Kitobni o'qish: «Иная Русь»

Часть первая
Белая и Черная русь

Жива и род

Человек, который хочет узнать о своем начале, прежде всего приглядывается к земле, что его взрастила. Каждый народ имеет свою землю, и эта земля – урожайная, песчаная, лесная, ветровейная, болотная или оснеженная – обязательно передает людям свой облик. Сына пустыни не спутаешь с сыном лесов, это так же естественно, как и отличие языка леса от языка пустыни. Однако кое-кто скажет, что данному народу не обязательно жить на родной земле. И многие из них живут далеко от своих прародин. Действительно, во времена великих переселений народов сыновья неоглядных степей уходили в леса, и наоборот. За примерами далеко ходить не надо. Болгары из приазовских степей пришли на склоны Родоп – и обжили их, вспахали, научились растить виноградные лозы, ну а пасти овец, коров да коней их учить не надо было. Из-за Волги на Дунай пришли угры. А готы, ходившие почти по всей Европе? Они всегда соседили со славянами, сталкивались с ними на всех великих пограничьях славянского мира. Да, народы могут жить далеко от своей прародины, но они всегда будут о ней помнить. И никого не удивишь тем, что язык финнов близок к языку угров.

Пути народов неизведанны.

А если заглянуть еще дальше, во времена древнеевропейской общности?

Археологи и лингвисты выяснили, что самыми ранними из известных славянских племен были племена культуры подклошевых захоронений, которые в 400–100 годах до нашей эры занимали бассейн средней Вислы и соседние земли Одерского бассейна. Ближайшими соседями этих праславян были балты, которые заселяли огромную территорию от Балтийского моря до верхней Оки. Балты уже тогда делились на три диалектные группы – западную, восточную и днепровскую.

Распад древнеевропейского языкового единства, куда входили будущие кельты, италики, германцы, иллирийцы, славяне и балты, прошел через несколько этапов. И одними из первых, еще во втором тысячелетии до нашей эры, из него выделились балты. Славяне же, славянские диалекты оставались в этом единстве до середины первого тысячелетия до нашей эры. Значит, балтские диалекты пошли по своему отдельному пути на тысячу лет раньше славянских. Однако много это или мало для языка – тысяча лет?…

Безусловно, племена культуры подклошевых захоронений не возникли на пустом месте. Археолог В.В. Седов считает, что они сформировались от взаимодействия и метисации (смешения) племен восточных групп лужицкой культуры с племенами поморской культуры. Вероятно, как раз поморские племена и принесли в язык славян те особенности, которые объединяют его с балтским. Эти же особенности дали ученым возможность говорить о существовании балто-славянского языка или балто-славянской языковой общности. Но это только научная гипотеза, не больше.

Ранние славяне во второй половине первого тысячелетия до нашей эры тесно сталкивались с предками пруссо-ятвяжских племен.

В первом веке до нашей эры в Припятском Полесье и на среднем Днепре как ответвление поморской

культуры складывается эарубинецкая культура. По языку носители последней культуры были близки как к славянам, так и к западным балтам. В зависимости от обстоятельств они могли стать и балтами и славянами. Так оно и было. Потомки эарубинецкого населения, которые расселялись в поречье Десны и на Оке, пополнили балтское население этого региона и передали ему западные языковые особенности. С другой стороны, та часть зарубинецкого населения, которая осталась на среднем Днепре, приняла участие в генезисе славян.

В первой половине первого тысячелетия нашей эры славяне по-прежнему заселяли Повисленье, а со II века нашей эры они подались уже в лесостепные области междуречья Днестра и Днепра. В этот период славяне и балты соседили на огромных просторах от Вислы до Днепра.

Так свидетельствует археология.

Обратимся теперь к языковедческим источникам. Народы во времена самых сильных миграций проходят по той либо другой земле, где задерживаются, где незаметно проскальзывают, где уничтожают и жгут, а где строят, – однако на любой земле они встречаются с большими реками, большими горами, большими озерами, в конце концов – с морями. И вот уже эти названия – последняя инстанция. Народы приходили и уходили, а реки, горы и озера оставались, и были они не одну, не две, даже не три тысячи лет. Относительно человека можно сказать: текли и стояли они вечно. Так вот, их названия приходят к нам из той давности, проникнуть в которую не может слабый человеческий глаз. Человека еще не было, а горы эти стояли, реки текли, озерная гладь блестела в полнолуние, и леса заглядывались на степи, из которых сухие ветры несли запахи сладких трав.

Конечно, у разных народов те же реки могли называться по-разному, кому Днепро, кому Борисфен, то же самое с Волгой-Итилем, Дунаем-Истром, Доном-Танаисом, Вилией-Нерис и так далее. Однако касалось это чаще всего больших рек, тех, о которых могли услышать даже в Элладе или у подножия Гималаев. Да, собственно, эллинам можно простить что угодно, они имели право любую реку называть по-своему. Эллины! Но вот моя полесская Цна, река, на которой я родился, испокон веку была и есть Цной. «Левый приток Припяти, длина сто десять километров, протекает среди Пинских болот. Паводок начинается в марте и поддерживается до конца лета дождями и стоками из болот, замерзает в конце декабря, ледоход начинается в конце марта. Сплавная». Последнее слово из Большой Советской Энциклопедии можно выкинуть, потому что не только сплавлять нечего – речка уже не та. Кстати, Энциклопедия природы Белоруссии дает немного другие сведения: «Длина сто двадцать шесть километров. Начинается мелиорационным каналом за 0,5 км на В от д. Гайнинец Ляховичского р-на… Русло в верхнем и среднем течении канализированное. Берега крутые и обрывистые, в верхнем и среднем течении заболоченные и закрытые кустарником, в нижнем – песчаные, в половодье разрушаются».

Написано пристойно и скромно. А на самом деле? Видно, когда-то была рядом с деревней Гайнинец криница, из которой выбивалась река, а теперь «начинается мелиорационным каналом». «В верхнем и среднем течении канализированная» – это значит, что среди Пинских болот бежит уже не река, а обычная грязная канава, в которой ни омута, ни бухточки, ни песчаного плеса. Когда-то на одном из них – нагретом солнцем, чистом, воздух над мелководьем настоян на июльском разнотравье, звонком от стрекота кузнечиков, – я учился нырять да плавать. Сейчас мчится быстрая вода, не за что ей зацепиться, чтобы закружиться под обрывом, притишиться, отстояться, опять стать той чистой водой, в которой есть и рыба и раки. Бежит вода, несет торфяную крошку, щепки, которые напоминают о прежних лесах по обеим сторонам реки. Еще на моей памяти в Ганцевичах была большая эстакада, на ней грузили в вагоны лес и вывозили по железной дороге. И на моей же памяти начали распахивать заливные луга, грохотали по-над берегами тяжелые трактора, выворачивали длинными лемехами дерн – и это был конец реки…

Так вот, кроме моей Цны, в Белоруссии есть еще три реки с таким же названием в бассейнах Березины, Днепра и Вилии. Они совсем маленькие. Первая, приток Гайны, длиной шестьдесят шесть километров. Вторая, приток Уши, двадцать три километра. Третья, приток Свислочи, четырнадцать километров. Но разве в километрах дело? Моя Цна струится-плещется на Пинском Полесье, гайновская – в Логойском районе, это самый центр Белоруссии, ушачская течет в Молодечненском и Вилейском районах, где-то на пограничье с Литвой, а днепровская – в Минском районе, тоже в центре.

Однако есть реки с названием Цна и в средней России. Одна нз них, длиной сто шестьдесят пять километров, течет в Тверской области, впадает она в озеро Мстино, это на Валдайской возвышенности. Вторая российская Цна протекает по Мещерской низине в Московской области, впадает в Оку, длина ее сто четыре километра. И третья, самая крупная, бежит по Окско-Донской низине, она главный левый приток Мокши, длина четыреста шестьдесят пять километров. На ней стоят города Тамбов и Моршанск.

О чем же говорят эти реки и речки с названием Цна? А о том, где жили и как расселялись балты во времена древнеевропейской общности. Гидроним «Цна», как и тысячи других балтских гидронимов и топонимов, свидетельствует, что балты селились на территориях современной Литвы, Латвии, Белоруссии, кроме части западного Полесья, на Черниговском, Киевском, Житомирском и частично Ровенском Полесье, в России на запад от линии Псков – Тверь – Нижний Новгород – Тамбов – Курск, в нынешней Калининградской области и в северо-восточной части Польши. Что и говорить, немаленькая страна с этим условным названием – Балтия.

А славяне, наши непосредственные предки? С ними, как ни странно, все намного сложнее. Ясно, что славяне всегда соседили с балтами, перемешивались с ними, ассимилировали – однако откуда и куда они шли? Было ли одно стратегическое направление их движения по просторам Азии и Европы?

Первое упоминание о славянских землях мы найдем у Геродота: «Говорят, что область, которая находится выше (по Борисфену) жителей верхних частей страны в направлении к полуночному ветру, невозможно ни разглядеть, ни пройти далеко в глубину из-за падающих перьев». «Падающие перья» – это, безусловно, снег. Так видел нашу землю из своей теплой сине-зеленой Эллады Геродот. Невозможно ни разглядеть, ни пройти… Литовские же племена, которые находились еще дальше, Геродот вообще называл людоедами (андрофагами).

Что ж, из сказочной ойкумены, увенчанной Олимпом, наша земля как раз и может показаться невероятно холодной и необъятной. Тот же Геродот, описывая Скифию, отметил, что в этой стране нет ничего необычного, кроме рек, ее орошающей. В.О. Ключевский, который обратил на это внимание, добавил от себя, что «никакая другая особенность нашей страны не оказала такого разностороннего, глубокого и вместе столь заметного действия на жизнь нашего народа, как эта речная сеть Европейской России».

Но вернемся к скифам.

Об этом народе много написано у самого Геродота, с ними воевал Александр Македонский – и они едва ли не первыми на южной границе славянского мира создали сильную державу, о воинское могущество которой разбивались армии не одних греко-македонцев. Так может, скифы и есть предки славян? Можно было бы присоседиться, кто проверит, что там было на самом деле несколько тысячелетий назад, – но язык, язык! Скифы были тюркоязычными, этот факт сейчас не вызывает возражений. Правда, знаменитый Нидерле разделяет скифов на собственно скифов, тех самых, что ходили походами, принимали послов Александра Македонского и сами отправляли послов к великим царям тогдашнего мира, – и скифов-пахарей, возможно, славян, которые находились под влиянием греко-скифской культуры. Их называли сколотами, тех славяно-скифов.

Конечно, скифы те и скифы эти жили на южных землях нашей страны, но это еще ни о чем не говорит. До скифов были киммерийцы, после скифов – сарматы, затем страшный удар гуннов смешал народы, разбросал их по всему свету. Однако многие исследователи считают, что славяне хотя и клонились под натиском киммерийцев, сарматов, скифов и гуннов, но, тем не менее, неуклонно и последовательно возвращались на свои исконные земли. Так где же они, эти земли?

Придется вернуться еще на несколько тысячелетий назад. По археологическим и лингвистическим источникам, самая ранняя область жизни носителей древней индоевропейской культуры в четвертом – третьем тысячелетиях до нашей эры локализируются в южнорусских степях (опять эти степи!), на юго-востоке Европы и северо-востоке Передней Азии. В третьем – втором тысячелетиях до нашей эры индоевропейские племена двинулись в Европу, а через Кавказ и Центральную Азию – на Индостан. Постепенно и последовательно формировались определенные этнические единицы, а проще говоря – народы с присущими только им культурами. Однако сколько еще неизведанного и загадочного на историческом пути того либо иного народа! Действительно, какие первоисточники у нас под руками? Во-первых, уже упомянутые археологические находки. Во-вторых, лингвистические исследования, особенно сравнительно-историческое языкознание. Третье – фольклорные тексты, которые включают мифологические имена и соответствующие мотивы. Ну и последнее – письменные свидетельства древних авторов: Геродота, Тацита, Плиния Старшего, Цезаря и других. Что касается славянской традиции – это летописи. Казалось бы, последние источники наиболее надежные, но вспомните того же Геродота: там и людоеды, и циклопы, и люди с песьими головами… А вот что он писал о неврах, северо-восточных племенах славян: «У невров обычаи скифские… Эти люди, по-видимому, колдуны. Скифы и живущие среди них эллины, по крайней мере, утверждают, что каждый невр ежегодно на несколько дней обращается в волка, а затем снова принимает человеческий облик. Меня эти россказни, конечно, не могут убедить, тем не менее, так говорят и даже клятвенно утверждают это».

Даже для Геродота истории про волколаков сказки, А Всеслав Чародей? А народные предания? «У нас рассказывали, что был один человек да перекинулся волком, а потом другой человек нашел в гумне воткнутый нож да вынул его, дак тот не мог перекинуться назад, потому что хвост оставался, бывало, едва в штаны утопчет тот хвост».

Это не из времен Геродота рассказ. Всего несколько лет тому назад записано.

Но есть и бесспорные вещи, например – единство основных мифологических мотивов, таких, как «небо – земля», древней семьи, которая дала начало всему сществующему. Либо миф о битве небесного бога с подземным. У славян Перун бьет молнией в Beлеса, и на землю обрушивается животворный дождь. Или миф о Нептуне-Посейдоне, владыке вод. Индоевропейское d/ h/on – «вода», «источник», «криница» связано с древнеиндийским Danu («Дану», «поток»). Как тут не вспомнить названия рек Дон, Днепр, Днестр, Дунай… А мифы, которые рассказывают о сотворении мира из хаоса? Небо – земля, день – ночь, вода – суша, солнце – луна, растения – животные – человек… Это общее индоевропейское наследие.

Специалистов и неспециалистов до сих пор не перестает удивлять близость санскрита, языка древней и средневековой Индии, с прусским и литовским языками. Многое, очень многое показывает на какую-то первооснову, прародину и праязык индоевропейских народов, но как дойти до них? Да и немало людьми сделано, чтобы туман, окутывающий прошлое, загустел сильнее, чем позднеосеньская тьма.

Однако веда благоспешествует человеку, ведет по всем его земным путям, и до многого он все же доходит, несмотря ни на что.

А что же летописи, первые наши летописи, к которым у нас должно быть наибольшее доверие? К сожалению, «Повесть временных лет» не помнит, откуда и когда пришли славяне в Европу. Она застает наших предков уже на Дунае. Кстати, вот откуда в белорусских песнях (да и не только в белорусских) столько упоминаний о Дунае. Взять хотя бы купальские: «Пятрова ночка невялiчка, ой Дунаю, Дунаю…»

Или вот такая песня:

 
Девки на Троицу венки вили,
А на Купала развивали.
На Дунай-речку венки пускали.
Свою долю загадывали: —
Ой, коли доля – дак зелен сад,
А коли бездолье – дак сохни, свянь.
 

Или эта песня:

 
Кумилися две кумиченьки,
А третья не —
Просилися-молилися:
– Примите мяне.
Как пойдете в зелен сад,
Зовите мяне.
Как будете цветочки рвать,
Сорвите и мне.
Как будете веночки вить,
Свейте и мне.
Как будете на Дунай пускать
Пустите и мой.
Все венки поверху плывут,
А мой на дно пал,
Все дружки с войны идут,
А мой там пропал.
 

Действительно, наиболее значительные события не так быстро выветриваются из народной памяти – как и воспоминания о Дунае, где остались могилы прадедов.

 
Пойду в поле, погуляю,
Приду к речке ко Дунаю,
Подумаю-погадаю:
– А мой татка, соловейка,
Отчего ко мне в гости не ходишь?
– А как же мне в гости ходить?
Зимой, дитя, за снегами,
А летом за водами,
Зимой, дитя, в возочке
Да в новеньком козыречке,
А летом в челночке
Да в беленьком носовочке…
 

Так вот, из этой придунайской страны славяне расселились в разные стороны света. «По размешеньи же столпа и по разделеньи языкъ прияша сынове Симови въсточныя етраны, а Хамови сынове полуденьныя страны. Афетови же прияша западъ и полунощныя страны. От сихь же 70 и 2 языку бысть языкъ словенескъ, от племени Афетова, нарци, еже суть словене.

По мнозехъ же времянех сели суть словени по Дунаеви, где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска. От техъ словенъ разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше на которомъ месте. Яко пришедше седоша на реце имянемъ Марава, н прозвашася морава, а друзии чеси нарекошася. А се ти же словени: хровате белии и серебь и хорутане. Волхомъ бо нашедшемъ на словени на дунайския, и седшемъ в них и насилящемъ имъ, словене же ови пришедшие седоша на Висле, и прозвашася ляхове, а от техъ ляховъ прозвашася поляне, ляхове друзии лутичи, ини мазовшане, ини поморяне.

Тако же и ти словене пришедше и седоша по Днепру и нарекошася поляне, а друзии древляне, зане седоша в лесех; а друзии седоша межю Припетью и Двиною и нарекошася дреговичи; инии седоша на Двине и нарекошася полочане, речьки ради, яже втечеть въ Двину, имянемъ Полота, от сея прозвашася полочане. Словени же седоша около езера Илмеря, и прозвашася своимъ имянемъ, и сделаша градъ и нарекоша и Новъгородъ. А друзи седоша по Десне, и по Семи, по Суле, и нарекошася северъ. И так разидеся словеньский языкъ, темже и грамота прозвася словеньская».

Волхи, или волохи, «насилящие» славян, это, конечно, римляне. В польском языке их потомки еще и сейчас зовутся «влохамн». Речь идет, видно, о разрушении императором Траяном царства даков.

Таким образом, первая наша летопись зафиксировала «разброд» славян по разным землям, а точнее – по разным рекам. Эти реки были прекрасными географическими координатами – и не только ими. Реки стали торговыми путями – собственно, ими они были во все времена, – в южные и северные моря поплыли лодии, далеко раздвигая пределы былой эллинской ойкумены. «Поляномъ же жившимъ особе по горамъ симъ, бе путь изъ Варягъ въ Греки и изъ Грекъ по Днепру, и верхъ Днепра волокъ до Ловоти, и по Ловоти внити в Ылмерь озеро великое, из него же озера потечеть Волховъ и вътечеть в озеро великое Нево, и того озера внидеть устье в море Варяжьское. И по тому морю ити до Рима, а от Рима прити по тому же морю ко Царюгороду, а от Царягорода прити в Понтъ море, в не же втечет Днепръ река. Днепръ бо потече из Оковьскаго леса, и потечеть на полъдне, а Двина ис того же леса потечет, а идеть на полунощье и внидеть в море Варяжьское. Ис того же леса потече Волга на въстокъ, и вътечеть семьюдесять жерелъ в море Хвалисьское. Темже и из Руси можеть ити по Волзе в Болгары и въ Хвалипсы, и на въстокъ доити въ жребий Симовъ, а по Двине въ Варяги, изъ Варягъ до Рима, от Рима же и до племени Хамова. А Днепръ втечеть в Понетьское море жереломъ, еже море словеть Руское, по нему же училъ святый Оньдрей, братъ Петровъ, якоже реша».

В этом сообщении летописца есть некоторая путаница – как по Варяжскому морю можно идти до Рима и этим же морем до Царьграда? Недавно некоторыми исследователями было даже высказано соображение, что путь «из варяг в греки» лежал все же по Дунаю. Он и самый удобный, и получше обжит, и только по Дунаю можно попасть из Царьграда в Рим. Но, как и любая гипотеза, эта тоже небезупречна. Да, в общем-то, не в ней для нас самое главное.

В то время, когда славяне прочно осели на днепровско-днестровских берегах, появились новые свидетельства об их жизни. Иордан, историк ромейский. По происхождению гот или алан, Иордан в своей «Гетике» (551 г. н. э.) писал: «От истока реки Вислы на неизмеримых пространствах основалось многолюдное племя венедов. Хотя названия их изменяются теперь в зависимости от различных племен и местностей, однако главным образом они именуются склавинами и антами.

Склавины живут от города Новистуна и озера, которое именуется Мурсионским, до Данастра, а на севере до Вислы. Место городов занимают у них болота и леса… Анты же, храбрейшие из них, живя на изгибе Понта, простираются от Данастра до Данапра».

Прокопий Кесарийский, еще одни византийский историк, в том же шестом столетии записал следующее: «Они (анты) считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всеми, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды… Они почитают реки, и нимф, и всякие другие божества, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят и гадания. Вступая в битву, большинство из них идет на врага со щитами и дротиками в руках, панцирей же они никогда не надевают, иные же не носят ни рубашек (хитонов), ни плащей, а одни только штаны, стянутые широким поясом на бедрах» («Война с готами»).

Псевдо-Маврикий, «Стратегикон»: «Племена славян и антов… многочисленны, выносливы, легко переносят жар, холод, дождь, наготу, недостаток в пище. Находящихся у них в плену не держат в рабстве, как прочие племена, в течение неограниченного времени, но, ограничивая срок рабства определенным временем, предлагают им на выбор: желают ли они за известный выкуп возвратиться восвояси или остаться там, на положении свободных и друзей.

У них большое количество разнообразного скота и плодов земных, лежащих в кучах, в особенности проса и пшеницы. Скромность их женщин превышает всякую человеческую природу, так что большинство их считают смерть своего мужа своей смертью и добровольно удушают себя, не считая пребывание во вдовстве за жизнь.

Они селятся в лесах, у неудобопроходимых рек, болот и озер; устраивают в своих жилищах много выходов…»

Далее Псевдо-Маврикий рассказывает, что воевать славяне любят в лесах, на кручах, умеют очень хорошо переправляться через реки с помощью камыша. Каждый воин вооружен двумя небольшими копьями, щитом, деревянным луком и короткими стрелами, намазанными особым ядом, сильно действующим. Нападать на славян надо летом, когда и тепло, и дороги, и фураж с продовольствием.

А мне хочется добавить от себя, что тогда, в VI веке нашей эры, на среднем Днепре было много лесов. Иначе где бы они прятались, те днепровские славяне?

И, наконец, последний историк VI века, Иоанн Эфесский, сириец по происхождению, оставляет нам такую запись в своей «Церковной истории»: «В третий год после смерти императора Юстина, в царствование императора Тиверия II, вышел проклятый народ славян и прошел всю Элладу, области Фессалоники и всю Фракию. Они захватили много городов и крепостей, опустошили, сожгли, полонили и подчинили себе область и поселились в ней свободно, без страха, как в своей собственной. Так было в течение лет четырех, пока император был занят войной с персами и все свои войска посылал на восток. Поэтому они, расположившись на этой земле, поселились на ней и широко раскинулись, пока бог им попускал. Они уничтожали, жгли и брали в полон до самой внешней стены и захватили много тысяч царских табунов и всяких других. И до сего времени (584 г. н. э.) они расположились и живут спокойно в ромейских областях без забот и страха. Они берут в плен, убивают, сжигают; они разбогатели, имеют золото и серебро, табуны коней и много оружия и обучены воевать более, чем ромеи».

Что ж, и тот же Иордан с грустью отмечал, что славяне, во времена Германариха очень слабые как воины и сильные только количеством, «теперь по грехам нашим лютуют повсюду».

Однако сделаем некоторые выводы. Представители классической истории считают, что в начале нашей эры славяне сидели на Карпатах. С третьего столетия с запада на них начали нападать готы, а в IV веке готский царь Германарих с огнем и мечом прошел сквозь их земли и создал сильную и великую державу, как писали многие ученые – первую на нашей земле.

Современная историческая наука (академик Б. Рыбаков и другие) оспаривает эту устаревшую теорию о «дунайской прародине». Самым главным ее минусом, считает Б. Рыбаков, является то, что текст знаменитой «Повести временных лет», очевидно, неправилен и запутан. Во-первых, этот текст не однажды редактировался начиная с XII века, а во-вторых, сам Нестор не назвал ни одного славянского племени на Дунае. До середины первого тысячелетия нашей эры, пишет Б. Рыбаков в книге «Язычество древних славян», славяне не переходили через большую цепь европейских гор: Судеты, Татры, Бескиды и Карпаты. «Прародина славян в бронзовом веке рисуется в следующем виде: западная граница ее доходила до Одера и Варты, т. е. до Брандебурга-Бранибора, который этимологизируется как «оборонный, пограничный бор». Северная граница шла от Варты на излучину Вислы и далее почти прямо на восток, оставляя к югу (внутри прародины) весь Западный Буг и Припять. Припять могла быть важным магистральным путем с запада на восток к Днепру. Северо-восточные рубежи прародины захватывали устья таких рек, как Березина, Сож, Сейм; нижнее течение Десны оказывалось внутри прародины. Вниз по Днепру граница доходила до Роси, а иногда до Тясмина (древней Тисмени). Южная граница шла от Днепра к Карпатам, пересекая в верхнем течении Южный Буг, Днестр и Прут. Далее граница скользит по северному склону Карпат и идет к верховьям Вислы и Одера».

Кстати, по его мнению, покорение славян Германарихом было всего только большим и удачным походом царя готов по землям эстов, мери, мордвы и венетов, или венедов, – славян. Следовательно, никакой державы Германариха и не было, один лишь поход вокруг Европы.

Таким образом, прародину славян надо искать меж Одером и Днепром, а никак не на Дунае.

Так что же первая наша летопись, «Повесть временных лет»? Отбросить и не принимать во внимание?

Я все же не думаю, что летопись эту как кто хотел, так и переписывал. Даже больше того – наш первый летописец Нестор основывался все же на тех событиях, которые остались в народной памяти, может, не на самих событиях, а на их отзвуке. И то, что до него дошло, записывал. Рассказывал про расселение славян. Про Кия, Щека и Хорива. «И быша 3 братья: единому имя Кий, а другому Щекъ, а третьему Хоривъ, и сестра ихъ Лыбедь. Седяше Кий на горе, гдеже ныне увозъ Боричевъ, а Щекъ седяше на горе, гдеже ныне зовется Щековица, а Хоривъ на третьей горе, от него же прозвася Хоревица. И створиша градъ во имя брата своего старейшаго, и нарекоша имя ему Киевъ. Бяше около града лесъ и боръ великъ, и бяху ловяща зверь, бяху мужи мудри и смыслени, нарицахуся поляне, от них же есть поляне в Киеве и до сего дне.

Ини же, не сведуще, рекоша, яко Кий есть перевозникъ былъ, у Киева бо бяше перевозь тогда с оноя стороны Днепра; темь глаголаху: на перевозъ на Киевъ. Аще бо бы перевозникъ Кий, то не бы ходилъ Царюргороду; но се Кий княжаше в роде своемь, приходившю ему ко царю, якоже сказають, яко велику честь приялъ от царя, при которомь приходивъ цари. Идущю же ему опять, приде къ Дунаеви, и възлюби место, и сруби градокъ малъ, и хотяше сести с родомъ своимъ, и не даша ему ту близь живущии; еже и доныне наречють дунайци городище Киевець. Киеви же пришедшю въ свой градъ Киевъ, ту животъ свой сконча; и брать его Щекъ, и Хоривъ, и сестра их Лыбедь ту скончашася».

Дошли до Нестора и трагические воспоминания об обрах-аварах, которые «примучивали» славян. «Въ си же времяна быша и обри, иже ходиша на Ираклия царя и мало его не яша. Си же обри воеваху на словенех, и примучиша дулебы, сущая словены, и насилье творяху женамъ дулебьскимъ: аще поехати будяше обърину, не дадяше въпрячи коня ни вола, но веляше въпрячи 3 ли, 4 ли, 5 ли женъ в телегу и повести обърена, и тако мучаху дулебы. Быша бо объре теломъ велици и умомъ горди, и богъ потреби я, помроша вси, и не остася ни единъ объринъ. И есть притъча в Руси и до сего дне: погибоша аки обре; их же несть племени ни наследъка. По сихъ же придоша печенези; паки идоша угри чернии мимо Киевъ, послеже при Олзе».

Можно верить или не верить этим свидетельствам нашей Начальной летописи, однако сейчас уже мало кто сомневается в автохтонности древнерусской культуры. Расселяться славяне, безусловно, расселялись, однако на Висле, на Днепре, на Припяти они всегда были.

Ясно, что нельзя целиком доверять только одному какому-то источнику – письменному, археологическому либо мифологическому. Достоверны лишь те сведения, которые проверяются в системе всех трех измерений. Но тем не менее бесспорно, что к VI веку новой эры на границе славянского мира и Византийской империи сложилась следующая ситуация. Один за другим собирались и рассыпались многочисленные и многолюдные племенные и межплеменные воинские союзы, в которые входили не только собственно славяне, но и те народы, что выделились из скифско-сарматского единства: геты, языги, роксоланы, аланы, бастарны, даки. Союзы возникали и распадались, под их ударами трещала оборонительная цепь крепостей Восточно-Римской империи – но все еще не разрывалась. Вот-вот должен был прозвучать неслышный и непонятный отдельному человеку сигнал, по которому все эти орды, отряды, войска и гурты двинутся в наступление, и остановить его будут бессильны самые мощные заслоны. Да, готовилось Великое переселение народов, и важная роль в нем отводилась славянам. Балканы в том этническом составе, который мы сейчас видим, – вот результат этого переселения. А отчего народы трогаются с места, поднимаются со всем своим скарбом и уходят, оставляя могилы предков, – этого не знает никто. Несчетные курганы молчаливо стоят в степях, напоминая о неведомых нам народах, которые куда-то ушли. Во время Великого переселения многие народы исчезли – но это не значит, что они исчезли бесследно. Язык каждого из народов, которые сейчас существуют, когда-нибудь подскажет человеку, с кем этот народ соседствовал, с кем шел в неведомую землю, с кем породнился и сквозь кого прошел, как сквозь дым прощального огнища. Язык оказался самым надежным, самым устойчивым элементом человеческого мира, даже исчезая, народы оставляли себя в языке родственников, соседей, завоевателей.

И в VI веке нашей эры, как записал Прокопий Кесарийский, «неримляне», это значит – все «варвары», объединились против общего врага и с грохотом опрокинулись на Рим». Это было начало конца второго Рима.

А на днепровских кручах, на озере Ильмень, в припятских пущах и болотах, на холмах Волыни и озерно-лесистой земле кривичей уже взрастала Киевская Русь.

Я все же склонен думать, что на Балканы ринулась та часть славянских воинских союзов, которая бродила, как хмельное варево, на самом пограничье империи и страны варваров. Но и этой части было достаточно, чтобы назвать тот поток могучим. Основная же часть славян осталась на своих «дедичных» землях. Нет, она не сидела на одном месте, тоже безостановочно двигалась на запад, на север и на восток, однако это было спокойное движение, мирное, славяне шли как пахари, как охотники, как торговцы-заготовители – одним словом, как добрые люди в гости к таким же добрым людям.

Ну и последнее – опасность чаще всего приходила к славянам из степей, и тогда лес становился хатой-убежищем.

И хотя говорили наши предки, что в людях люди людняют, а в лесу дичают, однако леса они все же не боялись. Человек не только отвоевывал у леса землю под пашню, но и брал там поташ, смолу-живицу, деготь, выжигал из деревьев уголь для кузниц и рудней, уже не говоря про ягоду, грибы, орехи, лечебные коренья и травы. Чудесная папарать-кветка (цветок папоротника), обладание которой давало человеку неисчислимые богатства, тоже пряталась в лесу, в самом его сердце. А зверь, которого хорошо знали наши деды? До XVII века в белорусских лесах жили туры. До восемнадцатого – серо-гнедые с черной полосой вдоль спины лесные кони тарпаны, на них воевала конница Великого княжества Литовского. В XIX веке был убит последний благородный олень. Когда-то были соболь, медведь-муравьед, росомаха, черный заяц, дрофа… Ну и зубр, с таким трудом спасенный в прошлом столетии. Можно сказать, он восстал из небытия, воскрес, как сожженная птица Феникс.

О том, чем был для человека лес, говорит уже «Русская правда», свод законов XI века, первый наш свод законов. За порчу охотничьих приспособлений, за кражу птиц из чужих перевесов и бобров на чужих гонах определялась высокая мера ответственности. Девятый раздел Статута Великого княжества Литовского от 1529 года назывался «О ловы, о пушчы, о бортное дерево, о бобровые гоны, о хмелища, о сокольи гнезда». И ответственность за охоту в чужих владениях, за разрушение сокольих и лебединых гнезд, за убийство зверей этим Статутом определялась от денежного штрафа до смертной казни. Незаконно добытый зубр тогда стоил двенадцать рублей, лось – шесть, олень, лань, медведь, конь – три, дикий кабан и рысь – один рубль, серна – полкопы грошей. Косить, пахать, вырубать лозу вокруг зеремя – бобровой колонии – можно было только на расстоянии брошенной палки, штраф нарушители платили двенадцать рублей. Незаконно добытый карий (коричневый) бобер стоил копу грошей, черный – две копы. Устава на волоки Жигимонта II Августа от 1557 года дозволяла крестьянам охотиться только на своих волоках «на волка, лисицу, рыся, росомаху, зайца, белку инъшный зверъ малый, также птахи всякие… але серны и инъшого болшого зверу не бити и на своих волоках, а особливо въ пущахъ и подъ пущами нашими ручницъ ховати и жадного зверу ловити не мають, под горламъ» «Подъ горламъ» – это значит под страхом смерти. Ручницами назывались ружья, которые заряжались с дула, а порох в них поджигался губой, волокнистой, как вата, массой; грибы-губы росли на деревьях, их собирали и варили, потом высушивали. Шляхте запрещалось охотиться с собаками, потому что это вредило озимине и ярине, крестьянам же нельзя было: рубить лес «на будаванье» (бери, если хочешь, «лежачое дерево»), собирать грибы, ягоды, хмель и губу… Лишь малые дети да девчата могли ходить в лес за всем этим. По приказу Жигимонта II Августа мстиславльский староста Рыгор Волович описал тридцать девять (!) пущ Великого княжества Литовского. А мы сейчас какие пущи знаем? Беловежскую, Налибокскую – и все?…

В одном из приказов того времени, например, было записано, что в Беловежской пуще «делать новые дороги… особливо через оступы (запрещается), а те, что вредят пуще и мешают, уничтожить».

Может, такие строгие указы писались оттого, что зверей в прежних пущах встречались единицы, спасать их надо было? Нет, зверей все же хватало. На коронацию Великого князя Литовского Витовта было забито сто зубров и столько же лосей. Накануне Грюнвальда в осень и зиму 1409 года для войск Витовта и его двоюродного брата польского короля Ягайлы было заготовлено несколько сотен бочек зубрового и лосиного мяса. Может, вооруженные до зубов, закованные в броню войска крестоносцев были разбиты еще и потому, что они не кормились зубрятиной?…

А как полевала-охотилась заможная и портяная (от слова порты) шляхта, которой и королевский указ не указ? Чтобы хорошенько представить это, надо прочитать «Песню про зубра» Миколы Гусовского (XVI в.) и «Пана Тадеуша» Адама Мицкевича. А я скажу только, что одни любили мчаться на ловах с хортами и выжлами (борзыми и гончими), другие пускали вперед себя легавых, а третьи топтались вокруг нор да шуршали в кустах с собаками-ямниками. Князья же охотились с белозорами да балобанами; каждый из таких соколов стоил как два воинских коня. Воздушный бой птиц был самой утонченной из охот.

Но я заскочил далеко вперед. До того момента, когда было создано Великое княжество Литовское, должно было пройти еще много времени. Мы же остановимся на той невидимой, но очень важной черте, которая отделяла Русь поганскую от Руси державной, Руси, что приняла христианство. Киевская Русь собрала под своей властью земли восточных славян – и определила их историческую судьбу на тысячи лет вперед. Будем надеяться, что на тысячи, а не на одну тысячу, которую мы уже можем обозреть.

Конечно, Русь языческая с ее наивными богами не исчезла бесследно, она жива хотя бы в том, что мы очень часто говорим слова вроде этих двух – Жива и Род. Живородная сущность язычества будет с человеком от его начала до его конца, хотим мы этого или нет. Еще раз скажем: новая культура возникает на остатках ее предшественницы, былая культура входит в плоть и кровь новой – и выйдет из нее только вместе с жизнью. Жива и Род глядят на нас из своего далека, и мы это должны помнить.

Bсe плывет, все исчезает в реке времени, однако сама река не имеет ни конца, ни начала. Невидимые рыбы глядят из этой реки на тех, кто стоит на ее берегах. На земле река – и на небе река, она же Великий Воз, она же Млечный Путь. Земная Рыба отражается в небесной, и там же Большая и Малая Медведицы, Лев, Овен, Весы, Стрелец, Дева… Все имеет одну прародину. Нам ее искать.

Cлавяне и балты

Из «Повести временных лет» мы уже знаем, кто от кого пошел – радимичи от Радима, вятичи от Вятки, ляшских братьев; поляне назвались полянами, потому что сели на полях по Днепру; древляне выбрали себе леса; дреговичам же понравилась дрыгва, топь между Припятью и Двиной. Но едва ли не самым большим в то время племенем были кривичи, «иже седять на вьрх Вългы на вьрх Двины и на вьрх Дънепра, их же градесть Смольньск». Откуда их название? Академик Б. Рыбаков считает, что от древнего балтского бога Крива-Кривейты. Вильня, теперешний Вильнюс, когда-то тоже называлась Кривым городом – городом кривичей. Полочане, которые сидели на речке Полоте, были одной из ветвей этого огромного племени.

Меня как раз и будут интересовать племена, которые участвовали в формировании белорусской народности – кривичи, радимичи, дреговичи, полочане, а также Литва. Летописная Литва, как мы увидим позже, имела непосредственное отношение к этногенезу белорусов.

Еще раз обратимся к «Повести временных лет»: «Имяху бо обычаи свои, и законъ отецъ своих и преданья, кождо свой нравъ. Поляне бо своих отецъ обычай имуть кротокъ и тихъ, и стыденье къ снохамъ своимъ и къ сестрамъ, къ матеремъ и к родителемъ своимъ, къ свекровемъ и къ деверемъ велико стыденье имеху, брачный обычай имяху: не хожаше зять по невесту, но приводяху вечеръ, а завътра приношаху по ней что вдадуче. А древляне живяху звериньскимъ образомъ, живуще скотьски: убиваху другъ друга, ядяху вся нечисто, и брака у нихъ не бываше, но умыкиваху у воды девиця. И радимичи, и вятичи, и северъ одинъ обычай имяху: живяху в лесе, якоже и всякий зверь, ядуще все нечисто, и срамословье в них предъ отьци и предъ снохами, и браци не бываху въ них, но игрища межю селы, схожахуся на игрища, на плясанье и на вся бесовьская песни, и ту умыкаху жены собе, с нею же кто съвещашеся; имяху же по две и по три жены. И аще кто умярше, творяху трызну надъ нимъ, и по семь творяху кладу велику, и възложахуть и на кладу, мертвеца сожьжаху, и посемь собравше кости вложаху в судину малу, и поставляху на столпе на путех, еже творять вятичи и ныне. Си же творяху обычая кривичи и прочии погании, не ведуще закона божия, но творяще сами собе законъ».

В этой записи, похожей на поучения христианских миссионеров, уже отчетливо выявилось негативное отношение киевской власти к поганским (языческим) обычаям. Да, здесь в первую очередь отрицается язычество как былая религия, взамен же предлагается закон Божий. Ну и второе – это яркий пример отношения метрополии к своим провинциям. Только единовластие может обеспечить порядок в государстве, и идет оно из Киева. Можно предполагать, что в то время, когда писалась летопись, еще чувствовалось сильное сопротивление христианизации, еще «творились требы» в глубинах лесов, тянул в гору дымок жертвенных огнищ на островах, кружились хороводы вокруг священных дубов в рощах. Однако политический статус державы уже оформился – верховный князь в Киеве, удельные князья на местах. Вечевые колокола-звоны Новгорода хоть и поднимали людей на бунт, но изменить что-либо они не могли. На протяжении IX–XII веков создалось сильное восточно-европейское государство, с которым поддерживали отношения цезари Византии, короли Германии, Франции, Польши, Чехии, скандинавских стран, ехали в Киев послы папы Римского. Но постепенно возрастала политическая независимость удельных князей, усилилась экономическая независимость отдельных княжеств, бесконечной чередой пошли усобицы – и к тридцатым годам XIII века уже была подготовлена хорошая почва для татаро-монгольского нашествия, того самого, которое не только разорило Киевскую Русь, лишило ее политической самостоятельности, но – и это очень важно – надолго разделило восточных славян, повело их по разным историческим путям.

Однако прежде чем перейти к этой теме, скажем несколько слов о западных, если смотреть из Киева – заприпятских землях Древней Руси, которые мы теперь называем Беларусью. Большую их часть объединяли два княжества – Полоцкое и Турово-Пинское. Наиболее крупными городами были: Полоцк (862 г.), Туров (980 г.), Берестье (1019 г.), Витебск (1021 г.), Браслав (1065 г.), Орша (1067 г.), Минск (1067 г.), Логойск, Друцк и Лукомль (все – 1078 г.), Пинск (1097 г.). Кроме названных, есть города, упомянутые в источниках XII–XIII веков, в которых при раскопках найден культурный слой XI века – Городня (Гродно), Новогрудок, Волковыск. И, наконец, города XII–XIII веков без этого культурного слоя – Борисов, Брагин, Гомель, Давыд-Городок, Изяславлъ, Клецк, Кричев, Рогачев, Слоним, Слуцк.

Надо отметить, что к XIII веку многие из этих городов выделились в центры удельных княжеств – Друцк, Минск, Берестье, Витебск, Гродно, возможно – Новогрудок и Волковыск.

Вот тут мне хочется сделать одно замечание относительно раскопок. В археологическом атласе «Древняя Русь. Город, замок, село» помещено несколько карт археологических источников. Наиболее густо на этих картах испещрено среднее Поднепровье, центральная часть России (так называемое «Золотое кольцо»), Прикарпатье. И едва ли не самые большие белые пятна (это значит – неисследованные места), на территории современной Белоруссии. Кое-как обозначены белорусский Днепр, Наднемонье, немножко Припять. Редкие значки этих изученных и исследованных поселений Белоруссии просто удручают. Что это – случайность или результат определенной тенденции? Думаю, что при соответствующей содержательности и основательности раскопок наших городов и городков намного бы «постарел» их культурный слой.

Взять хотя бы Городню (Городно, Городен, теперь Гродно). Припоминаю слова известного археолога Михаила Александровича Ткачева: «Мы здесь открыли четыре Борисоглебские церкви XII века».

Стояли мы тогда на старом замчище. Внизу дышали быстрые воды Немана, в глубоких шурфах копались студенты, надо было остерегаться, чтобы не сбросить им на головы камешек, в широких лугах поблескивали стеклышки пойменных озер, и Михаил Александрович рассказывал, что в скором времени опять встанет над рекой могучий замок – сердце Городни.

– Вот как раз тут, – показывал Михаил Александрович, – Витовт наладил через реку подъемник. Он сидел в осаде, так ему из-за реки на тросах доставляли провизию. Не верите? Протянули из замка за реку тросы – и пожалуйста, канатная дорога XIV века. Ягайло, который загнал Витовта в замок, полевые дороги перекрыл, а эту надречную никак не может. Смотрел, смотрел он на канаты – и тоже придумал. Что ни говорите, они ведь оба хитрецы, Витовт с Ягайлой. Братья! Выше замка Ягайло соорудил громадный плот, навалил на него деревьев, коряг, хворосту – и пустил плот по реке. Ночью. Эту дорогу как корова языком слизала.

Я глядел на широкий Неман, на замковую стену из больших валунов, на дворец Стефана Батория – и верил в канатную дорогу над рекой. Если был величественный замок над Неманом, самый старый из мурованых (каменных) замков в Белоруссии, – была и канатная дорога.

– А церквей нашли целых четыре, – рассказывал дальше Михаил Александрович. – Раньше знали только про Коложу, ну, еще про нижнюю церковь – а тут сразу четыре! До сих пор не верят.

И правда, неплохое добавление к Коложе. Четыре сестры одного возраста – это уже род. Вместе с храмом на Нерли Коложа, пожалуй, одна из самых знаменитых древнерусских церквей. Чем удивляют нас церкви из тех времен, вот та же белая лебедь на Нерли? Изящностью очертаний, совершенством форм, вознесенностью над лугами, божественностью самого камня – ну и выбором места, где храму стоять в веках. Действительно, почему зодчий вынес церковь далеко в луга, в зелень надречных кустов и трав? И вода, много воды вокруг, речные притоки и рукава – неужели мастер не боялся, что это белокаменное чудо захлестнет паводок? Но вот же не убоялся, знал то, что может быть ведомо только одному человеку. И стоит белая церковь в июльском разнотравье, к ней идут люди каждый своей стежкой. Я выдрался к храму из приречных кустов. То ли мне неправильно рассказали дорогу, то ли я что-то не понял и заблудился, но пришлось довольно долго лазить по густым лознякам, чвякать по грязи, я уже немного и разозлился на себя и еще кого-то. Но тут кусты разошлись – и она предстала, белая, ласковая, неземная в своей вознесенности. Единственное только таким и бывает – ни на что не похожим.

Городненская Коложская церковь другая. Место для нее мастер выбрал обычное. Прекрасное, чудесное место, но обычное – на высоком неманском берегу, рядом с Замковой горой. Все знают, что наши предки церкви ставили на самых-самых местах – высоких, открытых, приглядных. И не хочешь, а увидишь ту церковь со всех четырех сторон. Так что Коложа стояла обычно – отовсюду видна, и старые деревья не закрывают ее, а охраняют. Однако подходишь ближе – и невольно ахаешь. На стенах церкви, которые сохранились с того самого XII века, бросаются в глаза отполированные разноцветные камни, светло-зеленые, бирюзовые, коричневые, желтые. О чем думал мастер, полируя эти валуны, выкладывая майоликовую плитку? Видно, о том же, о чем и владимирский мастер, когда возводил храм в глубине лугов. А в Коложской церкви из майоликовых плиток был сделан и пол, и стены были украшены фресковой живописью, которая, к сожалению, не сохранилась. Майоликовые кресты на стене, разноцветные каменные вкрапления, складывающиеся в неведомый нам узор, – они зачаровывали.

Так вот, и на церковь на Нерли, и на Коложу, и на владимирские «многоглавки» можно глядеть долго. Всю жизнь может глядеть на них человек – и не устанет, не затоскует, не отмахнется. Только через такие вот храмы он поймет своих предков, их глазами увидит свою землю – и себя на ней. Стоят под высокими небесами Покров на Нерли и Коложа, лелеят доброту в человеческих душах, ведут людей к красоте. Из-за этого столько у них врагов, у наших храмов. Зло никогда не может простить Добру, оно уничтожает, крушит, жжет, глумится, – и сейчас это видно особенно хорошо. Уже несколько поколений людей вырастают на убеждениях, что для завтрашнего дня надо как следует уничтожить прошлое, «сплюндровать», писали в наших летописях. Как в языческих ритуалах христианские пастыри видели только бесовские гульбища и «скотьски» обычаи, так и в христианстве сейчас обличают лжегуманизм и мракобесие. Мы давно уже не узнаем свою землю, давно не знаем, что растет на наших полях, засыпанных нитратами, понимаем, что реки превратились в сточные канавы – и тем не менее играем словами, самих себя посылаем туда, не знаю куда, приказываем принести то, не знаю что. Светлое завтра все спишет.

Нет средств, чтобы отреставрировать полностью Коложу? И рыбу из реки нельзя есть? На гродненских улицах не говорят по-белорусски? Ничего, завтра все будет хорошо. Сегодня еще надо кое-что разрушить и уничтожить, а завтра все исправим. И ни в коем случае не оглядываться в прошлое!

Но еще раз вернемся к церквам. Кроме четырех городненских, в XII веке были поставлены Большой собор Бельчнцкого монастыря, Спасо-Евфросиньевская церковь в Полоцке, церковь Благовещенья в Витебске, Борисоглебская церковь в Новогрудке. Причем новогрудская церковь построена не в традициях городненского монументально зодчества, а в традициях полоцкой школы.

Но начать все же надо с того, что в Полоцке находится самый древний собор на белорусской земле – Софийский (середина XI века).

Пожалуй, с трех Софий – Киевской, Новгородской, Полоцкой – и началась история древнерусского зодчества. И не только она. С этих трех городов началась история Киевской Руси.

Вот мы и подошли к древнему Полоцку, городу-киту, на котором установилась и высоко вознеслась Русь. Чем определялся взлет любого средневекового города? Чаще всего исключительным географическим положением, когда и река, которая выносит к морям-океанам, и сильные соседи – только среди сильных можно самому стать сильным, – и культурно-экономическая «особинка», непохожесть на других. В Полоцке все сошлось легко и естественно. Полоцкий люд без особых трудностей выходил на западноевропейские шляхи – вспомните, куда завела дорога Франциска Скорину, и конечно, он не был на этих дорогах первым полочанином. Подобно ему, проходили теми шляхами многие полоцкие, новогрудские, виленские люди, да не всем поровну отмерено удачи и таланта. Людей много, а Скорина один. Так вот, полоцкие купцы были своими людьми и в Новгороде, и в Киеве, и в Любеке с Краковом. Ходили они в варяги и в греки, а там надо было не только на других глядеть, но и себя показывать.

Второе – к XI веку уже набрали силу Киев и Новгород, хотя и отличались они разными формами политической власти – правлением верховного князя и народовластием, – однако основные черты были все же едины. Полоцк подсмотрел у своих соседей то и это, в зависимости от ситуации скликал вече или приглашал сильного князя. Культурным экономическим и воинским центром Руси сразу стал Киев, тут и византийские походы, и война со Степью, Святослав стремился перенести столицу на Дунай. Принятие христианства тоже было актом исключительного культурно-политического значения. Заговорили колокола киевской Софии – за ними новгородской и полоцкой. Единая воля отчетливо проявлялась на всей русской земле, возьмите те же многочисленные Борисоглебские церкви. Первые русские святые как раз и стали символами этой воли, от Городни до Корсуня, от Галича до Мурома.

И третье – отличие от своих соседей. По мере того как увеличивались сила и авторитет удельных княжеств, менялось их положение, возрастала их роль в культурно-экономической жизни государства. Конечно, каждый такой центр решал какие-то свои региональные задачи. Юго-восточные княжества были щитом между Киевом и Степью, северо-западные сдерживали никак не стихающие волны немецкой экспансии, а те волны покатили во все стороны еще со времен Германариха, центральные же княжества выполняли роль ядра, куда сходилось, стекалось и притягивалось, как к магниту, все самое лучшее. Полоцк находился на балто-славянском пограничье. К этому времени уже закончился процесс мелкоплеменных миграций, создавались большие государства, в чреве которых навсегда исчезали маленькие народы. Тень от католического креста надвинулась на земли пруссов, куршей и ятвягов, в Полоцке эту тень хорошо видели. Литва, курши, жмудь, аукшайты, латгалы изо всех сил сражались с агрессией крестоносцев, однако ясно было, что без сильного государства им не устоять. Таким образом, в начале XIII века западнорусские земли, которые собрались под властью Полоцка, и наиболее сильные балтские племена оказались перед необходимостью консолидации. Условия для создания нового восточноевропейского государства – Великого княжества Литовского – уже созрели, но об этом немного позже.

Один из трех самых могущественных городов Киевской Руси, Полоцк был в центре борьбы за верховную власть. Всеслав Брячиславович, как известно, один год сидел на киевском престоле. Стоит назвать имена наиболее известных полоцких князей. Первый из них, имя которого донесли до нас летописи, Рогволод, отец Ронеды. Самого Рогволода убил Владимир Святославович, взял силой (гвалтом) в жены Рогнеду, от них родился Изяслав Владимирович, зачинатель новой полоцкой династии. Владимир построил ему город Изяслав, теперь Заславль. С 1003 года княжил Брячислав Изяславович, с него началась борьба Полоцка с Киевом. Но наибольшего расцвета Полоцк достиг при Всеславе Брячиславовиче (1044–1101 гг.).

Вот что пишет «Повесть временных лет»: «В лето 6575 (1067). Заратися Всеславъ, сынъ Брячиславль, Полочьске, и зая Новъгородъ. Ярославичи же трие, – Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ, – совокупивше вои, идоша на Всеслава, зиме сущи велице. И придоша ко Меньску, и меняне затворишася в граде. Си же братья взяша Менескъ, и исекоша муже, а жены и дети взаша на щиты, и поидоша к Немизе, и Всеславъ поиде противу. И совокупишася обои на Немизе, месяца марта въ 3 день; и бяше снегъ великъ, и поидоша противу собе. И бысть сеча зла, и мнози падоша, и одолеша Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ, Всеславъ же бежа. По семь же, месяца иуля въ 10 день, Изяславъ, Святославъ и Всеволодъ, целовавше крестъ честный къ Всеславу, рекше ему: «Приди к намъ, яко не створимъ ти зла». Он же, надеявъся целованью креста, перееха в лодьи чересъ Днепръ. Изяславу же в шатеръ предъидущю, и тако яша Всеслава на Рши у Смолиньска, преступивше кресть. Изяславъ же приведъ Всеслава Кыеву, всади и в порубь съ двема сынома».

И о том же Всеславе в «Слове о полку Игореве»: «На Немизе снопы стелють головами, молотятъ чепи хара-лужными, на тоце животъ кладутъ, веютъ душу от тела. Немизе кровави брезе не бологомъ бяхуть посеяни, посеяни костьми Рускихъ сыновъ. Всеславъ князь людемъ судяще, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше, изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хрьсови влъкомъ путь прерыскаше. Тому въ Полотске позвониша заутренюю рано у святыя Софеи въ колоколы, а онъ въ Кыеве звонъ слыша. Аще и веща душа въ дръзе теле, нъ часто беды страдаше».

О Всеславе Чародее «Повесть временных лет» еще сообщает: «В се же лето (1044) умре Брячиславъ, сынъ Изяславль, внукъ Володимерь, отецъ Всеславль, и Всеславъ, сын его, седе на столе его, его же роди мати от вълхованья. Матери бо родивши его бысть ему язвено на главе его, рекоша бо волсви матери его: «Се язвено навяжи на нь, да носить е до живота своего», еже носить Всеславъ и до сего дне на собе; сего ради немилостивъ есть на кровьпролитье».

Запомниться надо было князю Всеславу, даже больше того – въесться в печенки Киеву, чтобы летописец так подробно расписал его рождение. А может, он действительно в сорочке родился? Автор же «Слова о полку Игореве» был просто убежден, что Всеслав – волколак (волкодлак). Да и то сказать – пятьдесят семь лет княжил, «заложи» святую Софию, не раз и не два завоевывал Новгород, отметился в Киеве и даже «дорискаше» до Тьмутаракани. Оборотень. Чародей. Одна из самых колоритных фигур Древней Руси.

Но умер Всеслав – этот факт не без облегчения отметил летописец («преставися Всеславъ, полоцкий князь, месяца априля въ 14 день, въ 9 часъ дне, въ среду») – и сыновья его, Рогволод с Борисом, уже не могли остановить раздробленности княжества, оно разделилось на уделы. В 1127 году киевский князь Мстислав Владимирович захватил Полоцк с его князьями – и выслал их в Византию, факт тоже неординарный для Киевской Руси. Убийств – сколько хочешь, лжецелований креста – тоже; рожали детей от убийц отца и растили их, ненавидя, ослепляли и ослепляемы были, убегали к ляхам, наводили на родную землю ворогов, – а вот в Византию князей высылали только однажды и только князей полоцких.

После смерти князя Всеслава Васильковича полоцкие люди князей больше не захотели и образовали республику – с 1181 по 1190 год. До XIII века свою независимую жизнь они, правда, не дотянули, выбрали сначала князя Мингайлу, за ним Гингвилу (Юрия). Позже князь Борис сыну Васильке отдал Кукейносские земли, Вячеславу (Вячке) – Юрьев, теперешний Тарту.

Последним из дома Изяславичей был Брячислав.

Тринадцатое же столетие началось с бешеного наступления крестоносцев, дружины князя Владимира ходили на немецких рыцарей в 1203, 1206 и 1216 годах. На западнорусских землях начинался процесс активной консолидации с языческой Литвой. И дело тут совсем не в завоевании одних другими. Литовским князьям нужны были богатые, экономически и политически сильные русские города. Те же, в свою очередь, не против были пригласить на стол воинственных князей-соседей, а вместе с этим закрепить и претензии на их земли. Надо не забывать о том, что в зависимости от ситуации князья-«варяги» легко меняли вероисповедание, языческое или христианское, равно православие с католицизмом. Где лучше, туда и клонились.

Далеко же на востоке, в заитильских степях, уже вызрела огромная, до сих пор еще невиданная грозовая туча, которая вот-вот с грохотом и огнем обрушится на Русь – и запылает земля, заплачет…

Да, были уже Аттила с ордами гуннов, Германарих с войсками готов – что ни говорите, первое немецкое нападение! – однако с татаро-монгольским нашествием ничто сравниться не может. До сороковых годов XIII века Киевская Русь, поделенная на множество княжеств, у каждого из которых свои амбиции, свои устремления, своя в общем-то политическая ориентация, тем не менее была сильной восточноевропейской державой, одной из сильнейших на тот момент. Чтобы подсечь ее и покорить, нужна была громадная сила, такая, которая рождается раз в тысячи лет. И сила вызрела, не за год, не за два, за несколько десятилетий, в которые неутомимо и неуклонно отлаживалась идеальная военная машина. Абсолютная власть военачальника, абсолютное послушание подчиненных. Маневр стремительного отряда кочевников, с которым пока что не встречались, а значит – и не знали, как ему противостоять. Жестокость дисциплины, жестокость боя, жестокость наказания. Расчет, настоянный на фанатизме. Замечательный воинский опыт, приобретенный в азиатских походах. Армии, подобные татаро-монгольской, появляются на исторической арене необычайно редко, можно вспомнить разве что фаланги Александра Македонского, легионы Юлия Цезаря – и тумены Чингисхана и Батыя. Закованная в броню «свинья» крестоносцев раскололась под ударом «безбожных моовитян» (так в летописи), как пустой орех. А надо сказать, что кривая сабля узкоглазого нукера высекла искру о меч-двуручник страхолюдного рыцаря в тот момент, когда стрела татарского нашествия была уже на излете. И тем не менее, пробив насквозь грудь русского война, она разбила и рогатый шлем европейского рыцарства. Русский же воин поднялся на ноги и опять вынул меч из ножен только через два столетия.

Видно, с татаро-монгольского нашествия и начался последний раздел славянства, на этот раз – раздел восточнославянского единства. Несколькими веками ранее отделились западные и южные славяне, теперь пошла в отростки самая крупная ветвь славянского древа – восточная.

Черная тень накрыла почти всю Киевскую Русь, в руинах и пепле лежал сам Киев, между уцелевшими городами сновали отряды завоевателей, собирали ясак. Новгородских, полоцких, турово-пинских и частично галицко-волынских земель нашествие не достигло, но тем не менее оно коренным образом повлияло на их судьбу. Именно на середину XIII века и приходится перемещение организующего центра земель будущей Беларуси. На историческую арену выходило Великое княжество Литовское, которое, по существу, тоже было славянским государством.

Под 1228 годом Ипатьевская летопись вместе с независимыми городами Туровом и Пинском назвала Новогородок. До татаро-монгольского нашествия город был под властью галицко-волынских князей, с 1246 года, когда местной шляхтой в князья был взят Миндовг, Новогородок предстал уже в роли главного центра дреговичско-кривичских земель. В это время для Новогородка сложилась исключительно благоприятная политико-экономическая ситуация. С юга от татаро-монгольской грозы, с запада от натиска крестоносцев сюда начали стекаться многочисленные беженцы – мастера, воины, земледельцы. Город с хорошо развитым земледелием, с хорошо налаженным производством металлических и стеклянных изделий, с посадами ювелиров, гончаров, кожевенников и косторезов, Новогородок возвысился над соседними городами, тоже богатыми. В числе их летописи называют Слоним, Волковыск, Гродно, Здитов, Зэльву, Свислочь и другие. О невероятной роскоши городской верхушки говорит дом новогородского боярина, раскопанный Ф. Гуревич. Майолика, изразцы, мозаичные фрески, золотые и серебряные украшения, стеклянные кубки с Востока и из Венеции, даже стекло в окнах – а этого почти не было и в Киеве. Без хорошо развитых ремесел и большой торговли ничего подобного появиться не могло. А замок, руины которого впечатляют даже теперь?… Строительство его началось в XI столетье, а в тринадцатом на Замковой горе стояли уже могучие мурованные башни-вежи из огромных обтесанных камней, которые во множестве лежали на окружающих гору полях. В XIII–XIV веках захватить этот замок никому не удавалось, ни разу. А кто под ним топтался? В 1274 году волынские и татарские войска, в 1314 году магистр Тевтонского ордена Генрих фон Плоцке, в 1391 и 1394 годах магистр Конрад Валленрод. В начале XVI века замок выдержал осады загонов перекопских татар во главе c султаном Бити-Гиреем. И только войска князя Трубецкого во время русско-польской войны 1654–1663 годов смогли разрушить его (пушками), а сам город уничтожить.

Собственно, замки Белоруссии – это отдельный большой разговор. Еще и сейчас мы дивимся на Каменецкую вежу-донжон, на остатки Новогрудского, Гродненского, Лидского и Кревского замков, на замок-игрушку в Мире и замок-дворец в Несвиже. За каждым из них столько событий и человеческих судеб – на десятки книг хватит.