Kitobni o'qish: «Зеленая любовь 2»

Зеленая любовь 2
Плейлист

1 «Блюз прошлого лета» – Браво

2 «Кентавры» – ВИА Добры Молодцы

3 «Королева красоты» – Муслим Магомаев

4 «Зеленый свет» – Валерий Леонтьев

5 «Песня Яшки цыгана» – Из кинофильма «Неуловимые мстители»

6 «Король-победитель» – Вадим Мулерман

7 «Брат» – Андрей Державин

8 «Трава у дома» – Земляне

9 «Али-Баба» – ВИА Самоцветы

10 «Распутин» – Хор Турецкого

Блюз лета

Кирилл

— Ты написал все, что мог.

Кирилл вдруг остановился и подбросил теннисный мяч так высоко, что едва не сбил люстру. Как бы сказал Артем: «писатель-чесатель дом разносит, атас». Не сбил и слава богу. Кирилл вернулся на стул и устало откинулся на спинку. С ноутбука на него смотрела та самая рукопись. Мигала ему курсором, звала. Взгляд скользнул к потрепанному блокноту, лежавшему рядом. Здравствуй, друг, давно не виделись…

Да, все остальное могло предать, могло развалиться и посыпаться, но этот бумажный компас запомнит. Обложка выглядит так, будто не одну битву прошла. Исчирканные поля и куча стрелок, немного дальше будет смешная карикатура на Артема, который опять орет, что ленивые друзья никогда не помогут полить огурцы. Где-то рядом с картинкой громоздятся размашистые описания, выведенные из страха забыть — многие даже решительно перечеркнуты, такие правки бумага едва выдержала. И каждый штрих, каждый элемент — это маленькое окно в лето. Распахиваешь и смотришь во все глаза.

Помогает вспомнить, как Артем стоял по колено в реке. Два метра роста и ор, что собаку нельзя ушами в воду, иначе он оторвет уши Кириллу. Рядом стоит сестра Ксюша, смеется так заразительно, что невозможно удержаться и не засмеяться вслед за ней. Элла с берега внимательно следит за псом Гошей, а потом резко командует ему сесть и перестать жрать шлепки Распутина. Голос командный, но улыбка такая, что сердце от нежности рвется. Такая прекрасная, что описания кончаются.

Каждое лето — невосполнимое чудо, которое никогда не случается дважды.

Кирилл хорошо знал, с каких страниц блокнот вдруг начинал говорить другим голосом. Голосом боли Артема, переживающего край собственной жизни. В последний день отпуска они втроем сидели на летней кухне до самого рассвета. Обычные посиделки превратились во что-то более душевное, что даже словами сложно было передать.

Артем молча курил, Ксюша постоянно таскала травяной чай чашку за чашкой, а Картошка миролюбиво дремала у нее на коленях. За распахнутыми окнами начинало светлеть небо. Артем выглядел до непривычного тихим. Обычно он таким никогда не был — Распутина хватало на всех. Всегда старался быть громким и остроумным, словно намеренно делая все, чтобы отвлечь от внутреннего надрыва. Сегодня он действительно был другим. На губах застыл призрак ностальгической мелодии. Что-то до боли знакомое.

— Что ты поешь? — едва слышно поинтересовался Кирилл.

Артем утомленно улыбнулся, снова затягиваясь. Потом немного помолчал.

— «Браво», — наконец ответил он.

Кирилл слабо улыбнулся и кивнул. Кто, если не «Браво» с их «Ленинградским рок-н-роллом» и «Васей». Распутин очень трепетно любил все это добро из прошлого, разнося его по Приозерному ожившим магнитофоном. Только вот сегодня песни звучат совершенно по-другому, нисколько не напоминают стильное подыгрывание образу. Сегодня это больше похоже на реквием — Артем всегда хранил трагедию в себе. Однажды случайно поделившись, продолжал по привычке пропевать. Слова для него до сих пор казались слишком тяжелыми.

— А Герман любил «Браво»? — спросил Кирилл.

Артем на секунду прервался и вздохнул.

— Очень, — признался он тихо. Ксюша не отреагировала вовсе, уже задремав на пару с Картошкой. — Мы с ним всегда что-то пели.

— И ты продолжаешь петь.

— Уже один. — Артем грустно улыбнулся.

— А почему именно эти песни? — Кирилл подпер рукой голову, задумчиво глядя в лицо друга.

— Если забыть их… — Артем снова затянулся и затушил сигарету в пепельнице. — Тогда точно ничего не останется.

Бесконечно хотелось поддержать и крепко сжать этого дерганого человека, но Артем даже физически бы не позволил. Значит, нужно говорить с ним на его языке.

— Давай вместе? — осторожно спросил Кирилл.

— Что?

— Споем. — Кирилл улыбнулся. — Что-нибудь из нового, что Герман никогда не слышал. Может, блюз прошлого лета?

— Я ее даже не переслушивал с того самого времени. — Распутин заметно напрягся. — Слишком она напоминает…

— И хорошо, что напоминает. Значит, Герману бы точно понравилась. — Кирилл улыбнулся и повернулся к окну. — Буду фальшивить но очень постараюсь. Давай?

Сначала Кириллу показалось, что Артем откажется, но тот просто отвернулся и запел. Оставалось только подхватить знакомый мотив, вплетая свой нестройный тон в их тихий дуэт. Голос Артема заметно дрогнул, но слезы в серых глазах так и не появились. Они словно пели для кого-то невидимого, даже не глядя друг на друга. Ксюша рядом тихо вздрогнула во сне — голова чуть дернулась, но глаз она не открыла. Пушистое чудо, чихуахуа Картофель, на коленях девушки перевернулась на другой бок.

До звезд километры,

До солнца шаги.

Кто это лето

Сделал таким?

В нем твои ветры,

Твои маяки,

Звезд километры,

И солнца шаги.

Они замолкли, и Артем снова повернулся к окну. Кирилл продолжал стискивать в руке блокнот, наблюдая и вытягивая каждую деталь. То, как Распутин нежно взглянул на Ксюшу и Картошку, которые немного не дотерпели до рассвета и заснули. Как в затихшем воздухе все еще звучал блюз прошлого лета, и как перелив розового солнца замер на уставшем лице друга. Все эти песни были о Германе, в каждом переливе он еще жил, каждая нота распахивала реальность, в которую Артем мечтал вернуться. Было там кое-что еще — надежда на следующий день, где есть место для новых друзей. Было лето, приносившее с собой забытое желание жить. И все это теперь лежало, запертое в картонном корешке писательского блокнота. Открывай и смотри. Слушай. Вспоминай. Записывай заново.

Только вот сомнения насчет писательства почему-то никуда не делись, каждый новый лист продолжал приносить сомнения. Слова теперь кажутся мелкими и бессмысленными, будто не могут передать дыхание лета, все еще жившее в легких. Есть ли в этом смысл? Другие прочтут и не смогут понять, какими прекрасными были те дни.

Вот тебе и писатель... Просто оставить свой блокнот в покое и все. Но курсор так и мигал, подталкивая действовать. Пусть будет плохо, пусть никчемно. И Кирилл продолжал писать, пытаясь облечь лето в слова. В этом даже было какое-то странное удовольствие, будто альбом листаешь и не только видишь, но и чувствуешь. Сложно даже сказать, ради чего он пишет. Может, ради будущих читателей. Может, для самого себя, чтобы не дать воспоминаниям ускользнуть, ведь всегда можно запереть рукопись в столе навсегда.

Кирилл бросил взгляд в нижний угол экрана, где всплыло новое сообщение. Артем. От унылого настроение не осталось и следа.

«Привет, прозаик! Либо мы вчера с тобой слишком громко пели в караоке, либо я заболел».

Кирилл улыбнулся и ответил ему что-то про то, что последняя песня Лепса была явно лишней. Лучше бы пели Высоцкого, под конец вечера Артем уже хрипел, как бард. Свернув вкладку с мессенджером, снова сосредоточился на вычитке. И чего ему опять не хватает? Артема не хватает, главреда и доставалы всего живого на планете. Кирилл достал телефон и набрал Распутина.

— Да, Кирюша, свет очей моих? — Артем звучал на два тона ниже привычного.

— Господи. — Кирилл скривился. Так и видел перед собой усталое лицо друга, который все равно силился шутить. — Голос у тебя… жесть.

— Знаю, соловей отдыхает. — Распутин выдохнул, словно готовясь богу душу отдать. — На работу надо ехать.

— В таком состоянии?!

— А в каком? У нас с расписанием беда, еду нагрузку пересчитывать.

— Ты прямо как пожарный. Думаешь, что без тебя там все умрут?

— Не просто думаю. — На другом конце трубки жизнеутверждающе чихнули. — Я это знаю. Тем более, народу в университете почти нет, только Никонова с моей кафедры. Быстро пересчитаем, отнесем таблицу, и я пойду лечиться, не переживай даже.

— И чем лечиться? — фыркнул Кирилл. — Опять будешь ибупрофен есть пачками?

Пауза перед ответом была подозрительно долгой.

— Обезболивающие придумал сам Господь, — наконец донеслось из трубки. — Они лечат все — от температуры до невралгии. И меня вылечат.

— Они симптомы убирают, а не лечат, — раздраженно напомнил Кирилл.

Артем снова кашлянул.

— Ладно, уговорил. Наведаюсь сегодня к своему терапевту, возьму больничный. Заодно узнаю, что за вирус меня так размазал. Вдруг сейчас весь город свалится.

Кирилл нахмурился.

— Я за тобой заеду, когда из клиники выйдешь.

— Прекрати. — Артем, казалось, широко улыбнулся, несмотря на сиплый голос. — У меня есть свои две ноги. Довольно длинные и работают пока исправно.

— Если до университета от клиники рукой подать, то оттуда я тебя точно заберу, — заявил Кирилл. Он знал, что спорить с Артемом бесполезно. Но стоит хотя бы попробовать настоять.

— Тоже хочешь вирусяку? — усмехнулся Артем. — Я тебе организую.

— Неважно. Когда надо забрать, пиши, — сказал Кирилл. — Добираться на одной силе духа не позволю. Хватит.

— Ультиматум что ли?

— Ага.

Тяжелый вздох на том конце провода.

— Ладно, брат, уговорил. Созвонимся.

Кирилл потянулся за ключами от машины. Покрутив их в руках, крепко задумался. Артем вообще редко давал понять, что нуждается в помощи. Мог неделями держаться на автопилоте, игнорируя себя до тех пор, пока тело не сдавалось. А потом все списывалось на «ой, я немного приболел». Его тело нашло какой-то свой способ артикулировать то, для чего Артем не находил слов. Забота о себе и Распутин всегда ходили где-то далеко друг от друга: бессонные ночи с магнитофоном, синяки под глазами. Никогда не было и вот опять: болезнь, которая странным образом совпала с началом учебного года. Лечащий врач называла это психосоматикой, но Кирилл считал, что это слишком сухо для того, что в самом деле происходило с лучшим другом. Болела душа. Болела невозможность выговориться. И, черт возьми, Кирилл просто не мог отделаться от мысли, что это не совпадение — осень и эта загадочная простуда. В Приозерном ведь все было хорошо.

Вот и как до этого лба донести, что необходимо заботиться о себе? Никак, Артем такое отторгнет. Тогда, может, получится попросить помочь с текстом… Хотя, это тоже отпадает. Распутин каждый раз заводил одно и то же: «отвали, Строганов, я не главред». Если творчество касалось чего-то кроме советской музыки, Артем уходил и орал, что не будет ни за что. А ведь Кирилл замечал, что завидует, когда Артем шутил на ходу, как спокойно резал текст без всякой жалости и церемоний. «Живее, четче, Строганов!». Вот было бы здорово, если бы Артем согласился на вычитку! Убрал весь этот лишний ворох слов, добавил шуток. Осталось только уговорить.

Кирилл стиснул ключи в ладони и поднялся со стула. Теперь надо пилить к Артему. Его одного бросать никак нельзя.

Догорающий август

Артем

За окном догорал август, а в груди догорали последние нервные клетки. Артем сидел в тесной учительской их корпуса, уткнувшись в экран ноутбука. Таблица с распределением нагрузки расплывалась перед глазами. Цифры путались, словно кто-то нарочно размазывал их рукой.

Распахнутое окно щедро впускало по-летнему горячее солнце, вот только свежего воздуха все равно не поступало. Как нечем было дышать, так и сейчас хоть задохнись.

Артем раздраженно потер уставшие веки. Внутри пружиной вытягивалась в полную силу какая-то болезнь, бесконечно гудела голова. Он машинально потянулся за телефоном – проверить время. Разблокировав экран, на мгновение замер.

Та самая фотография.

Застывшие на снимке он, Кирилл и Ксюша. Возникли, как неуместное воспоминание, которое только добавило ощущение жара. Стоят на фоне дачного домика в Приозерном на утренней, еще залитой росой лужайке. В тот момент, когда все казалось гораздо проще. Июль, отпуск, звонкий смех Ксюши, Картошка – маленькая собачка Артема на руках у девушки. Веселый белый комок, прижатый к груди, как самое близкое сердцу существо.

Ксюша с фотографии смотрела прямо на Артема. Сидящего тут, в жаре и раздумьях. Чуть приподняв голову, чтобы подмигнуть в камеру.

Сердце пропустило удар. И тут же послышался ледяной голос здравого смысла. Артем поспешно отвел взгляд от экрана, заставляя себя удержаться в моменте. Сосредоточься, Распутин, таблица сама себя не высчитает. Это был просто глупый поцелуй. Невинный, ничего не значащий. Молодые девушки всегда тянутся к тем, кто старше. Доверяют, ищут опоры.

Угомонись и считай, препод.

Прокашляв осипшее горло, Артем без энтузиазма пролистал таблицу вверх и вниз. Потом выругался так, что университетские стены бы его осудили. Но слава богу, в коридоре никого не было. Никого, кроме молодой преподавательницы с его кафедры, которая сейчас расхаживала туда-сюда, громко ругаясь с управляющей компанией по телефону.

– Воды нет!

Елизавета Витальевна внезапно возникла в дверном проходе. Ее голос пробежал куда-то вглубь черепа неожиданным перепадом громкости. Никонова замерла, все еще требовательно глядя в телефон. Волосы собраны кое-как, подвязанная корявой шпилькой прядь выбилась и пересекла лоб.

– Дела. – Распутин сосредоточенно хмурился, проверяя, чтобы эксель нигде не выдал финт ушами.

– Ну, не вымою я гнездо на голове! – продолжала громко восклицать Никонова. – Артем Григорьевич, я в туалет сходить не могу!

– Сочувствую.

Последняя ее фраза прокатилась по коридору звонким эхом. Из лаборатории по соседству выплыл пожилой профессор. Увидев Елизавету, нервно кашлянул, почтительно закрыл дверь и двинулся прочь. Спина его скрылась за поворотом, оставляя за собой лишь пересуды. Никонова смущенно прикрыла лицо рукой, понимая, что крикнула громче нужного. Артем тихо посмеялся.

– Ужас. – Елизавета Витальевна посмотрела на удаляющуюся спину ученого. Потом перевела взгляд на Артема. – Так, нужно взять себя в руки. Что у нас с нагрузкой?

– У нас! – громко передразнил Распутин и вскинул взгляд. – У нас! Садись и считай, почему я один страдаю?! Елки-палки, Лиза, ни украсть, ни покараулить…

Она цокнула, взяла стул и демонстративно придвинулась ближе. Посмотрев на таблицу, нахмурилась. Распутин тут же осознал, что помощи от нее будет примерно столько же, сколько от открытого окна, которое должно было освежать воздух.

– Вам не жарко? – спросила Никонова, кивая на плотные брюки и рубашку, застегнутую на все пуговицы.

– Мне было бы жарко в любом случае. – Артем хрипло прокашлялся. Голова гудела все сильнее, а растущая лихорадка плавно забиралась в мысли. – Знаешь что, я передумал, отсядь. Кажется, у меня температура.

– Артем Григорьевич, вы же не разболеетесь прямо перед началом учебного года?

– Именно это я и планирую сделать. – Он вздохнул и размял шею. – Высчитаю вам нагрузку, отдам в деканат и пойду отлеживаться всю первую неделю занятий.

– Тогда я не буду отсаживаться, кашляйте бодрее. Я теперь тоже намерена пропустить первое косое расписание, которое выкатится с тысячей наложений.

– Студентов главное соберите, чтобы дети не пугались. – Распутин нажал на кнопку «Сохранить» и закрыл файл, устало потирая глаза. – Кураторов предупредите, чтобы были помягче.

– Студенты не сахарные, вы слишком уж с ними возитесь.

– Студенты – оплот университета, – серьезно заявил он. – Без них мы просто дурачки с бумажками, которые ходят туда-сюда. И наука будет никому не нужна, если ее некому будет передавать.

Он закрыл ноутбук и поднялся. Дело за малым – отнести файл в деканат, распечатать и спокойно дойти до аптеки. Кажется, температура уже к сорока градусам подбирается.

Или это просто так сильно жжется догорающий август.

– Вы главное нигде при профессорах наших не скажите, что студенты – центр университета, – усмехнулась Никонова ему в спину.

– Да мне, собственно, все равно. Я же не ученый. Просто поставлен тут нести доброе и светлое в юные умы. – Он остановился, тяжело вздохнув. – И стараюсь не отбить желание получать образование. Хотя бы в первые недели две.

– Логично.

– Распоряжение мое повторите еще раз.

– Собрать контакты студентов и держать руку на пульсе. Детей не пугать.

– Ценнейший сотрудник. – Распутин улыбнулся и вышел в коридор.

Отпуск должен был закончиться только через два дня. Только вот ощущение надвигающегося апокалипсиса с кривым расписанием и растерянными первокурсниками никак не давали спокойно лениться на диване в обнимку с Картошкой.

Как он и ожидал, многие группы студентов объединили, а нагрузка, которую он скрупулезно рассчитывал еще в мае, грозила превратить расписание в настоящий хаос. Не все преподаватели понимали, что в крупном университете образовательный процесс далеко не так организован, как хотелось бы. Тем временем деканат уходил в отпуск по очереди. А ответственные за мелкие, но важные аспекты работы иногда по часу игнорировали звонки.

Если вам нужен рецепт армагеддона – добро пожаловать в родной университет.

Но до преподавательского негодования ему не было никакого дела. Перед глазами то и дело вставала одна и та же картина: родители, которые привозят своих повзрослевших детей. Хаос переезда, взволнованная мама, которая так тепло обнимает на перроне и берет обещание, что ребенок всегда будет хорошо питаться, ходить на пары и делать домашнюю работу. И ребенок, который считает себя невероятно взрослым, пытается показать, что он и так все знает.

Ничего не могло быть трогательнее, чем новый пенал и чистая тетрадь, осторожно положенные на край парты. Словно символ начала пути, напоминающий о первых днях на первом курсе – о том волнении, которое непременно сопутствовало вступлению в новую жизнь. Аккуратно закупленные канцелярские принадлежности, надежды и ожидание, запах свежих страниц. Все это было как первая глава книги, которую первокурсник только начинает читать. И еще не подозревает, как сильно она изменит его самого.

Каждый студент – живой человек. Кто-то более трудолюбив, кто-то менее. Но они все люди, и всех Артем любил одинаково. Именно любил. Иногда раздражался, саркастично замечал, что срок сдачи можно было пропустить и на месяцок попозже. В шутку прятался от должников в туалете и громко оттуда заявлял, что третья пересдача – перебор. И все равно очень любил.

– Здра-а-асьте, Артем Григорьич!

Распутин едва не подавился воздухом. Резко обернувшись, увидел на лестничном пролете наверху два знакомых силуэта. Рыжие вихры развеселого третьекурсника Игнатьева, который даже минуту не мог посидеть спокойно. А рядом стоял его лучший друг Термитников – худощавый, с вечно задумчивым выражением лица. Однако его присутствие рядом с неугомонным Игнатьевым уже стало привычным для всех преподавателей.

– Игнатьев, у меня когда-нибудь сердце остановится от твоих воплей! – Артем усмехнулся, несмотря на показную строгость. – О, и Термитников тоже здесь. Куда игла – туда и нитка.

– Здравствуйте! – поздоровался Термитников, слегка помахав рукой.

– Как лето провели?! – слишком громко поинтересовался Игнатьев, перегнувшись через перила. Его голос звонко разнесся по коридору.

Внезапно позади распахнулась дверь, и чей-то раздраженный голос призвал к тишине. И кабинет тут же с грохотом захлопнулся.

– Доорались? – Распутин тихо рассмеялся. – Лето провел нормально, спасибо. А вы как?

– А мы уже караулим всех, долги сдавать! – с наигранно грустным вздохом произнес он. – А куда вы идете, Артем Григорьич?

– А вам все знать надо?

– Конечно! – воскликнул Игнатьев, но тут же обернулся, словно услышав что-то, и быстро подхватил спортивную сумку, валявшуюся у ног. – Ой, Артем Григорьич, мы побежали! Профессор пришел… До свидания!

– Давайте, – усмехнулся Распутин, наблюдая, как оба студента скрываются за поворотом коридора. – И не орите там!

Пока принтер в деканате лениво давился новой таблицей, Распутин прислонился к шкафу, не в силах нормально держаться на ногах. Он старался стоять как можно дальше от тех, с кем мог поделиться своими бациллами. Хотя, узнай они, что могут уйти на больничный и отделаться температурой, а не первой заполошной неделей, отреагировали бы как Никонова – подвинулись бы ближе и требовали покашлять.

– Почему меня турникет на первом этаже не пускал? – хрипло спросил Артем.

– Потому что у вас пропуск истек, – откликнулась сотрудница, что-то энергично печатая на клавиатуре. – Надо в бюро пропусков.

– Прямо сейчас?

– Конечно. Было же распоряжение летом.

Он запрокинул голову и шумно выдохнул. О, эти летние распоряжения. И неймется же людям.

– Там сейчас очереди по километру, – пробурчал он.

– Преподавателей пропускают без очереди. – Девушка даже не смотрела в его сторону, полностью сосредоточенная на документе. – Кроме того, сегодня у них там что-то сломалось. Дети почти все разошлись.

– И как им теперь пропуск делать?

– Раньше нужно было думать.

Как будто у всех родителей есть возможность привезти свое чадо за неделю до учебы.

Во всем виноваты студенты, кто бы сомневался.

– Схожу постучусь к ним. – Распутин размял шею. – Вдруг починились.

Ксюша

– Быть того не может! – Катя громко застонала и присела на мраморную ступень. – Закрыто!

Ксюша нахмурилась, оглядывая дверь бюро пропусков. Конечно, именно в тот день, когда они нашли время, там все сломалось. Точнее, судя по объявлению, уже должно было наладиться. Только мало ли что на стене написано…

– И что делать? – протянула Катя, подпирая подбородок руками. – Будем ждать?

– Чтобы к нам кто-то вышел? – Ксюша фыркнула.

– А есть идеи получше?

Катя перевелась в конце прошлого года. И, как это часто бывает, за ее переходом выстроилась целая вереница бюрократических проблем. Пропуск ей решительно не продляли. И не хотели заносить в университетские базы.

И теперь Ксюша ходила за подругой как преданный пес. А несчастная подруга пыталась заверить все перезачеты в деканате, получить все пропуски и наконец-то добыть исправленные зачетку и студенческий.

– Попробую постучаться. – Катя поднялась и подкралась к двери. Осторожно побарабанив костяшками по деревянной поверхности, заглянула внутрь. Молодой сотрудник что-то гаркнул, и подруга тут же закрыла дверь, краснея до кончиков ушей.

– Кошмар, – обиженно проговорила она. – Даже временный не дадут. Просто сказали дверь закрыть и все.

– Вежливые до безобразия.

Подруга вернулась на исходную, присаживаясь рядом с Ксюшей. Они задумчиво смотрели на объявление, бессовестно лгавшее о том, что процесс должен был пойти больше часа назад.

– Что за базар-вокзал? Почему сидим на ступенях?

Они одновременно вскочили на ноги.

У Ксюши в груди все сжалось, словно сердце пропустило удар. А затем застучало так громко, что, казалось, его могли услышать окружающие.

Артем. Черный костюм, вид академика, вычерченный жесткой грозной линией. Он стоял, уперев руки в бока, с выражением легкой строгости на лице. Заметив знакомое лицо, Распутин улыбнулся. И эта теплая улыбка едва не заставила Ксюшу броситься к нему на шею.

Она его почти не узнавала таким – резковатым, с напряженными чертами лица и присущей преподавателям академической строгостью. Но глаза… Их серая глубина ничем не отличалась от того теплого сияния, которым она любовалась в их летние встречи.

– Здравствуйте, – тихо поздоровалась Катя, пока эти двое стояли и смотрели друг на друга, словно видя впервые. – Извините, мы просто ждем, пока нас пустят сделать пропуск.

– Что значит пустят? – Артем наклонился с высоты своего роста и нахмурился, читая объявление на двери. – Уже час как можно.

– Нас не пускают. Сказали выйти и закрыть дверь.

– Я ему сейчас закрою дверь.

Решительным шагом двинувшись вниз, Распутин обрушил кулак на дверь и, не дожидаясь приглашения, распахнул ее. Катя присвистнула, явно впечатленная его ростом и решительностью. И Ксюша ощутила легкий укол ревности, представив, сколько еще студенток смотрят на Артема Григорьевича влюбленными глазами. Она тут же одернула себя за эту мысль, почти обругала внутренний голос.

Артем не тот, кто позволил бы себе нечто подобное. Он был скорее мудрым наставником, человеком, который уверенно и терпеливо направлял своих «котят» – так он с доброй иронией называл студентов. В его отношении всегда чувствовалась чистая забота, почти родительское стремление оберегать и поддерживать.

Но тут же внутри мелькнула другая правда: ведь она-то сама познакомилась с ним совсем в другой обстановке, вне стен университета. И от этого её особое положение казалось ещё более важным. Почти оправданным.

– Что за дела?! – требовательно спросил Распутин, громыхнув голосом на весь подвал. – Почему вам студенты пороги обивают?!

– Потому что мы не принимаем! – растерянно отозвался тот молодой сотрудник, язвительность которого вдруг испарилась.

– Ну, так снимите это свое объявление и не позорьтесь!

– Вы что-то конкретное хотели? – уточнил парень.

– Картошки взвесьте килограмма два. Пропуск мне нужен, зачем еще сюда можно прийти?

– Вам я его сделаю.

– И студентам тоже. – Артем решительно кивнул, подзывая Катю и Ксюшу. – Давайте не будем ругаться и делать вид, что они могут еще подождать. Будьте человечнее, в конце концов. Начало года, абитуры полный университет, а у вас студенты на ступеньках сидят как беспризорники.

Ксюша подтолкнула Катю, и та несмело вошла в кабинет. Дверь за ними закрылась. А потом глубоко вздохнула и прикрыла глаза, стараясь прогнать из головы те воспоминания, которые возвращались каждый раз, когда она ложилась спать. Каждый раз, когда открывала глаза.

Зеленое море тайги, веселый заразительный смех Артема, их первый робкий поцелуй на рассвете. Они оба не нашлись, чем можно его объяснить, поэтому жизнь потекла своим чередом.

Отпуск Кирилла закончился, и они вернулись домой. Артем уехал в какую-то командировку на конференцию.

И вот он, догорающий конец августа. Распутин, все такой же живой и энергичный, в таком непривычном официозе. Она тепло улыбнулась, вспомнив, как Артем кидал Кирилла в речку, как мчал на велосипеде по дачным дорогам, поднимая пыль. Как растерянно прижимал к груди свою маленькую собачку Картошку, когда Ксюша поднялась к нему на второй этаж совсем ранним утром. Его тихий прерывистый вздох, когда она решилась его поцеловать.

Из размышлений ее вырвал щелчок дверной ручки. Тихо поблагодарив, Катя выскользнула из кабинета и радостно улыбнулась.

– Сделала! – Катя понизила голос до шепота и даже слегка наклонилась, чтобы ее точно никто не услышал. – Ты его видела?

– Кого?

– Преподавателя! – Девушка загадочно улыбнулась. – За таких, Ксюша, надо замуж выходить. Даже вопросов задавать не стал. Просто выбил дверь с ноги и все решил.

– Да уж. – Ксюша тихо усмехнулась. Знала бы Катя всю правду, то точно бы поседела. Но правда была уж слишком личной, чтобы вываливать ее университетской подруге.

– Ну что, пошли? – Катя резво затолкала бумаги в маленький рюкзак и набросила его на плечи. – Перекусим где-нибудь?

Очень хотелось сказать ей, что Ксюша бы предпочла дождаться Артема. Но въедливую подругу было слишком сложно обмануть. Секундное замешательство.

– Пошли, – согласилась Ксюша.

– Отлично!

Достав телефон, Ксюша набрала сообщение Артему. Прикрыв глаза, резко выдохнула и нажала на кнопку “отправить”.

– Кому пишешь? – весело спросила подруга, щурясь от яркого солнца, заливавшего площадку перед университетом.

– Тому, кого люблю.

– О-о-о, как загадочно! – Катя весело хлопнула девушку по плечу. – Расскажешь про него?

– Обязательно. – Ксюша улыбнулась, когда тут же получила ответ.

Ксюша: Привет! Рада была тебя видеть!

Артем: Взаимно, золотая.