Kitobni o'qish: «Хохловская волость Смоленского уезда. Интересные разности»
Из жизни Хохловской волости Смоленского уезда
В моих генеалогических поисках в Государственном архиве Смоленской области мне, надо отметить, крайне повезло. Все мои родственники как по отцовской, так и по материнской линиям, жили в пределах одной волости Смоленского уезда и даже состояли в приходе одной церкви. В этой же волости жили предки по материнской линии моей жены. Посему пыльных архивных бумажек мне пришлось перелопачивать в разы меньше. И вот теперь, дорогой мой читатель, мне хочется поделиться с тобой разной, на мой взгляд, интересной информацией о Хохловской волости Смоленского уезда. Итак, …
Иногда стоит оторваться от чтения фэнтэзи да всяческих триллеров и почитать что-нибудь полезное, и где-то даже научное. Вот я и поискал знакомые названия в книжке Владимира Анатольевича Прохорова «Смоленщина в документах Литовской метрики первой половины семнадцатого века. Владельцы и их маетности». Посмотрим, что за деревни подревнее Хохлово будут в наших местах.
Для начала собственно Хохлово, волостной центр всё ж таки.
101: 228об. Марциану Корвину Госевскому, войсковому Смоленскому, ротмистру, в уезде Смоленском в волости Дубровенской в урочище Хохле, на верховьях ручья Хохлы, 30 волок на фольварк, 1625 год.
Марциан дядька, похоже, непростой, родственник воеводы Смоленского Александра Корвина Госевского
108:237 Григорию Ладовскому, проводнику в уезде Смоленском в волости Дубровенской 4 волоки на пустоши Церковище над Ухиньей, за гостинцем (дорогой) Жарновским пожизненно. 1634 год
108: 237 Алексею Стасевичу, проводнику, в уезде Смоленском в волости Дубровенской 4 волоки пустоши Церковище пожизненно, 1634 год.
Об этих Церковищах, что неподалёку от Вербилова есть ещё один документ…
В столбцах Поместного приказа по Смоленскому уезду. Это список с купчей 1645 г. шляхтича Данилы Легезы у калауза замка Смоленского Григория Лядомского на 4 волоки на урочище Церковищи Киселевы на р. Ухине (Уфинье) в Дубровенском стане Смоленского уезда.
Г. Лядомский подробно описал обстоятельства возникновения слободы и изменение положения поселенцев: «по експедицыи военной в року тысеча шестсот трыдцать пятого осели на слободе през лет осмь были, а потом чрез лет колко на окладе будучы, платить повинность великую полнили» и перечислил их поименно, указав место их происхождения. Из четырех слобожан-дворовладельцев двое были «родом з Оршы», один «з Лукомли» и еще один –«з Лукомщызны»
А вот король Сигизмунд Третий в 1610-1612 годах жалует русских дворян землями. И что мы видим? Михаилу Неелову на поместье его… да в Дубровенском стану половину деревни Лоевы 07.08.1610 года
А вторую половину Лоевы Максиму Неелову от того же числа…
Смолянину Ивану Петрову сыну Монастырёву дан лист на старое его поместье, а в нём: … да в Дубровенском стану пустошь Немощёнка, Киреева тож 12.12.1610 года (это то место, что нынче хохловские обыватели обзывают Имащёнкой.)
Есть в этой умной книге ещё и записи из «Книги подымного сбора за 1650 год». А вдруг и там есть что знакомое?
… Господин Ян Воеводский, подсудок Смоленский, с маетностей своих Корытна и Подклетна в Дубровенском стану, с жилого з 2 дымов, да с 5 слободчиков 7 золотых 15 грошей
Афонасий донец Голдыжной с маетностей своих … да с Киселёва в Дубровенском стану, под грацким ведомомо будучего, с 2 слободчиков 1 золотой. Киселёво-то тоже более чем древняя деревуха.
А вот ещё какую интересную штуку нашёл в литовской метрике.
108:486 об. Криштофу Костюшко право доходить по Яшке и Богдане Красчонках, простого происхождения, которые назвались Михъновичами, на службе казацкой, 8 волок в воеводстве Смоленском от Боровой над Есенной речкой. 1636 год
То, что сейчас называется Михновкой – это село Рождествено, оно же Новый двор. А вот по правую руку от Краснинского большака, как раз на горке после речки Ясенной была деревня Михновка, как я это дело понимаю. Ага, земля Михновичей – Михновка.
Земля, вся жизнь крестьянская вокруг неё вертится. А ежели ты оказался в статусе безземельного? По всяким разным причинам, не повезло в жизни. Что делать-то? Что-что, всеми правдами и неправдами доказывать, что ты не верблюд…ну в смысле права свои на любой завалящий кусок этой самой земли. Хреново быть безземельным. Вот и парочка примеров из Хохловского волостного суда.
Безземельный крестьянин Антон Константинов в Хохловском волостном правлении заявил, что отец его Константин Афанасьев, из бывших дворовых людей, пристал во двор к деду его Никите Семёнову, у которого на тот момент было два надела земли в деревни Фролы. Но сельский староста Илларион Ефремов забрал один надел себе, а другой передал брату своему Никифору Ефремову, который только что вернулся из армии. Вот Константинов и просит присудить надел Никифора ему. На волостном суде Никифор Ефремов удивлённо разводил руками «Мужики, да вы чего? Мне этот надел общество определило, лет 25 тому назад, как со службы пришёл». А вот жители Фролов волостным судьям объяснили, что после смерти Никиты Семёнова, его вдова приняла зятем к дочери во двор безземельного Константина Афанасьева. Однако тот через некоторое время ушёл из деревни, оставив землю с накопившимися на ней недоимками. Недоимки общество заплатило и передало надел Никифору. Константин Афанасьев жив и теперь, а вот сынку его нечего рот разевать на чужую землю. Волостной суд оставил просьбу Афанасьева без удовлетворения. Тот обжаловал решение в Уездный съезд. Упирал на то, что свидетелям из Фролов Никифор Ефремов выставил ведро водки, потому-то они и сказали в его пользу. Однако господа дворяне, принимая во внимание, что Антон Константинов является безземельным крестьянином, к обществу деревни Фролы не приписан, постановили оставить его жалобу без уважения.
В том же 1895 годе два брата-акробата из деревеньки Хрутчино Фёдор и Стефан Прокофьевы озадачили Хохловский волостной суд жалобой на всех своих одновотчинников (а их всего-то 4 двора). Якобы по уставной грамоте на самого Фёдора, отца его Прокофия Яковлева, деда Якова Гаврилова и брата Василия Прокофьева было выделено 4 надела пахотной и усадебной земли. Так как к настоящему моменту все вышеназванные, окромя Фёдора, умерли, то он с братом претендует на эти самые наделы. В волостной суд Фёдор и Стефан представили и копию уставной грамоты, и ревизскую сказку. Всё чин по чину. Хрутчинские мужички на суде офигели от таких запросов. И объяснили, что вольноотпущенные помещика Петровского Прокофий Яковлев с семейством при наделении землей, от надела наотрез отказались. И с самого выхода на свободу считаются безземельными. Волостной суд рассмотрел указ Смоленской казённой палаты от 9 сентября 1863 года за номером 16 718 из которого видно, что отец и дед Прокофьевых, а также сам Фёдор приписаны к Сосинской волости (к 1895 году вошедшей в Хохловскую) в качестве безземельных. В иске Прокофьевым отказали. Те подали жалобу в Смоленский уездный съезд, да ещё и наняли для представления своих интересов некого дворянина Энковича. Ох чего он только на заседании съезда не плёл. Упирал в основном на то, что это тыпорылые и жадные сосинские волостные старшины приписали семейство в безземельные по ошибке. А когда Казённая палата переслала документы в Хохловское волостное правление, куда была причислена деревня Хрутчино в 1869 году, там не менее тупорылые и жадные волостные деятели не поняли смысла присланных бумаг, и опять записало бедолажное семейство в безземельные. В доказательство Энкович представил квитанции за 1880 год, из которых видно, что Фёдор Прокофьев уплачивал за 4 надела земли 17 копеек Государственного земельного сбора. Также Энкович рассказал, что, когда Яков Гаврилов по старости и немощности отказался от земли и не смог платить земельные сборы, крестьяне из Хрутчино, вместо того чтобы помочь ему всем миром, отобрали у него землю и выгнали с семьёй из деревни. Уездный съезд постановил, раз сам представитель утверждает, что Яков Гаврилов по старости и немощности отказался от земли и не смог платить земельные сборы, решение Хохловского волостного суда утвердить.
Незнание закона не освобождает от ответственности. Но вот беда, ежели «Свод Законов Российской Империи», все 16 томов да со всеми дополнениями, изменениями да особыми мнениями министерств нагрузить на верблюда, бедолажная животина откинет копыта. И без разницы, какой он будет тот верблюд, среднеазиатский или африканский, двугорбый или одногорбый, выпивший перед этим или с неделю к воде не подходивший. Сдохнет, и все дела. Но ещё большая беда в том, что среди подданных Императора Всероссийского родичей того верблюда в человечьем обличье, пруд пруди. И плевали они на законы с высокой колокольни. Да и с невысокой тоже. Жили по «справедливости», по укладу от предков. И вот потом, через десятилетия, это всё выходило боком.
Деревня Чакулино Хохловской волости 1898 год. Два брата Пимен да Ерофей Дмитриевы пришли к сельскому старосте. За нами тут земля была записана, нам бы её как бы возвернуть, тянеть однако в родные края. Староста почесал за правым ухом, потом за левым, да и заявил братьям, что не он решает, а сход. Да и вообще, где вас чёрт двадцать с лишним лет носил? Ваши наделы давно уже другие люди обрабатывают. Вон Васька Степанов, например.
Дмитриевы повздыхали, да и развели руками – не хочешь по-хорошему, будет по закону. Да и ушли в Смоленск. Через неделю в Хохловское волостное правление пришла бумага от начальника 4-го земского участка Смоленского уезда коллежского асессора Александра Александровича Ромейко-Гурко. В том письме русским по белому значилось «вернуть братьям Ерофею да Пимену Дмитриевым положенные им наделы огородной и полевой земли». 28 мая сельское общество собралось на сход, да и порешило отобрать у Василия Степанова три надела земли для передачи Дмитриевым, в том случае если они сами явятся в деревню на жительство, обзаведутся постройками и хозяйственным обиходом для обработки земли. Но так как Дмитриевы в деревне не живут, то и сход наделять их землёй не обязуется. Тем более что на эти наделы у Василия Степанова имеется купчая крепость по закону оформленная. Приговор не понравился даже самому Степанову. И он надиктовал жителю деревни Восково Семёну Бузонову жалобу к самому Его Высокопревосходительству Господину Смоленскому Губернатору. Так, мол, и так, батя мой Василий Антонов, ныне покойный, оставил мне с братьями малолетними земельные наделы, часть из которых купил ещё в 1877 году у однодеревенца своего Григория Борисова. И всё честь по чести оформлено и зарегистрировано. После смерти отца моего Хохловский волостной суд утвердил в правах на эти наделы меня с братьями. А тут, мол, земский начальник беспредельствует, заставляет сельский сход те наделы у нас отобрать.
Собрался на заседание Смоленский уездный съезд, и вот что выяснилось. Согласно представления исполняющего должность мирового посредника 2-го мирового участка Смоленского уезда от 27 июля 1874 года Смоленское губернское по крестьянским делам присутствие утвердило приговор крестьян деревень Чакулино, Катыни и Кокова от 17 мая 1874 года о разделении между названными селениями общинной земли на подворные участки. О чём присутствие в октябре того же года уведомило Смоленскую Казённую Палату, для внесения изменений в окладные листы, и мирового посредника для уведомления крестьян. По приговору крестьян деревни Чакулино Василию Антонову было выделено 4 надела – 22 десятины 1136 саженей. Григорию Борисову отведён подворный участок в три надела – 16 десятин 2052 сажени. Из крепостной книги Смоленского нотариального архива видно, что Григорий Борисов продал весь свой подворный участок Василию Антонову по купчей крепости от 16 декабря 1876 года совершённой нотариусом Шмерлингом. Купчая крепость утверждена исполняющим должность старшего нотариуса Смоленского окружного суда 15 января 1877 года. Причём имелись в виду и владенная запись и приговор сельского схода от 1874 года.
В ходе рассмотрения дела выяснилось, что за отцом Пимена и Ерофея Дмитрием Фёдоровым числилось в Чакулино 5 наделов земли. После смерти отца Пимен с Ерофеем не смогли платить подати за всю землю, и два надела передали другим крестьянам. А оставшиеся три сдали в аренду Григорию Борисову. Сами же ушли на заработки в город. А через два года, в 1877 году, сельский сход разделили землю на подворные участки. И вместо того, чтобы выделить хоть надел Дмитриевым, а они ведь числились в деревне, крестьяне поступили «по совести». И записали эти три надела за Борисовым. Тот за 25 рублей наделы быстренько продал Василию Антонову. Земский начальник нашёл, что приговор о разделе земли на подворные участки незаконный, так как им обезземеливается вся семья Дмитриевых. А это противоречит Своду Законов Российской Империи. Об этом он и уведомил своим письмом сход, признав решение схода 1874 года ничтожным. Об этом Ромейко-Гурко также уведомил и Казённую Палату.
Василию Степанову разъяснили, так как решение схода о разделе земли на подворные участки признано ничтожным, то значит, земля вновь стала общинной. И купчая твоя больше не играет роли. И как ей распоряжаться решает опять же сход. Сход порешил забрать у тебя три надела в пользу Пимена и Ерофея Дмитриевых, вот и прими это решение. И против «обчества» не иди. Так-то вот.
По реформе 1861 года дали крестьянам землю. Ну не совсем крестьянам, а сельскому «обществу». А оно уже наделяло домохозяев землей по количеству едоков в семье. И вот с тех самых пор стоит над Хохловской волостью мат-перемат по поводу земельных наделов. А всё почему – жадность, зависть и глупость человеческая. Вот к примеру.
Деревня Чернушки. Из семнадцати домохозяев шестеро были родными братьями – братья Максимовы, по батюшке. И вот при разделе земли им, помимо посевных площадей, отошёл огород, который ещё их дед разбивал. Неплохой такой огородина – в длину 40 саженей, в ширину 30. Сажень, если помните – 2 метра¸ однако. Вот и считайте. Братовья взялись за дело рьяно. И на огороде высаживали капусту. И такая она у них урождалась большая да справная, что имели они с её продажи очень даже неплохие деньги. Рублей по 160 за сезон. Для деревни тогда деньги бешеные.
И вот их соседи по деревне посмотрели на это дело пару-тройку лет, да и зависть их обуяла. Эти вон деньги лопатой гребут, а мы что? Собрался сход и потребовал от брательников отдать огородную землю в пользование всего общества. Максимовы естественно возмутились – с какого-такого перепоя? Ещё наш дед огород разбивал-удобрял, батя корячился, да и мы не покладая рук трудимся на той капусте. Она ж сама не растёт. А по труду и прибыток. Шли б вы друзья-товарищи, как говориться, «в пешее эротическое путешествие».
Общество оченно обиделось, и, сбросившись, вызвало из Смоленска землемера. Пущай проверит раскладку по земле. Может чего не так с наделами Максимовых. Землемер прибыл, был угощён у деревенского старосты, чем бог послал. И так уж «бог послал», что нарезался тот землемер до изумления. Как и что он мерил, история умалчивает, но заключение дать толком так и не смог. Вроде что-то и не так с этой землёй, а что, поди разбери - скрозь бутылочное стекло хреново видно. Но общество услышало только то, что им было выгодно «вроде что-то не так»!!!
И вот по ближайшей весне, пока братовья хлеб сеяли, 11 домовладельцев собрались, и за день, распахав огород Максимовых, засадили его картошкой. Мол, для всей деревни стараемся. И не фиг вам тут, понимаешь, на капусте жировать. Максимовы попытались морды бить, да им волостным судом пригрозили. Общество порешило и точка.
Братья сами написали жалобу волостному старшине. Тот приехал из Хохлова с членами волостного суда, с бумагами и планами, разобрался на месте с огородными наделами, да и дал по шеям этому самому «обществу». По планам и бумагам всё вышло верно, земля под огород Максимовым выделена правильно, так что ж вам, иродам, ещё надо. Люди работають, а вы им палки в колёса? Присудить возместить убытки волостной суд не мог, сумма сильно большая, 160 рублей как-никак. Поэтому Максимовым пришлось обратиться в Смоленское уездное по крестьянским делам присутствие.
Чернушенское «общество», тоже не захотело просто так расставаться с землей, да и денег небось присудят возвращать. И накатали жалобу в то же присутствие на волостного старшину и волостных судей. Подпоили их мол братья, да ишо, наверное, и взятку сунули. Точно-точно. А что подпоили, так вот, с соседней деревни мужики, с волостным старшиной вместе в Хохлово шли. Точно от него перегар за версту стоял. Мужики подтвердят. Правда-правда. Присутствие взялось разбираться. Запросило рапорт от Хохловского волостного старшины, да и вызвало на заседание его попутчиков. Староста всё расписал как есть, а «ходячие алкотестеры» оконфузились. Когда красивые господа в накрахмаленных манишках стали вопрошать «а сильно ли был пьян Хохловский волостной старшина?», оба-двое сказали, что и не помнят. Но шёл сам, и песни не орал. Землю приказали вернуть, но денежное возмещение убытков в «высоких кабинетах» решили не присуждать. Не фиг «лапотникам» много денег иметь, пусть работают побольше.
Посадил мужик рожь. Но вся беда, что посадил крестьянин деревни Букаревщина Маркел Фёдоров оную рожь на участке своего однодеревенца Антона Иванова. Всё честь по чести, договорились, ударили по рукам и даже слегка обмыли это дело. Но вдруг, откуда не возьмись, в Русиловском сельском обществе объявился некий крестьянин Кощинской волости Антон Журавлёв. И так умудрился очаровать сельский сход, хотя чего мудрствовать, ведро водки, а то может и два выставил мужикам, что они и посчитали его за своего самого любимого родственника. Что-то с тем наделом земли у Иванова было не так, посему оная землица по решению сельского схода перешла во владение к Журавлёву. Тут уж взвился Маркел, прыгучим барсом побежал в Хохловское волостное правление жалобу подавать. И три волостных судьи порешили дело в пользу Фёдорова. Но как на грех судьи оказались не грамотные, и в книгу решений волостного суда результаты по делу должен был вносить волостной писарь. А у него, поди-ж ты, совместно с волостным старшиной на сей вопрос совсем противоположный взгляд. Маркел орал, слюной брызгая, требовал записать решение суда и выдать ему копию оного, но писарь послал его так далеко, куда и Моисей евреев не водил. Судя по всему, не обошлось без товарища Журавлёва. Шуршал он бумажками или чем булькал, сие нам так и останется неизвестным.
Обиженный Маркел закусил удила, тряхнул мошной, и заказал жалобу написать мировому посреднику Верховскому человека грамотного, отставного губернского секретаря Андрея Петровича Соловова. Тот писульку-то составил, но накропал её на такой тонкой бумаге с двух сторон, что из-за просвечивающих в обе стороны чернил, жалобу сию разобрать было крайне сложно. Но, к счастью, мировому посреднику читать её и вовсе не пришлось, Журавлёв с Фёдоровым порешили дело миром. Журавлёв в мировом соглашении обещал передать в пользу Фёдорова 3 четверти (27 пудов) ржи, полученной с перешедшего к нему участка. А Антон Иванов должен был выплатить Маркелу Фёдорову 15 рублей за ущерб.
А вот уже и вовсе деревенька Дроветчино. Андрей Иванов, Хохловский волостной судья, подаёт жалобу в уездное присутствие на племянников своих, Филиппа, Василия и Якова Григорьевичей. Растил он этих охламонов после смерти брата своего, холил и лелеял. А они, неблагодарные отделиться решили. Построили себе новые избы, да мало того, ещё и на земельные наделы рот разевают. У Андрея их от «общества» аж семь. А теперь четыре из них Григорьевичи себе забрали. Хохловский волостной суд запретил раздел. Ну само-собой, Андрей свет Иваныч-то - один из судей. Своего не обидят. А братовья дали дядюшке по роже, да ещё и не пустили со своих четырёх наделов дядькиных жниц рожь убрать. Присутствие вызывает волостного старшину, и тут выясняется, что не всё так просто. Оказалось, что Андрей Иваныч сам инициировал раздел, мол неча вам молодым у меня на шее сидеть. А вот когда братья отделились, то и замутил дело. Не понравилось ему, что они себе четыре надела взяли. Но общество-то землю дает от числа едоков. Вот и разделили по количеству народа. А дядьке хотелось себе, да побольше. Ан не вышло.
В апреле 1905 года Хохловское волостное правление вновь отличилось. Идёт Русско-японская война, объявлена мобилизация. Призваны как запасные нижние чины, так и ратники ополчения. И вот в бумагах волостного правления отыскался ещё один крестьянин призывного возраста – безземельный Василий Семёнов. Писарь быстренько составил бумаги, и рапортом отправил в Смоленское уездное по воинской повинности присутствие дополнительный призывной список. Из присутствия поинтересовались, а что ж раньше-то воина не забрили? От волостного старосты пришёл ответ, что, мол, он человек на месте новый, что и как было при его предшественнике, разъяснить не может. Да и вообще этот Семёнов знатный уклонист, в волости не живёт, а обитает в Смоленске, на Витебском шоссе в доме Астахова.
Воинское присутствие затребовало от пристава 3-й части города Смоленска доставить Василия Семёнова для прохождения комиссии. Василия привели. Грозно топорща усы, Смоленский уездный воинский начальник интересуется, почему ты, Васька, не хочешь послужить Царю и Отечеству. Удивлённый Василий объясняет, что с двухлетнего возраста воспитывается в доме смоленского мещанина Арсения Никифоровича Козина. А в 14 лет тот его усыновил. Об этом есть все документы в Хохловском волостном правлении. А так как по старости и немощности Козина он Василий единственный в семье способный к труду, то имеет право на льготу. И протягивает господам офицерам удостоверение от Смоленского мещанского старосты. Удостоверение осмотрели, только что не обнюхали, и признали подлинным. Руководствуясь пунктом 2 статьи 499 Устава о воинской повинности, скрипя зубами, приписали Василия Семёнова в ратники ополчения 2-го разряда, закрепили за ним льготу 1-го разряда, выдали положенные бумаги да отправили домой. Закон есть закон.
А теперь поведаю я вам историю, что произошла от моего крыльца на расстоянии пары сотен саженей. ДА. Деревуха в которой это всё завертелось – в прямой моей видимости, на другом берегу речки.
Итак, во деревне то было, во Манькове…
Пили водку мужики, селёдкой заедали. И были те мужики все как один родными братьями – Иван, Григорий, Павел да Ермолай Кононовы. И нарезались оне «монополькой» так, что восхотели не много немало социяльной справедливости.
Тут надо сделать небольшой экскурс в прошлое этой семейки. Лет за 17 до описываемых событий дядя наших героев Дмитрий Тарасов ушёл из Маньково в Арефино. Изучая документы, я для себя сделал вывод, что Арефино это такая хитрая деревня, куда все почему-то уходят. Вот и в 1906 году крестьянин Дмитрий Никитин Новиченков из Вербилова собрал всё своё семейство (трое сыновей с семьями, в том числе и бабушка моя Александра Илларионовна) и перебрался в Арефино, основав хутор Новиченков. Оный через десяток лет влился в Арефино. Так вот, Дмитрий Тарасов ушёл в Арефино, оставив свой надел земли брату – Конону. У Конона к тому моменту наделов было 4, плюс ещё братов – пять соответственно. И сыновей у него было пятеро. Помимо вышеназванных ещё и старшенький Кузьма. И вот этот Кузьма через пару лет тоже отделился. И так как-то получилось, что забрал себе два надела земли. А через 15 лет в пьяных головах его младших братьев созрел вопрос – а почему это, собственно, у Кузьмы два надела? Почему тот вопрос у них до этого не вставал? Можно это объяснить только странным действием на крестьянские мозги разбавленного водой государственного «монопольного» спирта.
И вот братья решили это немедленно выяснить. И с бравой песней отправились по единственной улице Маньково к братцу в гости. Над деревней раздавалось «Брат ты мне, или не брат? Рад ты мне, или не рад?» Такие ли были слова в песне, история умалчивает, но смысл именно тот. Заслышав пьяный вокал Кононовых, вороны замирали на лету, куры переставали нестись, свинья в луже посреди улицы попыталась с головой зарыться в грязь. Петух на заборе бабки Маланьи, только набрал воздуха в грудь, чтобы высказать все, что думает о братьях, был сбит в крапиву волной ядрёного перегара. В господском доме Вульфа Хаукельевича Ратнера сорвался с цепи здоровенный племенной бык-производитель по кличке Клаус-Мария Пферцегентакль. Поражённое до глубины души животное рвануло на галопе в сторону Смоленска, чтобы подать жалобу губернатору на невыносимые условия содержания. В таких условиях Клаус-Мария не только не мог, но просто не имел права заниматься с коровами тем, для чего собственно и был приобретён Ратнером. Переполошив по пути деревушку Ширяево, бычара выскочил на Краснинский тракт и, поднимая клубы пыли, помчался к границам губернского города. На мосту через речку Ясенная быку повстречалась коляска начальника 4-го земского участка отставного штабс-ротмистра Ингельстрёма. Увидев сотню пудов взбесившейся говядины, лошади понесли. И вместо визита в село Рождествено к причту церкви, Ингельстрём через полчаса бешеной скачки оказался с внезапной проверкой в Хохловском волостном правлении. Дальнейшая судьба Клауса-Марии Пферцегентакля незавидна. Не ориентируясь в улицах города, бык свернул не туда, и оказался у казарм Нарвского полка, где и был застрелен бдительным часовым. Бренные останки были употреблены на пропитание доблестных защитников Отечества.
Но вернёмся к нашим баранам. Долго-ли коротко-ли пьяные братовья добрели-таки до цели своего путешествия. На крыльце их встречал Кузьма Кононович с сакраментальным вопросом «Это ж как же ж вашу мать, ну и мою соответственно, извиняюсь, понимать?» Братья разъяснили своему старшаку, что бог мол заповедовал делиться с ближним своим. Вертай надел взад. Соответственно были посланы в пешее эротическое путешествие. Однако сей посыл Кононовичи поняли по-своему. Утром с похмела запрягли лошадку и отправились всем кагалом в Хохлово. Волостной писарь с их слов оформил жалобу, и, получив причитавшийся четвертак, назначил день суда.
Хохловский волостной суд. Стоят столы сосновые, сидят мужи дубовые, но смотрят всё ж с понятием – чай не политзанятие. А вопрос о земле. Всем близкий и понятный. Как суд проходил? Да очень просто. Волостной старшина спрашивал у судей:
- А сколько у нас братьев Кононовых?
- Пять.
- А сколько у нас наделов земли, оставшихся от Конона Тарасовича?
- Пять?
- И сколько будет пять поделить на пять?
- Дорогой Кузьма, делись давай уже. Такой тебе будет наш приговор.
Кузьма приговора не принял и подал жалобу в Смоленский уездный съезд. Там он разъяснил, что надел земли передан ему лично дядею Дмитрием Тарасовым, что надельного приговора не составлялось. В семье у него теперь 10 человек, и с одного надела они не прокормятся. Также с 1874 года он оплачивает за надел все пошлины и сборы. Так как более пятнадцати лет назад произошёл фактический раздел в семье, и братья не могут доказать, что Кузьма завладел наделом дяди незаконно, уездный съезд постановил решение волостного суда отменить и вернуть надел полевой и усадебной земли его владельцу.
Все перипетии с участием живности являются плодом воображения автора, и в делах Смоленского уездного съезда и Хохловского волостного суда не приводятся.
В делах канцелярии Смоленского губернатора в 19 веке довольно часто встречается понятие "буйство крестьян". Некоторые из этих дел читаются прям как дюдюктив и боевик под одной обложкой. Ну попробуем разобраться - чего ж оне буйствовали-то?
С корчемством, то бишь с тайным производством и торговлею спиртными напитками и другими предметами, составлявшими монополию государства или обложенными акцизом, активно боролись ещё с 17 века. Но… Дела смоленской палаты уголовного суда за вторую половину 19 века говорят нам, что как с этой заразой не боролись, а она имела место процветать. Корчемники проходили по Смоленской губернии целыми партиями. Разъездные служители корчёмной стражи сбивались с ног, производя обыски в деревнях. К охоте на корчемников привлекались воинские команды. Но самогона в губернии меньше не становилось.
В сентябре месяце 1848 года исполняющий должность корчёмного заседателя Зенкович с корчемными стражниками в количестве семи человек при унтер-офицере Смоленской инвалидной команды Спиридоне Воробьёве нагрянули с обыском в деревню Бердебяки Смоленского уезда. Мужичкам, видимо, было что скрывать, потому как означенные крестьяне, отобрав у воинской команды лошадей, вынесли служивых из деревни на кулаках. Зенкович и Воробьёв докладывали начальству, что их подчинённые сражались «аки львы», но были вынуждены отступить по многолюдству противника. При медицинском освидетельствовании оказалось, что только у рядового Гаврилы Тихонова есть телесные повреждения – ссадина с опухолью на локтевом суставе левой руки. Сие повреждение приносит пострадавшему значительные страдания и требует медицинской помощи. А она в те времена была недешева. Этого хватило Смоленской палате уголовного с уда для передачи дела в Военный суд, согласно тому 15 статьи 1607 пункта 3 Свода Законов уголовных. В данном пункте говориться что «из лиц Гражданского ведомства предаются Военному суду корчемники, в случае сопротивления военной команде при выемке корчёмного вина». Об этом Палата уголовного суда извещала Смоленское Губернское Правление рапортом. Да уж, побуянили мужики на свою голову.
В июле 1849 года корчёмная стража захватила у деревни Голенищево обоз из девяти телег с "корчёмным вином", то бишь с самогонкой. Крестьяне, управлявшие телегами, разбежались и укрылись в лесу. По закону телеги и лошади были переданы в Краснинскую контору акцизно-откупного комиссионерства, а вино - в Краснинский винный магазин (то есть было очень неплохого качества, не выливать же). И вот у корчёмной стражи появился повод почаще проверять крестьян в Голенищево. Деревня принадлежала двум помещикам - отставному подполковнику и кавалеру Василию Ивановичу Рачинскому (по одну строну оврага, разделявшего дома) и отставному генерал-майору и кавалеру Осипу Абрамовичу Ленарскому (по другую сторону оврага). И вот по указанию поверенного Краснинской конторы акцизно-откупного комиссионерства Боташева, кандидат на полицейскую должность поручик Бабынин с корчёмною стражею и понятыми (Жорновского волостного правления старшиной Харитоном Степановым и двумя крестьянами деревни Прилеповки) 14 октября 1849 года отправился на обыски корчёмного вина в Голенищево. Первые два дома крестьян помещика Рачинского проверили без каких-либо эксцессов, корчёмного вина не нашли. Во дворе третьего дома стражу встретил крестьянин лет тридцати, который попытался запретить входить в дом. За ним во двор вышел пожилой крестьянин, выдавший такую фразу: "чего их тут слушать, хватай кол - гони их со двора". Затем старик выскочил на улицу и криком начал созывать остальных жителей деревни бить корчёмную стражу. Государевы люди и опомниться не успели, как толпа крестьян с дрекольем набросилась на них. Корчёмная стража, понятые и Бабынин кинулись прочь из деревни. По показаниям кандидата на полицейскую должность, он пару раз пытался остановиться и успокоить крестьян, но видя их ожесточение на него, снова бежал. Бабынин собрал всех своих на одной телеге и галопом отвёз в Жорновку, а потом и в Красный, где и доложил об инциденте и потерях. А потери оказались не малые - три телеги с лошадьми и упряжью, шкатулка с деньгами (сто с лишним рублей серебром, собранных корчёмной стражей с питейных домов Краснинского уезда, да ещё шестьдесят рублей серебром собственных денег Бабынина), четыре меры овса, два пуда печёного хлеба, нагольный тулуп и панбархатный кисет с табаком и тремя рублями на серебро, принадлежащие служащему корчёмной стражи дворянину Лаппе. Через пару дней управляющий Краснинскими питейными сборами Рафаилов со становым приставом Ловейкой и корчёмной стражей нагрянул в Голенищево. И в первом же дворе обнаружили телегу, на которой стояли бочонок и баклага с корчёмным вином. Крестьянин, бывший у этой телеги, перемахнув через плетень, скрылся в лесу. Пока проводили обыск в доме, во двор заявился ещё один крестьянин с ведром самогонки. Он и попал в оборот. Удравший же в лес, вернулся сам, так как в доме находился его сын. Он оказался беглым, проживающим уже более трёх лет в Голенищево. Назвался Сергеем. Пристав Ловейка с уловом отправился в Красный, по дороге зашугав чуть не до икоты волостного старшину в Жорновке. Это дало результат. Через пару дней волостное управление представило в Краснинский земский суд одну телегу с двумя лошадьми, шкатулку и кисет, правда пустые, и нагольный тулуп. Также были представлены зачинщики буйства в Голенищево в количестве шести человек. На заседании земского суда, из того человечка с ведром водки попытались сделать главного корчемника в Голенищево. Был он крестьянином помещика Ленарского, звали его Ефрем Степанович Стёпкин. Разливался он соловьём, рассказывая интереснейшую историю о том, что решил женить брата. Сосватал за него в Смоленском уезде девушку и решил семью невесты угостить. Уже собирался ехать в казённый питейный дом, как встретил на дороге неизвестных ему крестьян на телеге с бочонками. Что за люди он не знает, но именно они продали ему два ведра вина, по два рубля серебром ведро. Так как в доме Стёпкина никаких корчёмных приспособ полиция не нашла, суд оштрафовал его на девять рублей серебром и отпустил на поруки, под расписку волостного старшины. Причём деньги Стёпкин отдал сразу (и откуда у него такие деньги???). Что интересно, пока рассматривали дело Стёпкина, беглый Сергей, по недосмотру десятских сбежал из присутствия. Из шести крестьян из Голенищево - четверых отправили в Краснинский тюремный замок (их опознали и Бабынин и корчёмные стражники, как тех, кто их гонял в первых рядах. Вину никто из них не признавал, только один из них рассказал, что его дочка позвала с поля на двор, и когда он пришёл, корчёмные стражники убежали от него с криками, что твой барин, мол, за всё ответит. Двоих, хотя их и опознали как участников избиения, отпустили. Одному из них было 75, а другому 86!!! лет. Боевые старички. Дальше дело передали в Смоленский губернский уголовный суд. О судьбе крестьян более ничего не известно. Вряд ли что хорошее получилось.
