Kitobni o'qish: «Сибирские байки. Деревенские рассказы»

Аборигены

К началу лета большая вода на реке понемногу спала, и из тела ее проступили шиверы и пороги. Чуть поодаль от напористых потоков, в заводях и по берегам проток намыло обломков деревьев, веток и корней. К концу июня закончились дожди, встала долгая ясная погода и повалил на реку турист. То там, то здесь на прибрежных лесных пятачках появились палатки и яркие цветастые плавсредства, а в них улыбчивые чудаковатые люди. Иногда с детьми и собаками, но чаще группами взрослых, человек по семь—двенадцать.

Как раз такая компания заняла широкую поляну в верховье реки у самых скал, где от автодороги остается только конная тропа. Ребята на вид солидные: мужики крепкие спортивные, да и девушки им под стать. Укомплектованы все серьезно, от шлемов и спасжилетов до гидрокостюмов. С утра пораньше собрались, выслушали подробный инструктаж о поведении на воде, подписали бумагу о технике безопасности, забрались в пузатый красный рафт и покатились по воде, скача со струи на струю.

По всему было видно в большинстве ребята бывалые, тертые активным отдыхом, однако и у этих от таких катаний эмоции хлестали ни хуже брызг из-под лодочного борта. Кто понесдержанней на привалах наперебой делился впечатлениями, только что не кричал, как ловко обошли порог, как лихо вынырнули и успели уйти влево, а не успели бы легко могли влететь боком в старое еловое бревно. Словом, выражений мало – одни впечатления.

– Так, народ, внимание! – заговорил инструктор перед новым отрезком сплава, – Дальше будет сложный участок: серпантин и три подряд небольших водопада. Все, как и говорилось раньше: работаем слаженно, не самовольничаем и ориентируемся на впереди сидящих, всем ясно?! – участники согласно закивали, стали надевать жилеты со шлемами и рассаживаться по местам.

Тронулись неспеша. Плавно обошли заросли ивняка и понеслись по петляющей стремнине. Поворот, еще поворот и еще, и еще! Водопад! Второй! Короткий прямой отрезок и еще водопад. Он был самым высоким, но пловцы прошли его на инстинктах, почти не глядя. И не от того, что настолько упились адреналиновой самоуверенностью, просто все их взгляды приковал ребенок на камне.

Рафт упал на гладь широкого плеса и по инерции закрутился, следуя движению массы маленьких воронок, рисующих на поверхности воды свои спирали. Вся группа неотрывно смотрела наверх. На излизанном струей валуне, рассекающим поток напополам, стоял мальчик лет двенадцати. На тощем бледном теле яркими ядовитыми пятнами выступали оранжевые шорты и пара синих сандалий. Между ног он держал короткое деревянное весло, с интересом смотрел вниз на плёс и прижав большие пальцы к губам, напряженно дул на зажатую меж них травину, видимо пытаясь высечь из этого действа звук.

Сверху донеслись крики, мальчик на секунду обернулся и бросив травину пискляво, но уверенно прокричал:

– Давай, двигайся!

Рафт отплыл к краю плеса и на лицах гребцов застыли напряжение и вопрос. Сверху неслись крики, улюлюканье и смех. Мальчик на камне широко шкодливо улыбнулся, бросил весло вниз и прыгнул в сторону потока, но несколько секунд спустя уже летел с водопада наспех оседлав накаченную колесную камеру от грузовика, в компании еще двоих ребят, примерно своего возраста. Черный бублик ударился о гладь воды с гулким утробным звуком и сразу за ним по окрестности разлетелись веселые вопли. Камера крутилась на воде, как волчок, а ребята еще и добавляли ей скорости, толкая воду самодельными веслами. Накрутившись, остановились и затрясли головами, стараясь сбросить головокружение. Обладатель оранжевых шорт взял с поверхности воды свое весло, устроился на камере и ребята было начали грести, когда их остановил вопрос инструктора группы:

– Это от чего у вас баллон?

– От ЗиЛа… а чё? – подозрительно посмотрев, ответил один из ребят, видимо хозяин плавсредства.

– Не «чё», а «Что»! – поправил инструктор, – а спрашиваю, потому что хочу понять, какой лучше для сплава?

– От Газика маловат, от легковых можно, если несколько вместе связать… А, если на двоих, такой, как наш подойдет лучше всего… – со значением ответил опытный ездок на накаченных баллонах.

– Можно касемсотовскую камеру, даже ноги не намочите… – предложил самый маленький.

– Не, касемсотовская не пойдёт, если с такой упадешь, с воды обратно не залезешь. Хотя можно веревку с узлами привязать, чтоб залазить… – сказал эксперт в оранжевых шортах.

Инструктор, впрочем, как и большинство туристов из группы, умиленно улыбнулись, а одна из девушек настороженно спросила:

– Ребята, а это безопасно? Не боитесь разбиться?

Пацаны только ехидно улыбнулись и стали грести.

– Камера же круглая! Если с нее не свалился, значит всё хорошо будет! Главное ноги об камни не разбить! – уже из далека крикнул самый маленький.

– Аборигены… – выдохнул инструктор и поправил ремешок шлема.

За новым поворотом, группа прошла мимо ребят, попеременно с визгами и воплями ныряющих с баллона, в небольшой бирюзовый плес. На выходе из тихой воды, рафт подхватила новая стремнина, с несколькими спрятавшимися под ней порогами. От прыжков на таких водных ступеньках особенно досталось позади сидящим девушкам. Одна своей собственной коленкой сильно саданула себе по руке, и теперь управляться с веслом стоило ей куда большего труда, чем еще минуту назад, а вторая и вовсе потеряла шлем. И так ловко потеряла, что после недолгих поисков, его сочли безвременно пропавшим. Весь же остальной путь прошли без приключений, так что особо суеверные называли потерянную амуницию – малой данью реке, за проезд без жертв и увечий.

Вечером на турбазе горел костер. Под навесом за широким столом, сидели женщины и тянули: «…ты признайся, кого тебе надо, ты скажи, гармонист молодой!?», когда в пятне света перед столом, появился косматый мальчишка, самый маленький из сегодняшних сплавщиков. Держа руки за спиной и растерянно глядя на сидящих, он шмыгнул носом и сказал:

– Здрасте! Это, а вы сегодня что-нибудь теряли?

Женщины умолкли, и встретили гостя интересом и улыбками, а одна даже встала с места.

– Допустим… – с напускной деловитостью ответила, та, что сидела ближе.

– Вот. – снова шмыгнул носом мальчик и поставил на стол шлем, доверху наполненный ягодой.

Женщина, что поднялась, расцвела восторженной улыбкой и было бросилась поймать мальчишку, надо думать, чтобы расцеловать, но парень оказался проворней, извернулся и с хохотом побежал по деревянному тротуару. Впотьмах послышались тихие голоса мальчишек, поджидающих этого шустрого космача, а еще минуту спустя издалека прилетело долгое улюлюкание и протяжные крики.

– Аборигены… – улыбнулась неловкая владелица шлема и взяла из ягодной горки красную земляничку.

Сказочник

Жил в маленькой таёжной деревеньке старик. Умел работать, владел выдумкой и смекалкой. С самой юности любил читать и слушать рассказы и знал их превеликое множество. Только нравились ему истории живые жизненные, там, где есть добро и зло, холод и жар, грусть и радость, потому выше всякой литературы он ценил сказки. А в молодости, когда родились дети, и сам стал выдумывать и рассказывать им байки или истории к случаю. Дети его давно выросли, выучились и переехали в райцентр, за перспективами, а недавно похоронил супругу и стал часто болеть, и вообще немного сдал. Старший сын Павел посмотрел на него такого и позвал перебраться к себе насовсем. Старик еще покочевряжился для порядка, но согласился.

Новая жизнь ему по началу понравилась, хорошие условия и внуки рядом, да вот стал он замечать, что сноха то грубит, то к ужину не зовет – не любит, стало быть. Как-то в разговоре с Павлом, поделился свей бедой. Сын сначала его на смех поднял и было списал это на старческую мнительность или того хуже паранойю, однако, по-хозяйски стал повнимательнее смотреть за женой и приметил, что не попусту отец жалуется. Был с ней разговор, но Анна и не думала отпираться и у нее на этот счет была своя правда.

– Чему он наших детей учит! Он же врет на каждом шагу! – сказала она в ответ.

Павел небылицы отца ложью не считал, но вместе с тем понимал, если женщине не нравиться в человеке что-то одно, она найдет способ не любить и все остальное. Старик тем временем было задумал вернуться обратно в свою деревню, но времени прошло уже много и дом без присмотра, наверняка растащили, а восстановление было теперь не по силам. Страсти всё накалялись и в конце концов Павел решил построить для отца другое жилье. Новый дом получился не великим и более чем скромным, от чего и возвести его удалось в рекордные сроки. К тому же, сельская администрация вошла в положение, и уступила землю неподалеку от адреса Павла, приняв в расчет то обстоятельство, что дед был инвалидом. Напряжение в родственных отношениях, резко пошло на убыль, а когда через год старик переехал в новый дом, сноха и вовсе стала учтивой, обходительной и по праздникам случалось баловала деда пирогами и соленьями.

Таким вот образом, на краю улицы Западной, у самого леса поселился одноногий дед Сеня. Вообще-то его звали Арсений Герасимович, но сам он предпочитал называться попроще. Левой ноги у него не было еще с молодости, а вместо нее из штанины торчала алюминиевая труба с надетой снизу черной, широкой резинкой.

Характер у деда был спокойный, и строго или тем более грубо он выражался только в исключительных случаях, обычно же был размерен, рассудителен и очень любил разговаривать. Только вот на его отшибе часто говорить было не с кем. Вместо этого он выходил на высокое крыльцо и подолгу стоял, осматривая улицу вдалеке: провожал взглядом машины и прохожих.

Одним выходным днем в средине лета, после обеда старик снова встал на своем крыльце. Привычно вкрутил сигарету в самодельный мундштук и закурил. Со стороны леса, мимо него шли ребята, лет по четырнадцать-пятнадцать не больше. Вдруг, остановились и громко зашептались, затем один из них подошел к калитке и сказал:

– Здорово отец, сигаретой не угостишь?

Дед Сеня внимательно осмотрел парня и сдвинув брови ответил:

– Какой я тебе отец – скорее дед… А, сигарету бери, угощайся, если куришь такие… – и протянул пачку Примы.

Парень усмехнулся, но вошел в калитку, тряхнул пачку и ответил:

– На безрыбье, как говорится! Какие есть такие и курим…

Парень закурил и уже собрался уходить, как дед его окликнул:

– Ты, что ж один куришь, а друзья твои?

– А ты что, всех угостишь?

– Угощу! Вон в тень под дерево садитесь, все и покурим.

Ребятам, как видно, занять себя было нечем, да и день стоял жаркий – прошли и расселись под деревом. Ко всему прочему это был редкий, не сказать исключительный случай, когда их не просто не стали называть недомерками, намекая на слишком юный возраст для курения, но и угостили.

– Ну ребята, чем нынче Лондон живет, торгуют или как? – спросил дед и прищурился.

– Ты че дед, какой Лондон? – с недоумением шикнул самый старший.

– Тот, что английский… Когда я молодой был, шутили так – смешно было, а теперь видно, отстал?

Тут гости переглянулись и расхохотались. А тот, что подошел первым сказал:

– А ты значит веселый такой дед?

– Я то? Веселый. А чего грустить: вижу, говорю, хожу… слабовато, но хожу. Дом вон опять же есть, огород… А вы грустите что ли?

Тут ребята заметили протез, переглянулись, но промолчали. Докурили, поднялись и старший сказал:

– Благодарю за отраву!

– Правильно! – ответил дед.

– Что правильно?

– А всё. И что, отрава, и что на костыль мой смотришь. Вы не думайте, ребята, что без ноги жизнь кончилась, я ее потерял, когда старшему сыну еще года не было, а потом еще двое детей народилось… Хотите грустить – грустите. Вот только не про то ваша грусть.

Ребята было стушевались, поднялись и пошли к калитке, однако приободрились, когда дед сказал:

– Время будет забегайте еще, покурим.

Эти троих вся округа знала, как нарушителей спокойствия, и прежде, чем навесить на них такие ярлыки, люди не на шутку удивились, что это дети достойных членов общества. Например Коля, самый старший из компании – любитель подраться, был сыном завуча местной школы. Вторым по возрасту, но не по значению был, Дима – пойманный как-то сторожем склада на краже мелочевки. Его родители по местным меркам являлись предпринимателями средней руки, и могли позволить себе больше, чем многие. Третьего звали Максим, он однажды угнал машину соседа, у этого вообще мать занимала пост, в администрации.

Дед Сеня этим ребятам сразу понравился, может за вольный взгляд на окружающих или отношение к ним, как к взрослым, а может за то, что Арсений здесь был человеком новым и не знал о их подвигах и репутации. Что бы ни было причиной, в гости к нему они стали заходить часто.

Деда эти гости порядочно веселили, к тому же давали возможность изучить нравы и интересы нынешней молодежи. Он даже установил небольшую скамейку под деревом, а калитку всегда держал открытой. Визитеры меж тем, стали входить без спроса и считали эту скамейку их территорией свободы, здесь они могли курить, говорить о своем без усмешек со стороны и даже иногда сквернословить. Дед при этом нравоучительством не страдал, максимум мог выдать дельный совет, но в большем развлекал – как бывало, рассказывал истории и байки к случаю.

В один вечерок, вышел дед покурить, а эти уже сидят. Поздоровались и взялись дальше что-то обсуждать. А дед чуть прислушался к разговору и спросил:

– Вы про что там?

– Да вон Макс, мопед купил в прошлом году, – сказал Коля.

– И чего?

– Говорит ему денег не хватало, так он у одного недотепы занял, и все еще не отдал, а тот не спрашивает.

– А у родителя своего почему не спросил? – уточнил дед.

– Мать всей суммы не дала, сказала заработать надо, вот я и вышел из положения, – ехидно заявил Максим.

– Слыхали, долг платежом красен?

– Да ладно, дед! Раз не спрашивает – значит не надо.

Дед Сеня покашлял, закурил сигарету и сказал:

– Вы сказку про золотую овцу слыхали?

– Нет, не слышали, – хмыкнул Коля.

– Так слушайте…

Дед уселся на табурет, стоящий тут же, вытянул вперед протез и стал говорить.

Жил, за горой один мужичек. Дела обычные у него: пшеницу жал да сеял, сено косил, да картошку выращивал. Запас сделает, а что останется – продаст. Хутор у него хороший, крепкий. Хозяйство на дворе, и семейство в дому. Все не хуже остальных. Да вот выдалось в один год несчастье за несчастьем. Сначала скот дохнуть стал, потом летом посевы погорели, а к осени картошка уродилась мелкая, да в половину гнилая. Ну он с женой посоветовался, та ему и говорит, мол плохой глаз не иначе все попортил. Тот коня в телегу запряг, в церковь поехал свечку поставить да службу заказать. А прежде церкви на рынок заехал, веревки, кожи сыромятной купить, да сладостей детям. С торговкой местной знаком был давно, ну и рассказал ей про свое несчастье. А та ему советует. Ты, говорит, в церковь то не ходи, а лучше езжай к желтому камню. Вокруг него трижды обойди и проси, чего нужно. Мужик подумал, да и поехал. Дорога кривая ухабистая да поросла вся бурьяном, добрался только к вечеру. Обошел камень трижды, встал на месте откуда начал, глядит черт на камне появился. Посмотрел на мужичка и спрашивает, чего ему нужно. Мужичек как икать перестал, ответил, про свое хозяйство гиблое, да про скот и картошку. Черт подумал и говорит: – «Дам тебе овцу, сколько раз ей спину почешешь, столько монет золотых и упадет, только ты ее корми хорошо.» Протянул копыта вперед, а на них уж овца. Золотистая, красивая, вся переливами блестит. Черт ему наказ дает, ты говорит на то, что с овцы стрясешь купи зерно, что взойдет то твое, а что в землю посадишь то мое и со всем остальным так же будет. Мужик обрадовался схватил овцу и в мешок. А черт ему в след говорит, чтобы он, как дела свои поправит, овцу обратно привез и, что сам за долгом не пойдет, и требовать его не станет. Ну мужик веселый, домой прискакал жене овцу показывает. Деньги трясут, покупки делают. Мужик лошадей новых купил, статных породистых, а старую клячу продал, быстро да за бесценок. Дом новый справили, двор широкий. Сами уже не работают, чаи гоняют да беседы толкут. Поле непаханое, а закрома на деньги с овцы заполнены. Решили как-то, отправиться по гостям, овцу в сарай, добро под замок. Гуляли три дня, вернулись хмельные да сытые. Смотрят, а дом старый стоит, покосился только, глядь во двор все разбито да поломано, в закромах сплошь гнилье да падаль. В сарай заглянули, а там овца сдохла, и в место золотой, шкура черная. На себя глянули вместо парчи да шелка, рубище да рвань. Ну супруга завопила, а мужик овцу схватил и бегом назад к камню. Как прежде оббежал его трижды, снова черт выскочил. Спрашивает мужика, говорил тебе чтоб кормил не забывал. Мужик взмолился, мол дай другую, уж за ней то он станет смотреть пристальней, но черт отказал, а только покопался копытом в потрохах у овцы и монеты, вырученные за продажу старой лошади, к ногам бросил, и сказал: «Что взойдет то твое, а что в землю посадишь мое будет!»

Ребята перемялись на местах, а Максим спросил:

– Ты это к чему, дед?

– Да к тому, что, если занял и не отдал, выходит, что мопед этот не твой.

– А чей?

– На одну часть материн, а на другую этого, у кого занял… В общем, тех, кто деньги за него платил, и не гляди, что твоими руками. Мать твоя права – работать надо.

Ребята переглянулись и не сговариваясь поднялись со скамейки, а Дима уже у калитки сказал:

– Слушай дед, я что подумал, торговка-то знала, а сама к камню не шла.

– Правильно, если можешь не занимать – лучше не занимай, а коль уж не можешь, такая торговка сама тебя найдет.

– Это что-то вроде рекламы?

Тут дед расхохотался и закашлялся, а Дима побежал догонять остальных.

Дело катилось к закату. В эту ночь вышла полная луна. Дед Сеня в такие ночи не мог спать: бродил, скрепя своим протезом и часто ходил курить. Кому-то для сна нужно считать в уме, иные занимают голову, чем-то еще более скучным, а дед Сеня брал большое березовое палено и здоровенный нож, садился у печки и колол щепу для растопки. За таким делом всегда приходили правильные мысли и становилось спокойнее.

Этих троих завсегдатаев не было видно уже дней пять, зато заходил странноватый сосед, который расспрашивал о житье бытье и не дождавшись обстоятельного ответа, нервно подскочил и убежал. Как видно, ему было важнее сказать, чем получить ответ? Кроме него приходила семейная парочка бывших городских, они переехали сюда проводить пенсию. Говорили будто давно хотели познакомиться, однако, когда дед увидел принесенный пирог вместо бутылки, счел знакомство неполноценным, а позже, поразмыслив объяснил себе это типичным интеллигентскими поведением. Он вообще с подозрением относился к по настоящему интеллигентным людям и к евреям, но если первые хоть иногда ему попадались, то вторых не видел никогда, но много слышал о них от знакомых. Они стереотипировались в его голове в виде быстро передвигавшихся и все без разбору присваивающих существ, с кудряшками на висках, в круглых шапках и исключительно мужского пола, ведь о еврейках ему не рассказывали вовсе. По здравому размышлению, у них было всё как у всех, но бывший сосед, за стаканом вечно трещал о них именно так, и избавиться от этого образа не было никакой возможности. Еще заходила сноха, тоже принесла здоровенный пирог с брусникой, чем заставила деда снова втихомолку брюзжать: – «…чего вы все, пироги несете, или больше нечего?» Только проводил сноху, пришел Витя электрик, который как-то чинил стиральную машину, еще в бытность его жительства у сына. Этот порадовал существенней остальных, мало того, что обычно он любил говорить не меньше, чем умел слушать, да еще и бутылку крепленой настойки принес. Только вот и с ним сегодня все было не слава Богу. Не то он был с похмелья, не то в запое, но нарезался с двухсот грамм до пьяна, назвал деда Сеню Джоном Сильвером и заковылял кривой, размашистой походкой в сторону дома. А к концу того же дня прибежала какая-то, сумасшедшая собака. Прокапала яму под изгородью, пролезла в огород и взялась облаивать прохожих уже из-за забора, дед было подумал ее оставить, но, когда она облаяла и его, насилу выгнал и завалил подкоп камнем.

К концу недели опять пришли ребята и уже сидели на скамейке, когда дед Сеня вышел на очередной перекур:

– Здоров мужички, что поделывали?

– Да ничего особенного. На озёра ездили, – сказал Максим.

– Корень собирали или за ягодой?

– Нет, просто на отдых. Гости к Диме приезжали, вот мы с ними и ездили, – ответил Коля.

– Ну это не дело, просто так по озерам шататься… Хоть с ведро брусники-то собрать стоило, – сказал дед.

Тут Коля встал, отошел к забору, обреченно покачал головой, состроил ехидную гримасу и сказал:

– Макс влюбился…

– Заткнись! – рявкнул Максим и вскочил с места.

Дед осмотрел Колю хитрым взором и сказал:

– А ты что же, не влюбляешься?

Колина издевательская гримаса плавно приобрела задумчивость, Максим же приметив, что обвинителя уели, расслабился. А дед, чуть выждал и спросил деловито, но теперь у Максима:

– А ты как влюбляешься? по-домашнему или…

– А-м-мм… – протяжно выдал Максим, – это как «по-домашнему»?

– Как-как! Дома сидишь и «ногти грызешь» или под дверью у подруги отираешься с цветами, или как у вас там положено?

– … грызет, —протяжно сказал Коля.

Максим начал орать, и забегал возле скамейки. Дважды пытался напасть на Колю, и оба раза был остановлен Димой. Дед Сеня, тем временем уселся на табурет и постучал по крыльцу костылем:

– Сам то я, один раз только влюбился… – ребята переглянулись и захохотали. Как видно, глядя на деда сейчас было трудно представить его молодым, а еще сложней влюбленным, – Молодой был, веселый! По бабам-то, я первым специалистом на деревне значился…

– Тогда, другие девушки, были! – сказал Коля.

– Какие «другие»? Такие же точно. Только для глупостей всяких времени не было. А так что… цветы, конфетки, стишки, да разговор про их интерес, в ваши-то года в самый раз.

– Слушай дед, а теперешние девки нет-нет, да и скажут, мужики мол перевелись и все такое… – сказал Дима.

Дед на это покачал головой и хитро ухмыльнулся.

– Это они за мамашами своими повторяют. А так, когда не по их указке делаешь, или такое вот услышишь, или еще что покрепче – всегда так было! У баб таких финтов хоть на базаре торгуй, – привыкайте.

– И что делать?

– Учись вести себя правильно, да и она за тобой учиться будет, но только с таким видом как будто все это уже знает, – здесь, дед помолчал и спросил, – Сказку про русалку слыхали?

Пацаны переглянулись, и внимательно уставились на деда. Он привычно-ловким движением завернул сигарету в мундштук, закурил и начал.

Стояла в старые времена в верховье речки деревенька. Народец жил небедный, работящий, и вот одна была беда у мужиков местных – бабы сплошь страшные да злющие, а в деревнях за горой сплошь красавицы. Но сватов в те деревни не послать, девки как узнавали откуда, бежали да прятались. Кто постарше попривык, а молодых под венец, как на каторгу ведут. Бабы эти хоть и видом не вышли, но всю работу с мужиками вровень делают, а иные и лучше. Как совет сельский идет, бабы мужикам речей держать не дают. Словом, мужики не мужики, бабы не бабы. А тогда еще по родительскому указу венчались. Рос в семействе управа местного паренек, статный, красивый и умом бог не обидел и силой. Вышла ему доля жениться, давно уж решили родители что жить ему с дочкой местной торговки мехом. У этих дом сытый, с серебра едят, да работников тьму имеют, а девка у них не страшней других, зато приданое побогаче будет. А паренек тот с норовом оказался и попер против родительского слова, да и сбежал в канун венчания. Торговка как узнала, все договоры расторгла и обещания назад взяла. Паренек как вернулся, так родители его из дому и выставили, мол иди куда хочешь, а нам ты не сын больше. Парень подумал, хлеба-соли в котомку собрал, да и пошел вниз по речке. Шел три дня и две ночи, а на третью притомился, остановился у плёса, где река широкая да спокойная. Хлеба кусок последний да соли щепотка. Уселся на бережке, только краюху умять вздумал, глядь на камень из воды девушка выбралась. Смотрит на него, не боится. Волосы до пояса, глаза голубые да глубокие, на лицо красавица писанная. Парень глядит на нее наглядеться не может, подумал, да и спрашивает, мол чего тебе на камне сидеть, да в воде плавать, пойдем со мной, жить станем вместе, вместе работать да детей растить. А она ему, я по земле ходить не могу, да и дядька налим не пустит. Парень в ответ: по земле ходить научу, а коли только за этим дело встало зови своего дядьку, разговаривать будем. Девушке паренек приглянулся, позвала она налима. Налим морду из воды высунул, а парень ему говорит, пусти племянницу со мной, в жены ее возьму. А налим ему, если реку трижды переплывешь, да меня обгонишь отдам за тебя племянницу. Ну парень поморщился, да и полез в воду. Плывет отстает, а налим впереди хохочет. Тут парень чует толкает его кто-то, девушка за ноги обхватила и вперед налима к берегу его и вынесла. Парень рубаху скинул, на девушку надел, да на руки ее поднял. Идут берегом, парень говорит про житье земное, а девушка хлеб ест, да слушает. Пришли к хутору, дом косой да забор дырявый, встречает их старуха. Парень у нее на постой просится, а та отвечает, мол ты оставайся, а девушке сюда нельзя. Мол как ночь придет, так и черти в щели в заборе полезут, мужиков да стариков не трогают, а девок молодых со свету сживают. Парень девушку в дом занес, а сам взялся забор править, да дыры затыкать. Черти к ночи пришли, а пройти не могут, тогда взялись они кричать да по забору копытами скрести, мол, как девушка выйдет так мы ее здесь и ухватим. Остались жить у старухи, девушка ходить учится, да как хозяйство вести и щи варить, за калитку носа не кажет, все в дому, да во дворе. А парень на охоту да рыбалку ходит, да возвращается засветло что бы черта ненароком впотьмах в калитку не впустить. Старуха как поняла, что девушка и готовке, и шитью обучена, вынула из сундука плетеный ремешок, да сказала парню подпоясаться, а девушке наказ дала, мол как за ворота выйдешь так держись за него не отпускай, так черт не тронет, да еще прибавила, как место нужное найдут, рука от ремешка сама и отстанет. Отправила их со двора, мол негоже молодым в старом дому жить, пора бы и свой построить. Парень вперед идет, а девушка следом за ремешок держится. День шли, ночь в поле спали, девушка все ремешок не выпускает. Как-то проснулись, глядь рука от ремешка сама отстала. Встали осмотрелись, поляна широкая, а в низине деревенька, здесь дом и поставили. Сразу уговорились, ей в дому хозяйствовать привычно, а ему в лесу на речке да на улице. Жить стали правильно, детей родили да подняли, вот только как девушка со двора выходила, по привычке за парня цеплялась, но уже не за ремешок, а стала брать под руку.

– Дед, слушай у нас в классе училась такая, из той первой деревни, – сказал Коля и рассмеялся.

– Не про то говоришь. Все плохое само в руки идет, еще и с доплатой, а хорошее ногами искать надо, а потом еще и беречь. А бабы, че бабы, из другого мира они, по земле ходят, а привычки старые, – сказал задумчиво дед, взглянул на Колю и добавил, – слышь Никола, а не хочешь так, всегда из первой деревни, земную бабу можно взять, сама работать будет, а когда-когда и приобнимет, а!

Коля чуть улыбнулся, а остальные взялись истошно гоготать, да так и пошли. Следом за ними пришел Петр и с порога взялся песочить отца:

– Слушай, мне жена сказала, ребята к тебе приходят, галдят, соседям мешают…

– Супруга твоя, меня сюда пристроила, если помнишь и она же теперь не довольна, ну вы даете! А пацаны ходят, сидят и чего?

– Да я тут поспрашивал, ребятки эти не очень смирные, а то мало ли чего, гнал бы ты их.

– Сына, ты молодой сам-то тоже не шибка смирный был. Эти такие же, тем более пока они у меня сидят, где-то сарай не горит, и щеголь какой с целым лицом разгуливает.

Дед покачал головой и проводил Петра за калитку. Ночью снилась супруга. Как будто снятая на старую пленку, так показывают затертую кинохронику, со всплесками черных полос и точек. Молодая еще и дети маленькие, дом прежний, серый кот – ворюга и хитрец, да кобылка гнедой масти. Спал беспокойно, а по утру дал себе обещание, к жене на могилку съездить, проповедать.

Ночь тянулась долгая, а с утра привезли дрова. У калитки остановился забитый под завязку старый «Газик». Уточнили адрес и взялись разгружать. Швыряли долго, с матом, какая же разгрузка без него. Впопыхах сломали звено забора, наспех поправили, получили расчет и уехали. Дед Сеня ругаться не захотел, вместо этого достал старые инструменты, и взялся за ремонт.

– Здорово дед! Помочь чем? – спросил прохожий молодой мужичек.

– Помоги, коли не шутишь. Вот хоть дрова от забора откидай, а то не подступиться.

– Меня Сергеем зовут, здесь неподалеку живу, – сообщил мужичек и стал бросать дрова прямо на тропинку. Дед смотрел на это с недоумением, однако ничего не сказал. Сергей, тем временем бойко спросил, – Что дальше?

– Вон молоток бери, да отрывай сломанный штакетник, а лучше просто сбей.

Сергей взялся выполнять. Замахнулся, ударил да как-то неказисто, неточно. Замахнулся вновь, ударил, в сторону отлетела абсолютно целая штакетина. Тогда дед вмешался:

– Братец-братец, погоди! Мы весь забор ломать не будем. Видишь две вот эти, их и сбивай, – дед указал костылем на нужные, и отошел в сторону.

– Да понятно, я просто промазал! Сейчас все прибьем!

Сережа замахнулся и ударил. На этот раз попал, но при ударе снес об поперечный брусок кусок кожи с мизинца. Истошно завопил и запрыгал на месте. Дед покачал головой и протянул ему носовой платок. Сережа замотал палец, выскочил за калитку и побежал вдоль по улице, скобля пятками по земле. Дед осмотрелся и оценил ущерб. Определенно стало хуже, чем было. Дрова лежали на тропе ведущей в уборную, в заборе не хватало на одну штакетину больше, к тому же молоток, и калитка были обляпаны кровью. Дед Сеня решил, что такое дело требует перекура, и присел на скамейку. Только призадумался, в калитку вошел Андрей сосед через два дома. Поздоровался и спросил:

– А Серега сейчас не от тебя выскочил?

Дед кивнул, и указал дымящей сигаретой на плоды Сережиных трудов. Андрей закивал, как болванчик, и взялся за дело, вместе с тем приговаривая:

– Серега помощник известный, от безделья лезет везде. Опыта нет, от того и беды его. Вон бабы говорят, он и помереть не сможет, потому что не умеет.

Не снимая улыбки с лица, Андрей починил забор, убрал дрова с тропинки на поленницу, а пока дед ходил в дом (хотел угостить работника вином), он уже ушел.

Остаток августа прошел спокойно и уютно. По дороге стали шнырять грузовики с сеном, в соседский сад прилетели птицы, до ночи стрекотали и возились в ветвях. Правда вечера становились холодней, а ветер порывистей. Закатное небо по горизонту белело шире, а ночи становились по осеннему темные.

Как-то ближе к вечеру дед вышел за дровами, решил протопить печку после лета, а ребята тут как тут. Сидят, курят только не привычно тихо, не галдят не хохочут.

– Вы чего смурные?

Гости на это только молча отвели глаза. Дед набрал дров, растопил печку и снова вышел на улицу. Дима посмотрел на него и спросил сухо и непривычно строго:

– Дед, ты что про смерть знаешь?

– Это смотря, что спросишь? Мне то самому помирать не приходилось, так что только слухи. А к чему вопрос?

Тут встал и подошел Коля, и в пол голоса произнес:

– У него бабушка умерла.

– Такое всегда не легко. Только дело тут не в самой смерти, – заметил дед.

– Тогда в чем? – спросил Дима.

– В том, чего за человеком останется. Вот за бабушкой твоей, мать осталась, за матерью ты, за тобой новые дети, в свое время – на том и стоим. А кому воевать выпадет, для таких, кто жив остался, сами как дети считай.

– Да никак не понять! вчера только ходила, а сегодня уже в земле… – напряженно выдохнул Дима.

– Чтоб про такое думать, поминки есть. Ты главное свое дело выбери, да и делай его с умом, а про смерть живым думать негоже, иначе, когда жить? – Парни немного расслабились, перемялись на местах, заговорили негромко. Дед посмотрел на них и вздохнул, – Ну слушайте, так уж и быть. Про мужика и смерть.

Между двух не высоких горок, стояла одна деревня. Росла, строилась. В семьях детишек много, да живности. Народ все больше работящий, в поле с песней веселой, да обратно с задушевной. Да стоял на окраине за болотцем дом игральный. А туда шваль всякая похаживала, да тоже горланили. Туда с песней лихой, разбойной, а назад с хмельной да усталой, а кто проиграет все до нитки, да если хозяин выставит, бывало в том болотце и утопится. Раз в десять лет, две смерти приезжали. Каждая со своей горки съедет и осматривается. Одна старушка в белом саване, а другая злющая бабка в накидке черной, шелковой. Черная по домам худым, бежит осматривает, кому из бесполезных срок вышел. Хватает да сует в телегу, а как очередь приходит в дом игровой идет, хозяин ее поит кормит, деньги сует, а она его за это не трогает, и дом его не проверяет, а только тех берет кто в болоте утопился. А к белой народ сам выходит, она смотрит на них, а кому время подошло, к себе в телегу приглашает, те с родней прощаются, да и едут в верх по горочке и мимо макушки к облачкам. Черная же, как набьет телегу народом, да чертям наказ дает, чтоб держали, что бы те не спрыгнули. Тоже в гору везет, а на самом верху вниз проваливается. Жил там мужичек забулдыга да картежник, пока деньги водились, хозяин дома игрального его держал, а как проигрался в дым, выставил. Стоит в болото смотрит, топиться собирается. Только надумал, сзади кто-то руку на плече кладет, повернулся стоит солдат, с войны домой шел, да и увидал мужичка у болота. Говорит ему солдат, ты мол ни как топиться надумал, так лучше б шел в деревню да работал, всё интересней будет чем помереть. Мужик послушал и про смерть вспомнил, да вот только надумал он ее обмануть. Вроде в толпу к работягам затрусь, сам трудиться не стану, а как смерть приедет, глядишь и на небо возьмут, а коли срок не вышел так на земле останусь. А солдат, местных укладов не зная, зашел в дом игральный с виду то трактир или пивная. Хозяин новому гостю рад – пиво ставит, а солдат серебром фронтовым расплачивается. Оглядели его местные завсегдатаи, не наш вроде, в картишки игру предложили, тот отказывается. Поговорили меж собой подумали, да и опоили его дурным зельем. Солдат как силу потерял, хозяин серебро из карманов выгреб, китель, фуражку с него снял, надел на него рубашонку поганую, шею сажей измазал, да и задумал смерти его отдать, как та явится. Солдат дурной за столом сидит, с виду от остальных не отличается. А мужик-то, наоборот, морду и руки вымыл, в деревню к работягам побрел. Как пришел стал управу в ноги кланяться, да говорить мол иду от тракта, что разбойники мол его ограбили, что в сиротах он с малых лет, просит, чтобы взяли его в работники. Назначили ему жить у старухи, будет вроде помощника. Ну мужик в бане вымылся, рубашку местную надел, и от людей простых то же не отличается. Да вот стал он больным прикидываться, как все в поле так с жаром валяется, как дрова колоть так спина болит, а как праздник какой выздоравливает, пляшет так, как другой постесняется. Помогает народ друг другу и мужику недоимки прощает, вроде пусть живет, мол когда-нибудь образумится. Время подошло, десять лет минуло, едут с горок две смерти, к белой народ вышел, и мужичек затерся в толпу, ухмыляется. Белая, всех кому время пришло выбрала, и мужик с ними к телеге пошел. Вдруг она его окликнула, подошла и на ухо ему говорит, мол сильно он ей понравился, видно добрых дел за ним много, мол может в карты сыграем, или вина выпьем перед дорогой. Мужик от похвалы раскис расслабился, да и достал из-за пазухи карты потертые, а из сапога бутыль вина. Тут она его за шкирку и к болоту повела. А черная в это время уж собрала кого надо, и хозяина игрального дома слушает. Он солдатика ей привел, мол забирай его, все равно дурной. Черная на него глянула, пошептала что-то и по морде съездила, только тот в себя пришел, она спрашивает. Мол ты кто такой будешь, тот отвечает, что солдат, отставку получил домой путь держит. Черная его снова спрашивает, был ли в боях или нет, есть ли награды, солдат молчит. Тогда хозяин дома китель его несет. Надел его солдат, а над карманом три медали, за отвагу, за волю, за мужество. Черная подумала, да и говорит, мол срок твоей жизни вышел, вот только не мне тебя забирать, и за шкирку его и на улицу. Черная к телеге подошла и Белая с другой стороны, обменялись. В черной телеге поехал, паренек чистый с виду, да сытый, а в белой солдат, в потертом да грязном кителе, с медалями.

– Выходит там не ошибаются? – задумчиво произнес Максим.

– Это сказка ребята, сами думайте…

Пацаны побыли еще немного, выкурили по сигарете и пошли, но минут через пять вернулся Дима. Он огляделся, постучал в дверь и только она отварилась, спросил:

– Так ты думаешь, там не ошибаются?

Дед отшатнулся и покашлял.

– Дима, если и есть такое учреждение, там точно не ошибаются. А вообще думай о бабушке своей всегда хорошо, для этого ни во что верить необязательно.

– Спасибо дед, если что меня здесь не было, —полушепотом сказал Дима и утер ладошкой глаза.

– И тебя спаси Бог… – выдохнул дед и привалился к косяку.

Ранним утром, прежде чем выпала роса, а птицы стали перекрикиваться в ветках, дед Сеня умер. Его нашли сидящем на крыльце на привычном месте, с крепко зажатым между пальцев пустым мундштуком. Его похоронили на новом кладбище. На поминках говорили много красивых слов, а сын Петр отметил, что его отец был из тех людей, кто имея опорой только старый протез, умел легко поддержать иных двуногих. Ребята на похороны не пошли, просто не решились, вместо этого как-то съездили на могилу и положили между цветов пачку сигарет привычной деду марки. Тогда молча стоя у насыпи, они не сговариваясь подняли глаза от земли к небу и глядя в косые дыры среди серых облаков, казалось каждый из них точно знает в какой телеге отправился в последний путь их советчик по любым вопросам, сказочник Арсений Герасимович, или просто дед Сеня.

«Бессмертный»

Деревня Белоярка, делилась на две части. Через первую проходила центральная трасса, пронизывающая все населенные пункты района, а вторая находилась за рекой на удалении двух с небольшим километров. На территории первой стояло три дома, в то время как остальное народонаселение проживало за рекой. Путь от трассы до основной части деревни делился натрое. От трассы до реки тянулась разбитая короткая дорожка, различимая среди общего ландшафта только двумя глубокими колеями. На воде, всяк желающего продолжить путь, поджидал паро́м. Точнее нацепленная на лохматый канат узкая трехметровая лодка, сплошь покрытая алюминиевыми заплатами. На другом берегу дорога была сравнительно неплохой, но на своих двух километрах делала столько изгибов, сколько не делает невнимательная змея, попавшая в когти хищной птицы.

На этой стороне реки стояло пятьдесят бревенчатых домов, крытых шифером и железом. Улиц было всего три; Речная, Лесная и понятное дело, Ленина. Из социального сектора, имелся клуб, почта, закрытая школа и заброшенная библиотека. Был до недавнего времени и медицинский пункт, однако после урезания бюджета закрыли и его, а гражданам со своими недугами предлагалось ехать в райцентр за двадцать пять километров. В качестве представителя власти имелся пожилой участковый. Местные женщины, болтая между собой, говорили о нем так:

– Петрович-то, че-то совсем старый?

– Так и хорошо – был бы молодой, убили бы уж. Вон у Надежды-то старший сынок, только год как освободился.

Относительно убийства они, конечно, преувеличивали, точно так же, как и на счет многого другого, но семья Надежды Кривцовой действительно выделялась на фоне местного, если ни считать сплетен, порядочного общества. Кстати, это не оговорка, семью возглавляла именно Надежда, в то время как Василий – ее муж, служил лишь придатком, или гармоничным дополнением. Надежда имела вздорный нрав и непомерно властный характер, и все семейные начинания планировались и велись исключительно под ее надзором. Кто-то скажет, что многие женщины в средних семьях ведут себя так же. Пожалуй, стоит согласиться, но все-таки эти многие действуют на правах серых кардиналов, а Надежда не в пример им, властвовала совершенно открыто.

За последние двадцать лет, Василий у нее был четвертым мужем. Что касается предыдущих: первый умер спустя пятилетку сожительства, второй сбежал, не забрав личных вещей, до этой самой пятилетки, не дотянув каких-то трех месяцев, третий напротив, уходя прихватил все имеющееся ценности. Василий же, живущий с ней дольше остальных, хоть и выглядел слабоватым духом, однако был изворотлив и умудрялся кое-когда выпивать от чего держался молодцом.

От трёх первых мужей, Надежда родила сыновей, настолько непохожих друг на друга, насколько позволяло славянское разнообразие. Первый высокий, огромный детина, в свои неполные девятнадцать лет, весивший сто двадцать килограмм. Он с легкостью мог сломать молодую березку голыми руками, или вытащить застрявший в грязи легковой автомобиль не высаживая пассажиров. Его звали Иваном, но за очень слабый интеллект, к нему чаще обращались в уменьшительно-ласкательной манере и называли – Ванечкой, дабы не будоражить лишний раз живущего импульсами человека. Второй тоже способностей к математике не проявлял, но все же был более или менее сообразительным и в социальной среде ориентировался значительно лучше. И хотя в его паспорте значилось имя Семен, здесь его все называли – Сы́ча. Третьего сына звали Толик. Этот как раз был самым разумным с детства, но любые его мысли и соображения, высказанные вслух, с малолетства натыкались на усмешки самых близких людей и если братья просто издевательски смеялись, то мать говорила так: – «Ты мозги себе не забивай, техника ему интересна, вон лучше в коровнике убери.» И вот к семнадцати годам, позывы и рвения к развитию успокоились и Толик стал жить как все, временами слыша натужные усмешки в спину.

Все трое подрабатывали на маральнике. Сказать вернее мараловодческом хозяйстве – это ферма, где растят особого вида оленей, в некоторых регионах их еще называют – изюбри. Смысл их разведения заключается не в мясе или шкуре, а в рогах. Рога этого зверя особенно ценятся в странах Азии: Корее, Китае и так далее, и используются в фармацевтике. Стоят, кстати говоря, очень недешево. Для того что бы эти рога отделить от головы, самого марала убивать необязательно, достаточно его заарканить и запереть в специальной установке, дабы обездвижить. После этого, рога просто спиливаются у основания обыкновенной пилкой по металлу. Места срезов посыпаются антисептиком, и уже безрогое животное отпускают обратно в стадо, наращивать новые отростки. В рогах точно так же, как и в остальном теле, осуществляется кровообращение, и они способны быстро испортиться, так что следующим этапом их помещают в специальные ванны, где вываривают кровь. Дальше развешиваются в длинном, легко продуваемом сарае, для просушки.

Кроме беготни за маралами, а из всего перечисленного братьям доверяли только это, лихая троица занималась лесозаготовкой. Как для себя, так и на продажу. Однажды они скооперировались с трактористом и поднялись на отведенную лесным хозяйством деляну. Свалили три высоченные лиственницы и сволокли их к месту, куда можно подогнать грузовик. Решили передохнуть, и время как раз обеденное. Тракторист прикатил коротенькую чурку вместо стола и разложил на ней продукты. Уселись вокруг, и за едой взялись обсуждать положение вещей на селе. А Ванечка от переизбытка энергии взял бутерброд в одну руку, а топор для срубания сучков в другую и принялся швырять его в березу, стоящую неподалеку на возвышенности. Ванечка как заправский индеец скакал и кривлялся, прежде чем в очередной раз метнуть топор. Братья, привыкшие к такому поведению, продолжали говорить, а вот тракторист, заметив эту пляску, все время терял линию разговора и стал выражаться обрывисто:

– Что Васька то? – тут Ванечка сделал новый выпад, тракторист вытянул лицо, – …да пушнина в том году лучше шла, – Ванечка завопил, – а к ДТ-75 запчастей не найдешь, – теперь тракторист даже жевать перестал.

Тем временем Ванечка вновь метнул топор. Он ударился об березу самой нижней частью топорища и с воем просвистел в сантиметрах десяти над головой Толика, с силой отскочил от направляющей шестерни ходовой части трактора и упал на землю. Теперь тракторист взорвался. Первые три минуты вопил, используя исключительно мат, только иногда связывая его некоторыми союзами и существительными. Толик все это время сидел неподвижно, оправляясь от шока, потерял всякий аппетит и поминутно ощупывал макушку. А Ванечка, словно ребенок опустил руки и голову, насупился и безропотно слушал измышления о своей персоне и ее положении в обществе. Однако, после обеда, Ванечка со стыда работал за троих и к удивлению тракториста, пока остальные возились с распиловкой стволов, наколол дров на добрую половину газовского кузова.

Вся Ванина жизнь строилась по такой схеме: глупость, последствие, реабилитация, и он отступал от не очень редко. Как говаривала на этот счет Надежда: – «Этому главное самому думать не давать, а так хоть в плуг запрягай!»

Такой подход касался всего без исключения и когда Ванечка задумал жениться, организацию его личного счастья Надежда тоже взяла в свои руки. Девушку подобрала себе под стать: высоченную, большую и ко всему прочему, дочку своей давней подруги из соседней деревни. Валентина томилась в девках уже давно. Из предполагаемых причин были не то ее непомерный гонор и наглость, не то память односельчан о некогда избитых ей трех старшеклассников, когда ей самой не было еще и четырнадцати. В любом случае, после свадьбы в глазах знакомых Ванечки читалось соболезнование. Хотя сам Ванечка видел в этом один существенный плюс – в качестве приданного к Валентине прилагался мотоцикл с люлькой. Окружающие, конечно, посмеивались над ним больше прежнего, но, как бы то ни было, Надежда в невестке не ошиблась – Валентина стала хорошей женой для Ванечки и полезным подспорьем для нее самой.

Кроме прочего прирост в семействе помогал легче справляться с хозяйством, а у Кривцовых это была основная статья доходов. Особенно коровы. Потому и сено приходилось заготавливать с запасом.

В средине августа начались первые покосы. Кривцовы уже выкосили свои деляны, трава просохла и пришла пора уборки сена. Женщины взялись за грабли и стали скатывать сено в небольшие валки. Василий запряг лошадь, прицепил к сбруе волокушу (плоская телега без колес из тонких березовых жердей) и водил ее вдоль ряда. Сразу за ним шли Ванечка и Сыча, поднимали вилами валки и укладывали на волокушу. Когда собирался стог повыше человеческого роста, Василий отвозил его на край поляны и вместе с Толиком смётывал в общую копну.

Ближе к трем часам дня, когда было убрано примерно половина поля, Надежда объявила обед. Все неспешно потянулись к большой копне, дабы в ее тени укрыться от палящего солнца. Весь хозяйственный инвентарь имел на конце черенка заостренный край, он служил для того, чтобы втыкать инструмент в землю, а это было нужно для легкости его обнаружения в поле. Все покосники повтыкали инвентарь в землю, а Ванечка вдруг заулюлюкал как индеец и метнул вилы в стоящий рядышком стожок, сооруженный им самим только что. Однако, вместо того чтобы застрять в сене, вилы скользнули по верху, а еще через секунду из-за него, покачиваясь вышел Сы́ча и упал на колени. Вилы воткнулись ему в макушку и вошли до самого основания, да так ловко, что два их средних зубца торчали изо рта. Бабы подняли дикий вой. Василий выронил из рук хлеб и смотрел, разинув рот. Толик, стоял чуть поодаль и тоже не моргал, а Ванечка принял привычную позу, совершившего проступок ребенка.

Василий раньше остальных заметил, что Сыча умирать и не думает. Он дотрагивался пальцами до края торчащих зубцов, и не только был в сознании, но и что-то пытался соображать. Вся честная компания скакала, как может скакать какое-нибудь племя на праздник урожая вокруг костра. Василий было взялся успокаивать окружающих, но уговоры не помогали и тогда он рявкнул:

– А ну-ка, молчать! Вишь живой еще!

Надежда этому воплю удивилась немногим меньше, чем вилам в голове сына. Все умолкли, внимая объявлению. А Василий продолжал:

– Надо его в больницу…

– Куда, в район?! Так двадцать пять километров туда! Как везти? – истерично с присвистом прокричала Надежда.

– Да, пока скорая доедет, уж поздно будет, – рассуждал Василий. От этого женщины снова завопили, – да погодите! Надо на трассу его, попутку поймаем все быстрее будет.

При попытке поднять пострадавшего, черенок слегка качнулся и Сыча начал терять сознание. Процедуру пришлось остановить.

– Да как же это? – завопила Валентина, сминая лицо.

– Так-так-так… – трещал Василий, смотря из стороны в сторону.

– Надо палку отпилить! – вдруг предложил Ванечка.

Все замолкли и уставились на детину дикими глазами, но уже через минуту, Толик мчал на всех парах домой за ножовкой. Пока Толик бегал, Василий запряг коня в телегу, а Сычу усадили к стогу и зафиксировали вилы. Через двадцать минут Толик принес ножовку. Василий попробовал отпилить ручку самостоятельно, но на каждый рывок ножовки Сыча отвечал истошным воем. Тогда одни вцепились в железку, другие в дерево, дабы хоть как-то компенсировать вибрацию. А Василий постарался отхватить черенок максимально быстро и меньше, чем через минуту Сычу везли в телеге. Надежда спрыгнула у своего адреса и тяжело дыша вбежала в дом. Собрала документы, вещи и немного денег и у самой переправы догнала остальных. В это время Василий с Ванечкой, уже усадили пострадавшего в лодку. Теперь Сы́ча стал еще более неудобным грузом – он потерял сознание.

Переправились втроем, Василий с Ванечкой подхватили Сычу под руки и поволокли к дороге. Несмотря на сквозное ранение, крови было немного. Она слегка сочилась по затылку и уже совсем остановилась и запеклась на губах. Хотя Ванечке это никак не помешало в ней перемазаться. Видимо он влез в нее один раз, а затем потирая лицо или смахивая пот, нанес на себя лихую индейскую раскраску. Таким образом скоро у трассы встали запыхавшийся, шального вида мужик, детина с вымазанным в крови лицом и парень без сознания с вилами в голове.

Василий поднял руку в попытке остановить транспорт. Первая же машина взялась снижать ход, но стоило ей приблизиться, водитель добавил газ и скрылся за поворотом. Точь-в-точь повели себя и четыре последующих водителя. Тогда Василий решил принять конспиративные меры и указал Ванечки спрятать Сычу за деревом и уже через пять минут остановил УАЗ «Буханку».

– Тебе куда, отец? – спросил водитель.

– В район, до больницы подбросишь?

– Поехали.

– Это самое, у меня тут еще груз… – скомкано сказал Василий, открыл дверь и метнулся за дерево.

Водитель как увидел Сычу, выпучил глаза, однако протестовать не стал и только спросил:

– Он хоть живой у вас?

– Живой-живой… – ответил Василий деловито и устроил Сычу на сидении.

«Буханка» рванула с места, обдав размалеванного Ванечку клубом пыли и запетляла по серпантину. В дороге пришлось дважды останавливаться для проверки состояния страдальца и где-то через час машина въехали во двор больницы.

Время подходило к пяти. В стационаре заканчивался рабочий день и на смену заступали дежурный врач и медсестры. На эти сутки заступил врач-хирург – Салматов.

Салматов был известен в районе, как один из самых лучших специалистов в области хирургии, и вместе с этим, как очень нервный и неуживчивый человек. Однако, что бы ни говорили граждане о его личностных качествах, когда получали назначение на операцию, стремились попасть на прием именно к нему. Так что Сыче в некотором смысле крупно повезло.

Когда Василий с водителем внесли бессознательное тело в приемный покой, дежурная медсестра на стойке регистрации громко икнула, вскочила с места и ничего не говоря, быстро исчезла в темноте коридора. Скоро она вернулась назад в компании Салматова. Он бегло осмотрел больного, приложил пальцы к его шее и сказал нести в операционную.

Сы́чу унесли в кабинет, а дежурная села за телефон и сделала несколько звонков. Через некоторое время, в операционной больного обступили, операционная медсестра, врач-анестезиолог и сам хирург.

Пока медики занимались своим делом, Василий давал разъяснения прибывшему на сигнал милиционеру. По мере заполнения протокола он несколько раз хмурился и переспрашивал:

– …брат? – Василий кивал. Тогда он снова спрашивал, – родной? – Василий кивал опять, – не заметил? – Теперь Василий пожимал плечами.

Все подробности, обличенные в медицинскую терминологию, остались за дверями операционной, а суть процедуры для непосвящённого выглядела так. Салматов напряженно оглядел пострадавшего, уже введенного в состояние искусственного сна. Сделал несколько осмотров со всех возможных ракурсов, ругнулся, ухватил вилы за торчащий край и просто вытянул их из головы, словно из какой-нибудь тыквы. У больного скакнуло давление, но в целом жизнеспособность осталась на прежнем уровне. Затем его залатали и перевезли в палату.

Василий, как только услышал новость о успешном исходе операции, двинулся в кабак на рынке, где к ста граммам давали половинку огурца. Грех было не воспользоваться таким редким моментом свободы, кроме того, нервы требовали успокоения. Домой вернулся только к ночи, сильно пьяным в добавок вымок во время переправы. А Надежда, как только услышала добрую весь, будто всего этого не замечая, долго плакала, потом хохотала, обнимала и скакала вокруг словно радостная собачонка.

Прошло некоторое время, Сы́ча быстро шел на поправку и уже через неделю мог выходить в больничный двор. Хотя он получил чудовищную травму, тем не менее зрение, слух и прочие чувства были в порядке. Конечно, кроме чувства доверия к собственному брату, которое и раньше держалась на волоске.

Через месяц Сы́чу выписали из больницы, давая понять, что отечественная медицина относительно него свои возможности исчерпала и прочее восстановление – это дело сугубо его собственного организма. Жизнь Василия изменилась. Он обнаружил в себе силу выдержки в сложных ситуациях. Сквозь эту же силу взглянул на супругу совсем в другом свете. Оказалось, что решимость и непоколебимость Надежды всего лишь броня, под которой скрывается нежная и немного напуганная девчонка. Ванечка с женой переехал в ее родную деревню, где он устроился в лесхоз на должность истопника-кочегара. Через год у него родился сын. Толик в силу несовершеннолетия и слабой активности, остался при своем. Что касается Семена Кривцова, хоть его и продолжали называть Сы́чей, но за такую феноменальную живучесть, иногда в шутку прибавляли: – «Бессмертный».

Конец света

«Гора Белуха издавна привлекает туристов и исследователей красот Горного Алтая…» С этих слов начиналась надпись на рекламном плакате с изображением горного массива, рядом с пробитым картечью дорожным знаком на въезде в село Тюнгур.

Поздней весной, с наступлением туристического сезона, в центре села развернулась ежегодная большая торговля. Базарные прилавки наполнились россыпью товаров: шаманскими оберегами, можжевеловыми вениками, туесами с медом, и всем остальным чего только может ожидать турист от горных мест. Вдоль трассы появились латки с пестрыми платками, традиционными алтайскими халатами, и шапками из лисьих лапок. По дороге с турбаз и обратно шныряли набитые людьми микроавтобусы, многие магазины продуктов переходили на двенадцатичасовой режим работы, а кафе и вовсе на круглосуточный.

Местный житель Аркадий Ладов, тоже старался не отставать от общего ажиотажа. Со средины осени до конца весны занимался хозяйством и охотой, а с мая начинал принимать туристов. На краю своего участка он выстроил утепленный сарай с двумя рядами нар, поставил печь, повесил ковер, добавил электроплиту с чайником и назвал все это хостелом. А для пущей красоты, рекламы и гостей побогаче, рядом поставил пару аилов с волнистым этническим узором по белому войлоку. Кроме того, Аркадий, вместе с приятелем Савелием, водил туристов к Белухе.

Савелий же, кроме работы проводником последние несколько лет осваивал пасечное дело и время от времени торговал медом на центральном рынке. Он считал себя одаренным в торговых делах и говаривал будто кто хочешь может продать свежий мед, в то время как он однажды продал прошлогодний, выдав его за редкий сорт.

Об этом случае знали многие его знакомые, ведь по пьяному делу Савелий рассказывал его на всех праздниках и посиделках, каждый новый раз слегка искажая предыдущий рассказ. Однажды на рынке подошли к нему иностранцы, стали указывать пальцами на банки с медом и болтать что-то невразумительное. Савелий сразу определил в них французов и строго сказал:

– Чего пальцем тычешь – медок бери, нехристь, а то в Парижах ваших, поди один зефир?!

Иностранцы загалдели и стали вертеть головами. Из-за их спин вперед вышла девушку. Она улыбнулась и на чистом русском сказала:

– Вообще-то они испанцы…

–Ты с ними что ли? Ну пускай не обижаются… Вот, мёд берите!

Испанцы что-то забормотали, девушка внимательно выслушала их и сказала:

– Они хотят знать, откуда этот мед и что входит в его состав?

Савелий в недоумении улыбнулся на одну сторону и крякнул в кулак.

– Ну вы даете… Из-под коровы – понятное дело, откуда же еще ему взяться?! Чего меда никогда не видели? Что входит-что входит – пыльца цветочная входит.

Тогда испанцы снова пошумели, и девушка опять спросила:

– И больше ни чего?

Савелий было помотал головой, но вдруг прищурился и ответил:

– У меня ничего, а вот у других, не знаю… – потом наклонился через прилавок и уже шепотом добавил, – Есть особый мед, проверенный, – потом вытащил из-под прилавка литровую банку уже побелевшего, прошлогоднего меда и огляделся так будто торговал чем-то запрещенным.

Переводчица все поняла моментально, но испанцам ничего не сказала. Они купили мед, а девушка, уже уходя, отметила:

– Вы, конечно, артист… Но, если вам интересно – испанцы вообще-то христиане.

– Православные? – округлил глаза Савелий.

Девушка рассмеялась:

– Наверняка есть и православные, но в основном католики.

Савелий, как и большинство его односельчан, слабо разбирался в тонкостях теологических различий и всякий, кто не был крещен православным, для него автоматически превращался в нехристя.

Так и носился Савелий с этой историей, как дурак с грамотой, предъявляя ее каждому встречному-поперечному, пока в двухтысячном эта байка ни канула в пучину небывалых прежде событий.

Летом того года, сезон начался поздно – подвела долгая дождливая весна. Только в начале июня потянулись в горы первые отдыхающие. По трассе забегали маршрутные такси, торговцы развернули свои лотки и стали задерживаться допоздна. Одним вечером, Савелий сложил товар и было собрался домой, как вдруг у его прилавка резко остановился черный внедорожник с маленькими, белыми флажками на капоте. Из машины высунулся крепкий мужик, лет сорока, поднял ладонь и сказал:

– Здравствуйте! Подскажите пожалуйста, где здесь гостиница или отель?

– Да вон, вдоль речки езжай, мимо не проедешь?

– Спасибо брат, все спасемся! – сказал мужик невпопад.

– А что, нападает кто? – уточнил Савелий, но мужик только ехидно улыбнулся, поднял стекло, и машина сорвалась с места, – …полетели первые ласточки! – прежде ругнувшись матом добавил бортник.

И правда, подобное время от времени случалось. Бывало, несколько раз за сезон, занесет нелегкая в эти места каких-нибудь фанатиков, сектантов или просто чудаков в широких расписных штанах, с кольцами в носах и со скомканными космами. Или лысых с бубнами и барабанами, эти как правило раздавали книги и обещали по их прочтении просветление в уме.

Хотя брюзжал и ругался Савелий больше для красного словца или поддержки самосознания, потому что хорошо знал, что такому положению дел удивляться нечего, ведь Белуху наделяют особыми духовными качествами со стародавних времен. Например, местная коренная народность – алтайцы давно считают ее священной. Шаманская культура не обходит ее вниманием, а для бурханистов она и вовсе – средоточие легенд и мифов, а стало быть, веры. Вот Савелий и думал отчего же кому-то еще ни уверовать в эту гору и ни выказать ей свое почтение так, как он его понимает! Тем более что этот кто-то неплохо покупает мед, если, конечно, уметь его продавать…

День за днем торговля Савелия набирала обороты, Аркадий привычно принимал и провожал туристические группы и все удивлялся необычно широкому разнообразию их географической принадлежности. Останавливались у него и новосибирцы и красноярцы и томичи, большие группы с северо-запада и Поволжья, была даже молодая пара с Кавказа. Однажды, на постой просились ребята из Прибалтики, но Аркадий им отказал, отправил на большую турбазу, подумал случись что – греха не оберешься – иностранцы как-никак.

Как-то вечером, во второй половине июля Аркадий зашел в гости к Савелию, поздоровался и сказал:

– Пора бы нам с тобой кости размять, а то засиделись по домам!

– Большая группа? – спросил Савелий.

– Двенадцать человек и по тысячи с носа.

– По тысячи? Почему так дорого, что детей и баб много?

Аркадий ответил отрицательно, уселся за стол и рассказал, что люди эти свалились как снег на голову и сняли жилье всего на сутки. Возраста в основном среднего, но есть среди них и молодые. Ребята веселые и денег не жалеют. Кроме того, бойкие и болтливые, умудрились даже допроситься у супруги Аркадия приготовить им ужин на всех. Кстати, заплатили хорошо, а как узнали, что Аркадий в числе прочего, еще и проводник, насели на него с просьбой отвести к Белухе. Аркадий отказывался, но те предложили сумму втрое больше обычного тарифа. К тому же, их старший четко дал понять, что обратно их вести ненужно.

– Как-так, ненужно? Они что же, жить там останутся? – поинтересовался Савелий недоуменно.

– А тебе не все равно? Не надо вести обратно – нашим легче.

– Тогда к спасателям зайти надо, а то эти твои пропадут, а потом с нас спросят.

На том и порешили. Собрались, как всегда, передали текущие дела в руки жен и рано утром тронулись, предварительно отметив группу в местном пункте МЧС.

К горе вело две дороги. Одна через перевал Кузуяк – более длинная и относительно несложная, для пешего туриста, вторая через перевал Каратюрек, куда тяжелее и опасней первой, но и виды на ней открывались живописнее и впечатляли куда сильнее. Аркадий, редко выбирал ходить по Каратюреку, вот и сегодня не стал себе изменять.

Первые пять километров шли по прямой. От свежести сил и легкости движения кое-кто из группы даже распевал песни, но, когда начался первый затяжной подъем, голоса стихли и уступили место тяжелому дыханию. После привала, дело пошло легче и к вечеру добрались до стоянки, называемой здесь – «Три березы». Разбили палаточный лагерь и заняли своим костерком организованное костровище. Савелий навесил на таганок котел и взялся готовить ужин. Запасенные дрова быстро кончились и Аркадий побрел в ближайший лесок собрать сухих веток. Тем временем часть группы из пяти женщин, окончив устройство ночлега, организованно и молча удалились в глубь чащи. Вдруг, через несколько минут из леса быстрым шагом вышел Аркадий. Он бросил охапку веток и хлопнув Савелия по плечу, кивком позвал его отойти в сторонку.

– Слушай Сава, похоже здесь дело не чистое…

Савелий настороженно посмотрел из стороны в сторону и спросил:

– Где?

– У березы на гвозде! Где! Сейчас ветки собираю в березняке и наткнулся на наших баб…

– Аркаш, ты что в твои годы за бабами подглядывать… – ухмыльнулся Савелий.

– Сава, хорош! Они похоже эти…

– Мужики ряженые? – не унимался Савелий.

– Хорош, говорю шутковать! Они похоже сектанты.

Улыбка сползла с лица Григория, как не было и он спросил с чего Аркадий это взял.

– Да понимаешь, они на полянке кругом встали на колени, руки вытянули и давай кланяться и затрещали «Мать-природа, Мать-природа, помоги и спаси!» Ты же что-то рассказывал про сектантов, что подходили к тебе, как считаешь эти опасные?

Савелий от такого обращения выпрямился и вытянул лицо. Еще бы, не каждый день его назначали экспертом, к тому же в такой щекотливой теме. Словом, ударить в грязь лицом он не мог, принял доверенный ему условный инквизиторский наряд и сказал:

– Понимаешь, Аркаша, с этими сектантами не все так просто – понаблюдать надо, чтобы понять. Пока что фонарь, спички и нож при себе держи и, если эти черти на нас попрут, дергай в лес, меня не жди. А пока веди себя, как обычно, сейчас все узнаем.

Савелий вернулся к костру и взялся помешивать кашу привязанной к палке ложкой, и только было задумал каверзу и собрался задать наводящий вопрос, как его опередил старший группы, седой крепкий мужик по имени Наум:

– Вы сейчас, наверняка хотите понять, кто мы такие и что из себя представляем? – Савелий явно опешил и пожал плечами, конечно, больше машинально, ведь понять очень хотелось. Тогда мужик сказал, – Вам само собой нет нужды объяснять, как и в кого мы верим. Вас скорее интересует, так сказать, более насущная, практическая сторона?

Вдруг, Савелий перестал помешивать кашу, а Аркадий бросил ломать ветки. Они внимательно осмотрели людей, Савелий часто заморгал и протяжно выдохнул:

– Вообще-то нам все равно, но раз уж начали, то расскажите.

К этому времени у костра собралась вся группа. Наум оглядел каждого и сказал:

– Первым делом, что касается какого-либо насилия и прочего членовредительства, здесь нас бояться нечего. Мы просто любим природу и чтим ее по-своему.

А один из молодых гаденько хихикнул и сказал:

– И человеческих жертвоприношений не практикуем!

Туристы взорвались смехом, а Аркадий с Савелием переглянулись и по очереди одобрительно кивнули.

Тем временем на тайгу свалилась ночь. Небосвод засверкал искрами звезд и разделился надвое бледно-оранжевым Млечным путем. После ужина туристы разбрелись спать, а провожатые еще задержались у костра. Савелий поворошил прогорающие угли и сказал:

– Слышь Аркаша, ты раньше такое видал?

– …я бы запомнил, – прохрипел Аркадий и бросил в костер тонкую веточку, которая резко вспыхнула и оставила только черную полоску поверх углей.

– Заметил, у них на майках символы одинаковые, что-то вроде корявой тройки в круге?

– Завтра погляжу! – ответил устало Аркадий и полез в палатку.

Рано утром, когда рассвет еще только проглядывался из-за горы, группа двинулась в путь. Тропа тянулась вдоль реки Ак-Кем, и ее оторочка из кустов красной смородины отражая в голубовато белой воде. Вскоре вошли в ущелье Ярлу или «Долину эдельвейсов». Здесь вокруг огромного валуна, с нарисованным на нем красным кругом и еще тремя маленькими кругами внутри, располагались небольшие столбы, на сухую сложенные из плоских камней. Они стояли повсюду, и если проводников за выслугой лет это давно не впечатляло, то остальные, как завороженные разбрелись между камней, при этом двигаясь медленнее прежнего, надо думать страшась разрушить эту скульптурную композицию.

Аркадий тем временем, подстегнутый вчерашним интересом Савелия к символам, старался сравнить значок на валуне и на майках участников путешествия. Затем достал блокнот с карандашом и зарисовал оба изображения. И где-то не на шутку удивился не то такой прозорливости Савелия, не своей собственной прошлой невнимательности. Ведь теперь-то ему стало ясно, что по примеру знаков, различающих воинские звания, правильно и необходимо знать и прочие, с которыми приходится контактировать – хотя бы не из интереса, но ради безопасности, а то мало ли кто еще станет шутить о жертвоприношениях или Бог знает о чем еще!

Поздним вечером прибыли на место. И, хотя для более комфортного и легкого перехода, можно было сделать еще одну остановку с ночлегом, Савелий не желал проводить ни одного лишнего часа в компании этих людей и поэтому торопился и подгонял остальных. Аркадий, хоть и не так активно, но разделял точку зрения напарника. Вообще, за какие-то сутки, полюса их взаимоотношений поменялись. В то время как в обычной, так сказать мирной жизни Аркадий, на правах более основательного хозяйственника, имел психологическое преимущество, то теперь стал более вдумчивым и тихим.

Группу проводили до места, где можно было разбить лагерь. Запалили костер и уселись для расчета. Аркадий на правах организатора, еще раз пересчитал переданные ему деньги и уже поднявшись, спросил:

– А вы сюда просто отдохнуть или как?

Люди из группы переглянулись с некоторым недоумением и Аркадий приметив это неловко перемялся с ноги на ногу и покашлял, как вдруг одна из девушек поднялась и сказала:

– Конец света идет, или вы не слышали?

Григорий, стоявший чуть поодаль, сначала замер, а через секунду ухмыльнулся и вздохнул:

– Шутят опять…

– Конечно шутят, – недоверчиво подтвердил Аркадий.

Тут в глазах девушки блеснула недобрая искра. Она приосанилась и замерла, а затем стала отточено произносить фразы, организованные похожим на молитву образом. Вдруг, поднялись еще несколько человек из группы, а затем еще, и с теми же ритмом и выученностью подхватили ее слова.

Аркадий с Савелием не сговариваясь закивали и понемногу стали отступать от костра, и как только вновь вышли на тропу, ускорили шаг. Какое-то время им вслед еще летело залихватское: – «…и да придет огонь и черный град и да ознаменуется он тремя нулями и да погибнет всяк не…», однако вскоре исковерканным эхом запуталось и затухло в черной, слепой чаще ельника.

Проводники торопливо зашагали вдоль каменной окантовки тропы, подсвечивая дорогу карманным фонарем. Они направлялись на местный опорный пункт, по расчетам Аркадия, сегодня должен был дежурить его знакомый – егерь Фомич. Дежурства были устроены таким образом, что егеря менялись с участковыми милиционерами. В их задачу входили: охрана правопорядка и экологической обстановки. И каждый заступивший раз за разом, натыкался на умение делать одно, и на непонимание другого, но, как бы то ни было, постепенно разобрались и вполне справлялись.

В будке опорного пункта горел свет. Вошли и сразу же наткнулись на стену перегара и Фомича, спящего прямо за столом. В слабом свете дымящей керосинки, виднелись останки застолья. Григорий деловито прошел вперед, взял литровую банку со стола, понюхал и постановил:

– Спирт.

– Фомич же не пьет, – удивленно сказал Аркадий

– Из мелкой посуды… А там кто?

В противоположной части строения стояли две двухъярусные кровати, рассредоточенные по углам. На той что с лева, кто-то громко сопел и ворочался. Аркадий вгляделся в лицо спящему и сказал в полголоса:

– Крайков – сменщик Фомича?

– Видно, смену сдал—смену принял, да и не рассчитали силенки?

Проводники поставили рюкзаки в дальний угол, быстро перекусил и заняли койки, а по утру проснулись от дикой матерщины Фомича, в которой он был мастаком и словообразователем. Порой такое трехэтажное загнет с финтом, что человека в этом деле так же ненового, поставит в тупик. Однако, сейчас в его словах слышалась безысходность. А из конструктивного один единственный вопрос, «…где ружье?»

Фомич с воплями выскочил на улицу, Крайков остался за столом. Аркадий был знаком с Крайковым лично, а по тому без лишних слов сел за стол и поинтересовался:

– Интересно, где здесь ружье терять?

– Да в том то и дело, что негде. Но Фомич, как человек редко пьющий, выпивая забывает о том, что завтра, то есть уже сегодня, наступит похмелье и не редко это состояние сопровождается частичной потерей памяти… – ответил Крайков с назидательным равнодушием.

– Ты это к чему? – перебил его Аркадий.

– Да вот к чему, пить бы умел, о такой основополагающей для егеря вещи как ружье, позаботился бы загодя. Убрал бы туда, где мог найти его сегодня.

– Так что ему теперь пить учиться? – сострил Савелий и тоже уселся за стол.

– Или так, или совсем бросать, – спокойно ответил Крайков.

– Теперь-то это зачем – ружья все равно уже нет, – ухмыльнулся Аркадий.

– Кто вам сказал, что нет? Вон под моим матрацем, я его еще со вчера прибрал, мало ли что, – сказал Крайков деловито.

– Так отдай, вон Фомич уж землю роет! – предложил Аркадий.

– Нет ребята, отдам позже, когда он перебесится и поймет, что это он, только он сам в этом виноват, а иначе все напрасно…

Тут участковый и по совместительству воспитатель, поинтересовался:

– А вы что тут делаете? Привели кого?

Аркадий было хотел рассказать об их приключении, но в последний момент осекся и просто кивнул.

Потом Крайков предложил выпить. Сказал будто грешно не отметить вчерашнюю вертолетную заброску продовольствия, однако проводники отказались, позавтракали и двинули в обратный путь.

Только отошли от опорного пункта, Савелий спросил:

– Аркаша, а этот Крайков всегда такой? Рассуждает что-то…

– Нет, только с бодуна. По трезвому второй, а по пьяни третий. Нестабильный человек, потому на горе и работает. Мне свояк говорил он вроде раньше в районе службу нес, вот видно за такую трепотню его и погнали?

По дороге обратно, встречались группы от трех до семнадцати человек. Многие имели определенную символику на футболках рюкзаках и даже фляжках. Кто круг с точкой, кто волну, кто пламя. Аркадий, как мог подмечал и зарисовывал эти символы, дабы по прибытию домой, выяснить, что они значат.

На стоянке «Три березы», было не протолкнуться, и если в свою обычную сезонную бытность на ней располагалось от трех до пяти групп, то сейчас их было как минимум двадцать. Аркадий с Савелием нашли место, и только устроились на ночлег, к костру подошел Федя. Он жил тем же делом, что Аркадий, но помасштабнее, хотя и был моложе.

– Мужики, вы туда или обратно? – спросил Федя.

– Обратно. Только группу отвели… – сказал Аркадий.

– Сектанты?

– С чего ты взял? – кивнул Савелий.

– Они здесь почти все такие… Не слыхал что ли – опять конец света объявили? – негромко сказал Федя, кивком указывая за спину.

– Слыхали. Нам тут уже рассказали, что-то про три ноля и огонь.

– Вот-вот! – хмыкнул Федя, – в деревне вообще балаган. Вчера баба возле турбазы руки к небу подняла и тоже про огонь и двухтысячный год бормотала.

– Кто они такие-то? Что за вера у них? – спросил Аркадий.

– Да кто их разберет, платят главное хорошо. Мои вроде бы Белые братья, а у остальных другие какие-то. Да главное интересно – вера разная, а конец света в один день, – пожал плечами Федя.

– А кто тут еще, из проводников?

Федя назвал еще троих и уточнил, что под опекой каждого по несколько групп, но лично он умудрился собрать больше остальных. И заканчивая разговор, тихонько, но деловито прибавил:

– Зря столько народа наняли, могли бы просто друг за другом идти.

– Цивилизация, что с них возьмешь! Опять же, для них-то – конец света, – деньги уже не нужны, – сказал Савелий.

Тут Федя встал и уже собрался уходить.

– Погоди! – окликнул его Аркадий. Федя повернулся, Аркадий привстал наклонился к нему, спросил, – ты вот тут говорил Белые братья и все такое, а почему они сюда-то приперлись, не знаешь?

– А-а, это! Знаю. Понимаешь они верят, что всему вокруг придет… конец света, а Белухе и еще нескольким местам на планете, нет. А еще таксисты говорили, будто им пассажиры рассказывали, что многие даже квартиры продали чтобы сюда приехать, вот так!

К вечеру следующего дня Аркадий с Савелием вышли к селу. Не смотря на поздний час, по улицам шаталась масса незнакомого народа. Где-то неподалеку играла странная музыка, вдоль дороги стояла вереница машин, с номерами разных регионов, а на многих капотах маячили все те же белые флажки.

Однако, в какие-то несколько дней от этого удивления не осталось и следа, ведь место ему уступил торговый азарт. Население, в едином порыве, продавало все на что находился спрос, и эта волна не обошла стороной и наших проводников. Например, Савелий распродал весь припасенный мед в три следующих дня, а у Аркадия арендовали не только его хостел и аилы, но и остальной участок, на некоторое время на нем вырос целый палаточный городок.

Новые туристические группы все прибывали и прибывали и спустя какие-нибудь несколько дней, количество желающих отправиться к Белухе возросло настолько, что начало угрожать экологической обстановке. И тут в кое-то веке вспомнили что – это заповедник. Новости от вернувшихся проводников разносились моментально и были похожи на вести с фронта. Говорили, будто пришло распоряжение от властей, объединенными усилиями егерей и милиционеров, сначала остановить массу туристов на подступах, а потом выдворить и тех, кто уже обосновался на берегу озера, у самого подножья горы. Говорилось, еще, что участковый Крайков особо отличился при выдворении человеческих масс. Он громогласно вопил в мегафон, позаимствованный у спасателей и даже, палил в воздух холостыми патронами. Но, если большинство выдворенных сразу же отправилось обратно, то особо убежденные в неотвратимости конца света, разбредались по окрестностям и оставались ожидать его там.

Через некоторое время апокалиптический ажиотаж постепенно сошел на нет. Вереницы автомобилей первой волны разочарованных, потянулись в обратном направлении, а по прошествии назначенной даты конца света, с гор спустились остальные, и так же разъехались по домам. Были и такие, которые бились в истериках, не понимали, что заставило их продать имущество, и что делать теперь, однако, в конце концов уезжали и они.

Работники местного лесного хозяйства, вместе с экологами, расчищали берег озера от мусора до первых снегов. В числе прочего нанесенного ущерба, отдельно упоминалась такая подробность: в радиусе километра от береговой зоны не было валежника и не единой сухой ветки – их сожгли в кострах за какие-нибудь пару недель.

Что касается наших проводников, Савелий в конце осени приобрел почти новый автомобиль УАЗ, и это, не считая отложенных средств на жизнь до следующего сезона. Аркадий тоже сумел сделать несколько крупных обновок, но главное, как и хотел собрал доступную информацию о нетрадиционных современных верованиях. Завел отдельный блокнот, где напротив условной символики значилось краткое изложение каждой идеологии, а при вопросе зачем ему это нужно теперь, когда конец света кончился, он отвечал всегда одинаково: – «Сколько концов света пережили? А сколько еще будет? У нас к этому делу нужно быть готовым всегда!»