Kitobni o'qish: «Война во Вьетнаме. Почему американцы потерпели поражение»

Я не могу припомнить, чтобы какой-нибудь народ подвергся таким ужасным страданиям, а его мучители не понесли за это наказания. Я не могу припомнить ни одного вооруженного конфликта, в котором уровни военно-технического потенциала воюющих сторон были бы настолько несоизмеримыми. И я не припомню, чтобы какой-либо народ сражался бы с такой же стойкостью, имел бы столь же несгибаемую волю к сопротивлению. Не буду скрывать от вас всю глубину моего восхищения народом Вьетнама и сострадания к нему… Наш с вами долг – докопаться до правды и поведать о ней миру.

Лорд Рассел

Посвящаю моей жене Галине.

Автор

В книге используются фотоматериалы из личного архива автора, а также предоставленные ТАСС

© Васильев А.М., 2021

© «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Минуло немногим более полувека со времени окончания американо-вьетнамской войны, самой кровавой и продолжительной после Второй мировой. Уходят из жизни ветераны и очевидцы тех героических и трагических месяцев и лет. Забывается атмосфера тех времен, многие факты и события.

Не так много книг, посвященных этой теме, вышло у нас.

Мне в жизни повезло. В 1967–1969 годах я работал военным корреспондентом «Правды» во Вьетнаме. Вернувшись в Москву, выпустил книгу «Ракеты над цветком лотоса», которой горжусь и сегодня.

Убежден, что она имела право на переиздание и могла бы вызвать интерес у читателей в своем первоначальном виде.

Тогда автором был молодой двадцативосьмилетний журналист, осуществивший мечту оставить после себя «Вьетнамский дневник» по примеру «Испанского дневника» Михаила Кольцова.

Но ведь прошло более 50 лет. Сколько воды утекло в Красной реке и Меконге, каким стал и становится Вьетнам и как он смотрит на себя – того, полуголодного, готового на адский труд, на смерть в борьбе за победу против самой могущественной державы мира? Сегодня это уже новый Вьетнам – стомиллионная страна, ставшая партнером Китая, США и России, экономически успешная, красивая, уважаемая и ближними и дальними соседями, все больше любимая российскими туристами. А прекрасный цветок лотоса был и остается символом Вьетнама.

У вьетнамцев своя память о тех грозных годах.

Я не был вьетнамистом. Моей специализацией начинающего журналиста-международника был Ближний и Средний Восток. Я не был и романтичным комсомольцем и критически относился к идеологизированным лозунгам. Но два года во Вьетнаме были, пожалуй, самыми яркими в моей жизни. А опыт той командировки позволял мне точнее и профессиональнее писать затем и о партизанской войне в Аравии, в султанате Оман, и об арабо-израильских войнах, и о других войнах, свидетелем которых я стал. Мало того, соединив журналистику с научными исследованиями в области истории и политологии Ближнего и Среднего Востока, а затем и Африки, я заинтересовался скрытыми пружинами событий той войны, мотивами поведения тех или иных лидеров, дополнительными деталями, которые открывались только после длительной работы, что позволяло сделать более полными прежние впечатления.

Поэтому, обратившись к почти пятнадцатилетней истории вьетнамской войны против США, я понял, что обязан к личным свидетельствам добавить воспоминания и записки американцев. Нашему читателю мало известен огромный массив американских материалов: почти 30 тысяч книг, миллионы статей, десятки или сотни кинофильмов. Конечно, даже малую их часть я охватить не мог. Но удалось познакомиться с фактами, собранными честными американцами, которые позволяют лучше понять причины поражения колоссальной военной машины, оказавшейся бессильной во Вьетнаме. Американское общество взглянуло на себя глазами преданных своей стране ветеранов, ученых, журналистов. То есть увидело свой «портрет Дориана Грея». Но этот ужаснувший его портрет постарались в США замазать, стереть, вычеркнуть из памяти, потому что Америка – «самая великая, самая благородная страна, движимая самыми высокими идеалами». Факты, почерпнутые из американских источников, необходимы для полноты картины, для объяснения того накала ненависти большинства вьетнамцев, готовых на смертный подвиг в войне против США.

И еще одно важное обстоятельство, которое подтолкнуло меня к обновлению и изданию своей книги о Вьетнаме: в «окаянные девяностые»¹ прошлого века, да и сейчас среди наших поклонников США немало тех, кто пытается или забыть, или оправдать всю политику США во Вьетнаме. Их позиция понятна. Если они отвергают все советское наследие, то и помощь СССР Вьетнаму. Для них не существует мнения лорда Бертрана Рассела, писателя и философа Жана-Поля Сартра, как и многих миллионов людей на всех континентах (многих миллионов – не преувеличение, не фигура речи), назвавших американскую войну во Вьетнаме «преступной».

Существенным дополнением стали материалы о советско-американских отношениях того времени, частью которых была позиция СССР во вьетнамском конфликте, а также о парижских переговорах, которые привели к подписанию соглашения о мире.

И наконец, самое главное: мой долг перед нашими, тогда «советскими» людьми, непосредственно или косвенно участвовавшими в войне на стороне Вьетнама. Без них победа Вьетнама была бы невозможна и война продолжалась бы еще неизвестно сколько лет… Благодаря энтузиазму группы российских ветеранов появились и были опубликованы достаточно обширные записи когда-то совершенно «засекреченных» ракетчиков, летчиков, радиотехников, моряков, инженеров, врачей. Особенно хочется отметить материалы, собранные Межрегиональной общественной организацией ветеранов Вьетнама и ее председателем Николаем Николаевичем Колесником.

После службы в армии, окончив Московский энергетический институт и став инженером-электромехаником, а позднее выйдя на пенсию, он по-прежнему с гордостью представляется как «гвардии старший сержант запаса». И его собственное участие в войне, и организаторские способности, и внимательный взгляд публициста и даже поэта заставляют обратиться к его личным записям, к тому, что он увидел, прочувствовал и описал. Благодаря в том числе его энтузиазму появились воспоминания генералов, офицеров, рядовых, врачей, инженеров, моряков. Они бесценны, но опубликованы мизерными тиражами. Хорошо, что хотя бы оставили след в Интернете и на их базе молодые современные историки опубликовали уникальные исследования. Их использование позволило существенно дополнить мои собственные наблюдения. Поэтому в ряде случаев я выступал как составитель или редактор избранных воспоминаний, везде указывая их авторство.

Подвиг наших прямых или косвенных участников той справедливой войны бессмертен. И честь и хвала вьетнамцам, которые их не забыли, которые не разрушают, как некоторые наши бывшие союзники, а воздвигают памятники нашим ветеранам.

Генерал-полковник Анатолий Иванович Хюпенен, председатель Совета союза ветеранов Войск ПВО, который был во Вьетнаме старшим Группы советских военных специалистов (Группы СВС) на завершающем этапе войны, писал в 2008 году в предисловии к сборнику воспоминаний наших «вьетнамских» ветеранов: «Авторами являются не журналисты и писатели, а простые воины – граждане великого Советского Союза, добровольно ставшие защитниками братской страны – Демократической Республики Вьетнам. Они правдиво, честно и искренне рассказывают о борьбе вьетнамского народа за свободу и единство страны, о значении помощи Советского Союза в достижении победы Вьетнама над агрессором. В книге описаны события и факты, в настоящее время мало кому известные в нашей стране, и сегодня особенно важно донести до молодого поколения всю правду о нашей помощи вьетнамскому народу в годы войны и не из уст флюгерных «политиков» и новоявленных историков (их материалы в основном подвержены политической конъюнктуре и фальсификациям), а из уст непосредственных участников событий и очевидцев».

«Уверен, что наша книга поможет читателю, особенно молодому, найти ответы на многие вопросы современной истории и объективно оценить события тех лет», – считает он.

Пусть и моя книга послужит этой же цели.

* * *

Предполагаю, что мало кто из читателей книги знаком с историей Индокитая. Поэтому позволю себе в высшей степени схематично проследить ее примерно за 100 лет до начала активного широкомасштабного американского вмешательства во Вьетнам в первой половине 60-х годов прошлого века. Не исключаю, что историки-специалисты по Индокитаю и Юго-Восточной Азии могли бы даже в кратком изложении сделать акцент на другие события, факты и нюансы.

В конце XIX столетия Вьетнам, Лаос и Камбоджа были захвачены Францией и стали ее колониями, хотя и с разной административной структурой. Лаос и Камбоджа были «королевствами», часть Вьетнама – «империей», часть – прямой колонией. В ходе Второй мировой войны французское правительство Виши, фактический протекторат гитлеровской Германии, не препятствовало сотрудничеству своей администрации в Индокитае с японскими оккупационными войсками. Против них начали партизанскую войну патриотические силы Вьетминя – Лиги борьбы за независимый Вьетнам, базировавшиеся в Китае. Их костяком были коммунисты во главе с Хо Ши Мином. Из маленького партизанского отряда, состоящего всего из 34 бойцов во главе с будущим прославленным полководцем Во Нгуен Зяпом, выросла повстанческая армия, которая после капитуляции Японии в августе 1945 года заняла Ханой, что стало известно как вьетнамская Августовская революция. Через несколько дней Хо Ши Мин провозгласил создание независимой Демократической Республики Вьетнам. В декларации нет ни слова о коммунизме, но выражено восхищение Декларацией независимости США, которая охарактеризована как «бессмертное заявление».

Добиться независимости мирным путем не удалось. Франция попыталась силой вернуть свое колониальное господство, ввязалась в войну против патриотических сил, которая продолжалась почти 10 лет, и надорвалась в ходе этой войны. В последние годы Первой Индокитайской войны (Первой войны Сопротивления) большую часть ее расходов взяли на себя США. Крупная группировка французских оккупационных сил была окружена армией Во Нгуен Зяпа в районе Дьенбьенфу у вьетнамско-лаосской границы. После тяжелых боев 10 тысяч французов сдались. Век старого колониализма завершился Женевскими соглашениями 1954 года. Лаос, Камбоджа и Вьетнам получили независимость.

Но Вьетнам был разделен на две части. На Севере была установлена администрация во главе с Вьетминем, на Юге создан диктаторский режим во главе с бывшим премьер-министром марионеточного «императорского» правительства Нго Динь Зьемом. Разделительная линия проходила примерно по 17-й параллели. Было намечено проведение в 1956 году всеобщих выборов одновременно на Севере и Юге. Партии трудящихся Вьетнама (коммунистам) и ее лидеру Хо Ши Мину, которые руководили войной за независимость, была гарантирована победа на выборах. Поэтому на Юге выборы были сорваны.

Сайгонский режим существовал при поддержке США. Несколько десятков тысяч патриотов и участников Сопротивления было заключено в тюрьмы, несколько тысяч казнено. Часть патриотически настроенных партизан переместилась на Север, часть ушла в джунгли и начала вооруженное сопротивление. Коррумпированный диктаторский режим Нго Динь Зьема терял остатки легитимности, погружаясь в гражданскую войну. Параллельно шли гражданские войны в Лаосе и Камбодже, но мы оставляем их за скобками нашего повествования, хотя считаем их составными частями Второй Индокитайской войны.

Силы сопротивления в 50-х годах возглавлял Ле Зуан, находящийся на нелегальном положении на Юге. В 1960 году он стал генеральным секретарем ПТВ в Ханое – вторым по значимости лидером после Хо Ши Мина.

В 1959 году ПТВ приняла решение о поддержке повстанцев на Юге, которые в следующем году объявили о создании Национального фронта освобождения Южного Вьетнама (организации Вьетконг по западной терминологии), тесно связанного с ханойским руководством. Шаг за шагом сельская местность переходила под его контроль. «Президент» (католик по вероисповеданию, а католики – меньшинство во Вьетнаме), правивший в Сайгоне, настроил против себя большинство буддистов. В знак протеста против произвола властей несколько буддистских монахов совершили самосожжение. Восстановление прежним феодалам их собственности на землю толкнуло крестьян к поддержке Национального фронта. Растущее число американских военных советников и даже регулярных подразделений, поставки вооружений не могли переломить ситуацию.

В 1963 году южновьетнамские генералы, получив благословение ЦРУ (а скорее указание), совершили переворот. Нго Динь Зьем был застрелен. Среди генералов началась драка за власть и хлебные места. Через несколько месяцев американцы остановили свой выбор на генерале-католике Нгуен Ван Тхиеу. Ситуация становилась все более критической для сайгонского режима. Национальный фронт, получая растущую помощь Севера, контролировал почти половину страны.

В надежде на большую поддержку СССР в январе-феврале 1964 года Москву посетила партийно-правительственная делегация ДРВ во главе с генеральным секретарем ЦК ПТВ Ле Зуаном. Опасаясь обострения отношений с США после Карибского кризиса, Н.С. Хрущев проявил сдержанность. Помощь Вьетнаму была увеличена, но не в ожидаемых Ханоем масштабах. Представительство Национального фронта освобождения Южного Вьетнама в тот год не было открыто в Москве.

Это было время постепенного нарастания советско-китайского конфликта, вредного для обеих сторон. Его усугубляло личное соперничество сначала Н.С. Хрущева, а потом Л.И. Брежнева с Мао Цзэдуном.

Союзнические отношения пока не были прерваны, и Ханой осторожно маневрировал между Москвой и Пекином. Но влияние Китая в Северном Вьетнаме росло. Даже в военных структурах выпускники советских вузов отодвигались на вторые роли, а политработники ориентировались на китайскую пропаганду.

Тем временем США сталкивались с растущим разложением сайгонского режима и успехами Вьетконга и северовьетнамских сил. В ответ на это в 1961 году США ввели на территорию Южного Вьетнама свои первые регулярные воинские подразделения. Американские советники оказывали помощь сайгонской армии в планировании боевых операций и обучении личного состава.

Что делать дальше, американцы не знали. И прежний, и новый сайгонский режимы были настолько коррумпированны и непопулярны, что их действия работали на саморазрушение. США стали вводить на территории Южного Вьетнама все новые регулярные войска. С Севера росла военная помощь оппозиции.

По некоторым данным, в 1964 году в Южном Вьетнаме было уже около 24 тысяч бойцов регулярной армии из Северного Вьетнама и примерно столько же американцев. Подчеркнем, что окончательные цифры требуют отдельного изучения.

Тогда в Вашингтоне решили начать бомбардировки ДРВ. Нужен был повод, который и был сфабрикован. В августе 1964 года у побережья Северного Вьетнама, в его территориальных водах произошел так называемый Тонкинский инцидент между американским эсминцем «Мэддокс» и северовьетнамскими торпедными катерами. А еще через пару дней якобы столкнулись вьетнамские катера и два американских эсминца. Президент Линдон Джонсон отдал приказ бомбить ДРВ. На волне шовинистического накала конгресс проголосовал за резолюцию, которая позволила президенту начать войну. Лишь два сенатора голосовали против. В 1970 году конгресс по-тихому, смущенно отменит пресловутую Тонкинскую резолюцию.

С августа 1964 по конец декабря 1972 года шли бомбардировки и обстрелы с моря территории ДРВ, как правило усиливаясь, временами прекращаясь. Началось массовое вторжение американских регулярных частей в Южный Вьетнам. Вместе с американцами свои войска во Вьетнам послали Южная Корея, Австралия, Новая Зеландия и Таиланд. Формально Филиппины, Тайвань, Япония, Бельгия не участвовали в войне, однако оказывали США различную помощь, направляли военных советников, различные грузы, разрешали заправку у себя военных самолетов США. Одновременно американцы бомбили территории Лаоса и Камбоджи, через которые по дорогам Тропы Хо Ши Мина шла помощь силам, сражавшимся против американцев и сайгонского режима.

Стратегический выбор Ханоя – объединение Вьетнама любыми методами, вплоть до военных – был именно выбором руководства ДРВ. Китай помогал Вьетнаму в строительстве дорог и мостов, других экономических объектов, поставками продовольствия и части вооружений. Для него главным было сохранение независимости Северного Вьетнама, недопущение его оккупации войсками США и их появления на китайской границе. Опасность наземной войны с Китаем, возможное вмешательство СССР в Вашингтоне учитывали, поэтому и ограничились бомбежками и обстрелами с кораблей 7-го флота.

Для СССР, который позиционировал себя как лидер «социалистического лагеря» и «прогрессивных сил мира», американские бомбежки социалистической страны были неприемлемыми. Поэтому советское руководство приняло решение оказать ДРВ разностороннюю военную и экономическую помощь, прежде всего усилить его противовоздушную оборону и истребительную авиацию.

В феврале 1965 года состоялся визит председателя Совета министров СССР А.Н. Косыгина в Ханой, где были подписаны соответствующие документы. Во время его визита США усилили бомбежки Северного Вьетнама якобы в ответ на успешные операции регулярных частей ДРВ на Юге. У Косыгина сложилось личное отрицательное отношение к президенту США Линдону Джонсону.

Из Ханоя Косыгин направился в Пекин, где провел переговоры с китайским руководством. Обе державы, несмотря на углубляющиеся противоречия, пока оставались союзниками. Была достигнута договоренность о переброске во Вьетнам по китайским железным дорогам военной техники, в первую очередь зенитно-ракетных комплексов.

Первоначально не предполагалось, что использовать это оружие на первом этапе придется советским военным, одновременно обучая вьетнамцев. В обстановке полной секретности немедленно начался отбор ракетчиков в советских частях ПВО. Офицеры и солдаты, которым предлагали поехать во Вьетнам, были добровольцами. Отказы были исключением. Чувство воинского долга и «интернациональной солидарности» среди офицеров и солдат преобладало. Так и появились во Вьетнаме бойцы льенсо – все только в гражданской одежде и всегда без какого-либо личного оружия и даже документов. Объясняю читателям: льенсо – «советский», а значит – русский – вьетнамское произношение французского L’Union Sovietique (льунион совьетик) – Советский Союз. О них, в частности, и пойдет речь в этой книге.

Глава 1
От Ханоя к тропе Хо Ши Мина

Многие считали, что Северный и Южный Вьетнам разделяла условная линия, совпадающая с 17-й параллелью. Это не совсем так. Рубеж проходил по извилистой реке Бенхай. На несколько километров в обе стороны от нее лежала нейтральная, точнее, демилитаризованная зона. На севере к «ничейной» зоне примыкал округ Виньлинь.

Вскоре после начала корреспондентской работы в Ханое, в феврале 1967 года, я подал заявку в МИД ДРВ с просьбой разрешить поездку к 17-й параллели, в самые южные провинции страны, посетить округ Виньлинь.

Пожалуй, трудно назвать другой район в Северном Вьетнаме, который подвергался бы столь же яростным бомбежкам американской авиации и обстрелам из тяжелых орудий 7-го флота США. Я немало читал и слышал о Виньлине. И мне казалось, что, побывав там, можно лучше прочувствовать и понять тогдашние великие и трагические события во Вьетнаме.

«Сверхзадачей» поездки было познакомиться с началом Тропы Хо Ши Мина, то есть сети дорог, ведущих в Лаос и далее в Камбоджу. По ним на юг перебрасывались войска, оружие, бронетехника, боеприпасы, продовольствие. Сама Тропа была неким мистическим фантомом. Она существовала, о ней все знали, но она была табу в официальной пропаганде ДРВ и, соответственно, в советском информационном поле. Почему? Во Вьетнаме шла гражданская война. На помощь марионеточному сайгонскому режиму была переброшена чудовищная по силе армия США и их союзников – около 700 тысяч человек, включая сухопутные войска непосредственно в Южном Вьетнаме, авиацию, несколько авианосных соединений флота. Против интервентов и сайгонской армии сражались силы Национального фронта освобождения и регулярные части из Северного Вьетнама. 17-я параллель находилась в самой узкой части Вьетнама (43 километра), она превратилась в зону боев, переброска через нее на Юг подкреплений и материалов была затруднена. Начиная с 1959 года по территории Лаоса и далее Камбоджи стали прокладывать дороги в обход американских баз у 17-й параллели. Все годы долгой войны ДРВ отрицала наличие своих войск за пределами территории Вьетнама, а значит, и существование Тропы Хо Ши Мина, а американцы отрицали свои бомбежки Лаоса и Камбоджи и присутствие там своих подразделений.

В начале июня нам сообщили: все в порядке, местные власти и военное командование Виньлиня согласны принять советских корреспондентов.

– Можно ли добраться туда на автомашине? – спросил я своего переводчика с вьетнамского языка на английский товарища Тьена, побывавшего в Виньлине год назад.

– До Донгхоя наверняка. А дальше, несколько десятков километров, скорее всего пешком.

Когда днем я вышел на улицу под убийственное июньское солнце, такая перспектива меня несколько смутила. «Ну ладно, – подумал я, – где наша не пропадала. В конце концов для пеших прогулок есть ночи».

После долгих поисков и хлопот в нескольких транспортных конторах Ханоя удалось добыть два газика. Один из них, в легковом варианте на пятерых, предназначался для нас, двух советских журналистов (моим спутником был корреспондент «Известий» Михаил Ильинский), сопровождающего – сотрудника отдела печати МИД ДРВ Чан Тьен Кана и переводчика. Второй газик предполагалось загрузить продуктами, бочками с бензином и другими необходимыми вещами. Неделя на сборы – обязательная каска, два дорожных костюма, запасная пара обуви, термосы, фонарики, батарейки, фляжки, транзистор, фотоаппаратура, «вспышка», записные книжки, москитник. В отдельном ящичке – индивидуальные пакеты, марля, вата, набор медикаментов: различные антибиотики, специальные капли для очистки глаз, мази против всевозможных кожных раздражений, средства против желудочных заболеваний, йод. С собой приходилось брать много провизии и три ящика с минеральной водой – все на случай непредвиденных ночевок или, точнее, дневок.

Тьен не смог нас сопровождать в этой поездке – у него разыгрался ревматизм, и нам подыскали другого переводчика, отличного знатока французского языка Нгуен Нгок Лыонга.

День отъезда. Телефонные звонки друзьям.

– На посошок? В пять? Будем.

Два газика пока без зеленых ветвей или пальмовых листьев, но уже затянутые маскировочной сеткой; над ветровым стеклом – козырек, чтобы не было ночью отблеска. Хором тянем песню на слова Константина Симонова «От Москвы до Бреста нет такого места…». (Помнят ли ее сегодняшние молодые журналисты?) Шесть часов тридцать минут. Пора.

Ханой-Нгеан – Куангбинь

С ярко горящими фарами (здесь не признают запретов на «дальний свет») едем по полутемным улицам Ханоя. Редкие трамваи, последние велорикши, тысячи горожан, все так же неутомимо и неспешно вращающих педали велосипедов, неяркие электрические лампочки, мерцающие у входа в магазины. Кимлиен – несколько корпусов гостиницы; здесь сегодня волейбол – наши специалисты против посольства. Каменные дома сменяются бамбуковыми, редкие скверы – рисовыми полями, огородами, и вот уже развалины ханойского пригорода Вандьема, смутно различимые в темноте.

Дорога № 1, пронизывающая Вьетнам с севера на юг. Железнодорожная и шоссейная ось страны. Фары вскоре пришлось погасить. При тусклом свете подфарников мы увидели первый город-призрак. Развалины и развалины. Это Фули. Поворот, перекресток. Здесь когда-то был центр города: кинотеатр, кафе, пагода. Сейчас здесь нет ничего. Впрочем, во Вьетнаме руины не остаются долго для всеобщего обозрения. Их затягивает тропическая растительность.

За эту поездку я не видел ни одного целого города.

Скоро мы свернули с приличного асфальтированного шоссе. Машины медленно шли по дамбе, где участки дороги без какого-либо специального покрытия затвердели, образовали ребристую поверхность с ямами и ухабами. Стоит немного прибавить скорости – начинается «езда верхом». Изо всех сил цепляешься за ручку на спинке переднего сиденья, чтобы не швырнуло в сторону, не ударило сильно головой о верх, не вытряхнуло из машины на неожиданном ухабе. Надеваешь пробковый шлем. Удары становятся мягче. На следующий день на плечах и лбу все равно синяки, на голове – шишки.

Изредка открываешь термос и прикладываешься к холодному лимонаду – последний привет Ханоя.

Неожиданная пробка из десятков автомашин. Эх, если налетят американцы! Я посматриваю на автомашину, груженную снарядами, впереди нашего газика и тяжелый бензовоз сзади. Пробка понемногу рассасывается. Трогаемся дальше. Снова «езда верхом», и снова пробка. Понтонный мост громыхает под колесами, рядом – рухнувшая одним концом в воду чугунная ферма старого моста. Десяток километров сравнительно приличной дороги. Из темноты появляется девушка-ополченка, по-русски повязанная платком, с измученным лицом, но улыбающаяся. Она сигналит фонариком, указывая, что надо остановиться. Перед будкой КПП – красный флажок: движение по новому понтонному мосту открыто с той стороны. Урчат встречные машины. Падает красный флажок, мы трогаемся. Посреди моста, на одном из понтонов, почти под колесами проходящих грузовиков две девушки-ополченки, не обращая ни на кого внимания, уплетают рис из белых тряпочек, положенных в конические шляпы нон, и весело болтают. Вряд ли можно придумать более универсальный головной убор, чем эти шляпы, плетенные из пальмовых листьев с каркасом из тонких прутиков расщепленного бамбука. Они спасают от дождя и солнца. Ими можно зачерпнуть воду и напиться, в них можно положить тряпочку с рисом и перекусить. В жару их используют как веер. Девушки очень кокетливо завязывают ленточку от шляпы под подбородком.

Навстречу идут колонны автомашин, как правило пустых. Они побиты, с измятыми крыльями, покрыты слоем пыли, замаскированы ветками. Иногда нам приходится посторониться, и мимо катится техника – ракеты, тяжелые орудия, зенитки, радары, кухни. Дороги Вьетнама живут только ночью, днем на них не увидишь автомашин.

Проезжаем мимо тихих деревень, где перед рассветом дороги наполняются легким топотом тысяч ног. Женщины и – реже – мужчины в конических шляпах с двумя корзинами на бамбуковом коромысле идут танцующим шагом. Как-то раз пришлось взять это коромысло на плечо, я удивился: в корзины клали килограммов по сорок-шестьдесят груза, а когда прошелся с ним, понял тайну танцующего шага – коромысло пружинит и в такт ему пружинят ноги идущего.

Вот и старый знакомый – мост Хамжонг. Я побывал здесь месяца два назад. Снова он показался мне живым, со стальными повязками бинтов, с рваными ранами размером от копеечной монеты до большого блюда. Одна из скал, клыков «Пасти дракона» (перевод слова Хамжонг), между которыми он повис, лопнула от мощного взрыва. Куски камня весом, наверное, по центнеру отброшены на полторы сотни метров. Опрокинутые тела паровозов, искореженные вагоны. Но по мосту по-прежнему идут машины. И это после двух с половиной лет бомбежки!

Въезжаем в Тханьхоа. У какого-то небольшого домика шофер остановил газик и выскочил.

– Семья у меня тут, я на несколько минут.

– Если жена, оставайтесь на ночь, мы сами доберемся до гостиницы.

– Нет, жена в эвакуации, здесь одни старики.

Несколько минут в тихом-тихом, как будто совсем безлюдном городе. Я уже бывал здесь. Город стал одноэтажным. Больших каменных зданий почти не осталось. Видим рухнувшее от взрыва тяжелой бомбы крыло госпиталя с явно различимым знаком Красного Креста; расколотый надвое слон валяется перед входом в пагоду Двух Слонов.

Прибегает шофер, заводит машину. Едем уже не с подфарниками, а с фонариком, запрятанным под бампер. Он освещает дорогу метра на два. Сажусь рядом с водителем и пытаюсь с таким же вниманием вглядываться вперед, в кромешную тьму. Через несколько минут глаза начинают болеть. Вдруг рывок – и машина останавливается в метре от зазевавшейся крестьянки с бамбуковым коромыслом и двумя корзинами огромных грейпфрутов. Как ее успел различить шофер, трудно представить.

Перед рассветом прибываем в так называемый «центр приемов», «гостиницу» под Тханьхоа. Несколько строений под соломенными крышами, сверху неотличимых от обычных крестьянских хижин, чистые постели, тазики с водой, мыло, чистые полотенца, по-европейски приготовленные обеды. Здесь работают те, кто раньше были официантами, поварами, администраторами гостиниц в городе Тханьхоа, сейчас разрушенных, и остались живы после бомбежек.

Отдыхать можно в сравнительной безопасности. В провинции Тханьхоа еще есть деревни, которые не подверглись бомбардировке. Тем не менее под каждой койкой сделан неглубокий окопчик, а во дворе видно несколько входов в бетонированное бомбоубежище.

Томительный, душный день. Заняться нечем. Несколько раз устраиваешь себе душ, обливаясь водой из бадейки, – благо колодец рядом.

Вечером снова в путь. Переправа, с воронками, совсем свежими. Небольшой объезд. На некоторых пересечениях дорог установлены указатели, кое-какие даже с подсветкой, невидимой сверху.

Наш шофер, Тинь Мань Фунг, великолепен: энергичный, выносливый, спокойный, но с мгновенной реакцией. Он постоянно оглядывается назад, следит, чтобы не отстал второй газик. В полночь остановились перекусить на траве у дороги: консервы, колбаса, хлеб, чай, вода. Потом по какому-то наитию погасили фонарики, завернутые в зеленый лоскуток шелка осветительной ракеты. Через минуту над дорогой проскрежетал американский самолет. Первый за поездку. Снова тишина, прерываемая криком обезьян, громким стрекотом цикад, какими-то таинственными ночными звуками. Лягушки квакают низкими, утробными голосами. В полной темноте вспыхивают искорки светлячков над дорогой, над бесформенными кустами, где-то в отдалении. Из-за облака вышла луна и залила серебром невидимые ранее прямоугольники рисовых полей, покрытые водой. Фунг несколькими ударами тесака рубит крупные ветки и ловкими, натренированными движениями маскирует ими машину, затем вторую. Теперь сверху наши два газика кажутся движущимися кустами или холмиками.

День пока еще не настал, но он придет внезапно – здесь почти не бывает сумерек. Участки хорошей дороги, ожидания на переправах, гонка за уходящей ночью. Сейчас рассветает. Через несколько минут ехать будет нельзя. Скорее…

Различаешь поля. Июнь. Рис почти весь в снопах. Конические, аккуратные желто-серые снопы. На бетонированных токах люди впрягаются в каменные катки и возят их по разложенным рисовым колосьям – так молотят. Женщины, мужчины, дети таскают снопы с полей на тех же бамбуковых коромыслах. Иногда кажется, что идут два больших снопа, человека не видно. Необмолоченные снопы риса и солома во всех дворах. Пальмы без плодов, тоненькие, в струнку, с веером листьев, которыми здесь кроют крыши, вольно разбежались по полям, холмам, около дороги. Их много в деревнях. Они растут вместе с более коренастыми кокосовыми пальмами, возвышаются над бамбуком, грейпфрутовыми, апельсиновыми деревьями, бананами. Издали крестьянские хижины почти неразличимы в густой растительности. Если деревни не прилепились на склоне холма, то на рассвете, особенно в тумане, они кажутся кудрявыми островками над зеленой гладью рисовых полей. Приходит рассвет, появляется солнце, а вместе с ним, немедленно, душная, гнетущая жара.

Мы останавливаемся в деревне, где, как нам сказали, в 1940 году было восстание против французов. Рядом с нарами, покрытыми циновкой, растет хлебное дерево. Можно протянуть руку и потрогать его пудовые плоды с шершавой кожей, свисающие со ствола. Если повернешься на другой бок, то увидишь пять пар черных любопытных, восхищенных глазенок. Подмигнешь им – в ответ расплываются довольные улыбки.

Во дворе старой деревенской пагоды под навесом из сухих пальмовых листьев мы пьем крепкий зеленый чай и беседуем с очень симпатичным, широколицым, веселым человеком. Он даже производил бы впечатление балагура, если бы не зоркие, внимательные глаза. Это Нгуен Зыонг Дьем – член провинциального бюро партии и член провинциального административного комитета. Он нас ждал и был готов к разговору.

– Давайте я расскажу по порядку о положении в провинции, а вы задавайте вопросы.

Мы соглашаемся.

– Нгеан, одна из самых больших провинций ДРВ, имеет площадь 16 400 квадратных километров и полтора миллиона населения, – рассказывает Дьем. – В ней помимо вьетнамцев около 15 национальных меньшинств. На протяжении 380 километров она граничит с Лаосом. Через провинцию проходят дороги № 1 – Север – Юг, № 15 – тоже в меридиональном направлении, и № 7 – связывающая Нгеан с Лаосом. Магистраль № 15 – очень важная артерия в условиях войны, расположена в глубине территории, поэтому она не подвергается обстрелу орудиями 7-го флота США.

Наш собеседник не говорит, как машины направляются в Южный Вьетнам, напрямую или через Лаос. Мы не спрашиваем.

– Как затруднение транспортных связей отразилось на сельском хозяйстве провинции?

– Прежде всего нужно было обеспечить население своим продовольствием и не полагаться на поставки из других районов. Мы уменьшили посевы некоторых технических культур, предназначавшихся на вывоз. Максимум площади отдали под рис. Построили плотины в верховьях рек, установили движки-генераторы для подачи энергии насосным станциям. Сейчас пьем собственный чай и кофе со своим сахаром. До войны все это ввозилось…

Следующий вопрос касался промышленности. Я уже знал, что в ДРВ в целом осуществлена очень значительная автономизация промышленности, роль местных предприятий возросла. Это было естественной реакцией на войну, другого выхода не было, ибо транспортные связи непрерывно нарушались.

Мы узнали, что в Нгеане за три года войны налажено производство спичек, сигарет, мыла, тростниковых матов, джута для плетения мешков, гончарных изделий… Из Нге-ана рабочих посылают учиться на крупные предприятия, на север. Тем временем строят небольшие мастерские. Затем эти рабочие возвращаются и включаются в производство. В провинции существует даже специальная профессионально-техническая школа с двухлетним циклом.

Многие сравнительно крупные для Вьетнама заводы эвакуированы в горы и запущены в работу в огромных пещерах, там, где раньше ночевали черные рыси и гнездились летучие мыши.

В Нгеане сократилось рыболовство, очень многие суда были потоплены американцами. Уменьшилось производство и рыбного соуса нык-мама – этой необходимой приправы вьетнамской кухни. (Нык-мам делают из особым способом засоленной и перебродившей рыбы, у него острый специфический запах, свой, особый, ни с чем не сравнимый вкус. Кажется, нык-мам имеет и большое профилактическое значение. Если употреблять его с пищей, он, видимо, убивает бесчисленное множество паразитов и бактерий, которые кишат во влажных тропиках.) Сейчас взамен нык-мама начали делать соус из арахиса, называют его нык-чам. Прежде большая часть арахиса шла на выжимку масла.

Почти двести пятьдесят небольших механических мастерских обеспечивают ремонт сельскохозяйственных машин и инструментов. Небольшие электростанции дают энергию для местных фабрик и заводов. Они функционируют в любое время. В провинции уже есть полукустарная фабрика для производства бумаги, небольшая фармацевтическая фабрика.

Раньше цемент ввозился из Хайфона. Сейчас далеко в горах строится небольшой цементный заводик. К концу года его первая очередь будет пущена. До войны почти весь потребляемый Нгеаном уголь ввозился с севера, из Хонгая. Теперь созданы собственные шахты и из месяца в месяц наращивается его добыча.

– Угля у нас еще маловато, но, мы надеемся, будет лучше, – говорит Дьем.

Слушая рассказ этого человека, я невольно думал о том, что, несмотря на все усилия врага, экономическая жизнь страны не парализована. Конечно, выпуск предметов ширпотреба на мелких полукустарных предприятиях гораздо дороже по сравнению с крупным механизированным производством. Однако минимум предметов первой необходимости жители Вьетнама получают. И это, в сущности, большая экономическая победа в нынешней войне.

– Какие самые сложные периоды были у вас? – спросил я Нгуен Зыонг Дьема.

– Пожалуй, очень трудно было в самом начале войны – в апреле – июне 1965 года. Да, мы знали, что война приближается. Мы к ней готовились. Но война, особенно с таким сильным, жестоким противником, принесла много неожиданностей. У нас были колоссальные трудности, связанные с эвакуацией населения и предприятий, с транспортом, с организацией службы быта на местах после эвакуации. В первый же год мы провели массовое рассредоточение населения. Население города Виня – центра провинции – уменьшилось примерно в семь раз, а всего около 220 тысяч человек покинули насиженные места и переселились в горы и предгорья.

Дьем остановился и начал наливать в чашки свежий чай. (Его семье также пришлось уехать в деревню, выкопать бомбоубежище, больше о родственниках он ничего не сообщил.) Затем он продолжал:

– Второй тяжелый период наступил у нас в начале 1967 года. Осенний урожай 1966 года был плохим из-за нашествия сельскохозяйственных вредителей, болезней риса. Мы ввели железную экономию продовольствия, строжайшее распределение. Каждые десять дней провинциальное бюро партии собиралось, чтобы обсудить проблемы продовольствия. В это же время начался обстрел побережья и дороги № 1 кораблями 7-го флота США. С самолетов американцы стали кидать в реки плавучие мины, это было внове, усложняло обстановку. Однако мы выкарабкались из трудностей, смогли мобилизовать массы и не пожалели сил для подготовки к весеннему урожаю. Весенний урожай у нас неплохой. Сейчас положение лучше, чем за все годы войны.

Наш собеседник старался донести до нас оптимистическую картину: мы выстояли, нас не сломить. Можно было представить положение с продовольствием, если раз в десять дней именно этот вопрос обсуждали руководители провинции. Вряд ли можно было накормить всех досыта. Но голода не было.

…Когда удлинились тени и чуть спала жара, мы направились к автомашинам. Красное, раскаленное солнце не успело скрыться за пальмовой рощей, а мы уже выбирались с проселочной дороги на шоссе. Едем на юг.

…Переправа через большую реку. Наши мандаты и настойчивость сопровождающих пробивают дорогу даже впереди артиллерии. Узнав, что мы русские – льенсо, приветливо машут артиллеристы. Маленький катерок прилепился сбоку парома. Слева, на борту парома, стоит ополченец и руками подает сигналы мотористу буксира. Приготавливаю фотоаппарат и с разрешения начальника переправы делаю несколько снимков со вспышкой.

Спокойно. Налетов вроде не предвидится. Берег. Паромщики соскакивают прямо в воду, закрепляют цепи, поднимают подвижный мостик с парома на берег. Короткий свисток, и машины одна за другой сползают на дорогу. Немедля идут встречные грузовики. Если завтра разбомбят этот паром, начнет действовать новый.

По дороге из Нгеана в Хатинь мотор второго газика заглох, и мы остановились, не доехав километров сто до «гостиницы». Прикрывая фонарики плащами, светим шоферам, копавшимся в двигателе. Два часа было потеряно, и, когда стало сереть небо, свернули в первую же деревушку, которая виднелась за прудом, за прямоугольниками рисовых полей, где конические шляпы жнецов и жниц перемешивались с коническими снопами риса. Полчаса ушло на поиски местных властей, и вот нам уже предоставлены циновки в лучшем доме деревни.

Нары приткнулись прямо к алтарю предков, где в чашечках еще курятся благовонные палочки. На потемневших деревянных досках хорошо различимы вырезанные иероглифы – какие-то изречения или молитвы. На стенке, плетенной из бамбука, висят семейные фотографии, портреты бравого юноши в морской форме, девушки в белой кофточке. На снимках все улыбаются. Рядом несколько грамот, вырезки из иллюстрированных журналов и таблица Менделеева. У очага хлопочут хозяева, чтобы чем-то угостить внезапно приехавших гостей. Посмотреть на льенсо собралась вся деревня.

Пришли местные руководители, партийные и административные, старики достали бамбуковые трубки, в которых катыш табаку кладется на одну затяжку, а дым проходит через слой воды, и потекла беседа. Нам рассказывали об урожае риса, о французской оккупации, о недавно сбитом в уезде южновьетнамском самолете, о делах в школе и больнице, о работе на шоссейных дорогах. Расспрашивали про «последние ханойские и московские новости». Потом, смущаясь гостей, пели деревенские девушки.

Снова дорога № 1. Иногда ровная, нетронутая. При полной луне машина мчится километров под сорок в час. Но так бывает считаные минуты. Вокруг воронка на воронке метров по семь – десять диаметром. Вздыбленная земля. Некоторые переправы разнесены начисто. Иногда вокруг пятиметрового мостика через ручей можно насчитать несколько сот воронок. Объезд.

После только что наведенного понтонного моста нас остановили. Рядом слышалась энергичная «Песня бойцов строительных отрядов» композитора До Нюана. Это не была демонстрация специально для иностранных журналистов, это была жизнь. Подбежал юноша в каске, сказал с вежливой улыбкой несколько слов. И вот мы не едем, а скачем по жуткой, ухабистой дороге. Шофер включает свет и выжимает из газика все, на что он способен.

Вцепившись руками в скобу, Кан кричит нам:

– Зона бомб замедленного действия. Их ищут – не могут найти. Они ушли глубоко под землю, их засыпали новые взрывы. Другого пути нет.

В темноте слышалось пение. Я вспомнил, как в Ханое До Нюан играл эту песню и меня поразил ее яростный ритм.

Некоторое время спустя я встретил одну из тех, кто выполняет эту смертельно опасную работу, – молодую крестьянку.

– Мы сидели в хорошо оборудованном блиндаже, – рассказывала Хоэ о первом знакомстве с бомбами замедленного действия, – когда увидели, как на дорогу около моста через ущелье упали пять бомб. Ни одна из них не взорвалась. Бомбежка кончилась, участок дороги был разрушен, а за поворотом беспомощно стояла колонна автомашин. Нужно было выходить работать, но какая-то сила держала нас в убежище. Мне стало стыдно. Я вышла из блиндажа и сделала первый шаг к бомбам… Потом второй. Третий. Бомба пока не взрывалась. Сердце колотилось. Руки дрожали. Но я увидела, как следом за мной вышли еще три девушки. Мы приблизились к бомбам, попытались сдвинуть одну из них с места. Не удалось. Потом бамбуковыми палками перекатили ее на носилки и унесли.

…Мы беседовали с Хоэ в небольшой хижине за чашкой зеленого чая, который так хорошо утоляет жажду. За открытой дверью можно было видеть, как на поле с рисовой рассадой четыре женщины ритмично черпали воду из канала. На четырех веревках болтались два ведерка, и женщины забрасывали их в воду, а затем выливали на поле. Трудно было представить, как где-то неподалеку четыре другие женщины положили на носилки начиненные смертью чудовища и оттащили их в сторону. Но это было.

…Мы собирались уже заворачивать в деревню, где нас должны встречать, как вдруг машину останавливает вынырнувший из темноты человек и что-то тихо говорит нашим сопровождающим. Кан, обернувшись к нам, сообщает: «Центр приемов» прошлой ночью разбомбили. Хорошо, что мы запоздали. Сейчас едем в запасную «гостиницу».

Еще полтора десятка километров.

Нас встречают, куда-то ведут в темноте. За одежду цепляются какие-то колючки. Дальше тропинка вьется по рисовому полю. Лунный свет, тишина. Затем издалека доносятся взрывы, и снова тихо.

…Товарищу Нгуен Тоатю, заместителю секретаря уездного комитета партии, 47 лет. В прошлом бедный крестьянин, он стал кадровым партийным работником. У него семеро детей, старшие уже служат в армии. Одет, как и большинство партийных работников, в сандалии из автопокрышки, в форменные брюки и куртку, на голове пробковый шлем, в руках потертый портфель.

Тоать рассказывает, улыбаясь, о жизни уезда, вытянутого вдоль моря с юга на север. Его бомбят уже два с половиной года. Ночью, когда прицельное бомбометание затруднено, и даже днем, когда оно возможно, нередко бомбы сбрасывают по площадям, и гибнет мирное население. Люди сначала спрашивали себя: а можно ли выжить, можно ли продолжать работу в этих условиях, можно ли сражаться с американскими самолетами? Вскоре поняли, что можно. На дорогах, мостах, плотинах создали дежурные группы, ударные роты, которые обеспечивают восстановление поврежденных объектов.

По уезду проходит 54 километра дороги № 1, на ней несколько десятков мостов, больших и малых. Некоторые мосты, например такие, как Нук Као Кань, подвергались бомбежкам до ста сорока раз. Однако ни на одни сутки не прерывалось движение транспорта. Жители уезда построили много новых дорог – одни из них идут параллельно морскому побережью, другие связывают их вместе. Созданы специальные тропки для пешеходов и велосипедистов. Возможно широкое маневрирование транспорта. Рядом с некоторыми большими мостами в замаскированных траншеях лежат готовые фермы, чтобы в любой момент их можно было использовать для восстановления. Уезд крепко прошит дорогами, и разорвать их невозможно.

Помимо ударного строительного отряда созданы группы молодежи и ополченцев, в основном по территориальному принципу: если разрушают объекты, расположенные близко от их деревень, то они участвуют в восстановлении, если далеко, то их привлекают только в крайнем случае. Наконец, все население от мала до велика может взять в руки кирки и лопаты. В уезде нет строительных отрядов из других районов. Наоборот, он сам посылает молодежь на помощь другим. Многие ополченцы вооружены винтовками и пулеметами.

Над этим уездом частями ПВО был сбит сорок один вражеский самолет. Неразорвавшиеся бомбы, упавшие здесь, и обломки самолетов используются как сырье для ремесленников.

Здесь мы мылись из дюралевого ведра, сделанного из куска крыла американского самолета. На обед призывали ударами палки по корпусу выпотрошенной невзорвав-шейся бомбы. Мне подарили сувениры – безделушки из дюраля.

В уезде на каждого человека приходится несколько убежищ.

– Чем объясняются ваши успехи в обороне? – спросил я нашего собеседника.

Он ответил:

– Прежде всего нашей решимостью сражаться. И конечно, верным политическим курсом партии и помощью СССР и других братских стран. Советские машины, насосы, оружие доходят и до нашего уезда.

Поинтересовались, как живет семья Тоатя, часто ли она собирается вместе.

– Все работают. Последний раз собирались у цветущего персикового дерева во время праздника Тэта в 1965 году. С тех пор старших сыновей не видели.

…Дорога из Хатиня в Куангбинь. Сухие горы покрыты кустарником, безлесные холмы. Пейзаж при свете луны чем-то напоминает Крым.

Крым? Это где? На другой планете?

Новая дорога, старая дорога, объезды, брод через речки по специально насыпанным каменным кладкам. Воронки справа, воронки слева.

Никаких признаков деревьев. Сотни больших и малых кратеров. Самые маленькие – метра три в диаметре, большие – метров до тридцати. Видимо, падали полуторатонные бомбы.

В течение пятнадцати минут пытаемся обогнать грузовик, он не уступает дороги. Глотаем пыль, кашляем. Фунг злится, сигналит, дает гудок, переключает свет, пренебрегая запретом, сопровождающий нас сотрудник органов безопасности провинции Хатинь свистит. Лишь на одном из поворотов удалось обойти лихача. На его голову обрушился град ругательств. Я даже улыбнулся. Оказывается, есть и у вьетнамцев недисциплинированные водители; оказывается, невозмутимые, сдержанные, вежливые вьетнамцы могут иногда выходить из себя.

Справа, километрах в пятнадцати, повисают светящиеся авиабомбы. Их сбрасывают на парашютах. Один самолет бросает пару «светильников», а вслед за ним летит другой и высматривает, кого убивать при их свете. Желтый, с красноватым оттенком, немного мерцающий, мрачный свет. Рокот реактивных двигателей. Машина резко тормозит, и мы бросаемся в первое попавшееся убежище. Звонко стукается о притолоку каска. Душно, жарко, невыносимо жарко. Вылезаю из противоположного входа. Рядом чье-то жилище, оно кажется необитаемым.

Вдалеке глухие, нестройные и какие-то нестрашные пока взрывы. То приближается, то удаляется рев самолетов. Выходим на шоссе. Около нашей машины стоит один из тех, кто отвечает за переправу.

– Вас сегодня не пропустим, – говорит он.

Мы подчиняемся, возвращаемся назад. Рев моторов уже ближе, снова осветительные и фугасные бомбы. Бомбят за нашей спиной. Останавливаемся. Я выхожу из машины, как был в каске, опускаю рукава куртки, сажусь на траву и незаметно засыпаю. Сколько сплю, не знаю – минуту, полчаса, час. Будит крик:

– Камарад Алешка! Камарад Алешка!

Это Кан. Только он мог звать меня на таком франкорусском языке.

Вскакиваю, километрах в полутора-двух – частые вспышки по пунктиру. Шариковые бомбы. Полтора-два километра секунда лета самолету. Бегу в ближайший блиндаж, влезаю, включаю электрический фонарик. Две девушки спят на нарах, прижавшись друг к другу. Они сопят, жмурятся от внезапного света фонарика, поворачиваются на другой бок и снова засыпают.

За шиворот заползают крупные, твердые, кусачие муравьи, хочется сорвать с себя одежду. В это время команда:

– Вперед, быстрее, быстрее!

– В чем дело?

Оказывается, сопровождающие выяснили, что в деревне есть более надежное убежище, и решили перевести нас туда. Выскакиваем на воздух, перебегаем поле, прыгаем в глубокую траншею.

Командный пункт региональных войск:² два стола, три лавки, люди в военном и гражданские.

Команда:

– В убежище!

Кидаюсь в узкий проход, ведущий в блиндаж. Лезу, согнувшись вдвое, и громкие хлопки взрывов шариковых бомб подгоняют меня.

Два метра земли над головой. Мигает коптилка. На циновках лежат люди. Они освобождают немного места. Снимаем обувь, ложимся. Человек у телефона, завернутый в кусок зеленого, в пятнах, парашютного шелка, что-то кричит. Лыонг переводит:

– Вы меня слышите? Американцы ведут беспорядочную бомбежку. Беспорядочную, говорю.

Жарко. В воздухе плавает табачный дым. Вьетнамцы обмахиваются веерами. Немного ветерка, еще немного ветерка. Пот уже не капает крупными каплями, а течет ручейками, каждый глоток чая из фляжки выступает влагой на теле.

Рев самолетов. Ближе, ближе! Серия взрывов. Вторая.

– Бом-би! – комментирует сидящий в углу вьетнамец. Вот как во вьетнамскую жизнь проникло французское слово «бомб а бий» – шариковая бомба.

Тяжелый взрыв. Кажется, что рушится потолок. Только кажется. А на самом деле сыплется струйкой песок. На наше убежище упала всего лишь шариковая бомба и взорвалась, оставив лунку диаметром сантиметров тридцать. Наутро мне ее покажут.

Кто-то потянулся прикурить к лампе и погасил слабое пламя. Вспыхивают электрические фонарики. Снова зажигают коптилку.

Где-то рядом взрывы, отблеск пожара. Сквозь грохот пробивается тоненький детский голосок. Сидящая рядом женщина вскочила, ударилась головой о балку, бросилась к выходу с возгласом:

– Тхань! Тха-ань!..

Следом за ней двое мужчин. Через минуту они вносят девчушку, маленькую, худенькую. Она бежала к матери. Шариковая бомба разорвалась в траншее хода сообщения. Изранены руки, грудь. Девочку перевязывают. Она стонет.

Рев самолетов на время удаляется. Вылезаю из блиндажа. На востоке небо расцвечивается взрывами зенитных снарядов.

В некотором отдалении пикирует самолет. Маленькими пучками пламени вспыхивают разрывы шариковых бомб в одну линию. Летчик открыл одну трубу с «ананасами». А в Ханое швыряли целый контейнер шариковых бомб другого типа, похожих на апельсины.

Рев раненого буйвола. Он бросается вскачь по полю, попадает в траншею и не может из нее выбраться, бьется и жутко ревет. Кто-то бежит туда. Выстрел из пистолета. Завтра мы будем есть жесткую, как подошва, буйволятину, поджаренную на шомполе.

В блиндаже невысокий человек, как потом выяснилось, заместитель партийного секретаря общины Чан Хыу Кхе, проводит совещание. Лыонг переводит:

– Товарищи! По поступившим данным, в деревнях убитых нет. Несколько раненых. Перевязки сделаны. Ополченцы на своих местах ведут огонь из пулеметов. Связь с деревнями работает нормально. Помощи из провинции просить не будем?

Люди молчат. Ох, как не помешала бы помощь. Но их община – одна из многих, находящихся в таком же положении.

В блиндаж врывается мальчик лет четырнадцати с вымазанным сажей лицом:

– В нашей деревне пожар. У соседей тоже. Сейчас собран рис, во дворах скирды соломы. Пламя может перекинуться с одного дома на другой.

Один из членов партийного бюро уходит вместе с несколькими мужчинами. Он ответственный за пожарных. Возвращается часа через два, мокрый, пропахший дымом.

– Пожары потушили. Молодежь и ополченцы. В последний момент с самолетов по людям у горящих домов стали стрелять реактивными снарядами. Несколько раненых.

Тянется ночь. Мерцает коптилка. Приходят и уходят люди. Запекшиеся губы раненой девочки. Четверть часа сна – и снова просыпаемся. Брезжит рассвет.

Пока мы коротали день на лавках и циновках и бомбежки не было, нам рассказывали о жизни общины. (Это во Вьетнаме что-то вроде нашей старой волости, но поменьше. Население общины, где мы застряли, примерно 3 тысячи душ.) Первому налету она подверглась еще в 1964 году. С тех пор, включая прошедшую ночь, было еще 243 налета, лишь за 1967 год – 79. Самое трудное, рассказывали нам, было в прошлом году, когда американцы разрушили плотину, отделяющую поля от моря, и соленая вода хлынула на несколько сот гектаров, посевы погибли. Люди выстояли. Огнем ополченцев общины за несколько недель до нашего приезда был сбит современный американский самолет «Фантом». Община награждена тремя республиканскими орденами, из них один – за успехи в производстве. Оказывается, в условиях непрерывных бомбежек кооператоры, которые раньше не обеспечивали себя на целый год продовольствием, теперь начали сдавать некоторое количество риса государству. «Это тоже наш выигранный бой».

Мы прошлись по деревне. Ничем не примечательная вьетнамская деревня. В тени густой растительности тесно и беспорядочно стоят крестьянские бамбуковые хижины: несколько столбов и балок, легкие, плетенные из полосок расщепленного бамбука стены, одна из которых днем снимается или открывается, крыша из пальмовых листьев или рисовой соломы. Между хижинами лоскутки огородов и садов, много, если в полсотки размером, – батата, маниоки, перца, бананов, цитрусовых, какой-то съедобной травы; на решетках из бамбука – плети с метровыми баклажанами и полуметровыми огурцами. Между домами бродят небольшие черные свиньи, куры, утки, жирные маленькие собачки – их мясо особенно любят во Вьетнаме. Повсюду небольшие пруды, в них выращивают зеленое удобрение – болотную чечевицу, ее урожай снимают раз в шесть-семь дней. Около бомбоубежищ и траншей сидят, беседуя, старухи. Зубы у них выкрашены черным лаком. Здесь у крестьян нет ничего, за исключением самого необходимого для поддержания существования. По дорогам идут машины, груженные боеприпасами, оружием, мукой… И местное население отдает все, чтобы обеспечить это непрерывное движение.

В ту ночь американцы не били по каким-то намеченным целям. Они не смогли обнаружить ни одной автомашины и вели беспорядочную, беспокоящую бомбежку. В каждом из кооперативов общины – бригады пожарных, в основном молодежь. Они сразу же по ходам сообщения бросались туда, где вспыхивало пламя: гасить пожар, спасать людей, помогать раненым и выносить имущество. Остальное население спало.

Хозяйство «генерала № 601»

К вечеру нас предупредили:

– Машины пойдут отдельно, вы будете переправляться отдельно. Мы не можем подвергать вас излишнему риску.

Шесть часов вечера. Выходим. Лунки сантиметров в двадцать пять – тридцать (бом-би, бом-би) встречаются каждые 5 метров вдоль дороги. Сады, бананы, хлебные деревья, отдельные сгоревшие дома. В стойлах – буйволы с мощными рогами. Река. На берегу воронки, старые позиции зениток, поросшие травой. Закат над рекой, какой закат! Облака, желтые и розовые, опаловые и лиловые, невысокие горы на горизонте. Огромный черный лопух банана на фоне розового неба. Нас поджидает сампан метров десять длиной. В нем гребут стоя три девушки. Одна из них – миловидная, ладная – смущается от вспышки фотоаппарата.

Гладь, изумительная гладь розовой воды под розовым небом. Вспыхивает и гаснет шальная мысль: по этой бы реке промчаться в розовых брызгах за мощным катером на водных лыжах.

У берега сампан уткнулся в отмель, выходим прямо в воду.

– Скорее, скорее!

Почему они спешат? Самолетов нет, наши машины еще не прошли через переправу. Так хочется посидеть в холодке. Стучит мотор рисорушки. Тихая деревня, негромкие мужские и женские голоса, мальчик лежит на спине буйвола, буйвол щиплет траву, мальчик тянет приятную мелодию. Траншеи, женский смех. Людям хорошо в этот вечер, когда спала жара.

– Скорее! Скорее!

– Зачем?

– Скорее!

Проходим холм, по ходам сообщения попадаем в лес, в подземные галереи, потом снова холм. Видим замаскированные ветвями автомашины, рядом с ними на корточках сидят солдаты, курят в кулак и переговариваются.

Энергичный сержант охрипшим голосом отдает приказания. Блиндаж. У входа трещит телефон.

– Не уходите от блиндажа дальше чем на пять метров.

Десять минут… Двадцать минут… Осветительные ракеты. Сразу. Много. Над нами. Рев самолетов. Первая волна, вторая.

– В блиндаж!

Блиндаж в виде буквы /.Там душно, песок на зубах. Лежим или сидим согнувшись в три погибели. Снова короткие взрывы, снова знакомые слова.

– Бом-би, бом-би.

– Ро-кет, ро-кет.

Кто-то у входа считает:

– Третья волна, четвертая…

Потом сбиваемся со счета. Грохот не прекращается. Ярко-желтый свет ослепительных ракет проникает даже в блиндаж.

Но вот становится тихо. Выходим.

На западе, в километре от нас, полыхает деревня. Это та тихая деревня, где пел мальчик на спине буйвола, щипавшего траву. Пламя расстилается на 3–4 километра. Фосфорные бомбы беловатого яркого цвета заливают огнем траншеи. Страшно даже представить, как в убежищах задыхаются, корчатся, умирают люди.

Новая волна налета. Очереди из пулеметов. Грохот залпов зенитных орудий. Ракеты, шариковые бомбы, 20-миллиметровые снаряды против тех, кто покидает пылающие убежища.

Из деревни прибегает работник переправы, падает на землю, часто-часто дышит, потом поднимается с черным лицом. Жена, дети – погибли.

Пламя расползается, охватывает новые дома. Языки огня бьют на несколько десятков метров вверх, лопаются с треском бревна. Несколько взрывов – это три бочки бензина рядом с рисорушкой. Летчики могут доложить, что уничтожен склад горючего: видели вторичные взрывы. Пламя. Эх, какая сушь! Хотя бы дождь, грозу! В деревнях в каждом доме стога рисовой соломы, на гумнах сохнет рис…

Телефонный звонок:

– Будьте готовы, ваши машины уже переправились.

Снова тянутся минуты. В темноте тихо сигналят машины. Наши. Прыгаем в них на ходу. Сзади пожар, переправа. Впереди горы, лес, в лесу можно заметить несколько очагов пожара – сюда тоже бросали зажигалки.

Нас встречает высокий малый, красавец, подтянутый, широкоплечий, гибкий, одетый в бежевую форму, с пистолетом на боку. Его зовут Киен. Я его прозвал Леопардом. Рядом со мной садится солдатик по имени Хуен с автоматом и полным подсумком гранат. Мне показалось, что ему лет пятнадцать. Днем я увидел, что он старше. Я незаметно вытаскиваю у него гранату из сумки, потом показываю ему. Он сердится, отбирает гранату, кладет в сумку, застегивает и долго на меня не смотрит.

Очередная «гостиница». Три часа утра. Нам предлагают: хотите искупаться в речке? Я помню строжайшие наказы врачей: никогда не купайтесь в реках, у вас нет иммунитета против всякой микробной дряни, которая водится в тропических пресных водах. Однако грязь после долгой дороги, красная пыль, смешанная с потом, облепила коростой все тело. Устоять невозможно.

Над водой плывет легкий туман. В речке полощутся склонившиеся над водой ветви кустарников и деревьев, как будто где-то в Курской области или на Суре. Раздеваюсь, бросаюсь в воду и с удивлением обнаруживаю, что вода очень теплая. Она нагрелась за день, да так и не остыла. Купание почти не освежило.

Возвращаемся в «гостиницу». Ночные поездки уже выработали некоторые условные рефлексы: машинально выключаем фонарики, на секунду осветив дорогу, прячем огонек зажженной спички, лишний раз стараемся не ходить по открытому месту.

Утром и днем мешает спать то близкий, то далекий рев самолетов. Но в глубокой трехметровой бетонированной яме спокойно. Четыре кресла, стол, две постели с циновками, москитники, рядом глубокие бункеры в три слоя бетона.

Дают отличный, по-французски приготовленный суп, жареных цыплят, креветок, вареных и запеченных в тесте. Для нас постарались.

– Повар мог бы стать украшением любого ресторана.

– А он и был им. До войны, в гостинице в Донгхое.

Отыскивается бутылка французского перно, тоже из довоенных запасов. Его выливаешь в сразу же мутнеющую воду и пьешь, чувствуя запах анисовых капель.

– Будьте здоровы, товарищ Кан, товарищ Лыонг, все наши друзья!

…Тропа Хо Ши Мина начиналась здесь, в северовьетнамских провинциях Куангбинь, Нгеан, округ Виньлинь. Чудовищные бомбежки южных районов ДРВ, которые мы посетили, были частью общих бомбежек Вьетнама и Лаоса. Здесь была создана сеть дорог для снабжения вооруженных сил Национального фронта и северовьетнамских частей, сражавшихся на Юге. Наверное, о визите советских журналистов знал легендарный, засекреченный «генерал № 601», командующий войсками, транспортом и строителями всей тысячекилометровой зоны Тропы Хо Ши Мина. Нас встречали подготовленные люди и показывали и рассказывали только то, что можно было показывать и рассказывать. Но и это было убедительнее любых статей, фотографий или деклараций. Несмотря на невиданные в истории бомбежки, на плохие дороги или их отсутствие, поток людей и грузов с Севера на Юг не прекращался. Тропа Хо Ши Мина – сеть дорог – была триумфом человеческой воли, организации, самопожертвования.

Ее использование началось в 1959 году, когда в Ханое было принято решение о военной помощи партизанам Юга. В 1960 году война охватила весь Южный Вьетнам от дельты Меконга до 17-й параллели. По согласованию с руководством компартии Вьетнама (Партии трудящихся Вьетнама) был создан Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама. Помощь ему через нейтральную зону или морем становилась все более затруднительной. Джонки с оружием в Тонкинском заливе топили американские и сайгонские корабли. Нейтральную полосу нещадно бомбили.

Вдоль границы между Вьетнамом и Лаосом примерно с севера на юг проходит покрытый густыми джунглями горный хребет Чыонгшон. Его западные склоны были не заселены или контролировались дружественными Ханою силами Патет Лао. По узкой пешеходной тропе длиной почти тысяча километров буквально на плечах несли боеприпасы, оружие, иногда целые разобранные орудия. Использовались «грузовые велосипеды» в качестве «колесного транспорта», иногда даже прирученные слоны. Туда и обратно на пешие переходы уходило семь-восемь недель. Одновременно стали прокладывать новые дороги в непроходимых лесах, в том числе вдоль западных отрогов хребта, наводили переправы на реках, строили мосты через ущелья. Строительными инструментами были лопаты, кирки, мачете. Потом появилась кое-какая техника китайского и советского производства. Часть дорог противник обнаружил. Начались растущие день ото дня бомбежки.

К 1965 году Тропа уже представляла собой несколько параллельных грунтовых дорог, по которым могли – хотя и с трудом – двигаться даже грузовики. Бомбежки не прекращались. Есть цифра: на Тропу за годы ее существования было сброшено три миллиона тонн взрывчатки. «Лунный пейзаж», который я видел в Нгеане и Куангбине, а спустя несколько месяцев в Лаосе, говорил об их интенсивности. Сбрасывались сейсмические датчики, магнитные бомбы для подрыва движущихся машин, шариковые бомбы. Правда, оставалась одна дорога, так надежно укрытая лесом, что о ней американцы даже не подозревали. Растительность уничтожалась дефолиантами в нарушение всех законов войны.

Вся транспортная сеть Тропы, строители, охрана, зенитная артиллерия, транспортные средства – все в 1967 году было подчинено единому командованию. Во главе его встал «генерал-лейтенант кодовый номер 601» Донг Ши Нгуен – «командующий войсками Чыонгшон».

Спустя много лет он рассказывал корреспондентам журнала «Вьетнам»: «В 1967 году я был отправлен центральным руководством в Чыонгшон, чтобы справиться с ожесточенными бомбежками Тропы Хо Ши Мина. Изначально я не мог сдержать своих чувств, видя, как наши солдаты и грузчики работали день и ночь под постоянным обстрелом и бомбежками американцев. На разрушенной и топкой тропе им приходилось прокладывать дорогу для автомашин из ветвей кустарников». Напомним, что основной состав строительных батальонов были девушки. Генерал приказал создать цепь зенитных батарей вдоль всего маршрута. Потом на северный участок Тропы началась переброска даже зенитно-ракетных дивизионов. По вьетнамским данным, США потеряли над Тропой 2545 самолетов и вертолетов, включая «Летающие крепости» В-52. В Вашингтоне признают свои большие потери, хотя называют другие цифры. Но и вьетнамцам приходилось тяжело. Например, судьба конвоя из тысячи грузовиков, который за девять месяцев потерял 720 машин, как из-за состояния дорог, так из-за бомбежек. Потери солдат, строителей и грузчиков за 6 тысяч дней существования Тропы составили около 20 тысяч человек. Видимо, не считая умерших от малярии. Были обезврежены электронные датчики линии Макнамары, перекрывавшие Тропу. Их обнаруживали и рядом устанавливали работающие моторы с разбитых автомашин, которые дезориентировали противника, «приглашая» бомбить пустые пространства.

Тропа Хо Ши Мина местами стала превращаться в дороги с твердым покрытием. Генерал № 601 объединил в две дивизии под своим командованием отдельные роты и батальоны грузовиков. Это позволяло, в случае необходимости маневрируя через сеть дорог, перебрасывать на фронт целые воинские части, большие объемы грузов.

В зону Тропы американское и сайгонское командование сбрасывало подразделения «специальных войск». За все годы – примерно 2500 американцев и 7 тысяч сайгонцев. Они минировали дороги, похищали людей, наводили самолеты на цели. Но их операции оказались булавочными уколами. Спецназовцы гибли, попадали в плен. Движение людей и грузов неудержимо продолжалось.

Под командованием генерала № 601 была разгромлена элитная группировка сайгонской армии, которая в период «вьетнамизации войны» в феврале – марте 1971 года вторглась в Лаос, чтобы перерезать Тропу Хо Ши Мина. «Они надеялись на мощь своих вертолетов, – рассказывал генерал № 601. – Но вертолеты им понадобились для поспешного бегства».

Когда дело шло к последнему, решающему сражению в Южном Вьетнаме в 1975 году, Тропа уже представляла собой пять примерно параллельных дорог Север – Юг длиной 5530 километров, одна из них была полностью скрыта от воздушного наблюдения. Осевые дороги, некоторые участки с твердым покрытием были связаны сетью боковых дорог и объездов – еще 9 тысяч километров. В мае 1968 года началось строительство нефтепровода длиной 3 тысячи километров, завершенное к 1975 году. Не надо объяснять значение поставок горючего для танков, другой бронетехники и грузовиков. Связь обеспечивали тысячи километров телефонных линий. Вдоль дорог были созданы базы отдыха, склады продовольствия и боеприпасов, подземные госпитали.

Это была главная кровеносная артерия вооруженных сил НФО и Северного Вьетнама, сражавшихся в Южном Вьетнаме. Тропа Хо Ши Мина стала неувядаемой легендой той великой для Вьетнама войны³.

…Вернемся в нашу «гостиницу».

Пот, стоячий воздух, стены, крутые ступени. В воздухе ревут «Джонсоны». Полсотни километров до Виньлиня, 60 километров до американцев. Американские летчики в своих самолетах с искусственным климатом возвращаются на авианосцы или на базы тыла. Они бизнесмены, зашибают немалые деньги за риск. (Так я тогда думал и записывал в дневник.) Чем они занимаются, пилоты понимают, лишь попав в плен. А пока не попали – зарабатывают. Правда, риска все время прибывает. Но после полетов они возвращаются к чистому белью, бару, кондиционеру, холодному-холодному пиву или виски. Отдых, развлечения, телевизор, заезжие певички. Ну а американские пехотинцы? В 60 километрах отсюда? Униформа, ботинки, автомат, гранаты, патронная сумка, каска, пулемет, перебежки, окопы, пыль, палящее солнце, рукопашный бой, колючая проволока, мины, волчьи ямы. Бегом на высоту, бегом с высоты.

Мрачные джунгли, чужая, ненавистная, непонятная страна. Или на вертолетах перебрасывают в дельту Меконга и высаживают в болото, на рисовое поле, в грязь до пояса, а рядом дамбы… то ли дамбы, то ли удобные позиции для стрелков – вьетконговцев.

Инстинкт самосохранения твердит: бойся всех вьетнамцев – мужчины, женщины, ребенка, – они могут убить… Против высокорослых американцев сражаются выносливые, худощавые люди, которым зверски тяжело, но которые обходятся без виски, душа, прохладной постели, горячих бифштексов, зарплаты, бара. Потому что они защищают свой дом. Потому что они ненавидят. Они очень храбры и еще более упорны. Они умирают, но идут убивать вас, пришельцы, враги, убийцы, интервенты. Это чужая для вас страна, это Вьетнам, это Азия, и вам здесь нет места. Только вьетнамский Вьетнам, только на таких условиях возможно будущее. Так я думал. Так записывал в дневник.

(Спустя несколько месяцев была встреча во Вьентьяне, в Лаосе. Я познакомился с соседями по гостинице, достал бутылку «Столичной». Моими собеседниками стали американский военный инженер, приехавший развлекаться из Таиланда, и пожилой немец, занесенный каким-то ветром в Лаос. Американец жалел своих друзей, которые воевали в Южном Вьетнаме: «Жара! Влажная жара! И из-за любого куста могут выстрелить!..» Пожилой немец быстро захмелел и начал выступать: «Это вы, русские, отняли нашу немецкую процветающую Силезию и отдали ее полякам, а они привезли китайцев работать на шахтах. Вы с американцами оккупировали нашу несчастную страну!» А у меня «некорректно» вырвалось: «Мало вам врезали! За наши сожженные города и села». Диалог раскалялся. Еще мгновение, и мы бы подрались. Между нами встал американец. Он отвел немца проспаться. На следующее утро я зашел позавтракать в гостиничный ресторан и не поздоровался с сидящим там немцем. Вдруг он встал и подошел ко мне: «Погорячился я вчера. Но разве американцы – это вояки? Им, видите ли, во Вьетнаме жарко. Они недовольны, если вовремя на позиции не привезут хороший бифштекс. А попробовали бы в тридцатиградусный мороз, по горло в снегу, под пулеметным огнем…» У протрезвевшего немца были свои конкретные воспоминания то ли про Подмосковье, то ли про Сталинград.)

Мои дневниковые записи верно определили настрой и вьетнамцев, и американцев. Верно, но в самых общих чертах. Спустя десятилетия, на основе свидетельств самих американцев мне есть что добавить существенного и важного для полноты картины.

Что и кто к югу от 17-й параллели?

К 1968 году численность американских военнослужащих во Вьетнаме превышала 500 тысяч человек. Армия США с союзниками и сайгонские войска имели пятикратное преимущество над Вьетконгом и северовьетнамцами. В этой зоне впервые массово использовались вертолеты. Они могли служить как транспортным средством для быстрой переброски войск, так и средством их огневой поддержки для эвакуации убитых и раненых. Огневая мощь, авиация всегда были преимуществом американцев.

Но уничтожать противника им не удавалось. Против них сражались мотивированные бойцы. Их командованию удалось навязать противнику свою тактику. Именно они чаще решали, где, когда и какое проводить сражение. Значительную часть войск американцы использовали для охраны собственных военных баз.

Автор не стремится дать сложнейшую и долгую историю войны. Характер сражений, конкретные военные действия – это все уже описано в многочисленных книгах. Речь идет о другом: как и почему поведение американцев поддерживало горение ненависти во вьетнамцах, готовность отдать жизнь за победу и как разлагалась лишенная мотивации, цели, дисциплины, морали армия великой страны.

Волей-неволей автор в описании событий забегает на несколько лет вперед. Американское вмешательство прекратилось только в начале 1973 года. Но чтобы понять характер войны и ее исход, приходится оперировать фактами более поздними, чем те, которые происходили в годы пребывания автора во Вьетнаме.

…Деревню Сонгми (община Милай) постигла участь Хатыни (Белоруссия), Лидице (Чехия), Орадур-сюр-Глан (Франция). Рота «Чарли» 11-й пехотной бригады 23-й пехотной дивизии 16 марта 1968 года под командованием лейтенанта Уильяма Келли вошла в деревню после артобстрела. Предполагалось, что здесь находится штаб одного из подразделений Вьетконга. Американские солдаты были озлоблены неудачными схватками с противником, гибелью товарищей в ходе якобы «победоносной» войны, когда вьетконговцы оказывались неуловимыми и вновь неожиданно появлялись.

В деревне не нашли ни одного вооруженного мужчины или женщины, начали закидывать гранатами и сжигать хижины, сгонять во рвы и расстреливать всех подряд, убивать домашний скот. Было убито 504 человека от 1 года до 82 лет – 173 ребенка, 182 женщины (в том числе 17 беременных), 60 мужчин старше 60 лет, 89 мужчин младше 60 лет. (Их имена сейчас выбиты на стене мемориала в Сонгми.) Убийства снимал военный фотограф Р. Хэберли. К вечеру кровавая оргия убийства была почти завершена.

Никакой реакции американского командования на это преступление не последовало. Убитых зачислили в погибших вьетконговцев.

Но примерно год спустя военнослужащий Рон Ридена-уэр (не из этой роты), сохранивший человеческий облик и совесть, направил письмо о бойне в Сонгми (Милай) президенту США, в Пентагон, конгрессменам, в газеты. Факты пытались замолчать. Фотограф Хэберли через год продал свои снимки, и они разлетелись по американской печати. Публикация журналиста Сеймура Херша в ноябре 1969 года о том, что Келли убил 109 мирных жителей, стала сенсацией. Началось расследование. Замалчивать преступления стало невозможно. Но военный суд всех убийц оправдал. «Крайним» оказался лейтенант Келли, который действительно отдавал приказы убивать и убивал сам. Его приговорили к пожизненным каторжным работам. Но, просидев под домашним арестом три года, даже он был помилован.

Тот, кто спас честь своего народа и армии во время кровавого побоища, был пилот наблюдательного вертолета Хьюз Томпсон. Он увидел эту бойню, сообщил по радио начальству и услышал приказ: «Вали оттуда», но не подчинился. На тропинке он увидел ползущую раненую девочку, хотел ее подобрать, но не успел: проходивший военнослужащий ногой перевернул ребенка на спину и пристрелил в упор. Невдалеке Томпсон заметил старуху с двумя детьми, стоящую перед убежищем, к которому приближалась группа солдат. Он посадил свой вертолет между вьетнамцами и американцами и отдал приказ пулеметчику: «Стреляй поверх голов». – «Йес, сэр», – ответил тот и дал очередь поверх голов. Солдаты остановились и попятились. К Томпсону присоединились еще два вертолета. Они подобрали в деревне полтора десятка уцелевших. Убийцы ушли. Помощник Томпсона нашел во рву с мертвыми телами вперемешку с кровью и грязью живого ребенка, придавленного телом убитой матери, и его тоже отнес к вертолету.

(К слову сказать: Америка – разная. Тысячи американцев требовали амнистии Келли, считая его «героем», а Томпсон получал угрозы убийства по телефону и на крыльце своего дома находил подброшенных искалеченных животных как знаки презрения за свой поступок.)

Должно было пройти 30 (тридцать!) лет, чтобы власти США полупризнали преступление в Сонгми и нашли подлинных героев. 16 марта 1998 года все три члена экипажа вертолета (один – посмертно) получили высшую в США солдатскую награду.

За 10 лет до этого события другой американский ветеран, выживший после тяжелого ранения, вспоминал:

20 лет спустя я приехал обратно во Вьетнам. Это не было какого-либо рода паломничество. Я просто много путешествую. Я люблю Юго-Восточную Азию. Мы ездили вдоль побережья, и мне там встретился парень, американец, ветеран Вьетнама. У него были покалечены ноги и руки. Он подорвался на мине или еще что, он был в плохой форме. Но я увидел его в окружении вьетнамцев. И это было почти осязаемым – эти люди его любили! Они все были вокруг него. Дети на его коленях, девушки вокруг, старики. Было видно, как тепло они к нему относятся. Я заговорил с ним, и он сказал: «Я вернулся домой, в Америку, и я был злым, я ненавидел все. Я был просто обозленным все время. В итоге я плюнул и приехал сюда, а теперь работаю над одним проектом. Ставим на крыши солнечные батареи в этой больнице. В Милай». Я тогда подумал: «Мужик, я не знаю, есть или будет электричество от этих батарей, но ты делаешь реальное дело. Ты врачуешь раны. Ты герой. Я чувствую, что ты сплачиваешь людей. Ты заменил ненависть любовью». И мы говорили и говорили, говорили всю ночь, и наконец он сказал: «Куда ты едешь завтра? Съезди в Милай». И я поехал. Я поехал туда. Пришел пешком по дороге. Прошел через арку и увидел, что вся площадь была покрыта цветами. Кто-то посадил цветы. Это было просто поле цветов. И я даже не знал, сколько во мне сидит горя. Я начал рыдать. Неудержимо. Просто видя все эти цветы. Я никогда не думал, что мне нужна реабилитация. Видимо, была нужна. И я просто отдал честь тем, кто посадил эти цветы. Молча отсалютовал» («Три исповеди американских ветеранов Вьетнама»).

Этот ветеран, возможно, не был среди убийц. Не знаю, как относиться к этой сентиментальной повести. Покаяние за себя? За других? А как отнесся бы к этому покаянию, например, взрослый мужчина, тот самый выживший мальчик, придавленный телом убитой матери?

Может быть, именно бойня в Сонгми подтолкнула тогда молодого, амбициозного военнослужащего, будущего госсекретаря США Джона Керри к созданию организации «Ветераны против войны во Вьетнаме». Он писал в 1971 году:

Это были все виды жестокостей, и я хотел сказать: да, да, я участвовал в некоторой их части, как и тысячи солдат, замешанных в этом. Я принимал участие в стрельбе в зонах свободного огня… Я использовал пулеметы 50-го калибра, которыми мы были оснащены и уполномочены применять, которые были нашим единственным оружием против людей. Я принимал участие в поиске и уничтожении врагов, в сжигании деревень. Все это противоречило законам ведения войны и Женевским конвенциям, и все это проходило согласно политике, письменно учрежденной на самых верхах американского правительства. Я полагаю, что люди, придумавшие эти зоны свободного огня, люди, отдававшие нам приказы, люди, замалчивавшие бомбардировки территорий, я думаю, что согласно букве закона (осудившей лейтенанта Келли) эти люди есть военные преступники.

Зверства в Сонгми постарались забыть, вычеркнуть из памяти американцев: мол, это было исключение, «ошибка» одного человека. «Единичный эпизод», сказал президент США Никсон… Но нет. В 2013 году в США вышла книга Ника Терса «Убивай все, что движется». На жаргоне американских войск выражение «зона свободного огня» означала территорию под контролем Вьетконга, где можно и нужно было «убивать все, что движется». Сонгми (Милай) не была исключением.

Ник Терс исследовал поведение американских солдат на войне во Вьетнаме. С новичками (все 20–21 года, совсем молодые люди) более опытные делились рецептом выживания: убивай все, что движется, иначе ты будешь убит сам. Американцы видели врага в каждом вьетнамце, поэтому не могло быть никаких чувств сострадания и жалости. Озлобленные солдаты, уже обработанные заранее антивоенным общественным мнением США, выплескивали свой гнев на пленных и срывались на мирных жителях, что приводило к многочисленным жестоким убийствам ради забавы. На лицах не было написано, они вьетконговцы или просто мирные жители, – все на одно лицо, поэтому стреляй, стреляй и стреляй.

Автор замечает, что травма, которая наносит урон психике большинства ветеранов, является результатом не только того, что они видели и переживали, но и того, что они делали. Эта травма, чувство вины заставляет многих ветеранов войны сбежать в наркотический и алкогольный туман или совершить самоубийство.

После бойни, которая стала известной в деревне Сонгми (Милай), была создана рабочая группа по расследованию преступлений вьетнамской войны. Она изучила сотни докладов, посвященных насильственным перемещениям, избиениям, отравлениям, калечению, расстрелам и убийствам, осуществленным американскими войсками. Но ее задача, считает Терс, состояла отнюдь не в том, чтобы остановить эти преступления, а в том, чтобы вооруженные силы никогда не были пойманы на скандалах такого типа. Нужно было почистить имидж американских войск. Многочисленные доклады о зверствах, которые собрала эта группа, были засекречены. А те, в которых докладывали о военных преступлениях, обычно или игнорировали, или дискредитировали, а авторов заставляли молчать.

Ник Терс проинтервьюировал более 100 ветеранов, включая тех, которые докладывали о преступлениях, и других, которые осуществляли преступления. Он ездил по Вьетнаму, чтобы говорить с выжившими. После года работы он выпустил книгу фактов. Он показал, что солдаты и морские пехотинцы намеренно калечили, избивали, пытали, насиловали, убивали сотни тысяч невооруженных гражданских лиц, включая детей, и не несли за это никакого наказания. Войска совершали «рутинные» акты садизма, которые обычно ассоциировались с нацистами. Хатынь, Лидице, Орадур. Сонгми (Милай) – в этом ряду.

Но это еще не вся правда. Он обнаружил, что удивительное количество протоколов военных судов над морскими пехотинцами были уничтожены или просто исчезли. Возможно, что подобные документы, касающиеся авиации или военно-морского флота, постигла та же судьба. Преступления типа Сонгми отбрасывались, как преувеличения или результат действий нескольких солдат или морских пехотинцев, которые вели себя нехорошо. Но Терс доказывает, что подобные убийства были и остаются в имперских авантюрах США обычным делом.

Господствующая тактика командования, и политиков и генералов, была сосредоточена на концепции «убивать как можно больше». И когда солдаты «в поле» не могли убить достаточно много, им на помощь приходили военно-морские корабли, вертолеты и бомбардировщики. Во Вьетнаме тоннаж бомб в основном на Юге исчислялся миллионами тонн. Бомбы падали и туда, где были вьетнамские «союзники». Самолеты сбрасывали не только фугасные бомбы, но и бомбы и ракеты, начиненные зажигательным фосфором, и примерно 400 тысяч тонн напалма. 35 процентов жертв фосфорных бомб, пишет Терс, умирали через 15–20 минут. Также сбрасывались химические дефолианты.

Терс сложил в одно целое прежде секретную информацию, недавно ставшую доступной, – дела военно-полевых судов, доклады Пентагона, интервью с непосредственными участниками событий во Вьетнаме, а также прессу того времени и научную литературу. Он показал, что эпизоды уничтожения деревень, убийств, кровавых расправ, изнасилований, пыток, которые раньше считались изолированными актами насилия, в действительности были нормой. И все это превратилось в сплошной поток жестокости, которая год за годом обрушивалась на Вьетнам, вызывая неукротимую ненависть вьетнамцев.

Невозможно подсчитать все цифры убитых. Но Терс утверждает, что во время войны около 2 миллионов гражданских лиц были убиты и почти 5 миллионов ранены. Эти цифры примерно совпадают с официальными данными правительства СРВ. Авиация США совершила 3,4 миллиона боевых вылетов, а бомбы и ракеты, сброшенные на Вьетнам, Лаос, Камбоджу, были равны 640 сброшенным на Хиросиму атомным бомбам (то есть примерно 13 миллионов тонн взрывчатки). По словам Терса, бывало так, что один человек или крохотная группа докладывает о большем количестве убитых, чем численность целого батальона, и это не вызывает беспокойства у начальников; если командир бригады может увеличить счет трупов, безнаказанно убивая простых людей очередями с вертолетов; если высокопоставленный генерал мог сделать обычной практикой зверства с помощью безрассудного использования военной мощи в районах со значительным гражданским населением, – то что можно ожидать на нижнем уровне, особенно среди вооруженных до зубов молодых пехотинцев, действующих в боевых условиях в течение многих недель, злых, усталых и испуганных, часто неспособных определить местонахождение врага, а еще и постоянно подталкиваемых к убийству? «Как затягивающаяся сеть, паутина историй и сообщений, почерпнутых из бесчисленного количества источников, все сливается в убедительно неизбежный портрет этой войны – портрет, который вы, как американец, не хотите видеть, а увидев, захотели бы его забыть. Но вы не должны этого забывать. Факты заставляют вас смотреть и запоминать и учитывать, когда вы спрашиваете себя, что сделали Соединенные Штаты за последние полстолетия, и что они продолжают делать, и чем они продолжают оставаться».

Многие репортеры видели только часть войны, в том числе и автор книги «Убивай все, что движется», когда он впервые попал во Вьетнам. Лишь в 1969 году благодаря заявлению честного солдата и настойчивости репортера один кусок правды стал известен. Речь как раз шла о кровавой бойне в Милай (или Сонгми). Картина действий «героев» той войны все больше покрывалась кровью и грязью, все больше было честных репортажей, но спустя десятилетия.

В качестве «обычного» факта автор рассказывает о кровавой расправе еще до Сонгми в октябре 1967 года в деревне под названием Триеай. Около этой деревни, которая на самом деле была почти полностью сожжена американскими военнослужащими, остались ловушки, мины или просто волчьи ямы с острыми бамбуковыми ножами. Однако некоторые жители вернулись забрать оставленное имущество. И тогда морские пехотинцы, разъяренные понесенными потерями, но неспособные найти врага, вошли в деревню, уничтожая всех, поджигая сохранившиеся дома и бросая гранаты… Один морской пехотинец вывел женщину в поле и там ее убил. Другой сообщил, что во взорванном им укрытии находились дети. Командир ответил: «Правильно поступил. Если бы они стали взрослыми, они могли бы оказаться на стороне Вьетконга». Пять или десять человек выбежали из убежища, когда туда были брошены гранаты. Их всех положили автоматным огнем.

Триеай, как и Сонгми, – не исключение.

Командиры отдавали туманные или незаконные приказы молодым ребятам – это было основой рецепта многих массовых убийств, осуществленных армейскими частями и морскими пехотинцами. Зверства свидетельствовали о высшем уровне морального разложения: жестокие пытки, стрельба по людям вместо учебных мишеней, убийства детей, в том числе малолетних, групповые изнасилования. Убивали подростков, мучили и убивали пожилых, невооруженных женщин.

Терс пишет:

Солдаты роты В 1-го батальона 35-й пехотной дивизии рассказали армейским следователям: «Рота наткнулась на невооруженного молодого парня. Кто-то схватил его на холме и притащил вниз, а лейтенант спросил, кто хочет его убить?.. Радист и один санитар вызвались сделать эту работу. Радист… ударил мальчика ногой в живот, после чего медик завел его за камень, и я слышал, как он расстрелял весь магазин одной очередью…» «Через несколько дней после этого инцидента солдаты того же подразделения замучили пожилого человека до смерти, а затем сбросили его со скалы…» «Спустя пару дней они использовали невооруженного человека в качестве мишени для стрельбы…» «А меньше чем через две недели солдаты роты В, как говорят, убили пять невооруженных женщин…» Солдаты этого подразделения откровенно рассказали много других историй о зверских действиях, совершенных их ротой, в том числе о женщине, у которой было отрезано ухо, а ее ребенка бросили на землю и топтали его ногами… («Как открылись врата ада во Вьетнаме?»)

Внимательный читатель может спросить меня: «А разве бойцы Северного Вьетнама или Национального фронта не совершали жестокостей?» Уважаемый читатель! Никакую войну не делают в белых перчатках. Мне рассказывали, что ополченки на Севере, бывало, могли изрешетить пулями спускающегося на парашюте американского летчика, который, возможно, только что бомбил их деревню, хотя существовал категорический приказ: летчиков брать в плен живыми. Наверное, иногда избивали и пленных американцев. В Южном Вьетнаме тысячи и тысячи чиновников и полицейских сайгонской администрации были убиты. Назовите мне любую оккупированную нацистами и их союзниками страну в Европе, где партизаны не убивали бы оккупантов и их прислужников из местных. Во Вьетнаме на одной чаше весов – все, что делали американцы и их союзники и марионетки, на другой – действия их противников.

Кстати, самыми жестокими считались южные корейцы – в боевых частях их было несколько тысяч. В ответ на выстрел со стороны деревни или гибель солдата от мины-ловушки они врывались в деревню, все сжигая и всех убивая. На их счету было много Сонгми, может быть с чуть меньшим числом жертв в каждой из них. (Замечу в скобках: Северная Корея отправила в Северный Вьетнам эскадрилью истребителей и несколько зенитных батарей.)

По подсчетам тел американские начальники разных уровней могли делать карьеру. Командиры не только врали, но и на самом деле подсчитывали тысячи и тысячи трупов мирных жителей, записывая их во вьетконговцев.

Именно поэтому невозможно определить реальные боевые потери бойцов Национального фронта освобождения и северовьетнамской армии, потому что для своей карьеры использовались или же завышенные цифры, или же подсчитывались все убитые гражданские лица, независимо от пола и возраста.

Американская военная машина была дополнена столь же жестокой американо-южновьетнамской тюремной системой, в которой пытки были стандартной процедурой, а внесудебные казни – обычным явлением.

Автор пишет: «Как это произошло? Как страна, руководимая, как они сами считают, принципами благородства, позволила прорваться на поверхность такой дикости, а затем… продолжать свои действия в течение более 10 лет?»

Почему, когда морские пехотинцы прибыли в район 1-го корпуса в начале 1965 года, многие из них почти сразу отбросили в сторону правила ведения войны, а также все обычные сомнения и опустились на самый низкий уровень варварства? Какие причины и силы связали «самых достойных и самых умных парней» из наиболее известных американских университетов, корпораций, когда они оказались в дельте Меконга? Каким образом открылись эти ворота ада? Этот вопрос отличается от очень часто задаваемого: каким образом Соединенные Штаты ввязались в войну во Вьетнаме? «Я не претендую на то, чтобы вершить правосудие», – пишет автор. Тем не менее книга «Убивай все, что движется» позволяет нам, по крайней мере, сформулировать этот вопрос в свете истинных фактов.

Подобного рода рассуждения, казалось бы, уместны в стране, которая после Вьетнама сделала все возможное для того, чтобы забыть об уроках, извлеченных из произошедшей катастрофы в ходе подготовки к другим войнам…

Эта тема выходит за рамки данной книги, она требует отдельного изучения, чтобы ею занимался современный политолог, психиатр, специалист по войне в киберпространстве, знаток американской психологии. Я не претендую на то, чтобы давать ответы на поставленные самими американцами вопросы. Задача данной книги состоит в том, чтобы поделиться свидетельствами очевидца и дополнить ее свидетельствами других очевидцев – с той стороны. А читатели пусть сделают свои выводы.

В официальной пропаганде народ Южного Вьетнама сопротивлялся попыткам Северного Вьетнама покорить его во имя идеалов коммунизма. Соединенные Штаты якобы просто помогали ему в этом сопротивлении. Но в те годы, как и в Первой Индокитайской войне, патриотизм слился с коммунистическими убеждениями. В реальности большая часть населения Южного Вьетнама, особенно политически активные люди, были националистами, патриотами, пытавшимися изгнать иностранных завоевателей: сначала французов, затем японцев, снова французов, а после этого американцев вместе с их марионеткой – сайгонским правительством. Фиктивная официальная версия не была создана позднее для того, чтобы скрыть неприятные факты; она была подготовлена для этого предприятия с самого начала.

Я лично ни разу не употребляю слово «единодушная», говоря о готовности к самопожертвованию бойцов северовьетнамской армии и Национального фронта. Были случаи и дезертирства, и перебежки на сторону противника, желание получить сладкий пирог или спасти шкуру. Но разве эти горстки вьетнамских «власовцев» определяли дух, дисциплину, порыв, мужество будущих победителей? А как вели себя «американские друзья», служившие в военной форме или гражданской одежде сайгонскому режиму? Разве в конце войны не сдался в плен миллион (миллион!) солдат сайгонской армии, вооруженных, может быть, лучше своих противников и даже формально превосходивших их по численности?

По сути, столкновение политики и реальности произошло в деревне Триеай, потом в Сонгми и других похожих населенных пунктах. Американские военные, включая командиров на местах, столкнулись с той реальностью, которую они не хотели видеть в течение многих лет. Солдатам внушали, что их будут встречать как освободителей, а на самом деле они оказались окруженными морем всеобщей враждебности и ненависти.

Приведу цитаты из других источников.

«Нью-Йорк таймс» писала о преступлениях 101-й воздушно-десантной дивизии в течение 1967 года. Они практиковали убийства пленных солдат и мирных жителей, отрезали уши у трупов и снимали скальпы. Пленных пытали и казнили.

Один из бывших американских солдат давал интервью в «Лос-Анджелес таймс»: «Если говорить честно, я не любил вьетнамцев. Извините. Но именно так я чувствовал. В Северном корпусе, где я действовал, вьетнамцы не видели в нас освободителей. Мы были людьми, которые принесли им режим террора. И когда они общались с нами, для них мы были врагами. А я думал тогда: „Извините, я пролетел 10 тысяч миль, чтобы спасти вас от коммунизма. Почему вы так ко мне относитесь?“ Американские солдаты неловко чувствовали себя с солдатами сайгонского режима, не верили им, в открытую их не любили».

Вспоминая свое пребывание в Сайгоне в 1967 году, бывший ветеран писал в журнале «Тайм»: «Куда бы я ни ходил, я видел, как американцы высказывают вьетнамцам презрение, общаются с ними грубо, говорят с ними так, как будто они плохо себя ведут, как дети, или это просто собаки. Какими только оскорбительными кличками американцы не называли вьетнамцев!»

Некоторые американцы приезжали наивными юношами, а через несколько месяцев превращались в поставщиков проституток или наркотиков. Другие демонстративно говорили: «Смерть – это мой бизнес, и я делаю этот бизнес хорошо. Я уверен, что попаду на небо, потому что я уже был в аду во Вьетнаме». Некоторые солдаты отрезали уши вьетнамцам, которых они убивали, делали из них «ожерелья», а также хранили черепа как сувениры.

Четыре или пять раз в году американским солдатам давали отдых на защищенных базах, где была вертолетная площадка, зал для молитвы, медицинский пункт, склады оружия, две волейбольные площадки, бараки и офисы, клубы для развлечений, горячий душ, горячая еда, ящики холодного пива, журнал «Плейбой» и пластинки с популярными песнями и музыкой. Им были открыты двери баров и «официальных» публичных домов, содержавшихся сайгонской армией. Когда у солдат было больше времени, они уезжали в Сайгон, Вьентьян, Бангкок, где было больше публичных домов.

Любопытны мифы о войне, которые обсуждали молодые военнослужащие, очутившиеся в защищенных центрах для отдыха. Среди мифов, в которые верили, был один уж совсем невероятный: будто успехи вьетконговцев обеспечивали перебежавшие на их сторону американские офицеры-выпускники Уэстпойнта, привилегированного военного училища. (Этот бред, помноженный на авторскую фантазию, стал стержнем появившегося после войны кинофильма «Апокалипсис сегодня».)

А вот совсем не миф, а предмет серьезных разговоров: почему трудно поймать вьетконговцев? Как они ловко прячутся под землю и могут появиться у тебя за спиной? Еще со времен антифранцузского Сопротивления партизаны стали создавать сеть туннелей. В этой войне они тянулись на тысячи и тысячи километров. От пригородов Сайгона до камбоджийской границы были выкопаны связанные друг с другом подземные туннели, склады, госпитали, галереи, ложные ответвления, ловушки. Запутанные системы ходов были приспособлены для худощавых, низкорослых вьетнамцев и не годились для высоких американцев. В американских частях появились подразделения, прозванные «туннельными крысами». Но сражаться по вьетнамским правилам на чужой «подземной» территории было более опасным занятием, чем на земле. Многие «туннельные крысы» на поверхность не возвращались. В подземные ходы американцы закачивали токсичные газы, запрещенные международными правилами, в высокой концентрации они становились смертельными. Естественно, что в болотистой почве дельты Меконга строить туннели было бессмысленно, но на Центральном плато, особенно там, где была глинистая почва, бесконечно трудолюбивые вьетнамцы создавали неприступные подземные крепости. Было о чем поговорить…

Вьетнамцы ушли под землю и потому, что американская авиация стала уничтожать их собственного друга и защитника – тропическую растительность. Еще в 50-х годах прошлого века в американских лабораториях был разработан «эджент орандж» – гербицид-дефолиант, который уничтожал листья на деревьях и открывал простор для прицельных бомбежек.

С 1959 года химические средства – якобы «просто» дефолианты – стали использоваться в Южном Вьетнаме с одобрения президента Кеннеди для борьбы с повстанцами, уничтожая растительность в джунглях.

Их применение расширялось. ВВС США распыляли во Вьетнаме и пограничных районах Лаоса и Камбоджи «эджент орандж». Они обрабатывали джунгли и уничтожали посевы, чтобы лишить противника защиты, густой растительности, продовольствия и поддержки населения. При Джонсоне кампания стала самой большой химической войной в истории. С 1971 года США распылили около 80 миллионов литров гербицидов, загрязненных диоксинами. Диоксин попадает в организм человека с водой и пищей, вызывает различные заболевания печени и крови, приводит к массовым уродствам новорожденных и нарушает нормальное протекание беременности. Калеки и ненормальные дети рождались и 30 лет спустя. Были уничтожены сотни тысяч гектаров мангровых лесов, около миллиона гектаров джунглей, 100 тысяч гектаров равнинных лесов. Исчезали различные виды птиц, насекомых, рыб. Всего во Вьетнаме насчитывается 4,8 миллиона жертв распыления дефолиантов, в том числе 3 миллиона непосредственно пострадавших.

Вряд ли американские солдаты, которые прочесывали обезображенные леса, знали, что и они становились невольными жертвами этой химической войны, болезни и уродства новорожденных были нередки в самих США у ветеранов и в их семьях. После возвращения из Вьетнама многие американские ветераны впоследствии страдали психическими расстройствами и различного рода заболеваниями, вызванными применением диоксина, содержащегося в «эджент орандж».

Мой предшественник по работе во Вьетнаме Иван Щедров был, насколько мне известно, единственным из иностранцев, кого допустили в освобожденные районы Юга, и он прошагал десятки километров по обезлиственным лесам. Через несколько лет после возвращения из командировки он осуществил мечту своей жизни – поехал корреспондентом в Париж. Он скончался там в возрасте 53 лет. Тропики, война и, конечно, воздействие «эджент орандж», по мнению врачей, были причиной его ранней смерти.

Любой крестьянин, который днем может дружески улыбаться американцу, ночью расставляет мины-ловушки для тех же американцев. Солдаты дезертировали, подсаживались на наркотики, сходили с ума, кончали жизнь самоубийством. Многие не понимали, почему и за что они сражаются во Вьетнаме. Война во Вьетнаме породила многочисленные романы и кинофильмы «Апокалипсис сегодня» и «Цельнометаллическая оболочка». Не говоря уже про залепухи с Рембо.

Были разговоры и попримитивнее. Солдаты болтали, слушали и верили, будто среди проституток есть вьетконговки, которые приспосабливают в своем влагалище острые предметы, чтобы изранить клиента и убежать, пока он будет валяться в крови и вопить от боли. Или есть проститутки-вьетконговки, специально зараженные неизлечимыми венерическими болезнями, вроде мифического «черного сифилиса» или «сайгонской розы». Так что вьетконговцы были повсюду. Эти мифы распространяли и врачи, призывая обязательно использовать презервативы.

Ни до, ни после вьетнамской войны употребление наркотиков не достигло таких масштабов, как в американской армии в Южном Вьетнаме. Марихуана была распространена в Южном Вьетнаме еще до появления многочисленных американских войск.

Только в морской пехоте за употребление марихуаны судили, а в простых армейских частях закрывали глаза на эту проблему. Под суд отправляли принимающих «тяжелые» наркотики. В 1968 году до тысячи задержаний в неделю было за продажу и употребление наркотиков. Под давлением США Южный Вьетнам запретил выращивать коноплю. Поля уничтожались. Несмотря на все запреты, в частях действовала круговая порука, командованию не доверяли, и курение марихуаны продолжалось. Спрос породил продажу героина, его употребление росло. Войне не было видно конца. Боевой дух войск был подорван. В 1971 году число арестов за употребление и продажу тяжелых наркотиков выросло в семь раз по сравнению с предыдущим годом. По оценкам медслужбы США, в 1971 году 10–15 процентов военнослужащих были героиновыми наркоманами. Одна треть подсаживалась на него уже в первый месяц во Вьетнаме. По сравнению с героином марихуана уже казалась детской шалостью. Пик употребления героина пришелся на 1973 год, когда во Вьетнаме остались части, прикрывающие уход основных сил. Тогда героин употребляли около трети американских солдат. При возвращении в США многие наркоманы уже не могли оставить свою привычку.

Еще в 1974 году в США была опубликована книга Джорджа Лепра «Почему американские солдаты подрывали гранатами своих офицеров во Вьетнаме». В среднем до 20 случаев в месяц было убийство своих офицеров гранатами. В частях упала дисциплина, война становилась безнадежной, и никто не хотел умирать. В ряде случаев причинами были расовые настроения, особенно после потрясшего всех убийства Мартина Лютера Кинга.

Когда же начался вывод американских войск, затянувшийся почти на три года, вопрос «А зачем воевать и рисковать своей жизнью?» приходил в голову каждому. Армия великой страны разлагалась. Получив задание, связанное с риском, военнослужащие взвода или роты прятались в безопасном месте и докладывали, что ничего не нашли или разгромили противника. А если кто из младших командиров проявлял излишнее рвение, он мог оказаться «фрагментированным»: в его палатке «случайно» взрывалась граната. В отличие от выстрела, доступного для баллистической экспертизы, фрагменты гранаты хранили молчание. Двадцать – тридцать случаев «фрэггинга» в месяц говорили о том, что армия уже была небоеспособной.

Армия США была деморализована. Достаточно вспомнить массовое дезертирство. Прославленный американский боксер-тяжеловес Кассиус Клей на пике своей карьеры принял ислам и взял имя Мохаммед Али, чтобы не служить в американской армии. После войны президент Форд в 1974 году предложил помилование всем уклонившимся от призыва дезертирам. С повинной явилось свыше 27 тысяч человек. В 1977 году Джимми Картер помиловал тех, кто сбежал из США, чтобы не быть призванным.

Что и кто к северу от 17-й параллели?

Рев самолета… Бом-би… Ро-кет…

Куангбинь – особая провинция. Я не помню минуты, проведенной здесь, чтобы близко или далеко не слышать воя самолетов. Здесь нет ни одной деревни, которая бы не подверглась бомбежке. Здесь уничтожено больше всего американских самолетов по сравнению с другими провинциями. Куангбинь держит первенство также по числу самолетов, сбитых ночью, по различным категориям самолетов, по числу подбитых американских кораблей.

Днем я вышел прогуляться за деревню. Пейзаж, который ночью казался мне лунным, стал земным. Вокруг кратеров от бомб зеленели саженцы бананов. В воде кратеров росла нежнейшая изумрудная рассада риса. Это было удивительно и в то же время понятно. Ни один квадратный метр земли, годный для обработки, не должен пропадать. Провинция Куангбинь, как и Нгеан и Хатинь, перешла на самообеспечение продовольствием.

Несколько минут ходу, и мы с Лыонгом на берегу реки. Посредине ее увидели плот. Фигурка человека маячила на нем. Внезапно приблизился рев самолета. Мы прыгнули в окопчик, где уже сидело двое крестьян. Истребитель-бомбардировщик вошел в пике и выпустил два реактивных снаряда. Они взорвались недалеко от плота. Самолет сделал второй заход.

– Сейчас будет бросать шариковые бомбы, – сказал Лыонг.

Как будто предчувствуя это, фигурка на плоту внезапно прыгнула в воду и скрылась из вида. Три линии мелких разрывов шариковых бомб перечертили плот и воду. Прошла пара минут. Человек больше не показывался, и плот скрылся за изгибом реки.

Я не знал, что вскоре увижу плотовщика и смогу пожать ему руку. Это произошло уже на обратном пути в одном из рыболовецких кооперативов. Плотовщик оказался рыбаком. Его звали Хо Тиен Куок.

Его загрубевшее под тропическим солнцем и морским ветром лицо было как будто выточено из куска красного дерева.

Куок родился в рыбацкой хижине, задымленной, насквозь пропахшей рыбой, где чашка с рисом была нечастым гостем на столе. С 6 лет ходил с отцом в море, а в тринадцать стал плавать и нырять лучше всех в деревне. В пятнадцать он ушел добровольцем в партизаны и считался самым смелым и самым удачливым разведчиком отряда. После победы вернулся в родную рыбачью деревню.

Здесь в феврале 1965 года был сбит один из первых американских самолетов. Это был «Скайхок». Пилот катапультировался, но парашют не сработал. Летчик и самолет упали в море, километрах в двух от берега.

Из Ханоя пришел приказ: любой ценой достать обломки самолета и тело летчика. Нужны немедленные доказательства успешных действий противовоздушной обороны. Американское командование объявило, что погибший пилот вернулся на базу, но потерпел аварию при посадке.

Десять дней и ночей работали рыбаки, чтобы достать обломки самолета. Не было ни скафандров, ни масок. Дул сильный ветер. По два дня выдерживали лучшие ныряльщики кооператива (глубина до 17 метров). Куок продержался до конца. Больше двух минут он мог находиться под водой, освобождая от ила обломки самолета, привязывая к ним крепкие веревки из пальмовых волокон. Под конец он свалился с сильным кровотечением из носа, из ушей. Но дело было сделано. Обломки самолета и тело летчика Диксона с уцелевшими картами и документами были извлечены на поверхность. (Моя встреча с плотовщиком получила неожиданное продолжение. В начале «окаянных девяностых», когда поощрялись контакты с американцами, ко мне в институт зашел познакомиться американец из военного атташата США. Его визитная карточка, к сожалению, затерялась. Он держал в руках мою книгу, раскрытую на странице с этим эпизодом. Поговорили. Он рассказал, что в США летчик Диксон считается до сих пор без вести пропавшим. «Вам вьетнамцы сообщили именно эту фамилию и тип самолета?» – «Да, я все это записывал. А в чем дело?» – «Мы действительно объявили тогда, что он потерпел аварию при посадке. А ваша книга подтвердила, что его сбили». – «Может быть, стоит опубликовать мою книгу в США на английском. Наверняка кого-то заинтересует». – «Слишком много будет тех, кто не хочет слышать русскую версию той войны…»)

Шла война. Одна за другой были потоплены врагом большие моторные лодки – гордость кооператива. Рыбаки снова выходили на промысел на хрупких джонках. На каждой из них находились большие буи, привязанные веревками. В случае опасности люди прыгали в воду, держась за буи. Если джонки тонули, рыбаки обрубали веревки и добирались до берега. Далеко не для всех промысел кончался благополучно, но рыба, хотя и в меньших количествах, поступала на рынки и в магазины Куангбиня.

…Для постройки джонок, установки сетей, починки домов не хватало бамбука. Зашив карман с общественными деньгами, Куок отправился в верховье реки, купил там бамбук, соорудил плот и погнал его вниз. На одном из участков этого пути мы и застали бесстрашного рыбака.

– Когда я понял, что по плоту сыпанут шариковыми бомбами, то нырнул, держась за веревку. Бомбы взорвались на поверхности, меня не задело.

В этих спокойных словах снова, уже который раз во Вьетнаме, я не заметил ни тени рисовки…

…В тот день в «гостиницу» прибыл музыкально-драматический ансамбль провинции Куангбинь. На маленьких лодках-сампанах, на велосипедах, пешком с рюкзаками за плечами, в которых помещались и костюмы, и декорации, и музыкальные инструменты, они проделали по своей провинции тысячи километров. Они пели и плясали перед дорожными рабочими, пограничниками, горцами и рыбаками, в окопах, джунглях, пещерах, развалинах. Среди них есть очень талантливые артисты. Может быть, мир еще услышит и увидит их.

Уезжаем ровно в семь вечера. Не опаздывать.

Мы уже знаем, что опаздывать нельзя, надо шевелиться. Слава богу, не оправдалось предположение моего прежнего переводчика Тьена и не придется топать пешком.

Газики, замаскированные свежими ветвями, луна, дорога, кратеры-воронки, пыль, плато, смолистый запах тропических сестер наших сосен, крошечная хижина начальника переправы в лесу. Рядом дверка убежища, телефон, разговор вполголоса. Смешно: люди начинают говорить шепотом, как будто с воздуха можно их услышать. Снова машины переправляются отдельно. Мы проходим через деревню, до боли напомнившую ту, что вчера горела, застилая дымом полнеба.

Быстро к переправе. Песок у реки. Ждем. Тихо подплывает сампан.

– Каски надеть!

Залезаем под крышу из плетеного тростника на лодке, и сампанщики, на этот раз трое мужчин, быстро гребут. У них рубашки расстегнуты, пот струится по груди. Лица повернуты к небу. На небе ни облачка, луна и звезды. Вдалеке зажигается ракета. Она быстро падает. Парашют раскрывается только невысоко над землей. Следом за ней – другая, еще две. Медленно спускаются. Странное чувство безопасности, когда у тебя на голове каска. Причаливаем к берегу и бросаемся прямо на отмель.

Знакомая команда:

– Скорее!

Две минуты ходу. Рев самолета. Ближе. Ближе! Ближе!!! Ничком на землю, под прикрытие куста. Хоть бы какая-нибудь траншея, хотя бы какой-нибудь окопчик. Рев вдавливает в землю. Силуэт истребителя-бомбардировщика проносится над головой на высоте метров сто пятьдесят. Единственная мысль пульсирует у виска: если слышен рев, значит, самолет пролетел. Это мне говорили на прощание советские военные специалисты в Ханое.

На той стороне реки, у деревни – пах, пах, пах – рассыпаются хлопушки. Видны кажущиеся отсюда игрушечными взрывы шариковых бомб. Второй самолет уже с большой высоты пускает три ракеты. Оставив трассирующий след, они падают в деревне. Следом летят фосфорные бомбы.

Мы бежим. Пот заливает глаза. Я зацепился за корень и падаю. Ко мне бросаются вьетнамцы.

– Ничего, побежали дальше!

Дорога через поля с аккуратными грядками рисовой рассады. Свинарник, рядом бомбоубежище. Свинарник тоже окопан валами.

Глубокий бетонированный блиндаж. Только теперь чувствую, что разодрана в кровь нога. Быстро разрываю штанину и заливаю рану йодом. Появились наши машины. Бежим, прыгаем, трогаемся, едем. Опять «скачка верхом». Дорога, кратеры, снова лунный пейзаж, пересохшие русла ручейков.

Нам тяжело, но как должно быть тяжело шоферам… Более 600 километров, без фар, только ночью. Иногда едем над такими обрывами, куда упасть можно только один раз. То и дело над кратерами-воронками, куда тоже не рекомендуется падать. По краям этих воронок стоят рейки с прибитыми к ним белеющими дощечками, по которым только и может ориентироваться шофер. За время десяти-двенадцатичасовой поездки мы так уставали, что еде держались на ногах, а наши шоферы? Они подъезжали к месту стоянки, заводили машину в укрытие и, едва выключив зажигание, тут же роняли голову на руль и засыпали.

…Едем уже пять часов. Пробка, и самое неприятное, что можно придумать, – две осветительные ракеты: первая в голове колонны, другая в хвосте. Одна надежда на то, что все машины замаскированы кустарником. Сверху не видно. Наш Леопард-Киен одним мягким прыжком бросается вперед, что-то выкрикивая, видимо отчаянно ругаясь по-вьетнамски, устанавливает порядок на дороге. Царапая кузовом о кузов, разъезжаются машины. Грузовик, у которого испортился мотор, оттаскивается в сторону. Наши газики пролезают, буквально пролезают между грузовиками.

Рев самолета. Мы не останавливаемся и, пользуясь светом ракет, выжимаем до 80 километров в час. Откуда-то сбоку, из-за замаскированных машин, выскакивают шоферы и что-то громко кричат. Последняя осветительная ракета остается за спиной. Проскочили!

Приближаемся к округу Виньлинь. Развалины города Хоса, ясно различимые при лунном свете. Каждые несколько секунд где-то вдалеке ухают разрывы снарядов. Нас встречают, и мы долго кружим на машинах в густых зарослях, которые иногда смыкаются над головой. Прыгаем в траншею, ощупью по ступенькам спускаемся вниз.

Подземный «отель» – 3 метра земли и несколько слоев бетона над головой. На столе – лампа-молния. Рядом – дверь в еще более глубокое убежище.

Утром осматриваюсь. Над «отелем» посажены какие-то деревья, с листьями как у лимона, и ананасы. Разветвленная сеть глубоких, в рост человека, траншей. Большую часть времени в Виньлине мы провели под землей.

Одна из главных целей поездки – добраться до речки Бенхай, разделяющей Север и Юг. Уверенности, что это удастся, не было. Но к нашей встрече, оказывается, хорошо подготовились. Помогли заранее посланные телеграммы.

И вот мы идем к реке, к мосту Хиенлыонг, последнему, который тогда еще уцелел на 17-й параллели.

Красная земля, пересохшая от жажды. В этом году в Центральном Вьетнаме дождливый сезон не оправдывал своего названия. Дорога в ложбине, сюда не попадут снаряды. Сотни убежищ, сотни, на каждом шагу.

Изредка останавливаюсь, снимаю – ребятишек, плотников, женщину, погоняющую хворостиной гусей. Повсюду тщательно обработанные поля. Мужчины и женщины, спрятав лица от солнца под коническими шляпами, работают. В полях, садах, во дворах жилищ. Мирная картина, если бы не воронки на каждом шагу, если бы не гул отдаленной канонады.

Пограничный пост, глубокая землянка, великолепные, хотя и протертые кресла. («Из местной гостиницы», – объясняют нам.)

Вход в еще более глубокий бункер. Шкаф с книгами, портреты Ленина и Хо Ши Мина. 3–4 километра до моста.

С возвышенности видна плоская долина, а вон блестит за кустарником изгиб реки. Американские самолеты пикируют по ту сторону реки, затем взмывают вверх. Взрывы поднимают клубы дыма и пыли. Это километрах в десяти от нас.

– «Джонсоны» бомбят расположение частей армии освобождения Южного Вьетнама.

Хватаюсь за аппарат с телеобъективом и жадно фотографирую, не зная, что эти взрывы можно будет снимать целый день и все равно получатся невыразительные кадры – всего лишь столб дыма над кустарником.

Выходим на шоссе. Последние километры Трансвьетнамской дороги № 1 на земле ДРВ. Поля. Крестьяне сажают рисовую рассаду, не поднимая голов. На буйволах, утопающих по брюхо в жидкой грязи, вспахивают поля. За рекой Бенхай слышны взрывы.

Верстовой столб с надписью: «37 километров до Ку-ангчи». (Куангчи – это уже Южный Вьетнам.) Десятки воронок. Развалины.

И вдруг за поворотом нереальный в своей огромности красный флаг с желтой звездой посередине. Он развевается на флагштоке в несколько десятков метров высотой. Мост Хиенлыонг. Ничем не примечательный железный мост длиной метров сто. (Через несколько месяцев он был взорван.) Тот берег такой же, как этот. Там тоже вьетнамская земля, там тоже живут вьетнамцы. Здесь лозунг: «Да здравствует Хо Ши Мин!» На той стороне видны какие-то здания, бродят солдаты, а флага нет.

Я хотел бы сказать, что сел на берегу реки Бенхай, посмотрел на ту сторону и предался глубоким и важным мыслям о судьбах Вьетнама, о войне, о мире, о независимости. Но я не сел на берегу Бенхая и не предался глубоким мыслям. На бегу отщелкав две пленки, возвращаюсь назад. Снова работают условные рефлексы, и при каждом отдаленном разрыве глаза невольно останавливаются на ближайшем убежище, норе, окопчике, куда можно было бы прыгнуть в случае опасности.

Самолеты разворачиваются над нами и вновь бомбят какие-то районы на той стороне. Жажда. Глотки тепловатой воды из фляжек. Рисовые поля. Люди работают, не обращая внимания на бомбежку и взрывы. Им надо сажать рис…

Опять землянка пограничников. Вернулись из дозора молодые подтянутые ребята.

– Что на том берегу?

– Небольшая неурядица. Наши «коллеги» с Юга поссорились с крестьянами. Пришлось проводить воспитательную работу.

На всем правом берегу Бенхая сохранился лишь один пограничный пост марионеточной администрации у моста Хиенлыонг, да и тот живет лишь из милости окрестного населения и «по политическим соображениям». Остальная территория – освобожденные районы и несколько американских баз. Южновьетнамские пограничники редко выходят из своих казарм. Сегодня, не получив продовольствия и порядком проголодавшись, они занялись промыслом рыбы. Здесь это делается просто: берут озерцо, тщательно отгораживают его от других водоемов, вычерпывают воду и со дна собирают рыбу. Труд большой, зато улов – наверняка. Потрудившись целый день, сайгонские стражи начали собирать рыбу. Появились крестьяне и предложили им убираться, так как это озерцо принадлежало трем семьям из пограничной деревушки. Еле-еле южновьетнамские пограничники уговорили крестьян оставить им треть улова за «труды».

– Так что же они вам говорили? – поинтересовался командир.

– Жаловались, что им не дали половину.

– А вы?

– Учили уважать крестьянскую собственность и быть вежливыми, а главное – перестать служить американцам.

– Подействовало?

– Посмотрим.

В наш подземный «отель» возвращаемся как домой. Нам приготовили бадейку воды. Можно вымыться с головы до ног. Отлично. Ужин. Все довольны. Программа выполнена, русские гости целы. И у меня удачный день. Перезаряжаю еще три пленки.

На той стороне, в 10–12 километрах, идут бои…

В Виньлине мы спали ночью. По вечерам иногда выдавалось несколько свободных часов. Я листал записные книжки, заносил дневные наблюдения.

Округ Виньлинь, находящийся на самом юге Демократической Республики Вьетнам, составлял часть провинции Куангчи. После установления демаркационной линии между Южным и Северным Вьетнамом он вошел в состав ДРВ. Его центр – город Хоса. Этот округ с населением более 60 тысяч человек существует в ДРВ на правах провинции и подчиняется непосредственно Ханою. От его северной границы до моста Хиенлыонг через реку Бенхай примерно 20 километров. В округ также входит остров Конко, расположенный километрах в тридцати от берега. В горных районах Виньлиня шесть общин, в прибрежных – семнадцать.

Виньлинь – самый бедный район в самой бедной провинции Вьетнама, Куангчи. Мне рассказывали, что при французах большая часть населения могла позволить себе блюдо из риса раз в три дня. Меню большинства жителей состояло главным образом из сладкого картофеля – батата и корней маниоки. В горных районах жители иногда вынуждены были листьями прикрывать наготу.

Необычайная стойкость к невзгодам, готовность пойти на любые лишения, иногда кажущиеся сверхчеловеческими, – эти качества вырабатывались у жителей Виньлиня еще в те годы. Нам рассказывали, что один из старых революционеров, секретарь общинной партийной организации Ле Тиен прятался днем в подземном убежище, а ночью выходил «на работу» – и так в течение семи лет…

После освобождения и установления демаркационной линии между Севером и Югом обстоятельства здесь сложились весьма специфически. Нужно было и обеспечить безопасность этого района (с той стороны проникали многочисленные группы диверсантов), и превратить округ в образцовый. Жители той стороны Бенхая должны были видеть результаты деятельности народной власти. В Винь-лине строили мосты, каналы, плотины, водохранилища, обеспечивали водой для двух урожаев рисовые поля. Был заново возведен административный центр округа – город Хоса. Сейчас в нем нет ни одного целого здания. Но даже по развалинам догадываешься, какой приятный, чистый, уютный городок был здесь до войны.

В Виньлине появились электростанция, фабрика муки из маниоки, оснащенные советским оборудованием, больницы, чайная фабрика, лесопилка, механические мастерские. Когда я вернулся в Ханой, корреспондент «Комсомольской правды» и ТАССа Сергей Афонин рассказал мне, что несколько лет назад он, тогда студент Ханойского университета, ездил в Виньлинь, чтобы вместе с другими строить фабрику маниоковой муки. (Отметим, что высокоурожайные корнеплоды маниоки становятся съедобными только после специальной обработки.)

Все дети пошли в школы; затем – взрослые. Виньлинь стал округом всеобщей грамотности. Строились клубы, библиотеки.

Приближалась война. В том, что война будет тяжелой, в том, что она коснется Виньлиня, никто не сомневался. К ней нужно было готовиться. После августовских бомбардировок 1964 года война стала фактом.

Состоялись заседания партийных, административных и военных органов, чтобы составить план действий. Учитывалось, что противник будет проводить бомбардировки, обстрел округа с кораблей, обстрел через демаркационную линию и даже может высадить десант. Тогда-то и началось строительство этого чуда – системы подземных укрытий и траншей.

Люди закопались в землю. Под каждым домом, подчеркиваю, под каждым без исключения домом были вырыты глубокие, в несколько метров убежища. Из месяца в месяц они укреплялись, из горных районов доставлялись бревна, бамбук, строили блиндажи в четыре-пять накатов, подземные ходы протянулись от одного дома к другому. За три года – полторы тысячи километров траншей. Полторы тысячи, в среднем по полтора метра глубиной! Именно так выглядят подземные города Южного Вьетнама. Траншеи бегут от деревни к деревне, от хижины к колодцам и скотным дворам, из деревень – на поля. Были вырыты подземные убежища не только для людей, но и для скота. В ложбинах и оврагах строились новые дороги, по которым могли двигаться машины даже днем. Дороги всех видов обсаживались с южной стороны высоким кустарником. Делалась обваловка домов и дорог с южной стороны – оттуда мог начаться обстрел. Под землю ушла радиостанция с несколькими запасными центрами. Глубоко под землю запрятаны электрические генераторы. В бункерах работают парикмахерские, больницы, типографии, административные учреждения, магазины, швейные мастерские, медицинские пункты. Все школы открыты. Они «децентрализованы», рассредоточены, каждый класс разбит на несколько частей и запрятан в убежище. Нагрузка учителей возросла вдвое, втрое, вчетверо, но занятия продолжаются, все дети учатся. Люди спят, читают, устраивают собрания, играют в карты, учатся, готовят пищу, едят, рожают под землей. В траншеях собираются поболтать кумушки, назначают свидания влюбленные.

Виньлинь превратился в подземную крепость.

Партийный комитет округа тоже децентрализован. Его члены регулярно проводят совещания, но большую часть времени находятся в общинах, к которым они прикреплены. Отдельным общинам предоставляется значительная степень автономии.

В 1965 году американские военные корабли вторглись в территориальные воды Виньлиня. На округ упали первые тяжелые снаряды корабельной артиллерии. Обстрелы с моря стали практически ежедневными. Весной 1967 года американцы установили батареи дальнобойных орудий на возвышенностях в нескольких километрах к югу от реки Бенхай. С тех пор по Виньлиню выпущены многие десятки тысяч снарядов и бомб.

Иногда я видел почти 30-метровые кратеры. Бомбы весом меньше 50 килограммов даже не учитываются, так же как небольшие ракеты и 20-миллиметровые снаряды. Здесь невозможно пройти полсотни метров, не встретив воронок.

Уже после нашего отъезда американское командование послало на Виньлинь сверхтяжелые бомбардировщики В-52. Они прилетали не только из Таиланда или с Гуама, но даже с Окинавы и били по площадям – «ковровая бомбежка», – нередко сбрасывая за сутки тысячи тонн бомб. Если они применяли тяжелые бомбы, то даже хорошие укрытия вместе со спрятавшимися там людьми в случае попадания смешивались с землей. Иногда В-52 использовали контейнеры с шариковыми бомбами, тогда на площади в десятки тысяч квадратных метров не оставалось даже живых птиц, потому что птицы не догадываются прятаться в убежища. В прошлом году из зажигательных средств американцы отдавали предпочтение напалму. В 67-м году они перешли на фосфорные бомбы. Горели деревни. Сожженные дома восстанавливались, снова сжигались, снова восстанавливались, опять сжигались и опять восстанавливались.

Нет, не получилось из Виньлиня «зоны выжженной земли».

Вместе со строительством подземных сооружений шло обучение всего населения военному делу. В Виньлине вооружены все – мужчины и женщины, подростки и старики. Когда крестьяне отправляются работать в поле, вместе с мотыгой или серпом они берут винтовки и автоматы. Как и в других районах Вьетнама, но здесь в особенности, оружие стало составной частью быта. Возвращаясь с поля, крестьянин на один крюк вешает серп, на другой – связку гранат, на третий – автомат. Это быт, это повседневность.

Ополченцы не только готовятся к тому, чтобы встретить наземные войска противника. В Виньлине большое значение придается противовоздушной обороне с помощью стрелкового оружия. В первые же месяцы войны, когда противовоздушная оборона была слаба и американцы считали, что могут совершенно беспрепятственно бомбить округ, им навстречу поднимались тоненькие струйки пулеметного огня, раздавались залпы винтовок ополченцев.

Интересно заметить, что во всем Вьетнаме ведется широкая пропаганда эффективности пехотного оружия, в особенности винтовки, возможно даже в ущерб пропаганде современных видов ПВО – ракет и самолетов. Оценка роли пехотного оружия в противовоздушной обороне вызывает много споров. Но обычно все стороны сходятся на большом психологическом значении участия ополченцев, вооруженных винтовками, в сражениях с авиацией. Человек, сидящий под бомбежкой, в известной мере чувствует себя куропаткой, на которую охотятся. А если у него в руках винтовка или, в особенности, пулемет и если он знает, что у него один (пусть хотя бы один!) шанс из миллиона попасть в пикирующий самолет, он чувствует себя бойцом, он сражается.

С начала войны противовоздушная оборона Виньлиня укрепилась необычайно. И апофеозом усилий вьетнамских дивизионов ПВО было уничтожение нескольких американских самолетов В-52 весом около 200 тонн каждый.

Они несут 25–27 тонн бомб. Хочется напомнить, что «Летающие крепости» Второй мировой войны брали по 6 тонн взрывчатки – столько же, сколько современные истребители-бомбардировщики.

В-52 довольно неуклюжие машины, но сбить их непросто. Каждый из них начинен радиоэлектронным оборудованием для создания помех радарам наведения ракет. И все же несколько современных «Летающих крепостей» было уничтожено над Виньлинем. Недолго продолжался и безнаказанный обстрел Виньлиня с моря и суши. Заговорила первая береговая батарея, за ней еще несколько. Было подбито несколько американских кораблей. Меньше чем через месяц после начала обстрела округа через 17-ю параллель, на юг за реку Бенхай полетели тяжелые снаряды северовьетнамских дальнобойных орудий.

…Подъем в четыре утра, и мы едем прямо на красное небо наступающего дня. Где-то рвутся снаряды. Бананы, маниока, в садах папайя – дынное дерево, его плоды, похожие на дыни, свисают прямо со ствола. Запах пепелищ. Деревенька, блиндаж. На гвоздях висят автоматы. Два десятка человек под землей. Крестьянка склонилась над колыбелью. Не по-детски серьезные крохи 7–8 лет убирают посуду, приносят, уносят, чистят столы, смотрят на нас спокойно, без детского любопытства.

От траншеи к траншее бежим фотографировать береговую батарею. Наблюдательный пункт на берегу моря. Какой здесь пляж! Но никто не купается: километрах в семивосьми от берега маячит силуэт американского корабля.

Идем к орудиям. Вдруг грохот, взрывы. Четыре самолета. Где бомбят – непонятно. Только успеваешь щелкнуть аппаратом, кончается пленка. Дрожащими руками перезаряжаю. Самолеты улетают. Идем по красному телефонному проводу к орудиям. Снова снимаю летящие самолеты. Сколько потом оказалось испорченной пленки! Лишь крошечные, игрушечные силуэтики вышли на снимках.

Хорошо замаскированные орудия снимать трудно, но ведь люди воюют, а не позируют. Товарищ Кан торопит: для фотосъемок нам отведено десять минут. Бежим назад.

Обед на свежем воздухе, под навесом, ветерок с моря, прохладно, хорошо. Спать идем в подземелье. Здесь следят за чистотой, мух нет. Пытаюсь снять убежище, отказывает вспышка. Во Вьетнаме, во влажных тропиках чаще всего портятся блицы: коррозия покрывает контакты.

Беседую с артиллеристом младшим лейтенантом Лы-онг Динь Зи, 37 лет. (Любопытно: я очень часто встречал во Вьетнаме офицеров, которые по 10–15 лет оставались на одних и тех же должностях, в одних рангах.) Зи рассказывает об учебе и быте бойцов, об артиллерийских дуэлях. Он сообщил, что первое десантное судно его батарея потопила 1 февраля 1965 года, затем повредила еще несколько кораблей.

Через несколько часов нас приглашают снимать батарею дальнобойных орудий. Мы подходим к ним вплотную и лишь только тогда замечаем их.

Беседа в блиндаже командира батареи. Неизменный зеленый чай. С костра, с дымком. Политработник Май Ван Занг рассказывает:

– Мы занимались на одном из полигонов далеко отсюда, когда узнали об обстреле американскими агрессорами Виньлиня через 17-ю параллель. Тогда же поняли: скоро выступать. Приказ пришел вечером. Для жителей Виньлиня появление нашей техники, конечно, не осталось незамеченным. Но американцы так ничего и не узнали. Днем 19 марта командир батареи старший лейтенант Фан Тхыок и его офицеры провели рекогносцировку. В координатах стрельбы они были уверены: южновьетнамские партизаны сообщили расположение американских орудий с точностью до метра. Ровно в полночь с 19 на 20 марта мы получили приказ занять огневые рубежи. Нервы напряглись до предела. Командиры вынуждены были приказывать подчиненным спать. Пришел день. Над нами кружили самолеты-разведчики, но ничего не обнаружили. Огонь по Зокмьеу мы открыли в 18 часов 20 минут. Моя гордость – транзисторный приемник лопнул от грохота орудий. Американцы явно не ожидали такого удара. Их батареи в Зокмьеу на время перестали существовать. Это был первый и самый памятный бой.

…В семь часов вечера возвращаемся в наш подземный «отель». Узнаем: шариковые бомбы, высыпанные с самолетов наобум, рвались у самых дверей нашего бункера. Несколько человек убито и ранено.

– Скажите, а не лучше ли было бы эвакуировать население в горы, чтобы не подвергать его излишнему риску? – спросил я назавтра секретаря партийной организации кооператива «Намхо» Као Киема.

– Мы думаем об этом. Но что люди будут есть в горах? По дорогам сейчас перевозятся только важнейшие грузы. Для нас бесценна человеческая жизнь, но рис, маниока, кукуруза – это тоже человеческая жизнь. Наша задача сейчас – свести к минимуму жертвы путем строительства новых убежищ и организации активной обороны. Мы должны глубже зарыться в землю, но остаться.

Сказать, что в кооперативе «Намхо» мы ходили от дома к дому по траншеям, видели над головой «Джонсонов» и слышали артиллерийскую стрельбу, – значит просто повторяться. Если я добавлю, что крестьяне по ночам работают в поле при желтом мерцающем свете американских ракет, то я тем самым приведу еще один факт, и только. Удивительно другое. О своей жизни председатель кооператива Динь Ны За и другие рассказывали спокойным, как будто даже равнодушным тоном. Весь их вид, казалось, говорил: ничего особенного, нормальная жизнь. Это было искренне, никто не бравировал.

Я ходил по траншеям деревни, нырял в низкие подземные ходы. Я слышал, как по радио передавали специальную музыкальную программу по заявкам крестьян «Намхо». Неуклюже плясал с гибкими девушками из ансамбля самодеятельности. Вместе с крестьянами смотрел советский кинофильм «Укротительница тигров». В библиотеке беседовал с читателями. Познакомился с юношей и девушкой, которые готовились справлять свадьбу на следующей неделе…

О Йорисе Ивенсе, Трибунале Рассела и о себе

За несколько дней до нашего приезда в Виньлинь здесь побывал с группой вьетнамских операторов сухощавый, с седой шевелюрой, немного печальный Йорис Ивенс («Становится немного грустно, когда оглядываешься кругом, – и стольких людей, с которыми жил и работал, уже нет в живых», – говорил он). Я встречался с ним в Ханое довольно часто.

– Я никогда не видел такой степени участия народа в войне, всех слоев населения, интеллигентов, крестьян, детей, стариков, женщин! – воскликнул он, когда мы встретились после возвращения. – А ведь я снимал немало войн.

Его слово было весомо. Он делал фильмы о строительстве Магнитки и гражданской войне в Испании (вместе с Хемингуэем), снимал эпизоды антияпонского сопротивления в Китае, конвои судов союзников через Атлантику во время Второй мировой войны, Индонезию и Кубу…

Ивенс смог уговорить вьетнамцев отвезти его к 17-й параллели. Для него, старика, это был подвиг. Своей силой духа он заслужил глубочайшее уважение всех, с кем имел дело. Ивенс сделал потрясающий полнометражный фильм. Он был откровением для западного зрителя.

– Весь смысл фильма заключается в том, чтобы показать нормальную жизнь людей в ненормальных условиях, их спокойствие в чрезвычайных обстоятельствах.

Йорис Ивенс стал одним из тех, кто своим творчеством создавал всемирную атмосферу осуждения американской войны против Вьетнама.

Война США во Вьетнаме подорвала морально-политическую репутацию сверхдержавы. Наиболее ярким отражением этого стало создание Трибунала Бертрана Рассела по расследованию военных преступлений, совершенных во Вьетнаме. Известные философы, писатели, юристы, историки, физики, политические деятели учредили эту общественную организацию, не имевшую никаких юридических прав, но с признанным моральным авторитетом. Ее почетным президентом стал именно лорд Рассел, президентом – выдающийся французский писатель и философ Жан-Поль Сартр.

В своем обращении лорд Рассел сказал, что он надеется «разбудить общественное сознание», «смутить самодовольство Европы и Северной Америки» правдой фактов и свидетельств. Основатели трибунала заявили: «Мы учреждаем трибунал, который… должен среди прочего дать ответы на следующие вопросы:

1. Совершило ли правительство США (а также правительства Австралии, Новой Зеландии, Южной Кореи) акты агрессии в нарушение международного права?

2. Применяла ли, испытывала ли американская армия новое вооружение или оружие, запрещенное законами войны?

3. Имели ли место бомбардировки сугубо гражданских объектов, как то: госпиталей, школ, санаториев, дамб и т. д.?

4. Подвергались ли вьетнамские заключенные негуманному обращению, запрещенному законами войны, подвергались ли они пыткам и увечьям?

Администрация США отказалась прислать своего представителя, чтобы отстаивать свою правоту. Свои свидетельства, устные и письменные, фотографии, кинопленки предоставили независимые свидетели, а также Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама и правительство Демократической Республики Вьетнам. Были опрошены сотни свидетелей и изучены горы документов.

Трибунал отметил, что утверждения администрации США, будто американская интервенция является просто помощью правительству Сайгона для отражения агрессии с Севера, не выдерживают ни правовой, ни фактической критики… «Вьетнам представляет собой единое национальное образование, которое не может быть агрессором против себя самого».

Были получены свидетельства о разрушенных госпиталях, школах, пагодах, церквах и дамбах. Трибунал пришел к выводу, что США, осуществлявшие бомбардировки гражданских целей и гражданского населения, виновны в военных преступлениях, а правительства Австралии, Новой Зеландии и Южной Кореи являются соучастниками агрессии и нарушений международных норм. Были собраны факты полномасштабного или избирательного применения напалма, фосфорных бомб, которые, в частности, отравляют организм, использования высокотоксичных газов, кассетных («шариковых») бомб, нацеленных на поражение мирного населения, включая бомбы «отсроченного действия». Американские солдаты пристреливали раненых на поле боя, совершая массовые казни, пленных сбрасывали с вертолетов, пытали электричеством, водой, огнем. В ходе военных действий были убиты и искалечены многие тысячи мирных жителей, включая детей. Причем это происходило постоянно и систематически. На вопрос «Виновны ли Соединенные Штаты Америки в геноциде населения Вьетнама?» трибунал проголосовал «да» единогласно.

Ответ «да» был дан на все поставленные при его создании вопросы.

Правда фактов действительно всколыхнула общественное мнение, смутила «самодовольство Европы и Северной Америки».

Эти выводы были сделаны еще до того, как стало известно о массовой бойне в Сонгми (община Милай) и других подобных преступлениях.

Трибунал Рассела, созданный в 1977 году, не остановил американское вмешательство во Вьетнаме. Война продолжалась еще пять лет. Но не вызывает сомнений его воздействие на настроения во всем мире, на создание общественных организаций, оказывающих посильную материальную и моральную помощь Вьетнаму.

Я задавал себе вопрос: какова была моя личная роль в этой пропагандистской борьбе? Ответ был очевиден. Главная (тогда) газета страны – «Правда» – была камертоном для всей прессы, радио, телевидения СССР и его союзников. На «Правду» ориентировалась не только советская номенклатура. Мои материалы с места событий (примерно 250 в год) – информации, репортажи, очерки, интервью ставили задачу создать позитивное мнение о сражающемся Вьетнаме, вызвать уважение и симпатии к вьетнамцам. Помощь Вьетнаму воспринималась не как кровавая обуза (наши потери исчислялись единицами и тогда оставались засекреченными), а как тяжелый, но благородный долг чести. Два года (уникальных года моей жизни) я провел там в качестве единственного постоянного корреспондента газеты. Предполагалось, что я буду вторым лицом на корпункте. Но на должность первого в «Правде» не нашлось желающих. Со своим делом я как будто бы справился и встал на ноги в цехе журналистов-международников.

Да, я был солдатом пропагандистской войны, которую Вьетнам успешно вел против США. Убежден, что это была достойная и почетная роль. Она служила и интересам моей страны.

* * *

…Вечером перед отъездом председатель административного комитета Виньлиня устроил для нас торжественный прием. Где-то даже раздобыли банановый ликер. Ярко и жарко горели лампы-молнии. «Зал приемов» административного комитета находился в глубоком бункере, совсем недалеко от нас. Мы жили от него в нескольких сотнях метров и не замечали ничего. Подземные ходы и траншеи соединяли бункер со всем округом. Теплые тосты за успех поездки, за дружбу, за победу. В путь.

При возвращении, особенно в Куангбине, пришлось еще раз познакомиться в той или иной мере с теми же ощущениями, что и во время поездки на Юг. Дорога по Хатиню и Нгеану после всего увиденного и пережитого уже не представляла чего-либо особенного. Правда, когда год спустя я снова посетил эти места, уже после так называемого «ограничения бомбардировок» Северного Вьетнама, все налеты американской авиации на ДРВ были сосредоточены южнее 19-й параллели и достигли невиданной интенсивности. Нгеан зарылся глубоко в землю, и в этот приезд он стал удивительно похож на Виньлинь.

А тогда мы уже потеряли способность что-либо замечать: с каждым перегоном наваливалась свинцовая усталость. С откровенным восхищением и уважением смотрел я на наших шоферов.

На последнем перегоне свернули с дороги № 1 и, как это часто бывает, заблудились. От Ханоя было недалеко, но шоферы вымотались настолько, что не могли вести машины. Они выходили, падали на тепловатую землю и лежали в забытьи минут двадцать. Потом садились за руль, ехали километров пятнадцать и снова падали. Отдать руль нам они не соглашались.

Вот и мой дом. Водители уехали делать уколы против переутомления. Дома! Груда советских газет в кабинете корпункта.

Заснуть оказалось невозможным. Вышел на улицу в четыре часа утра. Прошелся около озера Возвращенного Меча, мимо бомбоубежищ – невысокие продолговатые холмики поросли травой. Ханой просыпался. Уже начали продавать цветы. Очень много лотосов, нежно-белых и красных. Их особенно почитают вьетнамцы. Лотос – символ красоты, чистоты, любви во вьетнамской поэзии и национальный символ Вьетнама.

Какой негромкий народ вьетнамцы! Когда разговаривают девушки, в самом деле кажется, будто они щебечут. Автобусы в зеленых пятнах, с козырьками из веток. Столовые и кафе тихо наполняются людьми, вьетнамцы едят палочками рис с какой-то приправой.

Знакомый книжный магазин недалеко от площади Оперы.

По всему городу доски, на которых написаны число сбитых американских самолетов и сообщения о ходе военных действий в Южном Вьетнаме.

Изломанные траектории полета летучих мышей над озером.

Радио сообщает о приближении американских самолетов. И вскоре о том, что они улетели. Тревога не объявляется.

На афише, на красном фоне женщина с печальным и суровым лицом. Опера композитора Нгуен By «Земля весны». Театр, рядом с ним – бомбоубежище.

Ханой – островок среди моря разрушений и пепелищ, островок, прикрытый зенитно-ракетным щитом. Город был уверен в себе. Городу еще предстояло пережить августовские, октябрьские, ноябрьские, декабрьские и другие налеты, новую волну эвакуации. Однако он жил назло всем силам механизированного варварства нормальной жизнью столицы государства.

Я вернулся к обычным журналистским хлопотам. Но где бы я ни был потом, вновь и вновь вспоминал людей, с которыми судьба столкнула меня за двадцатидневную поездку к 17-й параллели. Тех шоферов, которые по двадцать, тридцать, пятьдесят раз совершают поездки, подобные нашей или гораздо более опасные. Бойцов, стоящих у дальнобойных орудий. Крестьян, обрабатывающих поля риса и маниоки, где на каждые полсотни метров приходится воронка. Ополченцев, обеспечивающих переправы, сто раз разбомбленные, но вновь и вновь восстановленные. Юношей и девушек из ударных строительных отрядов, благодаря крови и поту которых пульсируют транспортные артерии Вьетнама. Крестьянок, баюкающих детей в колыбелях в подземных норах. Мальчиков, храбро стреляющих из винтовок по самолетам… Тех девушек, которые оттаскивали на носилках тяжелые неразорвавшиеся бомбы и хотели любви и счастья… Этих людей невозможно победить!

Глава 2
Наши во Вьетнаме

Начиная воздушную войну против ДРВ, США сосредоточили в Юго-Восточной Азии 680 боевых и вспомогательных самолетов, базировавшихся на аэродромах Южного Вьетнама и Таиланда, на авианосцах 7-го флота и на острове Гуам. Им противостояли 120 самолетов, в основном устаревших, батареи ствольных зениток и спаренных пулеметов. На высотах свыше 4 тысяч метров американцы чувствовали себя в полной безопасности.

Советское командование какое-то время не исключало вторжения в Северный Вьетнам сухопутных сил США, поэтому во главе группы советских военных советников в сентябре 1965 года был поставлен генерал-майор Григорий Андреевич Белов, общевойсковой генерал, а не специалист по ПВО. Он быстро понял, что американские вооруженные силы увязли в Южном Вьетнаме, и главная задача была укрепить ПВО страны.

Стержнем ПВО решено было сделать зенитно-ракетные комплексы ЗРК С-75 «Двина». Первые их образцы поступили в советские войска в 1957 году. Их боевого применения пока не было. Правда, в 1960 году над Уралом такой ракетой был сбит на высоте примерно 20 тысяч метров американский пилот Ф. Пауэрс на самолете-разведчике «Локхид У-2». Летчик попал в плен. Последовал международный скандал, который ухудшил и без того плохие отношения СССР и США. Через полтора года Пауэрса обменяли на находившегося в плену у американцев выдающегося советского разведчика Рудольфа Абеля. Но тогда стрельба производилась без радиопомех, без участия боевых самолетов США. Здесь во Вьетнаме началось применение нового оружия в боях с американской авиацией, которые продолжались с 24 июля 1965 по 29 декабря 1972 года. Зенитно-ракетный щит в сочетании со ствольной зенитной артиллерией и обновленной авиацией в значительной мере изменили ход войны.

В 1965–1967 годах, несмотря на потери и отдельные неудачные бои, вьетнамские ракетчики действовали успешно. Для летчиков США прежде комфортная безопасная зона выше четырех километров стала опасной именно из-за зенитных ракет. Средства радиоэлектронной борьбы в первые месяцы у американцев использовались недостаточно эффективно. Американцы вынуждены были больше действовать на малых высотах и попадали под огонь зениток и зенитных пулеметов. Две трети своих потерь авиация США несла именно от огня этого вида ПВО.

Советские военные специалисты и их вьетнамские коллеги работали и воевали в обстановке взаимного доверия и боевого содружества, хотя бывали и некоторые трения.

Ракетчикам, хотя и не только им, посвящена эта глава. Автор никогда не был военнослужащим, тем более в войсках ПВО, не обладает военно-техническими знаниями. Поэтому предпочитает использовать воспоминания наших профессионалов, которые обучали вьетнамцев, участвовали в боях, в радиоэлектронной борьбе, в настройке, ремонте и усовершенствовании боевой техники. Автор позволил себе лишь местами сокращать эти воспоминания или слегка их редактировать, иногда обобщать информацию в конкретной ситуации. Но моя задача более ограниченная – добавить к собственным свидетельствам очевидца воспоминания подлинных героев тех времен.

Первая группа советских военных специалистов (около 100 человек, в основном ракетчики-зенитчики) прибыла во Вьетнам в конце апреля 1965 года. Возглавлял эту группу полковник (впоследствии генерал-майор) А.М. Дзыза.

Перед ними была поставлена задача: в кратчайший срок – примерно за четыре месяца подготовить и ввести в действие первые два зенитно-ракетных полка (ЗРП) Вьетнамской народной армии (ВНА).

Недалеко от Ханоя было организовано два учебных центра: Московский (первый) готовил ЗРП № 236, Бакинский (второй) готовил ЗРП № 238. Ввиду сложившейся на тот момент тяжелой военной обстановки – ежедневно массированные бомбардировки – обучение вьетнамских ракетчиков велось в форсированном режиме по принципу «делай как я». Работать приходилось по 14–15 часов при сорокаградусной жаре и повышенной влажности. Несмотря на это, уже к июлю 1965 года, то есть за два – два с половиной месяца учеба была в основном завершена. В бой ввели первые два зенитно-ракетных полка. Тогда основным способом их применения были действия из засад. ЗРК устанавливались в неожиданных для американских летчиков местах, в полосе предполагаемых маршрутов их полета. По мере увеличения численности ЗРК они переходили к стационарному прикрытию важных объектов: порта Хайфон, мостов, плотин, электростанций.

Первые бои проводились советскими боевыми расчетами, а вьетнамские расчеты, участвуя во всех операциях, были стажерами-дублерами. В последующих боях операции по подготовке пуска и наведению ракет выполняли вьетнамцы, а советские ракетчики страховали их, оперативно исправляя возможные ошибки.

После проведения вьетнамскими расчетами нескольких успешных боев основная часть советских специалистов снималась с боевых позиций и приступала к обучению личного состава новых ЗРП, а в действующих вьетнамских полках оставались небольшие (10–15 человек) комплексные группы из наиболее опытных специалистов, выполнявших обязанности инструкторов, ремонтников и советников одновременно. Это были своеобразные инженерно-интеллектуальные центры полков. В дальнейшем подготовка вьетнамских ракетчиков велась по такой же схеме.

Вспоминает генерал-майор Григорий Андреевич Белов:

У меня сложились очень хорошие отношения с руководителями Вьетнама. Могу сказать, что я семь раз встречался с президентом Хо Ши Мином, однажды был приглашен на ужин к нему домой (отдельный домик во дворе Президентского дворца). Мы наедине разговаривали с президентом на русском языке (он неплохо владел им).

Руководство ВНА ДРВ просило нас продолжить работу по развертыванию новых зенитно-ракетных полков. Было начато комплектование и обучение 285-го (третьего) зенитно-ракетного полка под командованием полковника К.В. Завадского, 274-го (четвертого) ЗРП под командованием полковника В.В. Федорова и второго истребительного авиационного полка самолетов МиГ-21.

В Советском Союзе в то же время в срочном порядке были созданы учебные центры для подготовки вьетнамских боевых расчетов ЗРП. Только за 1966–1967 годы в учебных центрах СССР было подготовлено пять ЗРП с общей численностью состава около 3000 человек. Несмотря на трудности, связанные с языковым барьером и недостаточной общеобразовательной подготовкой вьетнамских военнослужащих, расчеты были подготовлены для ведения боевых действий и содержания техники в боеготовом состоянии. Это позволило создать костяк зенитно-ракетных войск, который обеспечил успешное ведение боевых действий и явился основой для дальнейшего формирования новых частей.

Первые успехи

 
Сигнал «Тревога!». Мчатся цели,
Пытаясь в глубь страны пройти,
Есть! Все готово! Мы успели
Их на секунды обойти.
 
 
Команда «Пуск!», прессуя время,
Взорвав пространства тишину,
Ракета мчится точно к цели,
По тем, кто начал здесь войну.
 

Н.Н. Колесник

Передаю слово тем, кто непосредственно участвовал в подготовке вьетнамских расчетов и в первых боях.

Вспоминает гвардии старший сержант запаса Николай Николаевич Колесник, командир стартового взвода зенитно-ракетного дивизиона:

На Родине после соответствующих бесед нам выдали гражданскую одежду, и самолетом через Китай мы прибыли в Ханой. Непривычный для нас тип лица вьетнамских воинов делал их похожими друг на друга, как будто они братья-близнецы. «Как же я их буду различать?» – подумалось мне. Позже выяснилось, что мы для вьетнамцев тоже были «все на одно лицо» и единственными отличиями были возраст и некоторое разнообразие в нашей одежде.

К месту нашего будущего расположения мы добирались на машинах довольно долго, так как дорога была изрыта глубокими воронками от бомб и водителю все время приходилось искать объезды. Помню, что меня поразили заросли лотоса, которые густым ковром нежно-розовых цветов покрывали большие, но неглубокие озера. Была пора их цветения.

Ночью нас здорово донимали москиты, от которых не спасали даже противомоскитные сетки. В первую же ночь сигналы воздушной тревоги срывали нас с постели.

Война с экрана как будто шагнула прямо в зрительный зал, и мы из зрителей превращаемся в участников этой войны, еще до конца не сознавая тяжести всех предстоящих испытаний. Я навсегда запомнил эту тревожную ночь. Шла первая неделя нашего пребывания на Вьетнамской земле и наша первая встреча с жестокой войной…

Через два дня в пригороде Ханоя Хадонге мы получили технику – шестикабинный вариант ЗРК С-75, провели расконсервацию, контроль функционирования систем и приступили к выполнению своей главной задачи: в кратчайший срок подготовить вьетнамцев к боевой работе и ввести в строй первый вьетнамский зенитный ракетный полк. Задача очень сложная, учитывая уровень технической подготовки обучаемых и общение с ними только через переводчиков. Делу помогало то, что командир дивизиона капитан Хо Ши Хыу хорошо говорил и писал по-русски – в 1964 году он окончил Военную командную академию Войск ПВО в Советском Союзе.

Занятия проводились отдельно с личным составом стартовой и радиотехнической батарей. На занятиях должен присутствовать весь личный состав, за исключением больных и находящихся в наряде.

За каждым советским расчетом был закреплен вьетнамский, а в стартовой батарее из-за нехватки людей за каждым расчетом был закреплен взвод.

Должен заметить, что первый зенитный ракетный полк Вьетнамской народной армии (ВНА) формировался из людей, имеющих образование не ниже 8 классов и в какой-то степени знакомых с техникой. Среди офицеров были бывшие артиллеристы, танкисты и даже авиационные техники. Некоторые закончили военные училища. Но большинство прошли подготовку на краткосрочных офицерских курсах и военную науку постигали на практике. А вот среди рядовых солдат встречались ребята, не имевшие никакого опыта обращения с техникой. С ними, конечно, было трудно…

Повезло первому полку и с командиром: майор Нгуен Куанг Туен тоже говорил по-русски, так как незадолго до этого также закончил военную академию в Советском Союзе.

Все занятия велись через переводчиков, которые в основном были выпускниками Ханойского технологического института или кафедры русского языка Ханойского педагогического института. Они знали русский литературный язык Пушкина, Толстого, Чехова, но почти совершенно не владели техническими терминами, что очень затрудняло перевод, особенно в начале обучения. Приходилось сначала все подробно объяснять переводчику и, только убедившись, что он правильно понял смысл сказанного, а главное – устройство и принцип работы изучаемого блока или механизма, давать согласие на перевод с записью в конспект.

Переводчики расспрашивали нас о жизни в Советском Союзе, об обычаях наших народов, а в нашей группе были ребята 13 национальностей: русские, украинцы, белорусы, латыши, эстонцы, татары, казахи, грузин, якут, киргиз, узбек, азербайджанец и даже один болгарин из Молдавии (почти неповторимый сейчас боевой коллектив. – А. В.).

Но повседневное общение с вьетнамскими бойцами чаще происходило без переводчиков, поэтому мы старались научиться понимать по-вьетнамски, а вьетнамцы – по-русски, и должен сказать, не без успеха. Я довольно быстро усвоил по-вьетнамски команды, названия различных предметов, слова, обеспечивающие ориентировку в пространстве и времени, например: «Готов», «Вверх», «Вниз», «Быстрее», «Медленнее», «Прямо», «Влево», «Вправо», «Вперед», «Назад», «Много», «Мало» и т. д.

Вьетнамцы тоже быстро освоили эти и такие понятия, как: «Давай, давай», «Быстрее», «Стоп!», «Сейчас», «Потом», «Не спать», «Конец». Иногда, правда, бывали недоразумения. Например, во время отработки норматива по переводу пусковой установки из боевого в походное положение я поторапливаю ребят: «Давай, давай быстрей!», а они, уставшие до предела и не имея больше сил, чтобы уложиться в норматив, понуро отвечают: «Потом, потом». Пришлось объяснить им, что в бою, если вовремя не сменишь позицию, «потом» может и не наступить… Ребята начинают шевелиться быстрее.

Вьетнамцы, все без исключения, старались как можно быстрее и лучше изучить боевую технику, освоить приемы боевой работы, уложиться в нормативы времени. Без всякой натяжки скажу, что у нас были способные ученики.

В то время во Вьетнамской народной армии полного единоначалия в нашем понимании не существовало, так как комиссар в некоторых случаях имел право отменить приказ командира. Подчиненный мог обсуждать приказ командира, не приступая к его выполнению. Возможно, на Юге, в условиях ведения партизанской войны, это было приемлемо, но вот при отражении воздушных налетов это никак не способствовало бы успеху.

Одной из особенностей ВНА в тот период была также организация продовольственного снабжения личного состава воинских частей. В месяц на каждого человека централизованно отпускалась определенная сумма денег, предназначенная на покупку продовольствия. На эти деньги старшина подразделения закупал продовольствие в ближайших сельскохозяйственных кооперативах (в основном рис, овощи, бананы) и на рынке (мясо, рыбу, растительное масло) на предстоящий период времени. Поэтому сытность кормежки вьетнамского солдата полностью зависела от уровня цен, расторопности и коммерческих способностей старшины, который воистину был «отцом-кормильцем».

Нужно отметить, что для армии сельхозкооперативы продавали продукты с небольшой скидкой, так как закупка продовольствия была оптовой и закупленное увозилось армейским транспортом. По рассказам вьетнамских ребят, кормили их сносно. Например: на обед овощной суп и чашка отварного риса с кусочком рыбы или мяса, а на третье традиционный вьетнамский чай. Утром и вечером по чашке риса и чай. Хлеб в нашем понимании во Вьетнаме в те годы не производился и не употреблялся. Вьетнамский хлеб – это рис.

Воздушная обстановка складывалась так, что обучение первого полка пришлось из первоначально планируемых нескольких месяцев резко сократить. Американская авиация настолько усилила массированные налеты на территорию ДРВ, что ствольные зенитные средства ПВО и немногочисленная истребительная авиация не в силах были эффективно противостоять этим налетам. Были дни, когда американцы совершали на территорию ДРВ более двухсот самолето-вылетов. Особенно нагло и практически безнаказанно они действовали над провинциями, расположенными на самом юге Северного Вьетнама, в зоне, прилегающей к 17-й параллели и к границе с Лаосом на западе.

Бомбардировки не прекращались ни днем ни ночью. Небольшими группами, по 3–4 самолета, американцы неожиданно сбрасывали бомбы или обрушивали шквал пулеметного и ракетного огня на вьетнамские города и села и даже на беззащитных крестьян, работавших на рисовых полях – было самое время жатвы. Нередко они устраивали настоящую «охоту» за одиночными автомашинами, едущими по шоссе. Некоторые города, например Фули, были полностью разрушены массированными, периодически повторяющимися бомбардировками.

Во второй половине июля 1965 года наш дивизион занял позицию у дороги № 32, в 35 километрах западнее Ханоя в окрестностях г. Шонтай. Практическое обучение вьетнамских ракетчиков велось по принципу «Делай как я» – сначала нужно было рассказать, как сбивать американские самолеты, а потом и показать, как это делается. Интенсивность «учебного процесса» американцы обеспечивали сполна, и необходимости в учебных тревогах не было – вполне хватало боевых. Наступили горячие дни, а точнее сказать, месяцы. Воздушная обстановка вокруг Ханоя становилась все тревожнее и напряженнее. Станцию разведки и целеуказания (СРЦ) практически гоняли сутками. Обучая вьетнамских ракетчиков, мы многому учились сами: изучали тактику полетов американской авиации, карту их маршрутов, виды применяемых помех.

Так как при отправке во Вьетнам наше участие в боевых действиях, очевидно, не предполагалось, прибыли мы туда сокращенными, к тому же неукомплектованными расчетами по штату мирного времени. В составе группы СВС дивизиона нас было всего 28 человек вместо 70 положенных по штату. Понятно, что за месяц настоящего ракетчика не подготовишь, поэтому в первоначальный период на позиции во всем пришлось рассчитывать только на самих себя.

По штату мирного времени расчет каждой пусковой установки состоит из 4 человек: командира и 3 номеров. Поэтому для выполнения боевой задачи моему неполному (5 человек вместо 8 человек) советскому стартовому взводу пришлось разделиться и обслуживать три пусковые установки – две пусковые 3-го взвода и одну – 2-го взвода, конечно совместно с обучаемыми нами вьетнамскими расчетами.

Кроме того, мне, как командиру взвода, которых тоже не было в наличии, приходилось помогать командиру батареи, а иногда работать и за оператора кабины «С». Точно такая же ситуация была во всех стартовых расчетах огневых дивизионов первого полка.

Личный состав радиотехнической батареи – офицер наведения лейтенант Константин Каретников, операторы ручного сопровождения – иногда не выходили из наглухо задраенных кабин по 12–14 часов в сутки. Температура в кабинах доходила до +70 градусов. Ребята сидели за пультами в одних трусах, но и это не спасало от жары и духоты. Под каждым вращающимся креслом оператора стояла лужа человеческого пота.

От огромного нервного напряжения и невыносимой жары люди, бывало, теряли сознание. Характерно, что обычно это случалось в моменты относительного расслабления, когда цели уже уходили от границ зоны огневого воздействия дивизиона.

Появление зенитных ракет вызывало всеобщее внимание местного населения, но особый интерес к советским ракетчикам и ракетам всегда проявляли вездесущие мальчишки. Однажды в провинции Тханьхоа, возвращаясь вечером с позиции на автобусе, мы неожиданно обнаружили на дороге преграду – сооруженную из бамбуковых жердей баррикаду-шлагбаум. Как только автобус остановился и мы вышли, из ближайших кустов из засады выскочили мальчишки с криками «Льенсо! Льенсо!» и вмиг окружили нас.

Оказалось, баррикаду они соорудили, чтобы остановить автобус и пообщаться с льенсо, а сами спрятались в кустах на обочине.

Мы не рассердились на них, только добродушно потрепали темноволосые головы маленьких «диверсантов», а потом подарили значки и набор цветных карандашей. Разобрав вместе с ними преграду, мы уехали под звонкие детские возгласы «Льенсо!», «Хо-ро-шо!», «До-ви-даня!».

Самым трудным после перевода пусковой установки из «боевого положения» в «походное» была заправка ракет высокотоксичным окислителем.

Перед заправкой надеваешь на себя глухой защитный костюм из шинельного сукна, спереди обшитый прорезиненной тканью. Обуваешь высокие резиновые сапоги под брюки. На голову надеваешь противогаз, поверх противогаза – наглухо затянутый прорезиненный капюшон, на руки – резиновые перчатки. И вот в таком «пляжном» облачении при 35-градусной жаре орудуешь ключами, шлангами и вентилями почти час. Пот течет ручьем.

Случались почти аварийные ситуации. Однажды, проверяя работу двигателя кабины управления СНР (станция наведения ракет), водитель начал отпускать сцепление, машина пошла вперед, не отцепившись от кабелей. Еще секунда – и состыкованным с кабиной кабелям был бы конец. Хорошо, что рядом оказался наш комбат капитан Владимир Сиренко.

– Стоп! Ты что делаешь?! Куда едешь?! Ну-ка, вылазь из машины! – закричал он.

Водитель Минь заглушил двигатель и, виновато озираясь, выскочил из кабины. Комбат продолжает отчитывать его. На шум подбежал новый вьетнамский переводчик Кинь.

– Если ты еще раз так сделаешь, – продолжал комбат, подбирая слова поубедительней, – я тебе… я тебе голову оторву, – наконец нашелся он.

Переводчик, как мог, перевел монолог комбата. Минь молчал и испуганно хлопал глазами. На следующий день он не появился на занятиях.

Ответом на вопрос комбата, почему Миня нет на занятиях, сначала было молчание.

– Понимаете, он вас боится, – после некоторых колебаний стал объяснять Кинь.

Ответ Киня озадачил капитана.

– Почему боится? Я ведь не… не кусаюсь, – обескураженно говорит он.

– Дело в том, – продолжал Кинь, – что вы обещали ему голову оторвать, а он не хочет, чтобы вы это сделали…

Комбат и все стоящие рядом так и грохнули от хохота, хотя Миню, наверное, было совсем не до смеха. Пришлось нашему комбату, кстати человеку воспитанному и очень деликатному, извиниться за свою горячность и объяснить вьетнамским товарищам, что выражение «голову оторву» употребляется в русском языке без каких-либо реальных намерений, а лишь для подчеркивания серьезности предупреждения.

…Прервем на несколько страниц убедительные и красочные заметки из воспоминаний Н.Н. Колесника. Подготовка вьетнамских расчетов зенитно-ракетных комплексов в учебных центрах была в чем-то похожа, конечно различаясь в деталях в зависимости от характера и уровня подготовки наших и вьетнамских офицеров и солдат. Поэтому, опустив подробности учебы, привожу рассказ о первом бое, о котором вспоминает полковник Владислав Михайлович Константинов. С апреля 1965 по апрель 1966 года – офицер наведения 63-го дивизиона 236-го (первого) зенитно-ракетного полка Вьетнамской народной армии. Участник первого зенитно-ракетного боя под Ханоем 24 июля 1965 года.

На наших вьетнамских друзьях лежала огромная нагрузка. Программа подготовки была составлена на 4 месяца, но реальная жизнь и воздушная обстановка внесли свои коррективы. Срок подготовки был сокращен до 2,5 месяцев. Одной из причин этого, думаю, была безнаказанность действий американской авиации, которые необходимо было пресечь. С другой стороны, сказывалось то негативное влияние, которое оказывала китайская пропаганда в отношении нас и нашей техники, принижавшая значение помощи Советского Союза.

…Решение было принято, и два дивизиона (63-й и 64-й) 236-го ЗРП (зенитно-ракетного полка), которым командовал полковник М.Н. Цыганков, были сформированы и укомплектованы личным составом. Мы приступили к подготовке техники. В этой работе принимали участие все специалисты Учебного центра. Задача была очень сложная. Проводили такие виды работ, которые в домашних условиях были бы возможны только в спецмастерских или с привлечением промышленности. Например, в индикаторной кабине заменили некоторые механические узлы ручного сопровождения целей. В общей сложности на подготовку комплексов ушло не менее недели. Работали не считаясь со временем суток. Ночью было даже удобнее – налеты американцев не мешали, да и жара поменьше.

И вот в 20-х числах июля оба дивизиона были готовы к выезду на боевые позиции.

Первый (63-й) дивизион возглавил майор Борис Степанович Можаев. Второй (64-й) – майор Федор Павлович Ильиных.

В ночь с 22 на 23 июля мы стали выдвигаться и формировать колонну. Передвигались преимущественно ночью. К рассвету 24 июля заняли позицию. Она была неполного профиля. Кабины были расположены открыто. Из шести пусковых установок развернули только три. В 10–15 километрах от нашей позиции развернулся второй дивизион. Полковник М.Н. Цыганков находился на командном пункте полка.

При первом же выходе в эфир обнаружили множество целей. Вначале очень трудно было ориентироваться в обстановке. Иногда цели подходили к зоне пуска, но условия стрельбы были для нас неблагоприятные. Промахнуться мы не имели права, потому стрелять должны были наверняка. Несколько раз выключали аппаратуру. Обстановка в кабинах была просто невыносимая из-за жары. Да еще в каждой из них находились двойные расчеты.

…Через несколько минут включились снова и обнаружили крупную цель, состоящую из двух отметок. Потом после разрыва ракет мы поняли, что каждая отметка состояла сама по себе из двух «Фантомов», которые шли плотными парами, как на параде, не подозревая, что произойдет в следующие минуты.

В 14:25 с интервалом в 15 секунд я нажал кнопки «Пуск» двух каналов. Первая ракета попала точно в головную цель. Вторая ракета практически поразила падающую цель. По ГГС (громкоговорящая связь) я доложил майору Можаеву и всему личному составу, что цель поражена. Старт и полет ракет, которые выпустил второй дивизион, мы также наблюдали на своих индикаторах. Они сбили третий F-4C.

Таким образом, из четырех «Фантомов», участвующих в налете, три были уничтожены. Два пилота были взяты в плен и дали показания.

С учетом других боев дивизион майора Федора Ильиных уничтожил и сбил 24 американских самолета. За высокое боевое мастерство, героизм и мужество все воины были награждены различными орденами. Ф.П. Ильиных был награжден орденами Ленина, Красной Звезды и вьетнамским боевым орденом. О мужестве Ф.П. Ильиных, о его командирских качествах, о его смелости и решительности, о победах, одержанных дивизионом под его командованием над противником, ходили легенды. (И наши, и вьетнамцы считали его выдающимся командиром. Он был представлен к званию Героя Советского Союза. Но по причинам политической конъюнктуры того времени и перестраховки военных бюрократов – «во Вьетнаме мы не воевали» – орден Ленина ему был вручен без Золотой Звезды Героя. Своих воспоминаний Ф.П. Ильиных не оставил, но в экспозиции Центрального музея Вооруженных сил России, посвященной Вьетнаму, представлены его фотография и боевые награды. – А. В.)

После стрельбы мы быстро свернулись и укрыли технику в ближайших насаждениях. Ночью, на марше прибыл командир полка полковник Цыганков. Он был доволен результатами боя и всех нас поздравил с первой победой. Можно только представить, какая ответственность на нем лежала, впрочем и на нас тоже.

Этот день – 24 июля 1965 г. – вошел в историю ДРВ и ее Вооруженных сил. По Указу президента Хо Ши Мина этот день стал ежегодно отмечаться как День Зенитно-ракетных войск Вьетнамской народной армии. Личный состав первого вьетнамского зенитно-ракетного дивизиона был награжден орденами и медалями ДРВ. Дивизион был награжден Почетным знаменем, прошел славный боевой путь, отмечен многими почестями, позже ему первому в войсках ПВО – ВВС было присвоено звание «Героический».

Самым знаменательным событием в этот период были приезды руководителей ДРВ к нам на позицию. За это время дивизион посетили премьер-министр правительства ДРВ Фам Ван Донг, первый секретарь ЦК КПВ Ле Зуан и, наконец, президент ДРВ Хо Ши Мин. Все они дали очень высокую оценку совместным действиям наших и вьетнамских специалистов. В этот же период происходит формирование третьего и четвертого дивизионов 236-го ЗРП и они также успешно проводят свои первые боевые стрельбы.

В первой декаде августа наш дивизион получает новую боевую задачу. Надо было совершить марш по дороге № 1 (примерно 270 километров) и развернуться в южной провинции Тханьхоа. Самолеты США в этой части ДРВ летали безнаказанно. По крайней мере, так говорили руководители провинции, когда встречали нас по прибытии. Дивизион совершил трехсуточный переход и к исходу третьих суток развернулся полным боевым по-) рядком на позиции.

Недостатка в целях не было. Командир дивизиона принял решение стрелять по первым вошедшим в зону целям. Дивизион выпустил пять ракет: по одной группе целей – три ракеты и по второй – две. Обе стрельбы прошли с малым промежутком времени. Одна ракета осталась как резерв.

Оба пуска оказались успешными – были уничтожены два палубных штурмовика A-6D. Два пилота были взяты в плен. Ими оказались командир эскадрильи и его заместитель с авианосца «Мидуэй». Как рассказывали вьетнамские товарищи, на допросе они показали, что, по данным их разведки, в этом районе не должно было быть советских ракетных комплексов. Они летели уверенно, спокойно и нагло. Вот так повторно на практике оправдала себя тактика «ракетных засад».

После боя мы быстро свернулись и скрылись в зарослях джунглей. В этом бою вьетнамские расчеты как бы сдавали экзамены на допуск к самостоятельной работе – на боевых местах за штурвалами наведения сидели вьетнамские ракетчики.

Совершив обратный марш, наш дивизион вернулся под Ханой. Осенью в нашем полку была оставлена небольшая группа советских специалистов. А мы были направлены в новый полк и в течение трех месяцев его обучали по той же программе и методике, что и первый.

К тому времени авиация США, надо отдать ей должное, существенно изменила свою тактику и сумела найти наши слабые стороны: противник начал применять различные помехи, резко снизил высоту полетов и перешел на малые высоты, заметно возросло количество ударов по позициям дивизионов. Появились потери. На одной из позиций нашего полка погиб командир расчета пусковой установки. Во время нанесения авиацией противника удара по позиции ЗРДн он остался на установке устранять возникшую неисправность и был смертельно ранен.

Позже началась передача боевой техники ЗРК С-75 вьетнамским боевым расчетам, однако командиры ЗРДн, офицеры наведения, старшие техники наиболее сложных систем комплекса и некоторые другие советские военные специалисты при отражении налетов обязательно находились на рабочих местах рядом с вьетнамскими товарищами и вместе с ними несли ответственность за исход боя.

Таким образом, первые бои проводились советскими ракетчиками, но вьетнамские расчеты постоянно участвовали во всех операциях по подготовке боевой техники к пуску ракет в качестве дублеров.

В последующем часть советских специалистов была снята с боевых позиций и приступила к обучению личного состава новых подразделений и частей зенитно-ракетных войск.

Вернемся к записям Н.Н. Колесника:

Командование ПВО поставило нашему дивизиону задачу: в кратчайший срок скрытно переместиться в район южнее Ханоя, устроить там засаду и дать бой.

Вечером по команде «подъем – поход» мы снялись с позиции, свернулись в походную колонну и двое суток, преимущественно ночью, двигались на юг по заранее намеченному маршруту западнее дороги № 1. Днем, тщательно замаскировав технику густыми ветками кустарников и пальм, мы отдыхали, чтобы не дать обнаружить свое передвижение американской разведывательной авиации.

Тот, кто не видел дорог Вьетнама военного времени, вряд ли представит все трудности нашего пути, проходившего через рисовые поля, джунгли и, наконец, горы. Дороги во многих местах на протяжении целых километров изрыты глубокими воронками от взрывов американских фугасных бомб и ракет «воздух – земля». Приходилось делать длинные объезды прямо по рисовым полям. А это довольно трудное дело, так как даже наши АТС, созданные на базе ходовой части мощных, известных своей проходимостью боевых машин Т-34, с трудом преодолевали топи рисовых полей, представляющих собой своеобразное рукотворное болото.

Тяжелые пусковые установки увязали под самые станины. Сцепки тягачей, сердито рыча моторами и гребя гусеницами, с трудом выволакивали пусковые на твердый грунт.

В джунглях было немного легче. Но местами, для того чтобы прошли пусковые установки, приходилось срубать нависшие над дорогой ветки деревьев, густо переплетенные лианами и образовавшие сплошной шатер над узкой дорогой. Благодаря этой естественной маскировке мы двигались через джунгли даже днем, не опасаясь, что можем быть обнаружены сверху.

Самым неожиданным и удивительным было то, что, несмотря на строгую секретность нашего маршрута, в каждом населенном пункте, который мы проезжали, в любое время суток нас встречали все его жители – от мала до велика.

Взрослые с интересом разглядывали необычные очертания зачехленных пусковых установок и оживленно обменивались впечатлениями об увиденном. Дети, сверкая глазенками и прячась друг за друга, подталкивали самых смелых вперед, поближе к льенсо, таким большим и совсем не страшным.

– Льенсо! Льенсо! Хо-ро-шо! Дра-твуйте! Маст-куа! До-ви-даня! Сипа-сибо! Льенсо! – раздавались их звонкие голоса.

Еще державшаяся утренняя прохлада (всего только +27) и утоленное завтраком чувство голода располагали ко сну. Измотанные долгой и тяжелой дорогой, мы уснули, лишь только головы наши коснулись подушек, туго набитых рисовой соломой.

Проснулись все мы почти одновременно, от жары. Было за полдень. Начали собирать свои нехитрые постели. Лёша Фомичев, парень исключительно спокойный и невозмутимый, поднял подушку и, вытаращив испуганные глаза, вдруг заорал страшным голосом:

– А-а-а-а!

Не понимая, что произошло, я бросился к нему на помощь и увидел, что с того места, где только что лежала Лёшина подушка, медленно извиваясь, уползает большая, более полуметра длиной, змея с узорчатой черно-белой спиной. Чтобы убить ее, под рукой ничего подходящего не оказалось, и через мгновение змея скрылась в густом, колючем кустарнике, растущем рядом с навесом.

Двое наших ребят, проснувшись, обнаружили на руках сплошные красные полосы непонятного происхождения. Полосы причиняли довольно ощутимое жжение и через некоторое время покрылись мелкими, с маковое зернышко, волдырями. Доктор классифицировал это как химический ожог. Вьетнамцы подтвердили его версию, объяснив происхождение ожогов так: в этих местах водится редкое насекомое, похожее на гусеницу, которое, попав на открытое человеческое тело, выделяет через тончайшие ворсинки на брюшке особый газ, вызывающий химический ожог потной кожи. Уставшие ребята спали так крепко, что не ощутили ползание по голым рукам живых «химических снарядов» замедленного действия.

Места ожогов доктор обработал какой-то мазью и забинтовал. Эти ожоги долго не заживали и оставили на руках у ребят заметные рубцы.

С наступлением первых сумерек, соблюдая полную светомаскировку, мы приступили к работам по подготовке заранее выбранной для дивизиона позиции, а часа через три американские самолеты начали бомбить находящийся в 8 километрах восточнее нас город Фули.

Периодически сбрасывая на парашютах светящиеся авиабомбы, время горения которых 5–8 минут, американцы, чувствуя свою полную безнаказанность, методически и хладнокровно бомбили этот давно уже оставленный жителями мертвый город, видимо используя его руины как учебный полигон для отработки ночного бомбометания. Нам хорошо были видны светящиеся авиабомбы и слышны мощные взрывы.

Отбомбившись, самолеты разворачивались на обратный курс как раз над нашей позицией. На фоне уже начавшего светлеть неба хорошо просматривались их зловещие черные силуэты. Пронзительный рев реактивных двигателей над головой и доносившиеся взрывы сброшенных на город бомб усиливали чувство тревоги и опасности, как бы предвещая то, «что день грядущий нам готовит». Вот в такой обстановке шла подготовка боевой позиции.

В инженерном отношении она оказалась очень трудной: гора имела уклон более 25 градусов, и для каждой пусковой установки и кабины пришлось делать уступообразные горизонтальные площадки.

По призыву уездного комитета партии на помощь нам пришли все, кто мог, – женщины, дети, старики. С корзинами на коромыслах для переноски земли, с мотыгами, кайлами и лопатами они дружно включились в работу.

Всего в ту ночь нам помогали подготовить позицию не менее трехсот человек гражданского населения, и только благодаря их помощи к утру позиция была готова. Мы начали разворачивать технику. Несмотря на бессонную ночь и усталость, местные жители не хотели уходить с позиции и с интересом наблюдали за происходящим, рассматривая диковинные штуки – ракеты, необычные машины, тягачи, пусковые установки и нас – советских ребят.

С уходом наших добровольных помощников, перелопативших за ночь горы каменистой земли, позиция приняла надлежащий вид. Несмотря на валящую с ног усталость, действия личного состава дивизиона обрели строгую логику и целенаправленность.

Наконец техника развернута. Осталось подключить кабели управления и электроснабжения. Для защиты кабелей от огненной стартовой струи ПРД (пороховой реактивный двигатель) нужно прокопать неглубокую канавку длиной около 10 метров. На эту работу навалились из последних сил. Вижу, как боец, сидя на корточках, долбит грунт, ударяя киркой все реже и реже… Последний удар – и кирка замерла. Усталость взяла верх, и обессилевший боец уснул с киркой в руках. Его отправили в палатку отдыхать. Наконец-то мы «добили» канавку и состыковали кабельные разъемы. Пусковая установка «ожила».

Подогнали ТЗМ (транспортно-заряжающая машина) и зарядили пусковую. Часы показывали 5:30 утра. По телефону доложил командиру:

– Пятая в боевом положении. Пусковая установка заряжена.

– Принято. Проверь, как там на шестой? Помоги, если надо.

По склону горы, засаженной молодыми деревцами папайи, карабкаюсь на шестую. Там ребята как раз заряжают пусковую.

– Ну, как тут у вас? – спрашиваю их.

– Тяжело, – отвечает Ахунов. – Второй раз заряжаем. Первый раз балку ТЗМ не смогли развернуть. Ракета уперлась трубкой ПВД (приемник воздушного давления) в вертикальную стенку. Пришлось срубать еще сантиметров восемь.

– Да, вам не позавидуешь. У нас на пятой удачно получилось – ракета сразу стала на место.

Убедившись, что на шестой все в порядке, я возвращаюсь к себе на пятую. От усталости подкашиваются ноги, ломит спину, а пальцы рук невозможно разогнуть. В это время завыла сирена:

– «Боевая тревога»!

Смотрю на часы. Они показывают ровно 6:00 утра.

Быстро готовим ракеты к пуску и спускаемся к подножию горы. Докладываю комбату:

– Третий взвод в укрытии.

Хотя на самом деле никакого укрытия еще нет.

– Принято. С моря на север идет группа целей. Дальность 240.

Прикидываю: минут через десять – пятнадцать цели войдут в зону. Нужно отрыть хотя бы неглубокие щели-укрытия. Земля здесь менее каменистая, чем на горе, но без кирки и лома дело не идет.

Через полчаса дали команду «отбой» – цели, не входя в зону пуска, повернули на восток и обошли нас слева. Минут через двадцать снова завыла сирена, но и на этот раз самолеты не вошли в зону. Эта воздушная карусель продолжалась весь день. Восемнадцать раз по тревоге мы становились на свои боевые места и с нетерпением ждали команду «пуск». Восемнадцать раз наши нервы были напряжены до предела, и каждый раз вместо команды «пуск» звучала команда «отбой»: за 1–2 минуты до вхождения в зону поражения самолеты резко меняли курс, обходя нас то справа, то слева или даже поворачивая обратно.

Анализируя обстановку, мы предположили, что ночью американские летчики, разворачиваясь над нами после бомбардировки города, все же смогли засечь позицию и теперь прощупывают нашу зону, рассчитывая, что у нас сдадут нервы и мы выдадим себя преждевременным пуском.

Самолеты шли группами по 2, 4, 6, а то и по 8 штук с интервалом 15–30 минут. В тот день мы трижды садились обедать. Три раза наш скромный обед прерывался сиреной и мы, бросив все, бежали к пусковым и кабинам. Заканчивать обед пришлось прямо у пусковых и кабин.

К вечеру американцы стали появляться в воздухе реже, притом ближе 70 километров не подходили. Поужинать нам удалось более-менее спокойно.

Начали готовиться к ночлегу. Вьетнамские расчеты установили свои палатки недалеко от вырытых днем щелей, а мы, в целях рассредоточения, – чуть повыше, на противоположной стороне склона. Когда закончили обустройство, было около восьми часов вечера… Стало уже совсем темно.

Переданный накануне прогноз погоды обещал ночью тропический ливень со шквальным ветром, и мы тщательно, на все застежки, зачехлили общими, большими чехлами все пусковые с ракетами. Шесты для сбрасывания чехлов предусмотрительно вставили в их карманы. От усталости слипались глаза – за прошедшие сутки нам удалось вздремнуть лишь по полчаса прямо у пусковых, на чехлах.

Поужинали, выставили часовых и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по палаткам отдыхать.

Уснул я мгновенно… Сквозь сон слышу вой сирены и не могу понять: снится мне это или сирена взвыла на самом деле? Она ведь за целый день нам «все уши прогудела».

Понимаю, что это не сон. Вскакиваю, толкаю ребят:

– Подъем! Готовность № 1!

Хватаем одежду, каски и, на бегу одеваясь, быстрей к пусковым. В темноте продираюсь через; низкорослые деревца наверх. Вот и пусковая. На ощупь начинаю расстегивать застежки. Руки действуют автоматически. Через 15 секунд все застежки свободны. Нужно сбрасывать чехол, но где же Тхань с расчетом? Почему их так долго нет?! Одному ведь чехол не сбросить. Ждать больше нельзя. Бегу за расчетом к их палатке. Вот и место, где мы расстались накануне вечером… Но что за черт – палатки на месте нет. Невдалеке слышу звуки гремящих кастрюль. Бегу на этот звук. Там должна быть палатка вьетнамских поваров из хозвзвода. Подбегаю к палатке. К счастью, повара оказались на месте. Спрашиваю:

– Где стартовый расчет?! Куда исчезла их палатка?!

Вьетнамцы удивленно смотрят на меня, потом, поняв, в чем дело, показывают в сторону возвышенности:

– Там! Туда!

Бегу в указанном направлении. Метров через сорок действительно натыкаюсь на палатку. В ней вовсю трезвонит телефон, а сама палатка ходит ходуном. Соображаю, что ребята спросонья никак не могут в темноте найти выход. Выдергиваю угловой колышек и откидываю угол палатки. В открывшийся просвет друг за другом выскакивают ребята.

– Дыа нэн ПУ (бегом на пусковую)! – кричу я. – Нэн (быстрее)! Нэн лен (быстрей наверх)!

Тхань с ребятами, чувствуя вину за задержку, несутся наверх со всех ног. Подбегаем к пусковой.

– Расчехляй! Раз-два, взяли!

Шестами дружно сбрасываем огромный чехол на землю. Время рекордное. Быстро выполняем каждый свои операции подготовки к пуску. Счет идет на секунды.

– Мот саум! (Первый готов!)

– Хай саум! (Второй готов!)

– Ба саум! (Третий готов!) – четко докладывают номера расчета.

Проверяю положение датчиков, состыковываю разъем борта ракеты с пусковой установкой. Докладываю в кабину «С»:

– Пятая в боевом положении!

– Принято! Даю подготовку.

В трубке слышны переговоры по ГГС (громкоговорящая связь):

– Азимут сто двадцать, дальность тридцать два.

– Перейти на АС (автоматическое сопровождение)!

– Есть АС!

Командую:

– Расчет в укрытие!

Едва успеваю бросить трубку и захлопнуть крышку люка, как прошла команда «синхронизация» и пусковая с ракетой начала отрабатывать заданные углы. Кубарем скатываемся вниз, к щелям. По телефону докладываю:

– Третий взвод в укрытии!

– Принято!

– Групповую цель уничтожить! Тремя, очередью, темп шесть! Первая пуск! – слышу по ГГС бас командира майора Проскурнина.

– Есть, первая пуск! – докладывает офицер наведения лейтенант Каретников.

Оглушительный взрыв пригибает нас к земле. Ракета, огненной стрелой пробивая темный небосвод, стремительно удаляется в южном направлении. За ней вторая, третья…

– Есть захват!

– Есть наведение! – идут по ГГС доклады операторов и офицера наведения.

Сверху на нас градом посыпались камни, подброшенные при старте ракеты на несколько десятков метров струей ПРД. Удары по спине довольно ощутимые, хорошо, что голова защищена каской.

Сброс ПРД: первого, второго, третьего. Три красноватые точки ракет одна за другой уходят вверх.

– Есть команда «КЗ» (команда на запуск радиовзрывателя).

Яркая вспышка больно резанула глаза.

– Первая, есть подрыв! Цель уничтожена! – слышен взволнованный голос офицера наведения лейтенанта Константина Каретникова.

– Вторая, есть подрыв!

– Третья, есть подрыв! Групповая цель уничтожена! Расход три.

Самолеты, взрываясь, разваливаются на горящие куски, дымящим шлейфом прочерчивая траекторию падения.

Полнебосвода охвачено пламенем. Постепенно пламя сменяется огромным столбом дыма, бурым в отсветах зарева.

От увиденного ребята никак не могут прийти в себя. Радостно жмем друг другу руки.

– С первой победой!

Но время дорого.

– К пусковой! – подаю команду, и мы снова мчимся на пусковую.

Быстро заряжаем ракету, состыковываю борт ракеты с пусковой.

– Пятая готова! – докладываю в кабину «С».

– Принято. Всем оставаться на местах! – поступила команда. Но стрелять не пришлось, так как целей в воздухе больше не было.

Четыре самолета, шедшие на нас плотным строем на высоте 3 тысяч метров, были сбиты тремя ракетами. Это произошло 11 августа 1965 года в 23:50 в деревне Зашон волости Сиктхо уезда Завьен провинции Ниньбинь.

Выждав еще полчаса, командир принял решение оставить позицию. При свертывании выкладывались из последних сил: в груди все горело, пот катился ручьями, а сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Со всех сторон из темноты доносилось русское «Давай!

Давай!» и вьетнамское «Хай! Ба!». Через 40 минут после команды «отбой – поход!» дивизион уже был на колесах и уходил в джунгли. (По нормативам на свертывание дивизиона требовалось 2 часа.) Это был первый бой и первая Победа нашего 61-го дивизиона, который первым в ЗРВ ВНА получил впоследствии звание «Героический».

Пока мы снимались, на позицию (как и предыдущей ночью) шли жители окрестных деревень, разбуженные грохотом боя и фейерверком из горящих самолетов. Они поздравляли нас с победой и искренне благодарили. Многие несли подарки: апельсины, бананы, плоды хлебного дерева. Мы были тронуты таким вниманием.

По дороге я выяснил у Тханя причину ночного перемещения их палатки. Оказалось, вечером, уже после моего ухода, опасаясь, что палатку может залить обещанный синоптиками тропический ливень, они перенесли ее на более высокое место. Меня же Тхань не предупредил о своем «переселении», потому что не хотел будить. Сами же они, измотавшись за сутки, уснули так крепко, что даже сирену не сразу услышали. Разбудил их только телефонный звонок из кабины «С».

Через час дивизион укрылся в неширокой лощине между гор. Рассредоточив и замаскировав технику под кронами деревьев, мы провели там весь следующий день под звуки далеких взрывов бомб и зенитных снарядов, периодически доносившихся со стороны оставленной нами позиции.

Уезжая, мы видели, что только что оставленную нами позицию занимал «ракетный дивизион» на крестьянских повозках.

Каркасы корпусов этих ракет были сделаны из расщепленных бамбуковых прутьев, обтянутых циновками из рисовой соломы. Выкрашенные известью, они имели почти парадный вид и сверху: мало отличались от настоящих.

Такие «ракеты» устанавливались на позиции, соединялись веревочной «системой управления», обеспечивающей имитацию выполнения команды «Синхронизация». «Система управления» приводилась в действие одним человеком, сидящим в глубоком укрытии далеко от позиции. С использованием умелой маскировки создавалось полное впечатление действующего зенитно-ракетного комплекса.

В оборудовании ложных позиций вьетнамцы достигли настоящего искусства. Мы даже сами с расстояния более 200 метров не могли отличить эти макеты от настоящих ракет. Так же правдоподобно выглядели и ложные батареи ствольной зенитной артиллерии, оборудованные недалеко от настоящих. Стволы зениток таких батарей также были сделаны из толстых, выкрашенных черной краской бамбуковых стволов.

Обратный путь мы проделали значительно быстрее, так как двигались не только ночью, но и днем, не опасаясь быть обнаруженными. Американцы были ошарашены неожиданным исчезновением четырех своих самолетов в районе, где до этого они летали совершенно безнаказанно.

Позже нам стало известно от вьетнамских товарищей, что на следующий день американцы, обнаружив с помощью беспилотного самолета-разведчика нашу, теперь уже ложную, позицию, клюнули на эту приманку и потеряли еще три самолета. Их сбили вьетнамские зенитчики.

Позицию 61-го дивизиона прикрывали 23 батареи зенитных орудий калибра 37, 57, 100 миллиметров и 3 батареи ЗПУ – всего около 100 стволов, создавшие сокрушительную плотность заградительного огня. Для американских пилотов это был настоящий капкан, в котором приманкой служили бамбуковые «ракеты».

Вступление в действие зенитных ракетных дивизионов заставило американцев изменить тактику налетов. Если раньше самолеты шли на высоте 3–5 тысяч метров и снижались только при подходе к цели, то теперь ракеты прижали их к земле на высоту от 50 до 200 метров. Надо отдать им должное: на малой высоте они летали мастерски. Из-за большого количества «местников» (отражение сигнала СНР от рельефа гор) самолеты на этой высоте сложнее было обнаружить и сбить ракетами, но теперь они стали более уязвимыми для зенитных пушек и пулеметов. Особенно эффективно действовали по низколетящим целям спаренные 14-мм зенитные пушки и 4-ствольные ЗПУ, которые плотной трассой огня, как из брандспойта, буквально перерезали самолет.

Безусловно, советские ракеты стали для американской авиации врагом номер один, и все ее усилия были направлены на то, чтобы уничтожить первые ракетные дивизионы. Началась настоящая охота за ракетными комплексами, и, чтобы уцелеть, нам проходилось постоянно применять тактику засад, меняя позицию после каждого боя.

Действовали мы достаточно успешно, поэтому приказ бомбить территорию ДРВ для американских летчиков стал равнозначен смертному приговору. Иногда они катапультировались сразу, как только бортовые системы самолета фиксировали старт зенитной ракеты.

Для прикрытия групп истребителей-бомбардировщиков американцы применяли самолеты-постановщики пассивных и активных помех, и здесь уже нам приходилось туго: активные помехи ослепляли наших операторов PC (ручное сопровождение) полной засветкой экранов станции наведения.

Большую опасность для нас представляли также «Шрайки». Выпущенные с самолета, они шли на станцию наведения по ее же лучу, и единственным спасением было своевременное выключение станции. Опытные операторы PC по «всплеску» метки от цели умели определять момент отделения «Шрайка» от самолета противника и отворотом антенны и немедленным выключением высокого напряжения передатчиков станции уводили «Шрайк» в сторону. Но, к сожалению, это удавалось не всегда, особенно когда за пульты сели еще недостаточно опытные вьетнамские операторы.

Дальнейшие события развивались так: американцы пытались подавить ракетные дивизионы, применяя всевозможные технические средства и тактические приемы, мы же, постоянно маневрируя и действуя из засад, нащупывали их слабые стороны, делали свое дело.

Через несколько дней – 26 августа 1965 года – к нам на позицию на советской «Победе» приехал президент ДРВ Хо Ши Мин. Был он в простой крестьянской одежде светло-коричневого цвета и в сандалиях на босую ногу. Сопровождали президента представители командования ПВО, вьетнамские корреспонденты и несколько охранников. Осмотрев технику и понаблюдав за боевой работой стартового расчета старшего сержанта Делова, президент поздравил дивизион с первой победой, поблагодарил нас за помощь в борьбе с американским агрессором, а на прощание, пожав каждому советскому специалисту руку, сказал несколько слов по-русски:

– Спасибо вам за эффективную помощь. Желаю вам крепкого здоровья и новых побед! Вы сбили тремя ракетами четыре вражеских самолета, и я бы пожелал вьетнамским зенитчикам-артиллеристам брать с вас пример и сбивать четырьмя снарядами хотя бы один американский самолет, – с улыбкой закончил он, явно понимая, что четыре снаряда на самолет – шутка.

Заканчивалась осень 1965 года. Налеты участились, и нам доставалось сполна.

Вечерами, когда немного спадала жара, мы пели песни под гитару. У нас был отличный гитарист, знающий много песен, Саша Куракин. Чаще других звучали: «Главное, ребята, сердцем не стареть», «В далекий край товарищ улетает», «Подмосковные вечера», «Дороги», «У моря, у синего моря», «Песня о тревожной молодости» и несколько десятков других песен, любимых нашим поколением. Чаще других звучала песня «Одинокая гармонь». Представьте: знойная тропическая ночь, мерцание светлячков, звон цикад, крупные звезды на темном небе и «Снова замерло все до рассвета…».

Иногда организовывали соревнования по волейболу между советской и вьетнамской сборными. Играли азартно, «болели» тоже азартно. На волейбольной площадке соратники становились «противниками», искренне переживая проигрыш своей команды.

Настоящим праздником были дни, вернее, вечера, когда на позицию приезжала кинопередвижка. Сначала показывали короткий документальный о последних боевых действиях в Южном Вьетнаме (вьетнамский) с живым синхронным переводом, затем художественный – советский.

Особого восхищения удостаивались полногрудые молодые героини одного из фильмов. Однажды, делясь своими впечатлениями после фильма, наш вьетнамский друг провел следующий наглядный сравнительный анализ увиденного: приложив два апельсина к своей груди, он сказал:

– Конгай Вьетнам тот! (Вьетнамская девушка хорошая!)

Затем, сняв со своей головы и с головы стоящего рядом бойца каски и тоже приложив их к груди, оптимистично заявил:

– Конгай льенсо – зат тот! (Советская девушка – очень хорошая!)

Спорить по этому поводу мы, конечно, не стали – кому что нравится…

Неизменным успехом пользовался фильм «Пес Барбос и необычайный кросс». Его крутили по несколько раз и каждый раз от души хохотали. Это был фильм, понятный без перевода.

Незадолго до очередного выхода ЗРП на боевую позицию наше месторасположение в Чайкао обстреляли ракетами американские штурмовики.

Это произошло утром в один из воскресных дней. Мы как раз собирались садиться в автобус для поездки в Ханой. Внезапно на ближайшей сопке сухо закашляла батарея 37-миллиметровых зенитных пушек:

Кх! Кх! Кх! Кх!

Ее дружно поддержали торопливые очереди зенитных пулеметов и размеренные резкие залпы 57-миллиметровых зенитных орудий. Два пятнистозеленоватых F-105 вынырнули из-за северной группы сопок. Они шли на высоте около 200 метров курсом прямо на нас. Мы бросились врассыпную, ища любую возможность укрыться. Четыре мощных взрыва ракет «воздух – земля», почти слившихся в один, вздыбили землю метрах в 120 от нас. Одновременно две пулеметные очереди вспороли стены и черепичную крышу построек, служивших нам жилищем. Все произошло в считаные секунды. От ракет, к счастью, никто не пострадал, а вот двоих ребят, не успевших отбежать и залечь, слегка задело осколками от черепичной крыши. Но это не помешало им совершить долгожданную поездку в Ханой.

Приближался Новый 1966 год. Налеты продолжались. 30 декабря 1965 года Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и героизм, проявленные при выполнении правительственного задания по оказанию интернациональной помощи Вьетнаму, группа советских военных специалистов была награждена боевыми орденами и медалями.

Нашему командиру майору И.К. Проскурнину досрочно присвоили звание подполковник и наградили орденом Красной Звезды. Такую же награду получил оператор ручного сопровождения Саша Бурцев. Первый номер моего расчета Рафаил Ахунов, работавший за командира ПУ, получил медаль «За отвагу», а третий номер Алексей Фомичев – медаль «За боевые заслуги». Такой же медалью были награждены Иван Агалаков, Тарзан Черквиани и оператор СРЦ Виктор Кубушев, которому позже, уже после возвращения в Союз был вручен орден Красной Звезды. Меня наградили орденом Красного Знамени.

Спецрейсом из Москвы мы получили праздничные посылки, организованные МО СССР и оборонным отделом ЦК ВЛКСМ. В посылках были самые дефицитные во Вьетнаме продукты – черный хлеб и селедка. Кроме того, к праздничному столу в посылке была бутылка коньяка или водки, сырокопченая колбаса, шпроты, шоколад, печенье и т. п. Но самым приятным было поздравление, вложенное в каждую посылку.

В боевой обстановке критерии и оценки воинской дисциплины, а главное – ответственности и сплоченности личного состава приобретают совсем другие, неформальные акценты. Владея коллективным оружием, а ЗРК С-75 именно таковым является, каждый из нас исповедовал принцип: «Один за всех, и все за одного». От каждого в равной степени зависел успех боя. И если ты настоящий мужчина, ты сделаешь все, чтобы не подвести своих товарищей.

«Сам погибай, а товарища выручай» – это не просто слова. В них цена жизни каждого и всех. На этих принципах во все времена завоевывались все большие и малые победы нашей Русской и Советской армии. Эти принципы усвоили и наши; вьетнамские боевые друзья.

В результате тяжелых климатических условий, огромных физических нагрузок и постоянных стрессов организм быстро ослабевал, и болезни не заставили себя ждать. Больше всего нас донимали кожные заболевания: сыпь по всему телу (потница) и грибок на ногах. Некоторые ребята сильно страдали и почти не в состоянии были ходить из-за сплошного высыпания в области паха и промежности, на внутренних поверхностях бедер, под мышками. Эта сыпь быстро превращалась в сплошную незаживающую язву.

Свирепствовал также грибок. Ступни ног, пораженные грибком, представляли ужасную картину: на них, как говорится, не было живого места. И главное – отсутствовали эффективные лекарства против этой заразы.

Самым неприятным было то, что у нас появились случаи заболевания дизентерией.

Несколько человек, в том числе и я, попали в Ханойский госпиталь (вьетнамцы иногда называют его французским) с диагнозом «амебная дизентерия». Это произошло, когда дивизионы нашего третьего (285-го) полка уже вышли на боевые позиции. К несчастью, я не сразу обратился за помощью к нашему военврачу майору медицинской службы Конобеевскому Юрию Ивановичу, так как военных специалистов-стартовиков в полку остро не хватало и заменить меня в тот период было просто некому. Поэтому к моменту поступления в госпиталь болезнь уже изрядно истощила меня. Благодаря высокому профессионализму лечившего меня вьетнамского доктора, стараниям и заботам медсестер болезнь отступила, и уже через 17 дней я снова смог вернуться в боевой строй. Правда, весил я при выписке из госпиталя при росте 177 см всего 49 кг. Но, как говорится, не до жиру – быть бы живу…

Русское сердце всегда было отзывчиво к чужой беде, и во все века русский народ всегда помогал страдающим и всегда был на стороне более слабых. Помочь людям в беде – это благородно.

Должен напомнить, что через огонь вьетнамской войны прошли более 11 тысяч советских военнослужащих, защищавших небо и землю Вьетнама.

Когда сегодня журналисты задают мне вопрос, как вы сейчас относитесь к тем событиям и своему участию в войне во Вьетнаме, я отвечаю, что мы участвовали в той жестокой войне на стороне вьетнамского народа, вставшего на защиту своей Родины и ведущего справедливую борьбу за свою свободу и независимость страны. Оказывая помощь по отражению воздушной агрессии, мы выполняли свою боевую задачу с твердой убежденностью, что делаем достойное и благородное дело. Благодаря помощи Советского Союза Вьетнам выстоял и победил – война закончилась. По сути дела, помогая Вьетнаму, мы выполняли миротворческую миссию по скорейшему прекращению войны, а без нашей помощи война во Вьетнаме продолжалась бы еще неизвестно сколько лет и унесла бы сотни тысяч жизней, как с той, так и с другой воюющих сторон.

Невозможно даже представить, как бы развивались события, если бы Советский Союз по каким-либо причинам не смог оказать всестороннюю и, прежде всего, военную помощь Вьетнаму в отражении агрессии США.