Куда ушел капитан? Вы же видели запись их последнего разговора.

Артуа шевельнула рукой, изображение капитана Горенко ожило.

– ...Тебе куда? – спросил голос откуда-то из-за границы кадра.– Туда же, куда ушли все ваши?

– Спасибо, не надо.– Ответ капитана прозвучал как-то неуверенно. На грани истерики прозвучал голос.

– Ладно.– В кадре появился молодой мужчина лет тридцати, прошел мимо Горенко, вдоль бетонной стены.– Давай так,– сказал мужчина,– ты просто подумаешь, куда тебе нужно. Подумаешь, когда будешь перешагивать кольцо. Вперед.

Горенко протянул руку, собираясь потрогать бетон внутри кольца, опустил руку, оглянулся на свободного агента:

– Еще увидимся.

– Наверное.

– Кстати,– капитан хмыкнул,– небольшой подарок в компенсацию моральных издержек.

Капитан достал из кармана щепотку зеленой пыли.

– Этого сейчас много. И стоит оно копейки... Люди просто еще не распробовали. Возле каждого корабля этого добра полно. Берешь щепотку, растираешь, вдыхаешь... И получаешь свою порцию счастья... Только не злоупотребляйте.

Рука появилась из-за края кадра, капитан высыпал в подставленную ладонь порошок, шагнул в кольцо, чуть пригнувшись...

– Ни одно наше кольцо его не приняло. А в ваших кольцах было зафиксировано появление неизвестного?

– Нет.

– Остается предположить, что есть минимум одно кольцо...

– Одна пара колец,– поправил Клеев.– Они функционируют только парами.

– Хорошо,– кивнула Артуа.– Еще одна пара колец. Кто ее контролирует?

– Может... на станции?

– Я спросила. Задала вопрос в лоб и получила странный ответ.

– Странный?

– Очень странный. Они испугались. Они попытались сделать вид, что все в порядке, что у них все под контролем, но я поняла – обгадились они изо всех сил. По уши.

Клеев снова усмехнулся, на этот раз недоверчиво.

– Не веришь, что они могли испугаться?

– Не верится, что мы можем их испугать.

– Я тоже не верила. Пока не увидела. Это очень забавное зрелище – обосравшиеся властители Земли.– Артуа посмотрела на часы.– У нас осталось мало времени. Нужно принимать решение.

– Что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы мы нашли этого самого Алексея Горенко. Я хочу, чтобы мы нашли свободного агента с позывным «Гриф». Я хочу, чтобы мы выяснили, наконец, есть ли еще третья сила, кроме вас и нас, имеющая доступ к братским технологиям. И если есть – а я в этом уверена,– чего они хотят и как их можно использовать.– Мадам Артуа встала с кресла.– Все. Осталось около двух минут. Окружающие подумают, что мы с тобой уединялись по старой памяти...

Клеев попытался улыбнуться, но улыбка быстро погасла под ледяным взглядом Брюссельской Суки.

– Клиника была на вашей Территории. Гриф – ваш гражданин, кажется. Придумай, как, не привлекая внимания, начать их поиск.– Артуа подошла к сидящему в кресле Клееву, наклонилась.– Если ты хочешь выжить.

Герман Николаевич почувствовал аромат духов Брюссельской Суки, узнал их. Они были на ней в тот самый вечер... Умеет Сука подбирать парфюмерию...

– И еще,– прошептала мадам Артуа, наклоняясь почти к самому лицу Клеева.– Я так давно хотела... Так давно...

Пощечина от Катрин Артуа чуть не отправила Клеева в нокаут. Перед глазами полыхнули звезды, рот наполнился металлическим привкусом.

– Ненавижу,– сказала Артуа, потерла, поморщившись, правую ладонь о свои брюки и вышла из комнаты.

Через три минуты из комнаты вышел Клеев, сплевывая кровь в белоснежный платок.

– А я, честно говоря, рассчитывал на порцию геронтопорно,– сказал один из обитателей космической станции, тот, которого за глаза знающие люди называли Младшим.– А они потрепались-потрепались и разошлись.

– Хотя, согласись, плюха была потрясающая,– сказал Старший.– Увидеть такую плюху – день прожит не зря. Чемпионка Брюсселя по теннису не растеряла былые навыки.

– И вредность характера – тоже,– закончил Младший.– Обосрались мы, видите ли! Ничего подобного. Да, было неприятно узнать такое. Но и все. Неприятно.

Он выключил кадр, развернул кресло так, чтобы видеть лицо Старшего. Он предпочитал видеть его лицо, когда разговор касался вещей неприятных. А разговор в принципе касался вещей неприятных. Или мог коснуться их в любую секунду.

– Ну...– протянул Старший.– Тут мне с тобой трудно спорить, с мадам общался ты лично, я как раз вышел по нужде... Хотя... В ее словах тоже может быть правда. Когда я вернулся, ты был слегка бледным и немного напряженным. Нет?

– Нет.

– Может быть, может быть. Мадам, конечно, не сдержанная на язык сука, но далеко не дура. Ой, не дура... И если ее заинтересовал этот самый капитан Горенко, то и нам стоило бы взглянуть на него. Пообщаться. У нас с тобой сузился круг общения, ты не заметил? – Старший извлек откуда-то из-за кресла бутылку, отвинтил крышку, сделал два глотка прямо из горлышка и, не предлагая собеседнику, спрятал на место.

Младший промолчал.

– Нет, действительно, с кем мы общались в течение последнего месяца? Друг с другом? С «пауками» по радио?

– Это не радио,– сказал Младший.

– Оставь это,– брезгливо отмахнулся Старший.– Передается по воздуху, без приемника не видно – значит, радио. Я, во-первых, не собираюсь заморачивать себе голову новыми словечками, а во-вторых... о чем это я?

– О склерозе,– буркнул Младший.– И о том, что страшно узок наш круг...

– Да. Узок. Ладно, я человек уже пожилой, могу обходиться без женщины достаточно долго... Но ты... Хочешь, закажем для тебя парочку толковых девочек?

– «Пауков» попросишь? – осведомился Младший.– Клеева или Суку? Они нам помогут. И триппер будет не самым страшным сюрпризом. Мы с тобой так и не выяснили, что делал «паук» в группе Ильина. Или это только я не выяснил?

Старший улыбнулся. Несколько снисходительно, на вкус Младшего, но тут выбирать не приходилось.

– Это ты его туда послал?

– Я,– кивнул Старший.

– И зачем, позволь узнать.

– Ты сам не понимаешь? В Клинике было так много интересных людей, так много знавших и видевших... Я же не подозревал, что журналисты все пишут и готовы передать свои записи властям. Вот и подстраховался тогда. И если бы не странная выходка свободного агента, номер лицензии три ноля пять, позывной «Гриф», нам не пришлось бы срочно эвакуировать кольцо из здания СИА и договариваться с этими самыми журналистами...

– Просто приказать «паукам»...

Старший промолчал, только еле заметно пожал плечами. Младшему не нужно возражать. Младшему просто нужно дать возможность самому понять, какую глупость он только что сморозил.

Младший понял.

На скулах проступили красные пятна, кулаки сжались... и все. Взрослеет мальчик, подумал Старший. Скоро попытается вцепиться в глотку.

– «Пауки» должны знать только то, что им нужно знать. Не более того. И не стоит внушать им мысль, что без них нам уже и обратиться не к кому.– Старший придал голосу самую нейтральную окраску.

Просто воспроизвел информацию.

А Младший ее просто воспринял. Когда вынужден делить более десяти лет небольшое пространство станции с одним человеком, приходится держать себя в руках. Особенно если собственная жизнь зависит от его жизни.

Если бы не это...

Интересная могла получиться потасовка на орбите.

– Мы бы заполучили Горенко,– Старший загнул палец на правой руке,– раз. Вывели бы из игры журналистов, если уж отпала в них надобность,– два. Ну и взяли бы Грифа...

– Ничего не напутал? – осведомился Младший.– Грифа бы взяли? Ты в это веришь даже после того, как все это произошло?

– А что произошло? Что-то уничтожило пусковые установки...

– Что-то или кто-то!

– Что-то уничтожило пусковые установки,– с нажимом повторил Старший.– Возможно, к этому причастен Гриф...

Младший хмыкнул.

– Возможно. Мы не знаем этого наверняка. И, надеюсь, этого наверняка не знает и сам Гриф. Скорее всего, не знает. Он сейчас очень занят лечением девушки.

– Он ее не сможет вылечить, ты же прекрасно это знаешь.

– Он не мог уничтожить на расстоянии те ракетные установки, это знали мы оба. И тем не менее...

Старший и Младший помолчали.

Перед ними развернулась кадропроекция – дворец, широкая лестница, ведущая к морю, каменные львы у крыльца и Гриф, стоящий на ступенях. Рядом с ним стояла девушка.

– Два-три приступа в день,– сказал Старший.– Гриф перевернул в Сети все, что касается ее болезни. Попытался добраться до архивов Клиники, до Закрытой базы данных...

– Попытался? – удивился Младший.– С его способностями?

– Какими способностями? – очень искренне удивился Старший.– Какие у него способности? Хорошая реакция, неплохое здоровье, интеллект выше среднего, но далеко не гений... Имеет приоритетный Допуск... Пока. Пока прогрессивное человечество, ознакомившись с материалами нового Нюрнбергского процесса, не примет решение... или – как там предлагали наши писаки? – не пересмотрит свое отношение к проблеме Территорий. Какие у него способности?

Гриф что-то сказал девушке. Та кивнула и медленно пошла по ступеням вниз, к морю. Гриф вошел во дворец.

Младший протянул руку к кадропроекции – изображение увеличилось. Девушка шла не торопясь. В правой руке она держала книгу. Старшему показалось, что сейчас Младший будет рассматривать название книги, но кадр сместился в сторону, к кустам.

Листья и ветки стали прозрачными, открывая десяток чужекрыс, двигавшихся параллельно лестнице.

Глава 2

Какое выдалось утро! Замечательное выдалось утро! Просто прекрасное. И черт с ним, дождем за окном. Он – за окном. А Ильин – дома, в теплой постели.

В своей теплой постели.

Это вам не комфортабельные апартаменты в следственном изоляторе. Это – собственная комната в собственной квартире.

Хорошо!

Должно быть хорошо.

Он месяц не был у себя дома. Месяц, который у него украли. И не просто месяц, а месяц его отпуска.

Наверное, можно огорчиться, отстраненно подумал Ильин и не огорчился. Взялся отпуск неизвестно откуда, неизвестно куда ушел.

Хо-ро-шо! Очень хорошо. И главное что? Правильно, главное – совершенно не хочется искать Грифа.

То есть – совершенно. Ильин помнил, что еще вчера просто готов был биться головой о стену, преодолевать препоны и рыскать в джунглях и пустыне, а сегодня...

Если не думать о вчерашнем посетителе – совсем хорошо.

Должно, просто обязано быть хорошо. Если повторять это «хорошо» каждую минуту, то, наверное, в это можно будет поверить.

Или сойти с ума.

Ильин осторожно потрогал свой подбородок. Рука скользнула к горлу. Щетина. Он уже два дня не брился и зарос.

Щетина росла у Ильина очень быстро, приходилось бриться ежедневно, а если вечером, после службы, намечалось свидание, то и дважды.

Под пальцами была щетина и не было никакой нити. И раны не было на том месте, куда она вошла в плоть Ильина.

Борясь с тошнотой, Ильин резко сел на постели. Потер виски.

Вчера...

«Паук». Нить. Словно ток пробежал по телу Ильина. Искра метнулась от клетки к клетке, пережигая связи, парализуя тело и вызывая тошнотворное ощущение бессилия.

Здравствуй, крутой майор.

Ильину показалось, что нить шевельнулась, поудобнее устраиваясь у него в мозгу.

Хоть кивнул бы.

Ильин с ужасом почувствовал, как тело напряглось, дернулось и голова качнулась вперед.

– Страшно? – спросил «паук».– Не отвечай, не нужно...

На лице «паука» расплылась удовлетворенная улыбка. «Пауку» нравилось все происходящее.

– Я бы тебя, майор, просто спалил бы. Честно. Полсекунды – и у тебя в мозгах перегорели бы предохранители. И все твои мысли, желания и воспоминания сплавились бы в одну кучу. В комок. Такой скользкий на ощупь... я бы сказал – «склизкий». Очень точное слово. Можно я присяду на диван у тебя в комнате?

И снова Ильин кивнул.

И снова «паук» усмехнулся.

Они прошли в комнату.

«Паук» сел на диван слева, указал Ильину на правую сторону. Ильин послушно сел.

– Да, так о чем я? – «Паук» провел ладонью по своему лбу, словно вспоминая.– Ах, да! Комок... Понимаешь, человеческий мозг на ощупь – прохладная пульсирующая масса. Если щупать нитью, как ты, наверное, понимаешь. Рукой – кровь, грязь, я проверял. Решил однажды сравнить ощущения. Попросил одного парня одолжить на время его мозг... Головой о камень. Вышло только с третьей попытки. С разгона. И я получил сразу несколько уроков...

«Паук» посмотрел на свои ладони.

– Урок первый: я узнал, что умирающий мозг – штука не слишком приятная. Есть пара забавных ощущений в самом начале угасания... легкие сполохи... Не исключено, что это вся жизнь проходит перед глазами уходящего. Но в остальном...– «паук» покачал головой, цокая языком,– для нити – мозг расползается, превращается в гниющую мякоть. А для пальцев – жижа, мерзость...

«Паук» вытер ладонь о покрывало на диване.

– Урок второй: гораздо забавней человека подвешивать на нить. И водить его на поводке... На нити такие ощущения своеобразные образуются! Почти оргазм. Круче этого только настоящий оргазм с подвешенной на нить женщиной. Срабатывает еще и обратная связь... Хотя, с другой стороны, все это немного напоминает онанизм. Женщина используется как...– «Паук» пошевелил пальцами, подыскивая сравнение, потом махнул рукой.– Но я не об этом. Я ведь к тебе по делу пришел.

Помнишь нашу прошлую встречу? – спросил «паук».– Помнишь, вижу. Мне не нужен детектор лжи и все эти прибамбасы к молекулярному зонду. Я сам себе молекулярный зонд. Когда ты отвечаешь правду... или только хочешь ответить правду, у тебя в мозгу появляется такой очажок тепла. А если врешь – холодная точка. Вот я тебя сейчас спросил о нашей последней встрече и ощутил тепло. Даже почти жар. Встреча произвела на тебя огромное впечатление.

Так вот, расстались мы не слишком хорошо. Не знаю, что именно ты тогда подумал, но будь моя воля... Если бы я тогда решал... тогда и сейчас... Нить такие перспективы открывает в этом смысле... Потрясающие перспективы. Тебе может быть так больно...

Или можно разделить твое сознание на пару частей – на дебила и на тебя, майора Ильина. Ты будешь все осознавать и чувствовать, а телом будет управлять дебил. Мне коллега подсказал, он такое уже проделывал, говорит – забавно... Говорил.

С лица «паука» сползло выражение брезгливости, взгляд стал жестким и злым.

– Ты его убил, Ильин. В торпеде. И меня очень интересует, как тебе это удалось. Я мог бы тебе рассказывать, что очень переживаю гибель друга, изображать ярость и праведный гнев... Но не буду. У нас нет друзей. Есть я. Есть нить. И нам никто другой не нужен. Вместе, правда, безопасней. Вас, инвалидов, слишком много.

Представь себе – мы вас называем инвалидами. Такой сленг у нас получился. Я бы сказал – арго. Вы – инвалиды. Мы – «пауки». Пришлось придумать массу терминов для того, чего вы не можете даже ощутить.

Рассказывать тебе – все равно что объяснять слепому строение радуги: сколько ни пыжься, а только Жан-звонарь да охотник с фазаном получатся...

Ильин не ощущал ничего. Просто слушал. От него остались только слух и память. Диктофон остался от майора Ильина. И что-то отдаленно похожее на иронию.

Ироничный диктофон.

– Меня, конечно, интересует, как ты убил моего коллегу, но даже не это главное,– сказал «паук».– Ты будешь смеяться, но я пришел тебя спасти. Тебе, кстати, очень повезло, что ты явился домой, а не бросился пешком искать свободного агента Грифа.

Мы даже и не предполагали, что программа тебя так раскрутила. Думали, тебя просто хотят настроить, чтобы использовать постоянно, а оказалось, тебя должно было разнести в клочья, за ненадобностью...

У тебя в мозгу сейчас пульсирует крохотная точка. И твое сознание начинает пульсировать вместе с ней, подчиняется ритму. Еще несколько часов – сознание войдет в резонанс и, как мост под сапогами взвода солдат, разрушится. Разлетится вдребезги. В огненные брызги праздничного фейерверка.

И вот я, вместо того чтобы насладиться праздничным зрелищем, должен пульсацию остановить. Не обидно, а?

Обидно,– тяжело вздохнул «паук».– Обидно, досадно, но ладно, как орал, бывало, на стадионе я в годы своей юности. Сейчас будет немного больно. В смысле, боль будет короткой, но очень силь...

В мозгу взорвалась граната. Сотня гранат разнесла Ильина на мелкие кровоточащие ошметки... и каждый клочок тоже взорвался... и каждая клетка тоже взорвалась... и молекулы... и атомы с электронами...

Прошла вечность, прежде чем Ильин почувствовал, что сидит на диване, сжавшись в комок и прижав руки к лицу. Сидит насквозь мокрый от пота, руки трясутся... все тело бьет мелкая дрожь...

И удовлетворенное выражение лица «паука».

– А теперь мы поговорим,– серьезно сказал «паук».– Кстати, майор, чайку не приготовишь?

– Мы...– Ильин напрягся, думая, что язык подчиняться не будет, но все было в порядке – тело слушалось.– Мы с тобой, сука, свиней вместе не пасли...

– Оп-па...– даже, кажется, удивился «паук».– Это вместо благодарности? Я же тебе, майор...

– Вам,– поправил майор.

Откуда-то из рукава «паука» медленно выползла нить. Ильин постарался ее не замечать.

Ильин старался смотреть в глаза «пауку».

Хотел бы подвесить – уже подвесил бы, билось в мозгу. Хотел бы убить...

Нить была похожа на паутинку бабьим летом. Легкая, невесомая на вид, она летела к лицу Ильина, словно подгоняемая ветром. Легким теплым ветерком.

Не смотреть, приказал себе Ильин. Не смотреть!

Нить исчезла.

– А вы, майор, сложный человек,– покачал головой «паук».– Я имею в виду – в общении сложный. У вас, наверное, мало друзей.

– Не нужно меня жалеть,– тихо сказал Ильин.– Я очень хочу спать. Если что-то хотите сказать – говорите. Если просто прибыли спасти мне жизнь – до свидания. А еще лучше – прощайте.

– Я бы с удовольствием,– пожал плечами, как бы извиняясь, «паук».– Я уже говорил, что общение с вами не вызывает у меня особого восторга. Но...

«Паук» сунул руку во внутренний карман куртки, извлек официального вида конверт и бросил на диван.

– Меня это не интересует,– быстро сказал Ильин и даже спрятал руки за спину.– Я больше не хочу иметь ничего общего...

– А придется,– хмыкнул «паук».– Нам в любом случае придется общаться с вами, товарищ майор, долго и продуктивно.

– Разве что при помощи нити.

– Без нее. Вы нам нужны в качестве наемника, а не марионетки. Только не нужно посылать меня в жопу, как вы это делали с ни в чем не повинным дознавателем. Вы, кстати, очень однообразны в проявлении своих негативных эмоций. Наверное, привыкли их выражать рукопашно...– «Паук» сделал паузу, давая Ильину ответить, но тот промолчал.– И правильно молчите,– одобрил «паук»,– мы не должны иметь желаний там, где не имеем возможностей.

– Мне просто не о чем с вами говорить,– сказал Ильин.

Ильину жутко мешало это самое «выканье», которое он навязал «пауку». Очень неудобно посылать собеседника к свиньям собачьим, если обращаешься к нему на «вы».

– Вы месяц не смотрели телевизор,– сказал «паук».

– Мне было не до того.

– Вот именно. Не до того. Вместо того чтобы загнать вам в мозг молекулярный зонд и высосать досуха, вас закрывают на месяц, ведут какие-то беседы, задают неправильные вопросы... Вы ведь об этом и сами думали, признайтесь.

– Думал,– кивнул Ильин.

Чего тут притворяться, если и вправду думал.

– А если вас спасали? Предохраняли от разного рода неожиданностей и неприятностей? Не думали?

«Паук» встал с дивана, подошел к телевизору и поставил возле него небольшой, отливающий металлом кубик.

– Я с вашего разрешения воспользуюсь вашим телевизором. Я приготовил для вас подборочку особенно забавных кадров. Итак...

На экране старой ильинской «плазмы» возникло здание Патруля.

Улица затянута дымом – горит несколько легковых машин. С сотню людей топчется перед входом в здание Патруля, словно чего-то ожидая.

Картинка шла без комментариев, хотя значок СИА в углу экрана имел место. Просто сливали в Сеть картинку с автономной камеры.

Гудит пламя, что-то грохочет за кадром, ветер гонит черный дым на толпу, но люди не расходятся, только прикрывают лица.

Открылось окно на третьем этаже, камера сразу же дала крупный план. Это был коридор административного отдела – бухгалтерия и хозяйственники. Кто-то невидимый содрал с окна штору, в глубине мелькнуло, словно что-то раскачивали. Потом – бросили.

Тело кассира перелетело через подоконник и упало на асфальт. Люди вначале подались в стороны, потом один из них шагнул к упавшему, наклонился, проверяя, живой или нет.

Кассир поднял руку.

– Живой! – громко сказал кто-то в толпе.

Кассира подняли. Он закричал протяжно и тоскливо, как раненое животное.

– Повесить убийцу! – крикнул кто-то в толпе.

– Повесить! – подхватило несколько голосов, но веревки ни у кого не нашлось.

Несколько человек схватили кассира за руки и за ноги, подняли над головами и с силой ударили о тротуар.

Глухой влажный удар. И крик боли.

Еще раз подняли и бросили.

Удар. Хруст.

Люди расступились, и камера крупно показала размозженную голову кассира.

Прозвище у кассира было Хомяк, они с Ильиным отчего-то недолюбливали друг друга раньше.

Ильин почувствовал, что задыхается.

Из окна выбросили следующее тело.

Ильин отвернулся.

– А ведь вас могли привезти сюда,– сказал «паук».– И отдать в руки разъяренного народа. Или привезти вот сюда...

Ильин снова посмотрел на экран.

Здание вокзала. Три сгоревших бронетранспортера, взорванный грузовик, несколько тел в армейском камуфляже выложены в ряд слева от входа.

Выбитые стекла, камни, стены вокзала покрыты следами от пуль и осколков. Пролом в стене на уровне второго этажа, похоже на попадание снаряда из танкового орудия.

Из здания вокзала солдаты вытолкали девять человек в бронекостюмах без шлемов. Отряд Алиева, узнал Ильин. Вторым справа к стене поставили самого Сашку Алиева. Руки у всех скованы за спиной, у обоих раненых – тоже.

Откуда-то слева, от управления железной дороги, выкатился бронетранспортер. Солдаты развернули людей Алиева лицом к стене, отошли.

БТР покрутил башней, словно приноравливаясь...

Эта картинка шла без звука, и, кроме хронометража, в левом нижнем углу ничто не указывало на ее происхождение.

Оперативная съемка.

Не меняя плана и ракурса, камера запечатлела пулеметную очередь, клочья бронекостюмов и человеческой плоти.

– Вас, конечно же, интересует, что случилось с вашими людьми? – голосом уличного зазывалы спросил «паук».– Им повезло как никому другому. Вмешались одновременно судьба и мент из захолустья. Обратите внимание.

Первым из здания Сетевого Информационного Агентства вывели Трошина, за ним еще двадцать три патрульных. Начали пристраивать к стене торгового центра напротив. Армейский капитан, командовавший процессом, что-то кричал, махал рукой – видно, торопился.

Десяток солдат выстроились перед линией патрульных, подняли оружие. Из здания СИА вдруг появился какой-то мужик лет сорока. Что-то сказал капитану – тот отмахнулся и повернулся к своим людям.

Мужик развернул капитана к себе, получил толчок в грудь, на ногах удержался, зацепил офицера за портупею и врезал справа. Капитана мотнуло, но мужик его удержал, снова притянул к себе и снова ударил.

Вот теперь капитан отлетел к расстрельной команде, чем и привлек ее внимание к происходящему.

Двое попытались поднять капитана на ноги, но тот висел у них на руках, безвольно запрокинув голову.

Мужик стоял перед солдатами и что-то говорил, резко рубя воздух ребром правой ладони.

Один из солдат передернул затвор, направил автомат на мужика, но вдруг замер. Потом медленно положил автомат на землю.

Его примеру последовали остальные. Даже капитана положили вместе с оружием на край тротуара.

Ильин не понял, что произошло, но потом камера отъехала назад, и стало видно, что за спиной мужика стоят десятка три семнадцати-восемнадцатилетних вооруженных мальчишек. У двух или трех – охотничьи ружья, у остальных – стволы, явно изъятые у патрульных.

– Ваши – немногие из Патруля, кто уцелели во время событий двадцать пятого октября в городе,– сказал «паук».– По стране в целом удалось обойтись без эксцессов, почти удалось, а у нас... Так ведь и кровь в таком количестве пролилась только у нас. Людей можно понять. Или вы даже об этом не знали? Тогда – небольшой экскурс.

Ильин смотрел телевизор молча.

Его лицо не дрогнуло во время выступления главного врача Адаптационной клиники, не изменило выражения, когда начались первые взрывы, когда техника Патруля вдруг открыла огонь на поражение, когда Террвойска стали огнем вычищать улицы, а люди бежали от пулеметных очередей, пытаясь скрыться, тщетно прячась за машины, деревья...

Потом Террвойска сцепились с Патрулем возле СИА. Потом драка между ними расползлась по всему городу. Потом в город вошли армейские части. Бои прекратились, и начались расстрелы.

И расправы возбужденных граждан над пойманными сотрудниками Патруля и территориалами.

– Вы очень удачно отсутствовали в городе,– сказал «паук».– Тут еще неделю ловили спрятавшихся убийц и сатрапов, убеждали народ прекратить самосуды и наводили порядок. Комендантский час отменили на прошлой неделе, небольшие недоразумения еще возникают, но жизнь, в общем, вошла в обычное русло. Люди пытаются осознать, что же все-таки произошло двадцать пятого октября две тысячи семнадцатого года. И кто виноват. И что делать.

Ильин молчал.

– Вот вы молчите, а люди ждут ответов на свои вопросы. А слово «Братья» отныне не рекомендуется произносить в общественном месте, ибо имелись случаи, когда общественность, услышав это слово, да еще вкупе с «Сосуществованием» и «Сближением», болтуна помяла. Насмерть.

– Что вы от меня хотите?

– Чаю. Для начала – чаю, пересохло в горле, пока я вам все это рассказывал. Потом, после чашечки чая, я вам изложу свои предложения. В принципе они очень простые: либо вы делаете то, что я вам скажу, либо народ... да тот же ваш сосед, Петр Алексеевич Нестеренко, тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения, узнает о том, что за стеной у него проживал кровавый наймит тех, кто прикрывал свои делишки сказками о Братьях... И вас, простите, убьет. Вы очень неудачно выйдете на лестничную клетку, позвоните в его дверь и будете стоять, пока он не проломит вам голову трехкилограммовой гантелью. Вы мне верите, что так и будет?

– Верю,– сказал Ильин.

– Вот, у нас наметились точки соприкосновения,– обрадовался «паук».– А если я вам скажу, что, согласившись, вы получите возможность встретиться со старшим лейтенантом Алексеем Трошиным и теми из ваших подчиненных, кто выжил... пока выжил? Есть о чем подумать. Есть?

Ильин подумал.

И, естественно, согласился.

Пора уже было привыкнуть соглашаться.

Не было у него выбора.

Ильин мог хорохориться, дерзить и пытаться сохранить независимый вид, но при этом прекрасно сознавать, что от него ничего не зависит. И не зависело.

Ничего!

И когда он просто выполнял приказы в Патруле...

Просто выполнял, подумал Ильин, и тошнота подступила к горлу.

Он убивал, выполняя приказы.

А если верить тем двоим на космической станции – не просто убивал, а вначале совершал преступление против Братьев, Сосуществования и Сближения, а потом наказывал ни в чем не повинных людей за эти преступления.

Сам он этого не помнил. Двое со станции сказали, что его программировали в откровенной комнате. Допрашивали и программировали одновременно.

Осталось только понять, можно ли верить этим двоим.

«Паук» сказал – нельзя.

«Паук» сказал, что те двое пытались убить майора. Осталось только выяснить, можно ли верить «пауку»...

Можно хоть кому-то верить?

«Паук» показал замечательное кино: толпа разъяренных людей, разносящая здание Патруля и уничтожающая хозяйственных работников – только они остались в здании после объявления Готовности.

Толпа уничтожила всех, до кого дотянулась...

Откуда только обычные люди узнали, что под вывеской Технического Отдела патрульно-постовой службы скрывается Центр? Догадались? В суете и хаосе перестрелки и взрывов?

А внезапно появившиеся расстрельные команды, споро ставящие патрульных к стенке? Откуда такие бойкие капитаны и лейтенанты, готовые расстреливать всех подряд прямо под присмотром камер?

Кому верить?

И заодно… пустяковый вопрос: зачем жить? Потому что просто привык? И просто не хочется умирать?

Веский аргумент, подумал Ильин.

– Хорошо,– сказал вчера Ильин «пауку».– Я готов.

– И даже не спрашиваешь к чему? – еле заметно улыбнулся «паук».

Он все прекрасно понял. Ильин мог сколько угодно делать вид, но...

– Я готов внимательно выслушать ваше предложение,– с нажимом на «ваше» произнес Ильин.

Упрямство – последняя линия обороны проигравшего, говорил его отец.

На этой линии Ильин будет стоять насмерть.

– Да не предложение вы готовы выслушать,– сказал «паук».– Выполнить приказ. Беспрекословно, точно и в срок. Можете пока отдыхать, высыпаться. Конверт вскроете до сна или после – не суть важно. Но если вы задержитесь с выполнением приказа более чем на три... ладно, четыре часа, я буду вынужден принять меры.

И «паук» ушел, предусмотрительно не подавая руки.

А Ильин смог уснуть. И смог попытаться корчить из себя оптимиста после пробуждения.

Все хорошо? Ни хрена подобного. Ничего нет хорошего. Ничего.

Ильин посмотрел на лежащий на полу конверт, протянул руку, покачал головой и отправился в туалет. Потом – под душ. Потом хотел приготовить себе завтрак, но обнаружил, что ничего съедобного в холодильнике не осталось.

Значит, оставалось только вскрыть конверт и отправляться выполнять приказ.

Ильин вошел в комнату, поднял конверт.

Нет сургуча, не прошит. Просто большой серый конверт. Увесистый.

Ильин рванул бумагу, бросил ошметки на пол. Высыпал содержимое пакета на диван.

Странно, среди бумаг с печатями и штампами лежала официального вида красная книжечка с государственным гербом на обложке.

Майор Ильин, как следовало из удостоверения, является командиром войсковой части номер...

Майор Ильин поцокал языком. Хорошее начало. Просто превосходное.

Среди бумаг нашелся рапорт самого Ильина с его же подписью с просьбой о переводе из милиции в армию. Странный сам по себе рапорт, но к нему были заботливо подколоты приказы и по Министерству внутренних дел, и по Министерству обороны о переводе и зачислении соответственно.

Там же был приказ о назначении Ильина на должность командира. Лежала информационная карта, надо полагать, с личным делом майора. Кредитная карточка, предписание явиться к месту службы, сертификат об окончании месячных курсов переквалификации и распечатанная на обычной бумаге карта, на которой был обозначен маршрут движения майора Ильина к месту его новой службы.

Даже смертный медальон на цепочке имелся среди документов.

А в углу комнаты стояла объемистая сумка – «паук» позаботился обо всем.

Полевая форма, обувь, стандартный армейский информационный блок... Ильин приложил руку к панели и убедился, что блок уже был настроен на его, Ильина, параметры.

Пистолет тоже имел место быть. Бессмертный «макаров», о котором еще в годы курсантства Ильина говорили, что выдается он офицерам только для того, чтобы офицер мог пустить себе пулю в голову, если что.

Если что, повторил Ильин через полчаса, застегивая куртку и пряча пистолет в кобуру. В конце концов, не самый плохой выход.

Вот только разобраться в происходящем, понять, кто именно за всем этим стоит, и попытаться дотянуться до нужного горла. Зубами.

Ильин не злопамятный человек. Подчиненные считали Ильина человеком хоть и тяжелым, но справедливым.

Ильин никогда не ставил перед собой и своими подчиненными нереальных задач. Трудновыполнимые или почти невыполнимые – ставил регулярно.

Нужно попробовать, говорил Ильин подчиненным в таких случаях.

Нужно попробовать, сказал Ильин, выходя из квартиры. Ему отчего-то показалось, что больше он сюда не вернется.

Мелькнула даже мысль выбросить ключи. Или подарить их соседу, тому самому, с трехкилограммовой гантелью.

Но с недавних пор Ильин с большим недоверием относился к мыслям, пришедшим в его голову.

На улице шел дождь.

– Снова дождь,– сказала Маша как ни в чем не бывало.

Она не помнила своих приступов. Гриф всегда оказывался рядом вовремя, чтобы подхватить, удержать, не дать упасть.

Теперь у Грифа не было других забот, кроме как следить за самочувствием Маши.

Странное это было ощущение – заботиться о другом.

Первоначально все выглядело более или менее понятно – отец Маши спас жизнь Грифу ценой жизни своей. Получалось, что нужно было отдать долг дочери.

Деньги, поначалу думал Гриф.

Машин отец пошел в бросок на Территорию ради денег. Потом оказалось – он хотел выкупить дочь у матери и попытаться вылечить.

Это Гриф понял, уже когда добрался к Маше Быстровой. И времени больше не было ни на что. Нужно было принимать решение. Нужно было брать на себя ответственность.

Но и тогда все казалось достаточно простым.

Гриф смог себя убедить, что все будет простым. Он просто передаст Машу в руки лучших специалистов по братским болезням. В Адаптационную клинику.

Не получилось. Большие люди затеяли свои игры, основанные, как всегда, на жажде наживы, на крови, на стремлении к власти, и из Клиники пришлось бежать.

Машу нельзя было оставлять.

А теперь ее не получалось вылечить.

Оказалось, что теперь никто не мог ее вылечить. У Грифа были деньги, но они ничего теперь не решали.

Маша Быстрова уже пересекла границу.

Маша Быстрова еще оставалась человеком, еще улыбалась, двигалась, разговаривала и мечтала, но времени на все это у нее оставалось все меньше и меньше.

И еще с полгода, услышал вчера Гриф.

...Потом девушка начнет умирать. И будет умирать еще два–два с половиной месяца. Нехорошо умирать. И Грифу нужно будет понять – хочет он за этим наблюдать или гуманнее будет дворняжку усыпить...

Гриф замер. Ему показалось, что эти слова произнес кто-то рядом. За спиной. Или не за спиной...

Голос прозвучал откуда-то сверху... И одновременно – в голове Грифа.

Но никого рядом не было.

Крымское небо. Крымские горы. Море. Ветер с настойчивостью дебила тщетно разглаживает кусты.

Но голос был. Гриф слышал эти страшные слова.

Или гуманнее будет дворняжку усыпить...

Вчера долго обдумывать услышанное не получилось – у Маши начался приступ. На этот раз – затяжной, почти до самого утра.

Первый такой приступ настиг Машу неделю назад, Гриф не ожидал, испугался, сидел всю ночь рядом с кроватью девушки и, кажется, плакал.

Вчера приступ повторился. И снова перед закатом.

Из Сети Гриф вытащил информацию и теперь знал, что это называется ночными приступами и действительно как-то связано с солнцем.

Тело Маши во время приступа больше не била дрожь, не сводила судорога. Девушка лежала неподвижно. Еле заметное дыхание. Почти неощутимый пульс.

Грифу хотелось выть в эти минуты от бессилия.

Зачем ему это? Чувство долга? Жалость? Желание хоть как-то отвлечься от постоянных мыслей о произошедшем в Клинике, о том странном чувстве, возникшем тогда, месяц назад, о том всезнании и всемогуществе, которые накатились на Грифа и вывернули ему душу...

Этого не могло быть на самом деле, но он помнил, как в его ладонях сминался металл и рвалась плоть.

В его огромных ладонях.

Он чувствовал угрозу, понимал, что ее нужно устранить, что так он спасает не только себя, но и тысячи-тысячи-тысячи жизней... и не мог стереть из своей памяти отвращение к самому себе в тот момент.

Он мог не убивать. Мог. Если бы смог разобраться в себе, в том, что с ним происходит, мог действительно захотеть стать и всезнающим, и всемогущим.

И действительно стать всемогущим и всезнающим.

Просто.

Просто захотеть. Просто признать, что именно он... тогда, десять лет назад... неподалеку отсюда... сделал выбор... неправильный выбор... или все-таки...

Гриф плохо спал по ночам. И сегодня только под утро забылся в кресле, напротив Машиной кровати, перед самым рассветом. И проснулся, когда Маша сказала:

– Снова дождь.

– Дождь,– подтвердил Гриф, не открывая глаз.

– А мне сегодня снился сон,– сказала Маша, присела на стул перед зеркалом, взяла расческу и стала расчесывать волосы.

Вода текла по окну сплошным потоком, в комнате стало темно, и Маша включила свет над столиком.

– Мне приснилось, что я...– Маша замолчала на мгновение, словно вспоминая,– я падаю... или нет, я лечу... Вокруг меня какие-то сполохи, искры, вспышки... но они не обжигают меня... я их не боюсь... я опираюсь на них и лечу... или все-таки падаю... И мне казалось, что я знаю, куда лечу, знаю, зачем и когда достигну своей цели... А проснулась и забыла.

– Наверное, ты растешь. Все еще растешь,– сказал Гриф.

– Мне и папка так говорил. Только тогда я не так летала. Я парила, скользила над домами, деревьями... И с каждым годом я летала все ниже и ниже, и вот я уже еле могла подняться над травой, летела и понимала, что это в последний раз, что больше никогда уже не смогу... Я плакала, подошел папка, спросил, что случилось, а я могла только плакать...– Маша медленно расчесывала волосы, плавными движениями, и говорила тоже медленно, еле слышно.– А сегодня я... просто летела. Не над чем-то, не сквозь что-то – просто летела.

Маша отложила расческу и посмотрела на Грифа.

– А когда приедет папка?

Маша не помнила, как попала сюда, в замок Грифа. Приступ начался у нее дома, в Клинике ее держали на химии... Она очнулась здесь, в замке.

Гриф сказал, что дружит с ее отцом. Сказать «дружил» – язык не повернулся. Сказал, что отец скоро приедет. Он сейчас занят, у него очень важная работа.

– Хорошо,– сказала Маша.

Время от времени она спрашивала снова. Об отце. О Петрухе Иванове, о ребятах из Понизовки. Только о матери не спрашивала Маша.

Оно, наверное, и лучше.

Тут Гриф мог и не сдержаться, а девчонке незачем слышать о матери такое. Не виновата девочка, что мать у нее стерва, сука...

– Он скоро приедет? – спросила Маша.

– Не знаю,– ответил Гриф, вставая из кресла.– Он сказал – позвонит, когда сможет. Свяжется со мной. Я даже не знаю, где он. А нам пора завтракать.

Гриф вышел в коридор, свернул направо, к кухне, и вдруг замер. Закрыл глаза, сжал ладонями виски.

Море. Не серые волны на поверхности, а давящая темнота глубины. И страх. Глухие удары по металлу. Тускло освещенное помещение. Холодно, капли воды стекают по стенкам, как пот. Как холодный пот. От страха. В помещении-комнате-отсеке все пропитано страхом. Люди, их почти два десятка в тесном темном помещении-комнате-отсеке, дышат страхом, вдыхают и выдыхают его.

– Десятиминутная готовность,– сказал один из них, голос прозвучал глухо и бесцветно, словно и он пропитался влагой и страхом.

Люди зашевелились, звякнул металл – чистый, спокойный звук, не то что те удары, которые доносятся снаружи, сквозь толщину корпуса, все чаще и чаще.

Тот, что предупреждал о десятиминутной готовности, спрятал в карман бронекостюма пластину кадропроекции, которую только что показывал остальным, и сказал:

– Он – основная цель. Если не будет его – девушка. Зовут – Мария Быстрова, восемнадцать лет...

– Что с вами? – спросила Маша.

Она никак не называет Грифа. Гриф не представился, она не спрашивала. Наверное, это ей даже нравилось своей необычностью и загадочностью.

– Вам плохо?

Голос у Маши дрожит, она только что видела, как Гриф медленно валился на пол. Она попыталась удержать его, но не смогла, только чуть затормозила падение.

– Что с вами?! – крикнула Маша.

Гриф открыл глаза.

– Десять минут,– сказал Гриф.

Он видел Машу, видел ее испуганные глаза, но одновременно видел замок откуда-то сверху, темное море, с отчаянием бьющееся о берег...

Пена и вода становятся прозрачными, будто расступаются, открывают его взору металлическую сигару метров тридцати в длину и чужерыб, с остервенением, но безуспешно атакующих эту сигару...

Вот прозрачной стала сама сигара, и Гриф увидел людей, сидящих в ней.

– Восемь минут,– сказал Гриф, слепо глядя перед собой.

В темном коридоре его глаза светились, зрачков не было, только радужные сполохи на перламутровом фоне.

Маша встряхнула Грифа, замахнулась, но ударить не смогла.

– Ну что с вами,– простонала она,– ну ответьте, пожалуйста.

Металлическая сигара под водой остановилась, медленно накренилась на корму. Люди внутри пристегнулись к креслам...

– Пять минут,– сказал Гриф.

Bepul matn qismi tugad.

6 567,80 s`om

Janrlar va teglar

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
28 oktyabr 2008
Yozilgan sana:
2008
Hajm:
320 Sahifa 1 tasvir
ISBN:
978-5-9922-0193-2
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati:
Ikkinchisi seriyadagi kitob "Последняя крепость Земли"
Seriyadagi barcha kitoblar