Kitobni o'qish: ««Для цели мы высокой созданы…» Поэзия декабристов»

© ФГБУН Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН и РГАЛИ, 2025

© Государственный исторический музей, 2025

© Состав. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука^®

А. А. Бестужев (Марлинский)

«Близ стана юноша прекрасный…»

 
Близ стана юноша прекрасный
Стоял, склонившись над рекой,
На воды взор вперивши ясный,
На лук опершися стальной.
 
 
Его волнистыми власами
Вечерний ветерок играл,
Свет солнца с запада лучами
В щите багряном погасал.
 
 
Он пел: «Вы, ветерки, летите
К странам отцов, к драгой моей,
Что верен был всегда, скажите,
Отчизне, славе, чести, ей.
 
 
Отечество и образ милой
В боях меня воспламенят,
Они своей чудесной силой
Мне в грудь геройства дух вселят.
 
 
Когда ж венец побед лавровый
Повергну я к стопам драгим,
Любовь мне будет славой новой,
Блаженство, коль еще любим.
 
 
Но, может, завтра ж роковая
Меня в сраженьи ждет стрела,
Паду и сам, других сражая,
Во прах на мертвые тела.
 
 
Тогда вы, ветерки, летите
К любезной сердцу с вестью сей,
Что за отчизну пал, скажите,
Для славы, для драгой моей».
 
 
Умолк! Лишь лука тетивою
Вечерний ветерок звучал,
И уж над станом и рекою
Луны печальный свет блистал.
 

До 1818(?)

Саатырь¹
(Якутская баллада)

 
Не ветер вздыхает в ущелье горы,
   Не камень слезится росою —
То плачет якут до полночной поры,
   Склонясь над женой молодою.
Уж пятую зорю томится она,
   Любви и веселья подруга,
Без капли воды, без целебного сна
   На жаркой постели недуга;
С румянцем ланит луч надежды погас,
Как ворон, над нею – погибели час.
 
 
Умолкните, чар и моления вой
   И бубнов плачевные звуки!²
С одра Саатырь поднялась головой,
   Простерла поблеклые руки;
И так, как под снегом роптанье ручья,
   Как звон колокольчика дальный³,
Струится по воздуху голос ея.
   Внемлите вы речи прощальной.
Священ для живых передсмертный завет:
У гробных дверей лицемерия нет!
 
 
«О други! Уйдет ли журавль от орла?
   От пуль – быстроногие козы?
Коль смертная тень мне на сердце легла,
   Прильют ли дыхания слезы?
О муж мой! Не плачь: нам судьба изрекла
   И в браке разлучную долю.
По воле твоей я доселе жила,
   Исполни теперь мою волю:
Покой и завет нерушимо храня,
На горном холме схорони ты меня!
 
 
Не вешай мой гроб на лесной вышине⁴
   Духам, непогодам забавой;
В родимой земле рой могилу ты мне
   И кровлей замкни величавой.
Вот слово еще, роковое оно:
   Едва я дышать перестану,
Сей перстень возьми и ступи в стремено:
   Отдай его князь Буйдукану.
Разгадки ж к тому не желай, не следи —
Тайна эта в моей погребется груди!..»
 
 
И смерть осенила больную крылом,
   Сомкнулись тяжелые вежды;
Казалось, она забывается сном
   В объятиях сладкой надежды;
С дыханием уст замирали слова,
   И жизнь улетела со звуком;
Отринув стрелу, так звенит тетива,
   Могучим расторгнута луком.
Родных поразил изумляющий страх…
На сердце тоска, и слеза на очах.
 
 
Убрали. Поднизки подобием струй
   Текут на богатые шубы⁵.
Но грусти печать – от родных поцелуй
   Не сходит на бледные губы⁶;
Лишь смело к одру подходил Буйдукан
   Один, и стопою незыбкой;
Он обнял ее, не смущен и румян,
   И вышел с надменной улыбкой.
И чудилось им – Саатыри чело,
Как северным блеском, на миг рассвело!..
 
 
Наутро, где Лена меж башнями гор
   Течет под завесой туманов
И ветер, будя истлевающий бор,
   Качает гробами шаманов⁷,
При клике родных Саатырь принесли
   В красивой колоде кедровой⁸,
И тихо разверстое лоно земли
   Сомкнулось над жертвою новой.
И девы и жены, и старый и млад
В улус потекли, озираясь назад.
 
 
Вскипели котлы, задымилася кровь
   Коней, украшения стада,
И брызжет кумыс от широких краев,
   Он – счастья и горя услада;
И шумно кругом, упоенья кумир,
   Аях пробегает бездонный⁹;
Уж вянет заря. Поминательный пир
   Затих. У чувала¹⁰ склоненный
Круг сонных гостей возлежит недвижим,
Лишь в юрте, синея, волнуется дым.
 
 
Осыпаны кудри цветных тальников
   Росинками ночи осенней,
И вышита зелень холмов и лугов
   Узором изменчивых теней;
Вот месяц над теменем сумрачных скал
   Вспрянул кабаргой златорогой,
И луч одинокий по Лене упал
   Виденьям блестящей дорогой:
По мхам, по тропам заповедных полян
Мелькают они сквозь прозрачный туман.
 
 
Что крикнул испуганный вран на скале,
   Блюститель безмолвия ночи?
Что искрами сыплют и меркнут во мгле
   Огнистые филина очи?
Не адский ли по лесу рыщет ездок
   Заглохшей шаманскою тропкой?
Как бубен звуча, отражаемый скок
   Гудит по окрестности робкой…
Вот кто-то примчался – он бледен лицом,
Как идол, стоит на холме гробовом.
 
 
И прянул на землю; удар топора
   Раздвинул затвор над могилой,
И молвит он мертвой: «Подруга, пора!
   Жених дожидается милой!
Воскресни для новых веселия дней,
   Для жизни и счастия. Кони
Умчат нас далеко, и ветер степей
   Завеет следы от погони.
Притворной кончиною вольная вновь,
Со мной ты найдешь и покой, и любовь».
 
 
«Ты ль это? О милый! о князь Буйдукан!
   Как вечно казалось мне время!
Как душно и страшно мне было! Обман
   На сердце налег, будто бремя!..
Роса мне катилась слезами родных,
   На ветре – их стон безотрадный!
И черви наместо перстней золотых
   Вились – и так смело, так жадно!..
Вся кровь моя стынет… А близок ли путь?
О милый, согрей мне в объятиях грудь!»
 
 
И вот поцелуев таинственный звук
   Под кровом могильной святыни,
И сладкие речи… Но вдруг и вокруг
   Слетелися духи пустыни,
И трупы шаманов свились в хоровод,
   Ударили в бубны и в чаши…¹¹
Внимая, трепещут любовники. Вот
   Им вопят: «Вы наши, вы наши!
Не выдаст могила схороненный клад;
Преступников духи карают, казнят!»
 
 
И падают звезды, и прыщет огонь…
   Испуганный адскою ловлей,
Храпит и кидается бешеный конь
   На кровлю – и рухнула кровля!
Вдали огласился раздавленных стон…
   Погибли. Но тень Саатыри
Доныне пугает изменчивых жен
   По тундрам Восточной Сибири.
И ловчий, когда разливается тьма,
В боязни бежит рокового холма…
 

1828

Якутск

〈Надпись над могилой Михалевых в Якутском монастыре〉

 
Неумолимая, холодная могила
Здесь седины отца и сына цвет сокрыла.
Один под вечер дней, другой в полудни лет
К пределам вечности нашли незримый след.
Счастливцы! Здесь и там не знали вы разлуки,
Не знали пережить родных тяжелой муки.
Любовью родственной горевшие сердца
Покой вкусили вдруг для общего венца.
Мы плачем; но вдали утешный голос веет.
Под горестной слезой зерно спасенья зреет,
И все мы свидимся в объятиях Творца.
 

1828

Якутск

Череп

Was grinsest du mir, hohler Schädel, her?

Als dass dein Hirn, wie meines, einst verwirret

Den leichten Tag gesucht und in der Dämmrung schwer,

Mit Lust nach Wahrheit, jämmerlich geirret.

Goethe’s Faust¹²

 
      Кончины памятник безгробной!
      Скиталец-череп, возвести:
В отраду ль сердцу ты повержен на пути
      Или уму загадкой злобной?
 
 
   Не ты ли – мост, не ты ли – первый след
      По океану правды зыбкой?
   Привет ли мне иль горестный завет
Мерцает под твоей ужасною улыбкой?
 
 
   Где утаен твой заповедный ключ,
      Замок бессмертных дум и тленья?
      В тебе угас ответный луч,
      Окрест меня туман сомненья.
 
 
Ты жизнию кипел, как праздничный фиал,
      Теперь лежишь разбитой урной;
      Венок мышления увял,
   И прах ума развеял вихорь бурный!
 
 
      Здесь думы в творческой тиши
   Роилися, как звезды в поднебесной.
И молния страстей сверкала из души,
   И радуга фантазии прелестной.
 
 
   Здесь нежный слух вкушал воздушный пир,
      Восхи́щен звуков стройным хором;
      Здесь отражался пышный мир,
      Бездонным поглощенный взором.
 
 
   Где ж знак твоих божественных страстей,
И сил, и замыслов, грань мира облетевших?
   Здесь только след презрительных червей,
      Храм запустения презревших!
 
 
      Где ж доблести? Отдай мне гроба дань,
      Познаний светлых темный вестник!
   Ты ль бытия таинственная грань?
      Иль дух мой – вечности ровесник?
 
 
   Молчишь! Но мысль, как вдохновенный сон,
   Летает над своей покинутой отчизной,
   И путник, в грустное мечтанье погружен,
   Дарит тебя земле мирительною тризной.
 

1828

Юность
(Подражание Гёте)

 
Реют ласточки весною
По долам и по водам;
Так мечтанья за мечтою
Вдаль и вкруг, и там и сям;
Новость манит в испытанье,
Сердце ноет взором дев;
Грусть для юноши – питанье,
Слезы – счастия припев.
 

1828

Финляндия
(А. А. З〈акревско〉му)

 
Я видел вас, граниты вековые,
Финляндии угрюмое чело,
Где юное творение впервые
Нетленною развалиной взошло.
Стряхнув с рамен балтические воды,
Возникли вы, как остовы природы!
 
 
Там рыщет волк, от глада свирепея,
На черепе там коршун точит клёв,
Печальный мох мерцает следом змея,
Трепещет ель пролетом облаков;
Туманы там – утесов неизменней
И дышат век прохладою осенней.
 
 
Не смущены долины жизни шумом;
Истлением седеет дальний бор;
Уснула тень в величии угрюмом
На зеркале незыблемых озер;
И с крутизны в пустынные заливы,
Как радуги, бегут ключи игривы.
 
 
Там силой вод пробитые громады
Задвинули порогом пенный ад,
И в бездну их крутятся водопады,
Гремучие, как воющий набат;
Им вторит гул, жилец пещеры дальней,
Как тяжкий млат по адской наковальне.
 
 
Я видел вас! Бушующее море
Вздымалося в губительный потоп
И, мощное в неодолимом споре,
Дробилося о крепость ваших стоп;
Вам жаркие и влажные перуны
Нарезали чуть видимые руны.
 
 
Я понял их: на западе сияло
Светило дня, златя ступени скал,
И океан, как вечности зерцало,
Его огнем живительным пылал,
И древних гор заветные скрижали
Мне дивные пророчества роптали!
 

16 января 1829

Тост

 
Вам, семейство милых братий,
Вам, созвездие друзей,
Жар приветственных объятий
И цветы моих речей!
Вы со мной – и лед сомненья
Растопил отрадный луч,
И невольно песнопенья
Из души пробился ключ!
В благовонном дыме трубок,
Как звезда, несется кубок,
Влажной искрою горя
Жемчуга и янтаря;
В нем, играя и светлея,
Дышит пламень Прометея,
Как бессмертия заря!
Раздавайся ж, клик заздравный,
Благоденствие, живи
На Руси перводержавной,
В лоне правды и любви!
И слезами винограда
Из чистейшего сребра
Да прольется ей услада
Просвещенья и добра!
Гряньте в чашу звонкой чашей.
Небу взор и другу длань,
Вознесем беседы нашей
Умилительную дань!
Да не будет чужестранцем
Между нами бог ланит,
И улыбкой, и румянцем
Нас здоровье озарит;
И предмет всемирной ловли,
Счастье резвое, тайком
Да слетит на наши кровли
Сизокрылым голубком!
Чтоб мы грозные печали
Незаметно промечтали,
Возбуждаемы порой,
На веселье и покой!
Да из нас пылает каждый,
Упитав наукой ум,
Вдохновительною жаждой
Правых дел и светлых дум,
Вечно страху неприступен,
Вечно златом неподкупен,
Безответно горделив
На прельстительный призыв!
Да украсят наши сабли
Эту молнию побед,
Крови пламенные капли
И боев зубчатый след!
Но, подобно чаше пирной
В свежих розанах венца,
Будут искренностью мирной
Наши повиты сердца!
И в сердцах – восторга искры,
Умиления слеза,
И на доблесть чувства быстры,
И порочному – гроза!
Пусть любви могучий гений
Даст нам радости цветы
И перуны вдохновений
В поцелуе красоты!
Пусть он будет, вестник рая,
Нашей молодости брат,
В пламень жизни подливая
Свой бесценный аромат,
Чтобы с нектаром забвенья
В тихий час отдохновенья
Позабыть у милых ног
Меч, и кубок, и венок.
 

Февраль 1829

В день именин
Ал. Ив. М…й

 
Невольный гость в краю чужбины,
Забывший свет, забывший лесть,
Желал бы вам на именины
Цветов прелестнейших поднесть:
Они – дыханию услада,
Они – веселие очей.
При них бы мне писать не надо
Вам поздравительных речей:
Желанье счастья без печали
В цветах вы сами б угадали…
Но ах! – якутская весна
Не зелена и не красна!
И здешний май, холодный, дикой,
Одной подснежною брусникой,
А не жасминами богат.
Природа спит, и в поле целом
Я разжился одним пострелом,
А я слыхал, такой наряд
На именины не дарят.
Итак, по воле и неволе
Пришлось приняться за перо,
Хоть я забыл в угрюмой доле
Писать забавно и пестро.
Примите ж это благосклонно,
И в шуме праздничного дня
Не осудите вы меня
За мой привет простой и сонный.
В нем правда – каждая черта;
Притом же ваша доброта
По слуху, по сердцу и дома
И вчуже страннику знакома…
Когда про наши все грехи
Едва не пели петухи,
Когда решил собор соседов,
Что мы опасны, как чума,
Что мы без сердца, без ума,
Вы очень смирных людоедов
И обласкали, и нашли
В изгнанниках родной земли.
В краю зимы и дружбы зимной
Поверьте, только вы одне,
Ваш разговор гостеприимный
Напоминал друзьям и мне
О незабвенной стороне.
О, будь же добродетель та же
И с нею брат ее – покой,
Как неизменный часовой,
У сердца вашего на страже.
Да никогда печали тень
Не хмурит тихий свет забавы,
И, проводив веселый день,
Поутру встанете вы здравы…
Да будут ясны ваши сны,
Как небо южныя весны,
И необманчивы надежды,
И перед вами все невежды
По крайней мере хоть скромны;
Совет подруги чист и верен,
Знакомых круг нелицемерен,
Неутомителен бостон,
Ни бальных скрипок рев и стон!
Когда ж на берега великой,
На берега моей Невы,
Покинув край морозов дикой,
Стрелою полетите вы,
Да встретят путницу родные,
Беспечной юности друзья,
И все по сердцу не чужие,
И вся родимая семья
Благополучны и здоровы,
И пылки, и разлукой новы,
И смех, и радость, и расспрос,
И сладкий дождь свиданья слез!!
Зачем же, искра упованья —
Дожить до сладкого свиданья, —
В груди моей погасла ты!
Но я ступил из-за черты
Сорокаверстного посланья.
И мне, и вам унять пора
Болтливость моего пера,
Но знайте: это все с начала
По пунктам истина скрепляла,
Хоть неподкупна и строга;
Тут не сплетал из лести кружев
Ваш всепокорнейший слуга
Пустынник Александр Бестужев.
 

18 мая 1829

Якутск

Е. И. Б〈улгари〉ной
(В альбом)

 
Зачем меня в тяжелом сне
Тревожат лестные веленья?
Нет, не поминок обо мне,
Я жажду струй самозабвенья!
Мое любимое давно
Во прахе лет погребено.
Минувших дней змеиный свиток
Хранит лишь дней моих избыток
И радостей, которых нет,
Неизменимо-хладный след.
Зачем, зачем же вы желали
Мне сердце пробудить опять,
В свои летучие скрижали
Мою кручину записать?
Зачем? Вам будут непонятны
Страстей мятежных письмена,
И воли грозная волна,
И прихоть думы коловратной,
Которой сила, как стрела,
Сквозь ад и небо протекла.
 
 
Но дайте года два терпенья,
И, может быть, как важный гусь,
И я по озеру смиренья
Бесстрастно плавать научусь.
Когда с порой мечтанья минет
Вся поэтическая дурь
И на душе моей застынет
Кипучий след минувших бурь,
Тогда, поэт благоразумный,
Беспечно сидя на мели,
Я налюбуюсь издали
На треволненье жизни шумной;
Тогда премилый ваш альбом
Я испещрю своим пером.
И опишу отменно точно,
Что я случайно иль нарочно
Изведал на своем веку:
Печалей терны, счастья розы,
Разлуки знойную тоску,
И неги сладостные слезы,
И свод небес, и ропот струй,
И вечно первый поцелуй.
Тогда, покорен вашей воле,
На арзерумского пашу
В пятнадцать песен, даже боле,
Я эпопею напишу.
Зато позвольте мне дотоле,
Скрепив измученную грудь,
От рифм и горя отдохнуть.
 

1829

Часы

 
      И дум, и дел земных цари,
      Часы, ваш лик сияет страшен,
      В короне пламенной зари,
      На высоте могучих башен,
      И взор блюстительный в меди́
      Горит, неотразимо верный,
И сердце времени в бесчувственной груди
   Чуть зыблется приливом силы мерной.
   Оживлены чугунною стрелой
      На вас таинственные роки,
      И оглашает вещий бой
      Земле небесные уроки.
Но блеск, но голос ваш для ветреных племен
      Звучит и озаряет даром
Подобно молнии неведомых письмен,
      Начертанных пред Валтасаром¹³.
   «Летучее мгновение лови, —
      Поет любимцу голос лести, —
В нем золото и ароматы чести,
      Последний пир, свидания любви
      И наслажденья тайной мести».
   И в думе нет, что упований прах
      Дыханье времени уносит,
      Что каждый маятника взмах
      Цветы неверной жизни косит.
Заботно времени шаги считает он
      И бой, к веселию призывный;
      Еще не смолк металла звон,
   А где же ты, мечты поклонник дивный
   Окован ли безбрежный океан
      Венцом валов – минутной пеной?
   Детям ли дней дался победный сан
      Над волей века неизменной?
      Безумен клик «хочу – могу».
Вознес Наполеон строптивую десницу,
      Сдержать мечтая на бегу
   Стремимую веками колесницу…
      Она промчалась! Где ж твой меч,
      Где прах твой, полубог гордыни?
      Твоя молва – оркан пустыни,
      Твой след – поля напрасных сеч.
Возникли светлые народов поколенья
И внемлют о тебе сомнительную речь
      С улыбкой хладного презренья.
 

1829

Сон

 
Зачем зарницею без гула
Исчезла ты, любви пора,
И птичкой юность упорхнула
В невозвратимое «вчера»?
Давно ль на юношу, давно ли,
Обетом счастия горя,
Цветами радости и воли
Дождила светлая заря?
Давно ль с родимого порога
Сманила жизнь на пышный пир
И, как безгранная дорога,
Передо мной открылся мир?
И случай, преклоняя темя,
Держал мне золотое стремя,
И, гордо бросив повода,
Я поскакал туда, туда!..
Летим – сорвал бразды шелковы
Неукротимый конь судьбы,
И брызжут пламенем подковы,
Гремя о плиты и гробы.
Я обезумел, воздух свищет —
Все вдаль и вдаль, надежда прочь.
И вот на нас упала ночь,
И под скалою бездна прыщет,
Над головой расшибся гром,
И конь, и всадник, прянув с края,
Кусты и глыбы отрывая,
В пучину ринулись кольцом.
Замлело сердце! Вихрь кончины
Мне обуял и взор, и ум.
Раздавлен на брегу пучины,
Едва я слышу рев и шум.
Вот набегают грозно, жадно
За валом вал наперерыв;
Уж мой отчаянный призыв
Стихает, залит пеной хладной…
И вдруг с утеса на утес,
Как зверь, поток меня понес.
. . . . . . . . . . . . . .
Очнулся я от страшной грезы,
Но все душа тоски полна,
И мнилось, гнут меня железы
К веслу убогого челна.
Вдаль отуманенным потоком
Меж сокрушающихся льдин,
Заботно озираясь оком,
Плыву я грустен и один.
На чуждом небе тьма ночная;
Как сон, бежит далекий брег,
И, шуму жизни чуть внимая,
Стремлю туда невольный бег,
Где вечен лед, и вечны тучи,
И вечносеемая мгла,
Где жизнь, зачахнув, умерла
Среди пустынь и тундр зыбучих,
Где небо, степь и лоно вод
В безрадостный слияны свод,
Где в пустоте блуждают взоры
И даже нет стопе опоры!
Плыву. На тихом сердце хлад,
Дремотой лени тяжки вежды,
И звезды искрами надежды
В угрюмом небе не горят.
Забвенья ток меня лелеет,
Мечта уснула над веслом,
И время в тихий парус веет
Своим мирительным крылом.
Все мертво у меня кругом…
И близко бездна океана
Белеет саваном тумана.
 

1829

К облаку

 
Куда столь быстро и легко,
    И гордо, и прелестно
Ты пролетаешь, облачко,
    Скиталец поднебесный?
 
 
Земли бездомное дитя,
    Игралище погоды,
Напрасно, радугой блестя,
    Ты, радостью природы!
 
 
Завоет вихрь, взметая прах, —
    И ты из лона звездна
Дождем растаешь на степях
    Бесславно, бесполезно!..
 
 
Блести, лети на ветерке
    Подобно нашей доле —
И я погибну вдалеке
    От родины и воли!
 

1829

Якутск

Дождь

 
Провиденья перст незримый,
Облаков летучих вождь,
Ниве, жаждою томимой,
Посылает шумный дождь.
Звучно, благостью обильный,
Брызнул ток живой воды,
Освежая злаки пыльны
И замершие плоды.
Вот и радуга завета
Капли светлые зажгла:
То улыбка бога света —
Сень бессмертного чела.
 

1829

Оживление

 
Чуть крылатая весна
    Радостью повеет,
Оживает старина,
    Сердце молодеет;
Присмирелые мечты
    Рвут долой оковы,
Словно юные цветы
    Рядятся в обновы,
И любви златые сны,
    Осеняя вежды,
Вновь и вновь озарены
    Радугой надежды.
 

1829

«Еще ко гробу шаг – и, может быть, порой…»

 
Еще ко гробу шаг – и, может быть, порой,
Под кровом лар родных, увидя сии строки,
Ты с мыслью обо мне воспомнишь край далекий,
Где, брошен жизни сей бушующей волной,
Ты взора не сводил с звезды своей вожатой
И средь пустынь нагих, презревши бури стон,
Любви и истины искал святой закон
И в мир гармонии парил мечтой крылатой.
 

1829

Шебутуй
(Водопад Станового хребта)

 
Стенай, шуми, поток пустынный,
Неизмеримый Шебутуй,
Сверкай от высоты стремнинной
И кудри пенные волнуй!
 
 
Туманы, тучи и метели
На лоне тающих громад,
В гранитной зыбля колыбели,
Тебя перунами поят.
 
 
Но, пробужденный, ты, затворы
Льдяных пелен преодолев,
Играя, скачешь с гор на горы,
Как на ловитве юный лев.
 
 
Как летопад из вечной урны,
Как неба звездомлечный путь,
Ты низвергаешь волны бурны
На халцедоновую грудь;
 
 
И над тобой краса природы,
Блестя, как райской птицы хвост,
Склоняет радужные своды
Полувоздушных перлов мост.
 
 
Орел на громовой дороге
Купает в радуге крыле,
И серна, преклоняя роги,
Глядится в зеркальной скале.
 
 
А ты, клубя волною шибкой,
Потока юности быстрей,
То блещешь солнечной улыбкой,
То меркнешь грустию теней.
 
 
Катись под роковою силой,
Неукротимый Шебутуй!
Твое роптанье – голос милой;
Твой ливень – братний поцелуй!
 
 
Когда громам твоим внимаю
И в кудри льется брызгов пыль —
Невольно я припоминаю
Свою таинственную быль…
 
 
Тебе подобно, гордый, шумный,
От высоты родимых скал
Влекомый страстию безумной,
Я в бездну гибели упал!
 
 
Зачем же моего паденья,
Как твоего паденья дым,
Дуга небесного прощенья
Не озарит лучом своим!
 
 
О жребий! Если в этой жизни
Не знать мне радости венца —
Хоть поздней памятью обрызни
Могилу тихую певца.
 

Май 1829

Осень

 
Пал туман на море синее,
    Листопада первене́ц,
И горит в алмазах инея
    Гор безлиственный венец.
 
 
Тяжко ходят волны хладные,
    Буйно ветр шумит крылом.
Только вьются чайки жадные
    На помории пустом.
 
 
Только блещет за туманами,
    Как созвездие морей,
Над сыпучими полянами
    Стая поздних лебедей.
 
 
Только с хищностью упорною
    Их медлительный отлет
Над твердынею подзорною
    Дикий беркут стережет.
 
 
Все безжизненно, безрадостно
    В померкающей дали,
Но страдальцу как-то сладостно
    Увядание земли.
 
 
Как осеннее дыхание
    Красоту с ее чела,
Так с души моей сияние
    Длань судьбины сорвала.
 
 
В полдень сумраки вечерние —
    Взору томному покой,
Общей грустью тупит терние
    Память родины святой!
 
 
Вей же песней усыпительной,
    Перелетная метель,
Хлад забвения мирительный
    Сердца тлеющего цель!
 
 
Между мною и любимого
    Безнадежное «прости!»
Не призвать невозвратимого,
    Дважды сердцу не цвести.
 
 
Хоть порой улыбка нежная
    Озарит мои черты,
Это – радуга наснежная
    На могильные цветы!
 

〈1831〉

Дагестан

Приписка к богатому надгробию в бедности умершего поэта

 
Не спас от нищеты полет орлиных крыл,
    Ни песней дар, ни сердца пламень!
Жестокие! У вас он хлеба лишь просил,
        Вы дали – камень.
 

〈1831〉

«Я за морем синим, за синею далью…»

 
Я за морем синим, за синею далью
    Сердце свое схоронил.
Я тоской о былом ледовитой печалью,
Словно двойной нерушимою сталью,
    Грудь от людей заградил.
 
 
И крепок мой сон. Не разбит, не расколот
    Щит мой. Но во мраке ночей
Мнится порой, расступился мой холод,
И снова я ожил, и снова я молод
    Взглядом прелестных очей.
 

1834

Адлерская песня
(На голос «Как по камешкам чиста реченька течет…»)

 
Плывет по морю стена кораблей,
Словно стадо лебедей, лебедей.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Словно стадо лебедей, лебедей.
 
 
Волны по морю кипят и шумят,
Меж собою таку речь говорят —
Ай, жги, жги, жги, говори —
Меж собою таку речь говорят:
 
 
«Уж зачем это наши корабли,
Как щетиною, штыками поросли?
Ай, жги, жги, жги, говори,
Как щетиною, штыками поросли?
 
 
Уж не будет ли турецкая кровь
Нас румянить по-старому вновь?
Ай, жги, жги, жги, говори,
Нас румянить по-старому вновь?»
 
 
Тучи по небу летят и шумят,
Меж собой они речь говорят —
Ай, жги, жги, жги, говори —
Меж собой они речь говорят:
 
 
«Для чего полны солдат корабли,
У орудий курятся фитили?
Ай, жги, жги, жги, говори,
У орудий курятся фитили?
 
 
Уж недаром слетаются орлы,
Как на пир, на черкесские скалы.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Как на пир, на черкесские скалы».
 
 
Паруса надуваются, шумят,
Что на палубах солдатушки сидят.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Что на палубах солдатушки сидят.
 
 
Им ефрейторы делают наряд,
Усачи молодым говорят —
Ай, жги, жги, жги, говори —
Усачи молодым говорят:
 
 
«Ей вы, гой еси кавказцы-молодцы,
Удальцы, государевы стрельцы!
Ай, жги, жги, жги, говори,
Удальцы, государевы стрельцы!
 
 
Посмотрите, Адлер-мыс недалеко,
Нам его забрать славно и легко.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Нам его забрать славно и легко.
 
 
Каждый гоголем встряхнись, встрепенись,
Осмотри ружье да в шлюпочки садись.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Осмотри ружье да в шлюпочки садись.
 
 
С кораблей врагам пару поддадут,
Через головы там ядра заревут.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Через головы там ядра заревут.
 
 
А чуть на мель, мы вперед, усачи,
Сумы в зубы, в воду по пояс скачи!
Ай, жги, жги, жги, говори,
Сумы в зубы, в воду по пояс скачи!
 
 
Вражьих пуль не считай, не зевай,
Мигом стройся да команды ожидай.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Мигом стройся да команды ожидай.
 
 
И придет вам потешиться пора —
Дрогнет Адлер от солдатского ура.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Дрогнет Адлер от солдатского ура.
 
 
Беглым шагом на завал, на завал,
Тому честь и крест, кто прежде добежал.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Тому честь и крест, кто прежде добежал.
 
 
В рукопашную пали и коли,
И вали, и усами шевели.
Ай, жги, жги, жги, говори,
И вали, и усами шевели.
 
 
Нам похвально, гренадеры, егеря,
Молодцами умирать за царя.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Молодцами умирать за царя.
 
 
Нам не диво, гренадеры, егеря,
Пить победную чару за царя.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Пить победную чару за царя».
 

5 июня 1837

На 44-пушечном фрегате «Анна»

А. И. Одоевский

Луна

 
Встал ветер с запада; седыми облаками
   Покрыл небес потухший океан.
      Сквозь тонкий видишь ли туман,
      Как, увлекаемый волнами,
      Челнок летает золотой?
Вот он исчез… блеснул… вот скрылся за волной,
   Вот снова он и выплыл, и сияет,
И ангел светлых звезд кормилом управляет.
 

1824

Стрельна

Бал

 
   Открылся бал. Кружась, летели
Четы младые за четой;
Одежды роскошью блестели,
А лица – свежей красотой.
Усталый, из толпы я скрылся,
И, жаркую склоня главу,
К окну в раздумье прислонился,
И загляделся на Неву.
Она покоилась, дремала
В своих гранитных берегах,
И в тихих, сребряных водах
Луна, купаясь, трепетала.
Стоял я долго. Зал гремел…
Вдруг без размера полетел
За звуком звук. Я оглянулся,
Вперил глаза – весь содрогнулся,
Мороз по телу пробежал.
Свет меркнул… Весь огромный зал
Был полон остовов… Четами
Сплетясь, толпясь, друг друга мча,
Обнявшись желтыми костями,
Кружася, по полу стуча,
Они зал быстро облетали.
Лиц прелесть, станов красота —
С костей их все покровы спали.
Одно осталось: их уста,
Как прежде, всё еще смеялись;
Но одинаков был у всех
Широких уст безгласный смех.
Глаза мои в толпе терялись,
Я никого не видел в ней:
Все были сходны, все смешались…
Плясало сборище костей.
 

1825

Воскресенье

 
   Пробила полночь… Грянул гром,
   И грохот радостный раздался;
   От звона воздух колебался,
   От пушек, в сумраке ночном,
   По небу зарева бежали
   И, разлетаяся во тьме,
   Меня, забытого в тюрьме,
   Багровым светом освещали.
   Я, на коленях стоя, пел;
С любовью к небесам свободный взор летел…
И серафимов тьмы внезапно запылали
      В надзвездной вышине;
   Их песни слышалися мне.
С их гласом все миры гармонию сливали,
   Средь горних сил Спаситель наш стоял,
   И день, блестящий день сиял
      Над сумраками ночи;
Стоял он радостный средь волн небесных сил
И полные любви, божественные очи
      На мир спасенный низводил.
И славу Вышнего, и на земле спасенье
      Я тихим гласом воспевал,
И мой, мой также глас к Воскресшему взлетал:
      Из гроба пел я воскресенье.
 

18 апреля 1826

Петропавловская крепость

Утро

 
Рассвело, щебечут птицы
Под окном моей темницы;
Как на воле любо им!
Пред тюрьмой поют, порхают,
Ясный воздух рассекают
Резвым крылышком своим.
Птицы! Как вам петь не стыдно,
Вы смеетесь надо мной.
Ах! теперь мне все завидно,
Даже то завидно мне,
Что и снег на сей стене,
Застилая камень мшистый,
Не совсем его покрыл.
Кто ж меня всего зарыл?
Выду ли на воздух чистый —
Я, как дышат им, забыл.
 

Начало 1826(?)

«Что мы, о Боже? В дом небесный…»

 
Что мы, о Боже? В дом небесный,
Где сын твой ждет земных гостей,
Ты нас ведешь дорогой тесной,
Путем томительных скорбей,
Сквозь огнь несбыточных желаний!
Мы все приемлем час страданий
Как испытание твое;
Но для чего, о бесконечный!
Вложил ты мысль разлуки вечной
В одноночно́е бытие?
 

1826

Сон поэта

 
Таится звук в безмолвной лире,
Как искра в темных облаках;
И песнь, незнаемую в мире,
Я вылью в огненных словах.
В темнице есть певец народный.
Но – не поет для суеты:
Срывает он душой свободной
Небес бессмертные цветы;
Но, похвалой не обольщенный,
Не ищет раннего венца.
Почтите сон его священный,
Как пред борьбою сон борца.
 

〈1826–1827〉

Умирающий художник

 
Все впечатленья в звук и цвет
И слово стройное теснились,
И музы юношей гордились
И говорили: «Он поэт!..»
Но нет, – едва лучи денницы
Моей коснулися зеницы —
И свет во взорах потемнел;
Плод жизни свеян недоспелый!
Нет! Снов небесных кистью смелой
Одушевить я не успел;
Глас песни, мною недопетой,
Недозвучит в земных струнах,
И я – в нетление одетый —
Ее дослышу в небесах.
Но на земле, где в чистый пламень
Огня души я не излил,
Я умер весь… И грубый камень,
Обычный кров немых могил,
На череп мой остывший ляжет
И соплеменнику не скажет,
Что рано выпала из рук
Едва настроенная лира,
И не успел я в стройный звук
Излить красу и стройность мира.
 

1828

Чита

«Струн вещих пламенные звуки…»

 
Струн вещих пламенные звуки¹⁴
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки
И – лишь оковы обрели.
 
 
Но будь покоен, бард! – цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.
 
 
Наш скорбный труд не пропадет,
Из искры возгорится пламя,
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя.
 
 
Мечи скуем мы из цепей
И пламя вновь зажжем свободы!
Она нагрянет на царей,
И радостно вздохнут народы!
 

〈1828–1829(?)〉

Последняя надежда

 
Промелькнул за годом год,
И за цепью дней минувших
Улетел надежд блеснувших
Лучезарный хоровод.
Лишь одна из дев воздушных
Запоздала. Сладкий взор,
Легкий шепот уст радушных,
Твой небесный разговор
Внятны мне. Тебе охотно
Я вверяюсь всей душой!
Тихо плавай надо мной,
Плавай, друг мой неотлетный!
Все исчезли. Ты одна
Наяву, во время сна
Навеваешь утешенье.
Ты в залог осталась мне,
Заверяя, что оне
Не случайное виденье,
Что приснятся и другим
И зажгут лучом своим
Дум высоких вдохновенье!
 

1829

Чита

Элегия на смерть А. С. Грибоедова

 
Где он? Кого о нем спросить?
Где дух? Где прах?.. В краю далеком!
О, дайте горьких слез потоком
Его могилу оросить,
Ее согреть моим дыханьем;
Я с ненасытимым страданьем
Вопьюсь очами в прах его,
Исполнюсь весь моей утратой
И горсть земли, с могилы взятой,
Прижму – как друга моего!
Как друга!.. Он смешался с нею,
И вся она родная мне.
Я там один с тоской моею,
В ненарушимой тишине,
Предамся всей порывной силе
Моей любви, любви святой,
И прирасту к его могиле,
Могилы памятник живой…
 
 
Но под иными небесами
Он и погиб, и погребен;
А я – в темнице! Из-за стен
Напрасно рвуся я мечтами:
Они меня не унесут,
И капли слез с горячей вежды
К нему на дерн не упадут.
Я в узах был, но тень надежды
Взглянуть на взор его очей,
Взглянуть, сжать руку, звук речей
Услышать на одно мгновенье —
Живило грудь, как вдохновенье,
Восторгом полнило меня!
Не изменилось заточенье;
Но от надежд, как от огня,
Остались только – дым и тленье;
Они – мне огнь: уже давно
Всё жгут, к чему ни прикоснутся;
Что год, что день, то связи рвутся,
И мне, мне даже не дано
В темнице призраки лелеять,
Забыться миг веселым сном
И грусть сердечную развеять
Мечтанья радужным крылом.
 

1829

Чита

Кн. М. Н. Волконской

 
Был край, слезам и скорби посвященный,
Восточный край, где розовых зарей
Луч радостный, на небе том рожденный,
Не услаждал страдальческих очей;
Где душен был и воздух вечно ясный,
И узникам кров светлый докучал,
И весь обзор, обширный и прекрасный,
Мучительно на волю вызывал.
 
 
Вдруг ангелы с лазури низлетели
С отрадою к страдальцам той страны,
Но прежде свой небесный дух одели
В прозрачные земные пелены.
И вестники благие провиденья
Явилися, как дочери земли,
И узникам, с улыбкой утешенья,
Любовь и мир душевный принесли.
 
 
И каждый день садились у ограды,
И сквозь нее небесные уста
По капле им точили мед отрады…
С тех пор лились в темнице дни, лета;
В затворниках печали все уснули,
И лишь они страшились одного,
Чтоб ангелы на небо не вспорхнули,
Не сбросили покрова своего.
 

25 декабря 1829

Чита

Зосима
Новогородская святопись¹⁵

1

 
У Борецкой¹⁶, у посадницы,
Гости сходятся на пир.
Вот бояре нового́родские
Сели за дубовый стол,
Стол, накрытый браной скатертью.
Носят брашна; зашипя,
Поседело пиво черное;
Следом золотистый мед
Вон из кубков шумно просится.
Разгулялся пир как пир:
Очи светлые заискрились, —
По краям ли звонких чаш
Ходит пена искрометная? —
На устах душа кипит
И теснится в слово красное.
Кто моложе – слова ждет,
А заводят речь – старейшие
Про святый Софии дом:
«Кто на Бога, кто на Новгород?» —
Речь бежала вдоль стола.
«Пусть идет на вольный Новгород
Вся могучая Москва:
Наших сил она отведает! —
Вече воями шумит
И горит заморским золотом. —
Крепки наши рамена,
А глава у нас – посадница,
Нового́родца жена.
Много лет вдове Борецкого!
Слава Марфе! Много лет
С нами жить тебе да здравствовать!»
Марфа, кланяясь гостям,
Целый пир обводит взором,
Все встают и отдают
Ей поклон с радушной важностью.
За столом сидел чернец.
Он, привстав, рукою медленной,
Цепенеющим перстом
На пирующих указывал,
Избирал их и бледнел.
Перстьми грозный остановится —
Побледнеет светлый гость.
Все уста горят вопросами,
Очи в инока впились;
Но в ответ чернец задумался
И склонил свое чело.
 

2

 
По народной Новгородской площади
    Шел белец с монахом,
А на башне, заливаясь, колокол
    Созывал на вече.
«Отчего, – спросил белец у инока, —
    На пиру Борецкой
На бояр рукою ты указывал
    И бледнел от страха?
Что, Зосима, видел ты за трапезой?»
    У отца святого
Запылали очи, прорицанием
    Излетело слово.
 

3

 
«Скоро их замолкнут ликованья,
Сменят пир иные пированья,
    Пированья в их гробах.
    Трупы видел я безглавые,
    Топора следы кровавые
    Мне виднелись на челах.
Колокол, на вече призывающий!
Я услышу гул твой умирающий,
    Не воскреснет он в веках.
Поднялась Москва престольная,
И тебя, столица вольная,
    Заметет развалин прах».
 

1829 или 1830(?)

«На грозном приступе, в пылу…»

 
На грозном приступе, в пылу кровавой битвы
Он нежной матери нигде не забывал;
    Он имя сладкое сливал
    Со словом искренней молитвы…
    Опять увидеть взор очей,
    Услышать радостные звуки,
    Прижать к устам уста и руки
    Любимой матери своей —
    Вот были все его желанья.
    Уже минули дни страданья!
    Ее опять увидел он;
    Но дни минутные свиданья,
    Но их взаимно-сладкий сон
    Едва приснился им… и снова
    Из-под семейственного крова
    Он в край восточный полетел;
    Восторгом взор еще горел;
    Еще от сладкого волненья
    Вздымалась радостная грудь;
    И, не докончив сновиденья,
    Уже он кончил жизни путь…
Когда в последний час из уст теснился дух,
    Он вспомнил с горестью глубокой
О нежной матери, об узнице далекой, —
    И с третьим именем потух.
 

1830(?)

Два образа

 
Мне в ранней юности два образа предстали
И, вечно ясные, над сумрачным путем
Слились в созвездие, светились сквозь печали
И согревали дух живительным лучом.
 
 
Я возносился к ним с молитвой благодарной,
Следил их мирный свет и жаждал их огня,
И каждая черта красы их светозарной
Запала в душу мне и врезалась в меня.
 
 
Я мира не узнал в отливе их сиянья —
Казалось, предо мной открылся мир чудес;
Он их лучами цвел; и блеск всего созданья
Был отсвет образов, светивших мне с небес.
 
 
И жаждал я на всё пролить их вдохновенье,
Блестящий ими путь сквозь бури провести…
Я в море бросился, и бурное волненье
Пловца умчало вдаль по шумному пути.
 
 
Светились две звезды, я видел их сквозь тучи;
Я ими взор поил; но встал девятый вал,
На влажную главу подъял меня могучий,
Меня, недвижного, понес он и примчал, —
 
 
И с пеной выбросил в могильную пустыню…
Что шаг – то гроб, на жизнь – ответной жизни нет;
Но я еще хранил души моей святыню,
Заветных образов небесный огнь и свет!
 
 
Что искрилось в душе, что из души теснилось, —
Все было их огнем! их луч меня живил;
Но небо надо мной померкло и спустилось —
И пали две звезды на камни двух могил…
 
 
Они рассыпались! они смешались с прахом!
Где образы? Их нет! Я каждую черту
Ловлю, храню в душе и с нежностью и страхом,
Но не могу их слить в живую полноту.
 
 
Кто силу воскресит потухших впечатлений
И в образы сведет несвязные черты?
Ловлю все призраки летучих сновидений —
Но в них божественной не блещет красоты.
 
 
И только в памяти, как на плитах могилы,
Два имени горят! Когда я их прочту,
Как струны задрожат все жизненные силы
И вспомню я сквозь сон всю мира красоту!
 

1830(?)

«Недви́жимы, как мертвые в гробах…»

 
Недви́жимы, как мертвые в гробах,
Невольно мы в болезненных сердцах
Хороним чувств привычные порывы;
Но их объял еще не вечный сон,
Еще струна издаст бывалый звон,
    Она дрожит – еще мы живы!¹⁷
 
 
Едва дошел с далеких берегов
Небесный звук спадающих оков
И вздрогнули в сердцах живые струны, —
Все чувства вдруг в созвучие слились…
Нет, струны в них еще не порвались!
    Еще, друзья, мы сердцем юны!
 
 
И в ком оно от чувств не задрожит?
Вы слышите: на Висле брань кипит! —
Там с Русью лях воюет за свободу
И в шуме битв поет за упокой
Несчастных жертв, проливших луч святой
    В спасенье русскому народу¹⁸.
 
 
Мы братья их!.. Святые имена
Еще горят в душе: она полна
Их образов, и мыслей, и страданий.
В их имени таится чудный звук:
В нас будит он всю грусть минувших мук,
    Всю цепь возвышенных мечтаний.
 
 
Нет! В нас еще не гаснут их мечты.
У нас в сердца их врезаны черты,
Как имена в надгробный камень.
Лишь вспыхнет огнь во глубине сердец,
Пять жертв встают пред нами; как венец,
    Вкруг выи вьется синий пламень.
 
 
Сей огнь пожжет чело их палачей,
Когда пред суд властителя царей
И палачи и жертвы станут рядом…
Да судит Бог!.. А нас, мои друзья,
Пускай утешит мирная кутья
    Своим таинственным обрядом.
 

13 июля 1831

Петровский завод

«По дороге столбовой…»

 
По дороге столбовой
Колокольчик заливается;
Что не парень удалой
Чистым снегом опушается?
Нет, а ласточка летит —
По дороге красна девица.
Мчатся кони… От копыт
Вьется легкая метелица.
 
 
Кроясь в пухе соболей,
Вся душою в даль уносится;
Из задумчивых очей
Капля слез за каплей просится:
Грустно ей… Родная мать
Тужит тугою сердечною;
Больно душу оторвать
От души разлукой вечною.
 
 
Сердцу горе суждено,
Сердце надвое не делится, —
Разрывается оно…
Дальний путь пред нею стелется.
Но зачем в степную даль
Свет-душа стремится взорами?
Ждет и там ее печаль
За железными затворами.
 
 
«С другом любо и в тюрьме! —
В думе мыслит красна девица. —
Свет он мне в могильной тьме…
Встань, неси меня, метелица!
Занеси в его тюрьму…
Пусть, как птичка домовитая,
Прилечу я – и к нему
Притаюсь, людьми забытая!»
 

Сентябрь 1831(?)

Петровский завод

«Что за кочевья чернеются…»

 
Что за кочевья чернеются
   Средь пылающих огней? —
Идут под затворы молодцы
   За святую Русь.
За святую Русь неволя и казни —
   Радость и слава!
Весело ляжем живые
   За святую Русь.
 
 
Дикие кони стреножены,
   Дремлет дикий их пастух;
В юртах засыпая, узники
   Видят Русь во сне.
За святую Русь неволя и казни —
   Радость и слава!
Весело ляжем живые
   За святую Русь.
 
 
Шепчут деревья над юртами,
   Стража окликает страж, —
Вещий голос сонным слышится
   С родины святой.
За святую Русь неволя и казни —
   Радость и слава!
Весело ляжем живые
   За святую Русь.
 
 
Зыблется, светом объятая,
   Сосен цепь над рядом юрт.
Звезды светлы, как видения,
   Под навесом юрт.
За святую Русь неволя и казни —
   Радость и слава!
Весело ляжем живые
   За святую Русь.
 
 
Спите, равнины угрюмые!
   Вы забыли, как поют.
Пробудитесь! Песни вольные
   Оглашают вас.
Славим нашу Русь, в неволе поем
   Вольность святую.
Весело ляжем живые
   В могилу за святую Русь.
 

1830

Сен-Бернар¹⁹

 
      Во льдя́ных шлемах великаны
      Стоят, теряясь в небесах,
      И молний полные колчаны
      Гремят на крепких раменах;
      Туманы зыбкими грядами,
      Как пояс, стан их облегли,
      И расступилась грудь земли
      Под их гранитными стопами.
 
 
      Храните благодатный юг,
   Соединясь в заветный полукруг,
Вы, чада пламени, о Альпы-исполины!
      Храните вы из века в век
   Источники вечно шумящих рек
И нежно-злачные Ломбардии долины.
 
 
      Кто мчится к Альпам? Кто летит
      На огненном питомце Нила?
      В очах покойных взор горит,
      Души неодолимой сила!
      В нем зреет новая борьба,
      Грядущий ряд побед летучих;
      И неизбежны, как судьба,
      Решенья дум его могучих.
 
 
      С коня сошел он. Чуя бой,
   Воскликнул Сен-Бернар: «Кто мой покой
Нарушить смел?» Он рек – и шумная лавина
      Ниспала и зарыла дол;
   Протяжно вслед за гулом гул пошел,
И Альпы слили в гром глаголы исполина:
 
 
«Я узнаю тебя! Ты с нильских пирамид
   Слетел ко мне, орел неутомимый!
Тебя, бессмертный вождь, мучительно томит
      Победы глад неутолимый!
И имя, как самум на пламенных песках,
   Шумящее губительной грозою,
Ты хочешь впечатлеть железною стопою
      В моих нетающих снегах!
Нет, нет! Италии не уступлю без боя!» —
 
 
   «Вперед!» – ответ могучий прозвучал…
Уже над безднами висит стезя героя,
      И вверх по ребрам голых скал,
Где нет когтей следов, где гнезд не вьют орлицы,
   Идут полки с доверьем за вождем;
Всходя, цепляются бесстрашных вереницы
      И в медных жерлах взносят гром.
Мрачнеет Сен-Бернар; одеян бурной мглою,
Вдруг с треском рушится, то вновь стоит скалою;
   Сто уст, сто бездн раскрыв со всех сторон,
      Всем мразом смерти дышит он.
«Вперед!» – воскликнул вождь. «Вперед!» – промчались клики.
 
 
   Редеет мгла, и небо рассвело…
И гордую стопу уже занес Великий
      На исполинское чело.
 
 
«Италия – твоя! мой чудный победитель!
   В лучах блестит Маренго! Цепь побед
По миру прогремит… но встанет крепкий мститель,
      И ты на свой наступишь след.
Свершая замыслы всемирного похода,
   Ты помни: твой предтеча Аннибал
С юнеющей судьбой могучего народа
      В борьбе неравной шумно пал.
 
 
Страшись! уже на клик отечества и славы
   Встает народ: он грань твоих путей!..
Всходящая звезда мужающей державы
      Уже грозит звезде твоей!..
В полночной мгле, в снегах, есть конь и всадник медный…
   Ударит конь копытами в гранит
И, кинув огнь в сердца, он искрою победной
      Твой грозный лавр испепелит!»
 

1831(?)

Колыбельная песнь

 
Спи, мой младенец,
Милый мой Атий²⁰,
Сладко усни!
Пусть к изголовью
Ангел-хранитель
Тихо слетит.
   Вот он, незримый,
   Люльку качает,
   Крылышком мирный
   Сон навевает.
Атий, мой Атий
Веянье крыльев
Слышит сквозь сон;
Сладко он дышит,
Сладкой улыбкой
Вскрылись уста.
   Ангел-хранитель
   Люльку качает,
   Крылышком тихо
   Сон навевает.
 
 
Когда же ты, младенец, возъюнеешь,
   Окрепнешь телом и душой
И вступишь в мир и мыслию созреешь,
   Блеснешь взмужавшей красотой, —
Тогда к тебе сойдет другой хранитель,
   Твой соименный в небесах!
Сей сын земли был вечный небожитель!
   Он сводит небо в чудных снах!
С любовью на тебя свой ясный взор он склонит,
И на тебя дохнет, и в душу огнь заронит!
И очи с трепетом увидят, как в венец
Вкруг выи синий пламень вьется,
И вспомнишь ты земной его конец,
И грудь твоя невольно содрогнется!
Но он, даруя цель земному бытию,
По верному пути стопы твои направит,
Благословит на жизнь, и нет – не смерть свою,
Но только жизнь в завет тебе оставит.
 

2 июля 1832

Петровский завод

Мой непробудный сон

 
Еще твой образ светлоокой
Стоит и дышит предо мной;
Как в душу он запал глубоко!
Тревожит он ее покой.
 
 
Я помню грустную разлуку:
Ты мне на мой далекий путь,
Как старый друг, пожала руку
И мне сказала: «Не забудь!»
 
 
Тебя я встретил на мгновенье,
Навек расстался я с тобой!
И все – как сон! Ужель виденье —
Мечта души моей больной?
 
 
Но если только сновиденье
Играет бедною душой,
Кто даст мне сон без пробужденья?
Нет, лучше смерть и образ твой!
 

Между 1827 и 1833(?)

«Тебя уж нет, но я тобою…»

 
Тебя уж нет, но я тобою
       Еще дышу;
Туда, в лазурь, я за тобою
       Спешу, спешу!
Когда же ласточкой взовьюсь я
       В тот лучший мир,
Растаю и с тобой сольюсь я
       В один эфир,
Чтоб с неба пасть росой жемчужной,
       Алмазом слез
На бедный мир, где крест я дружно
       С тобою нес.
Но на земле, блеснув слезами,
       Взовьюсь я вновь
Туда, где вечными зарями
       Блестит любовь.
 

Между 1828 и 1835(?)

«Из детских всех воспоминаний…»

 
Из детских всех воспоминаний
Одно во мне свежее всех,
Я в нем ищу в часы страданий
Душе младенческих утех.
 
 
Я помню липу, нераздельно
Я с нею жил; и листьев шум
Мне веял песней колыбельной,
Всей негой первых детских дум.
 
 
Как ветви сладостно шептали!
Как отвечал им лепет мой!
Мы будто вместе песнь слагали
С любовью, с радостью одной.
 
 
Давно я с липой разлучился;
Она, как прежде, зелена,
А я? Как стар! Как изменился!
Не молодит меня весна!
 
 
Увижу ль липу я родную?
Там мог бы сердце я согреть
И песнь младенчески простую
С тобой, мой добрый друг, запеть.
 
 
Ты стар, но листья молодеют,
А люди, люди! Что мне в них?
Чем старей – больше всё черствеют
И чувств стыдятся молодых!
 

Между 1832 и 1835(?)

«Как недвижи́мы волны гор…»

 
Как недвижи́мы волны гор,
Обнявших тесно мой обзор
Непроницаемою гранью!
За ними – полный жизни мир,
А здесь – я одинок и сир,
Отдал всю жизнь воспоминанью.
 
 
Всю жизнь, остаток прежних сил,
Теперь в одно я чувство слил,
В любовь к тебе, отец мой нежный,
Чье сердце так еще тепло,
Хотя печальное чело
Давно покрылось тучей снежной.
 
 
Проснется ль тайный свод небес,
Заговорит ли дальний лес
Иль золотой зашепчет колос —
В луне, в туманной выси гор,
Везде мне видится твой взор,
Везде мне слышится твой голос.
 
 
Когда ж об отчий твой порог
Пыль чуждую с иссохших ног
Стрясет твой первенец-изгнанник,
Войдет, растает весь в любовь,
И небо в душу примет вновь,
И на земле не будет странник?
 
 
Нет, не входить мне в отчий дом
И не молиться мне с отцом
Перед домашнею иконой;
Не утешать его седин,
Не быть мне от забот, кручин
Его младенцев обороной!
 
 
Меня чужбины вихрь умчал
И бросил на девятый вал
Мой челн, скользивший без кормила;
Очнулся я в степи глухой,
Где мне не кровною рукой,
Но вьюгой вырыта могила.
 
 
С тех пор, займется ли заря,
Молю я солнышко-царя
И нашу светлую царицу:
Меня, о солнце, воскреси,
И дай мне на святой Руси
Увидеть хоть одну денницу!
 
 
Взнеси опять мой бедный челн,
Игралище безумных волн,
На океан твоей державы,
С небес мне кроткий луч пролей
И грешной юности моей
Не помяни ты в царстве славы!
 

14 апреля 1836

Елань

«Ты знаешь их, кого я так любил…»

 
Ты знаешь их, кого я так любил²¹,
С кем черную годину я делил…
Ты знаешь их!.. Как я, ты жал им руку
И передал мне дружный разговор,
Душе моей знакомый с давних пор.
И я опять внимал родному звуку,
Казалось, был на родине моей,
Опять в кругу соузников-друзей.
 
 
Так путники идут на богомолье
Сквозь огненно-песчаный океан,
И пальмы тень, студеных вод приволье
Манят их вдаль… Лишь сладостный обман
Чарует их; но их бодреют силы,
И далее проходит караван,
Забыв про зной пылающей могилы.
 

1836

«Как сладок первый день среди полей…»

 
Как сладок первый день среди полей отчизны,
На берегах излучистой Усьмы!
Опять блеснул нам луч давно минувшей жизни
И вывел нас из долгой скорбной тьмы…
Мы ожили! Наш взор тонул в зеленом море
Родных полей, и рощей, и холмов.
Там горы тянутся, тут в живописном споре
С лазурью струй сень пышная лесов.
Усьма то скроется в лесу, то вновь проглянет,
Одета, как невеста, в блеск небес,
В объятья кинется, а там опять обманет
Склоненный к ней, в нее влюбленный лес.
Тут, как дитя, шалит: то с мельницей играет
И резвится, как белка с колесом,
То остров срядит и, его объемля, засыпает,
Как мысль любви, застигнутая сном;
И сладкий сон ее сияет небесами,
Всей прелестью осенних ясных дней,
Пока она опять разгульными струями
Не побежит вдоль рощей и полей.
И может ли что быть милее и привольней
Обзора мирного приятных этих мест,
Где издали блестит на белой колокольне,
Манит, как жизни цель, отрадный Спасов крест?
 

Сентябрь 1837

«Куда несетесь вы, крылатые станицы…»

 
Куда несетесь вы, крылатые станицы?
В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,
Где реют радостно могучие орлицы
И тонут в синеве пылающих небес?
И мы – на юг! Туда, где яхонт неба рдеет
И где гнездо из роз себе природа вьет,
И нас, и нас далекий путь влечет…
   Но солнце там души не отогреет
   И свежий мирт²² чела не обовьет.
 
 
Пора отдать себя и смерти и забвенью!
Не тем ли, после бурь, нам будет смерть красна,
Что нас не севера угрюмая сосна,
А южный кипарис своей покроет тенью?
И что не мерзлый ров, не снеговой увал
Нас мирно подарят последним новосельем,
Но кровью жаркою обрызганный чакал²³
Гостей бездомных прах разбросит по ущельям.
 

1837

«Я разлучился в колыбели…»

 
Я разлучился в колыбели
С отцом и матерью моей,
И люди грустно песнь запели
О бесприютности моей.
 
 
Но жалость их – огонь бесплодный,
Жжет укоризненной слезой;
Лишь дева, ангел земнородный,
Простерла крылья надо мной.
 
 
Мне, сирому, ты заменила
Отца и мать, вдали от них,
И вполовину облегчила
Печаль родителей моих.
 
 
С отцом и матерью родною
Теперь увиделся я вновь,
Чтоб ввек меж ними и тобою
Делить сыновнюю любовь.
 

22 июня 1838

Пятигорск

П. А. Катенин

Ночь
Из Гесснера²⁴

 
Ночь тихая! меня приятно ты застала
На камне мшистом сем, где сладко я уснул.
Румяная заря все небо устилала,
И солнца из-за гор последний луч блеснул.
 
 
Зарделись облака вечерние, златые,
Весь запад воспылал сияющим огнем;
Вдали же темный лес и рощицы густые
Казались розовым обложены венцом.
 
 
Вечерняя звезда долину осветила,
По гнездам парами пернатые легли,
Тень длинная с горы высокой нисходила,
И медленно глаза сомкнулися мои.
 
 
Ты ль, звучный соловей, ты ль песнию игривой
Сон усладительный согнал с моих очей
Иль быстрый в роще бег дриады боязливой
От фавна резвого, гонящегось за ней?
 
 
Приятство новое душа моя вкушает,
И новую красу мой взор прельщенный зрит:
Природа вкруг меня вся тихо засыпает,
Лишь роща ветвями зеленая шумит.
 
 
Здесь месяц на луга блеск рассыпает чистый,
Густые сучья там дробят его лучи,
Тут переливом их горит ручей сребристый,
А там светло как днем сияет холм в ночи.
 
 
Куренья сладкие вечернею порою
Возносятся с цветов, сокрытых меж травы.
Мой тщетно ищет взор под тенью вас густою,
Но запах нежный ваш укажет мне, где вы.
 
 
Вдали видна гора, обросшая кустами;
Там ивы древние сплелися над водой,
Распространяя тень кудрявыми верхами,
Клонящимись к земле под листьев тяготой.
 
 
Оттоле быстрый ток в равнину истекает;
Я слышу шум его: он катится, журчит,
О камни мшистые струй влагу разбивает
И пену белую с собою в дол крутит.
 
 
Вот облако нашло: завесою прозрачной
Задернут бледный зрак задумчивой луны.
Постой, блестящая! – рассей тень ночи мрачной
И освети мой путь с лазурной вышины.
 
 
Пойду на злачный холм, где виноградны лозы
И хмель виющийся сгибают темный свод,
Соплетшись, где растут с малиной дики розы
И льется с говором поток хрустальных вод.
 
 
С друзьями часто там, увенчанный цветами,
За чашей круговой я Вакха величал,
И глас мой, съединив любезных с голосами,
Песнь радостную в честь бессмертному певал.
 
 
Всесильный бог вина сам холм сей посещает;
Чаш звонких сребряных здесь часто слышен стук,
И путник ужасом священным замирает,
Внимая громкий смех и плеск веселых рук.
 
 
Беседка тихая! под тень твою густую
Прими меня и сном прохладным успокой:
Пусть деву хоть во сне увижу дорогую
И счастлив буду сей прелестною мечтой.
 

1809, конец 1820-х

Смерть Приама
Подражание Вергилию

 
Уже стесненные ахейскими полками,
Чертога царского толпяся пред вратами,
Трояне, гнанные жестокостью богов,
С трудом спасалися от яростных врагов,
И бедственный Приам, прозрев свою кончину,
Готовился как царь на лютую судьбину:
Он, ветхий шлем прияв, и щит, и ржавый меч,
Явился воружен, чтоб мертв во брани лечь.
Тогда Гекуба, зря на смерть его идуща,
«Куда стремишься ты? – рекла, слез ток лиюща, —
Надежды боле нет, и Гектор ныне сам
Из ночи гробовой предстал бы тщетно нам;
Приближься к олтарю, он будет нам защитой».
Рекла, и Трои царь, сединами покрытый,
Призывным тем словам супруги вняв своей,
Сложил тяжелый шлем и стал среди детей.
«О боги! – рек Приам, несчастный, со слезами, —
Довольно ли гоним на старости я вами?
Но для себя от вас я милости не жду:
Спасите чад моих – и с миром в гроб сойду».
Вдруг младший сын его, от Пирра пораженный,
Полит, при сих словах бежит окровавленный
И, сил лишась, падет к подножью олтаря.
Гекуба, пред собой сей труп кровавый зря,
В объятья дочерей без чувствий упадает,
И с ними весь чертог отчаянно рыдает,
Один Приам без слез, но, к Пирру обратясь:
«Неистовый, – он рек, – богов не убоясь,
Ты сына кровию покрыл мою седи́ну.
Да боги отомстят Политову кончину!
Ты не Ахиллов сын: он жалобам внимал,
Он тело Гектора мне, скорбному, отдал;
Но ты, о лютый зверь, ты кровию несытый,
Убийство чтил одно за подвиг знаменитый.
О, сколь, узрев тебя, стыдился бы Ахилл!»
Скончал и копие во Пирра устремил;
Но старческой удар направлен был рукою,
Ослабло острие пред медною бронею,
Блестящий лишь доспех, сотрясшись, зазвенел.
Тогда у Пирра гнев жестокий воскипел:
«Иди, – он отвечал, – во мрачную могилу
И там поведай ты великому Ахиллу,
Что сына гнусного сей породил герой;
Но прежде смерть прими…» и зверскою рукой
Взяв старцевы власы, другою меч взнесенный,
Сразил и из груди извлек окровавленный.
Приам же с твердостью, достойною царя,
Длань бледную с трудом подъяв до олтаря
И тщась его обнять слабеющей рукою,
Со вздохом пал, воззрев на рдеющую Трою.
 

1810

Грусть на корабле

 
Ветр нам противен, и якорь тяжелый
Ко́ дну морскому корабль приковал.
Грустно мне, грустно, тоскую день целый;
Знать, невеселый денек мне настал.
 
 
Скоро минуло отрадное время;
Смерть все пресе́кла, наш не́званый гость;
Пала на сердце кручина, как бремя:
Может ли буре противиться трость?
 
 
С жизненной бурей борюсь я три года,
Три года милых не видел в глаза.
Рано с утра поднялась непогода:
Смолкни хоть к полдню, лихая гроза!
 
 
Что ж! может, сча́стливей буду, чем прежде,
С матерью свидясь, обнявши друзей.
Полно же, сердце, вернися к надежде;
Чур, ретиво́е, себя не убей.
 

1814

Певец
Из Гёте

 
В стольном Киеве великом
Князь Владимир пировал;
Окружен блестящим ликом,
В светлой гридне заседал.
Всех бояр своих премудрых,
Всех красавиц лепокудрых,
Сильных всех богатырей
Звал он к трапезе своей.
 
 
За дубовый стол саха́рных
Сорок яств принесены;
Меду сладкого янтарных
Сорок чаш опразднены —
Всех живит веселье ново;
Изронил златое слово
Князь к гостям: «Пошлем гонца, —
Грустен пир, где нет певца».
 
 
Молвил князь; гонец поспешный
Скоро в путь, скорей – назад,
И, певец на пир утешный,
Вдохновенный с ним Услад.
Вещий перст живые струны
Всколебал; гремят перуны:
Зверем рыщет он в леса,
Вьется птицей в небеса.
 
 
Бодры юноши внимали,
Быстрый взор в певца вперя;
Девы красные вздыхали,
Робким оком долу зря.
Князь, чудясь искусству дивну,
Повелел златую гривну
С цепью бисерной принесть —
Песней сладких в мзду и честь.
 
 
«Не дари меня ты златом,
Цепью редкой не дари.
Пусть в наряде сем богатом
В брань текут богатыри;
Им бояр укрась почтенных,
Власти бременем стягченных:
Воин – меч, а судия —
Щит державы твоея.
 
 
Я пою, как птица в поле,
Оживленная весной;
Я пою: чего мне боле?
Песнь от сердца – дар драгой.
Если ж хочешь, князь, награду
По желанью дать Усладу, —
Пусть почтит меня княжна
Кубком светлого вина».
 
 
Налит кубок: «Будьте здравы,
Гости честные, всегда;
Обо мне во дни забавы
Вспомяните иногда.
Дом ваш полон всем, и сами
Вы любимы небесами:
Благодарны ж будьте им,
Сколько гость ваш вам самим».
 

1814