Kitobni o'qish: «Легенды зимних дней»

Высоцкий Никита – Менестрель с ноготок

Замок не скрипел и поворачивался быстро и мягко. Спустя всего четыре поворота, крышка чуть приподнялась, открываясь. Я распахнул ее на полную. В сундучке лежали все мои скромные ценности. Немного денег на черный день, парадный костюм, запечатанный в полиэтиленовый пакет, пара фотографий в рамках, несколько книг, документы, и прочая, прочая, прочая. Мой взгляд остановился на том, что я искал. Зеркальце. Довольно крупное, на ручке и с узором листьев плюща по краям. Я положил его на подоконник и вернулся к сундучку. Мне оставалось найти лишь одну вещь. Я поворошил лежащие в сундучке вещи, и рука сразу же наткнулась на то, что я искал. Нож. В деревянных, красиво выделанных вручную ножнах, бритвенной остроты и с аккуратной, красивой рукояткой.

Я облокотил зеркальце на окно. Схватил поудобнее нож, и начал творить ужасные вещи. Я вспорол себе щеки от одного края губ до самой скулы и с другой стороны также. Я не чувствовал боли, лишь текущую по лицу кровь. Еще раз взглянув в зеркало, я увидел просто адскую, ужасную улыбку мертвеца. Скорого мертвеца.

Снова перехватив поудобнее нож, я вогнал его себе в сердце, прямо в сердце и провернул его. Я почувствовал, как мое тело наливается свинцовой тяжестью и одновременно чудовищным холодом. Я упал.

В последние секунды и видел перед собой лишь потолок, серый и убогий, каким он и был всегда. А потом мои глаза залила кровь, все еще текущая из распоротых щек, и я потерял связь с реальностью, что сковывала мою жизнь, с самого моего рождения…

***

Я очнулся резко, мгновенно открыв глаза и вперившись в потолок, уже ставший мне родным. Медленно, опираясь на руку, я поднялся в сидячее положение. Некоторое время я пытался хоть сколько-нибудь хорошо объяснить свое нынешнее положение. Последний час, а может даже и два просто выпали из моего сознания. Понять, как я очутился на полу, рядом с открытым сундуком, и с ножом в руке, мне было настолько сложно, что я даже почувствовал очень болезненную резь в области затылка.

Но потом, встав, и, словно индейский разведчик, осмотревшись вокруг, я обратил свой взор на тот самый плакат, что уже множество дней тревожит мою душу. С него все также таращилось на меня невидимое, но чрезмерно ощущаемое, нечто. Пробежав взглядом по до боли знакомому пейзажу и отметив отсутствие изменений, я отвернул взгляд в сторону. Но тут что-то заставило меня вернуться. Внезапно появилась какая-то безумная тяга, желание посмотреть туда. И, опять взглянув туда, присмотревшись получше, я заметил, что в одном месте, где сливались, переходя от одного цвета к другому, разноцветные пятна, там они были преимущественно синие и фиолетовые, проявлялись пятна, гораздо меньшие, по сравнению с остальными на плакате, но куда более насыщенные по цвету. Их я раньше не замечал. Или их не было.

Несколько раз протерев глаза, и столько же раз убедившись в наличии пятен, я подошел к этому месту и колупнул одну из этих багровых отметин ногтем, я также заметил, что края их были рваными, в отличие от остальных. Так вот, колупнув пятно, я удивленно даже ошарашено воззрился на кусочек бурой, явно природной, субстанции. В голове мелькнула мысль о том, что это кровь, но здравый смысл отказывался воспринимать это. Я попятился назад, все также смотря на этот кусок субстанции. Я повернулся к раковине с намерением смыть ее в раковину и в ужасе вскрикнул, взглянув в зеркало. От кончиков губ до самых скул протянулись два не глубоких, но явных, шрама, образовавших некое подобие улыбки.

От волнения и страха я упал. Руки мои метнулись к этим шрамам, в надежде на то, что это лишь причуда зрения, и не более того, но, лишь дотронувшись до лица, почувствовали эти шрамы. Я водил пальцем то по одному, то по-другому и не мог остановить столь бессмысленное действие. В безумных попытках я делал это и делал, не останавливаясь, в течении десятка минут. Но все-таки остановился и подошел к раковине, и все лишь для того, чтобы понять, что все эти десять минут я водил по своему лицу тем самым пальцем, на котором лежал кусочек субстанции, и теперь оба моих шрама окрасились в красное, превратив доселе безобидную улыбку в кровавый оскал.

На дрожащих ногах я подошел к раковине и таки плеснул себе в лицо пригоршню воды. Теперь кровь, а я уже не сомневался в том, что это именно кровь, растеклась по всему моему лицу, но вторая пригоршня воды окончательно смыла ее. Разум чуточку прояснился, голова посвежела, но теперь надо мной висело какое-то тягостное ощущение опасности, которое внезапно заставило меня повернуться к злосчастному плакату, чтобы увидеть тени, в который раз скалящиеся на меня, и на парня, чье лицо как будто бы даже ставшее еще более отчаянным, похудевшим и уставшим.

Так я и стоял, боясь того, что всего лишь на секунду оторвав взгляд, я пробужу ото сна зло, живущее там, только и ждущее того как я отвернусь.

Какое-то осознание заставило меня коснуться левой стороны груди, ровно там, где находится сердце, прямо через футболку. Но пальцы наткнулись лишь на прореху в футболке, прошли в рваную дыру, и коснулись шрама, схожего с тем, что остались на моих щеках, но несколько более округлому, и крупному. Мозг кольнуло смутное воспоминание, как именно я получил этот шрам, но было оно настолько смутным, что я так и не вспомнил как это произошло. Никто не мог пролить мне свет на эту тайну, а логически, в тот момент, я не мог до этого дойти. Ни то, как я неожиданно оказался на полу, ни нож, все еще лежащий рядом с распахнутым настежь ларем не наталкивали меня на мысль или воспоминание о произошедшем.

Лишь все большую угрозу, какую чувствуешь только лишь какими-то глубинными, дикими инстинктами, источал плакат. Мне хотелось бросить все и только лишь делать, что следить за ним, чтобы никто – и ничто, буде оно живое, мертвое или какое-либо другое, не вышло оттуда. Но потом я понял, мой взгляд никак не сможет ему помешать. Никак. Это я понял совершенно отчетливо. Сейчас, стоя здесь, посреди комнаты, моей комнаты, я чувствовал себя беззащитнее самого беззащитного и невинного ребенка. Инородное присутствие настолько сгустилось вокруг меня, что дыхание сперло, я закашлялся. Ноги не держали меня, словно на меня навалился сразу весь вес нашей атмосферы, и я сел на пол. Перед глазами повис туман, загораживающий все, но я все равно, с безумным рвением возвращал взгляд на то место где, по моей памяти, должен был висеть плакат.

Минуты, проведенные так, показались мне удручающими, ужасающими часами, но главный ужас начался потом. Если до этого, присутствие чужака лишь сгущалось, то сейчас, прямо перед моими глазами, оно обретало самость, конденсировалось и принимало очертания. Это мерзкое, пугающее зрелище завораживало, притягивало к себе взгляд также, как и богомерзкий плакат.

Сначала, глядя на это, могло показаться, что некая сила, невидимая, но могущественная, используя вместо спиц собственные когти, а вместо нитей пространство, плело запутанную паутину образов, при возникновениях которых в моей голове происходила какофония чувств и мыслей. И был поток этот столь беспрестанным и тяжелым, что разум мой, доселе трезвый и свежий, начал погружаться в тьму, в бессознательность. Сила почувствовала это. Одной из своих когтей-спиц она поддела меня за шкирку и тряхнула так, что из меня чуть душа не вылетела. Кое-как пошевелив рукой, и нашарив холодный камень пола я немного успокоился.

А действо тем временем набирало все более зловещие обороты. Вот уже перестала быть видимой паутина пространства, и на ее месте начало возникать некое существо, доселе невиданное мною, но безумно что-то напоминающее. Смотреть на него было безумно тяжело, и не только из-за все нарастающего давления на мой разум, но и из-за самой природы этого существа. Смотря на него одну секунду, я видел его, но стоило лишь мне чуть-чуть поменять направление моих глаз, как оно пропадало, приобретая смутные очертания тени.

И вот наконец существо это приобрело полную свою физическую устойчивость, и установилось в моей комнате. Возможно мне показалось, но на лице его играла радостная улыбка, даже скорее улыбка облегчения, которую ни с чем не перепутаешь. И я догадывался от чего он так счастлив.

Более всего, этот странный пришелец напоминал мне обычного человека. Кожа чуть более темная, покрытая довольно плотной щетиной черных волос. Голова, показалась бы лысой, если не считать всю ту же щетину, которая по-видимому, покрывала все его тело. Конечности его отличались четырехпалостью. Восемь пальцев рук, восемь пальцев ног, и темные, плотные когти, на каждом из них. Грудь, широкая, и имеющая на себе несколько хитиноподобных щитков, повторяющих очертания мышц, мерно двигалась в такт его дыханию. Чресла его скрывала повязка, наиболее напоминающая килты шотландцев, но состоящая будто бы из отдельных лепестков плотного, хитиноподобного материла. При движении этих лепестков слышался тихий скрип.

Лицо его напоминало овальную маску с полными ярко-алыми губами, крохотным сильно вздернутым носом и крупными белыми глазами с крохотными зрачками. И, спустя всего десяток ударов сердца, эти глаза обратились на меня. Губы его исказились в кривой, презрительной ухмылке, в которой, впрочем, было что-то обезоруживающее, доброе, чего нельзя ожидать от столь ужасного существа.

Оно, карикатурно размашисто и притворно приблизилось ко мне крадущимся шагом. Опять-таки, карикатурно наклонившись надо мной и уперев руки в бока, оно произнесло:

– Ну, что ты? – голос существа оказался на удивление приятным, такой мягкий тенор так и располагал к себе. Фразу эту он произнес, на удивление искренне, как будто бы и правда интересуясь моим состоянием. И видя, как бегают мои глаза, к его лицу и по сторонам, он продолжил. – Не узнаешь. Ну да, да, ничего удивительного, – Это он уже произносил с безмерной едкостью и колючестью, видимо огорчаясь внутренне чему-то своему. – Кто ж сам то узнает своих демонов – Гость уселся прямо на воздух, как на стул, и положил ногу на ногу. – Всем нужно «озарение», чтобы к этому прийти.

Актерски подмигнув и отчетливо покосившись в сторону шрама на груди, сказал:

– Ну или просто умереть – гость расхохотался. Смех его был столь же приятным, сколь и голос, громким, но было в нем что-то жуткое, от чего хотелось бежать как можно дальше.

Он так и сидел несколько минут, не собираясь продолжать разговор, весело посматривая на меня, прижатого к стене страхом, и вокруг, на предметы моего быта, и покачивая иногда головой словно осуждающе. Но вдруг, подскочив, как резиновый мячик, и снова смеясь, прошелся от одной стены к другой, прямо передо мною, и язвительно произнес:

– Вы, батюшка, категорически меня расстраиваете, – Он подошел к ларю, и взяв в руки нож, стал с брезгливым выражением лица рассматривать его. – Раньше времени уйти вздумали! Ан нет! Нетушки! Я ж вам как отец родной, а вы так грубо бросить меня решили!

– Я… – пересохшими губами прошамкал я

– Я, я, я – весело прокричал он – А еще что-нибудь изволите знать, батюшка?

– Ты… – опять попытался выразить свои мысли я.

– Я – Самодовольно сказал демон, покачивая направленным на меня ножом. – Самый кудесный, самый лучший, и при этом, самый несчастный – произнося последнюю фразу он изобразил на своем лице наигранную грусть и пустил слезу. – Никто меня не любит, никто не ценит, пойду ка умру! – Сказал он и театрально упал, изображая смерть.

Полежав так пару секунд, он поднялся, демонстративно отряхивая с себя невидимую пыль, и уже стоя сказал:

– А сам разобраться не пытался? Думаешь: «Ой! Сейчас уйду на небеса, так бог во всех моих проблемах разберется и в рай пустит, где я буду тысячу лет отдыхать!». А я что буду без тебя делать? – Актерски обратившись ко мне, задал он вопрос.

– Ты… Демон!..

– Ну уж не бабушка твоя покойная! – взмахнул руками он – Что ж ты такой-непонятливый-то. Раньше как-то побыстрее соображал – сказал он, задумчиво почесывая затылок. – Смерть тебя испортила.

– Что?.. Что ты хочешь? … – прохрипел я.

– Чтобы ты здравствовал и процветал! – тоненьким голоском, натянув на голову черный платок, тут же материализовавшийся в его когтях, пародируя монашку, пропел он. Но тут же посерьезнев, строгим голосом сказал: – Ты меня пойми правильно, я ж не чтобы потешаться тебя оживил, я тебе шанс дал! На исправление! Думаешь, часто такие шансы демоны дают?! Радуйся! Только знай! Что накладываю я на тебя проклятие! – Все более горячно говорил он – Умрешь ты! Если не примиришься со своими демонами, и не признаешь, что твое самоубийство было глупейшим решением твоей жизни! А коли позабудешь ты это! Коли разочаруешь меня! Так я уж напомню тебе! Душу вытащу!

И развернувшись на одной пятке, он взорвался, распавшись на множество разноцветных нитей, которые тут же начали исчезать. Секунда, другая, и вот уже пропали все признаки присутствия здесь иноземного, злого существа. Нож лежал все на том же месте, где я оставил его, как и все остальное. но плакат, доселе безмятежно находившийся на стене, исчез, не оставив после себя ни следа. Взглянув в зеркало, я не смог обнаружить ни следа давешних шрамов. Дыра, оставленная ножом в футболке, осталась, но запустив в нее палец я не нашел круглого шрама.

По всем признакам это напоминало какое-то помешательство или глупую шутку сознания надо мной. Но я верил, и верил – крепко – уж так напугало меня это происшествие, что решил последовать совету демона. Внутренне подивившись несуразности и безрассудности этого решения, я смирился и спокойно закопал это воспоминание в глубинах своей памяти и продолжил жить как ни в чем не бывало.

***

Всего спустя месяц я находил себя крайне довольным жизнью, не смотря на все трудности, пережитые мной за этот период, выйти за рамки своих возможностей, способностей и привычек было отрезвляюще. Глупые мысли не переставали меня тревожить, но теперь они воспринимались скептично, и даже мысли о моем восприятии и предназначении не трепали мою душу, а лишь направляли к лучшей жизни, они намечали мне цель, и я достигал ее, как бы самонадеянно это не звучало.

И вот, по своей новой, пижонской, и чересчур уж выпендрежной привычке, просиживал лишние деньги в кофейне под открытым небом, аккуратно отхлёбывая горячий чай, и любуясь на толпы людей, в праздности праздничного дня шатавшихся по центру города, почувствовал внезапное, и уже знакомое ощущение тяжести. Это чувство перемешивалось с чувством опасности и породило коктейль ощущений, похожий на мое состояние во время давешнего происшествия с демоном.

Меня буквально придавило к креслу, в котором я сидел, и хоть внешне вокруг ничего не поменялось, что-то заставляло меня испуганно озираться по сторонам, навлекая на себя странные взгляды прохожих и людей, сидевших вместе со мною в кофейне, за соседними столиками. Людей ли? Лишь чуточку присмотревшись я понял свою ошибку. Лица людей вокруг представляли из себя знакомую мне физиономию пресловутого демона. Все те же большие глаза, все та же щетина, темная кожа и крохотный нос. Сотни круглых глаз пялились на меня со всех сторон, будто бы изучая меня как какую-то необычную мушку. Один из сидящих рядом людей-демонов поднялся со своего места, и медленно, лениво, с чувством собственной значимости прошагал ко мне.

– Ну что? Помнишь уговор? Вижу, помнишь – улыбнулся демон, он повторил свой трюк, сев на воздух, как на стул, и закинув ногу на ногу – Ты меня порадовал, надо бы к тебе почаще заходить, просто загляденье. И, увидев, как меня пришибло при его словах, он расхохотался – Хорошо, хорошо, коли хочешь, так я тебя прямо сейчас и покину – сказав, он подмигнул мне, и перед глазами почернело.

***

Очнулся от того, что кто-то сильно тряс меня за плечо, и открыв глаза я обнаружил стоящего перед собой того самого человека, тело которого позаимствовал демон. Он настойчиво дергал меня за плечо, тихо и настойчиво что-то приговаривая. Прислушавшись, я услышал:

– Да черт возьми, очнитесь, что ж такое происходит, о ч н и т е с ь – и еще раз дернув меня за плечо, увидел, что я открыл глаза и внимательно выслушиваю его тираду.

Он покраснел, будто бы смутившись, и все тем же тихим тоном сказал, что ему показалось, будто мне стало плохо, и он решил проверить мое состояние, когда я и впал в беспамятство на несколько секунд. С серьезным лицом выслушав его, я сердечно поблагодарил этого мужчину и вернулся к своему чаю, который к моему удивлению стоял на столе и даже почти что не остыл. Допив чай и оплатив счет, я встал из-за стола и пошел куда глаза глядят, и куда несут ноги, с веселой улыбкой рассматривая людей и праздник вокруг…

Подзорова Инна – Прощание

Недалеко от Теевки стоял хвойный лес, излюбленный местными грибниками и прочими собирателями. Правда, в этом году ни ягоды, ни грибы не уродились, и уже в начале декабря снег густо укрыл бесплодную землю. Один только Дима понапрасну бродил по лесу, да и он сильно переменился, так что, встреть он кого посреди сосен – никто бы и не узнал его. Раньше Диму каждое лето отправляли сюда к бабушке с дедушкой, поэтому места эти он знал и любил. Может, так бы и продолжалось дальше, но однажды дед подхватил что-то лёгочное, лёг спать – и больше не проснулся.

Дима хорошо помнил, как бабушка в те дни помногу молчала, а вечерами садилась в углу с иконами и тихо молилась. Он поначалу даже не понял, что это значит – «умер». Дима донимал родителей вопросами, где дедушка и когда он вернётся, но в ответ не слышал ничего вразумительного. То, что смерть – это навсегда, Дима понял позже. Через пару лет бабушку разбил инсульт, потом – второй, а потом она долго лежала и, не приходя в сознание, ушла, а вместе с ней ушло и Димино счастливое деревенское детство.

Первые годы дом в Теевке стоял пустой. В деревне, где все друг друга знают, можно было надолго оставлять жилище без опасений. Кур и кроликов пустили на мясо, козу отдали соседке, с огорода собрали всё, что уродилось, разве что картошку не увезли. У Диминого отца было две сестры и брат, но те сразу сказали, что ни дом, ни хозяйство им не нужны. Да и куда там: жильё, хоть и старое, они получили ещё в советское время, а одна из сестёр, жена военного, и вовсе постоянно переезжала вслед за мужем. Только Димина семья осталась жить недалеко от Теевки.

Решили в конце концов, что дом нужно продать, а деньги сыну оставить: ему скоро институт заканчивать, жизнь строить. Дима растерялся, когда узнал об этом. С одной стороны, отдавать дом чужим людям было горько, но с другой – кто ж от денег откажется? Хочешь ли, не хочешь – придётся решать, к тому же, и покупатели нашлись быстро. Дима подумал-подумал и сказал родителям, что хочет на Новый год съездить в Теевку в последний раз, а потом, мол, пусть делают, что считают нужным. Отец махнул рукой и согласился.

Автобус до деревни ходил ежедневно. Дима взял с собой документы, деньги, телефон, тёплый свитер на случай морозов, мыло с зубной щёткой и пастой, еды на два дня и ключи от дома. Он не бывал в тех местах уже лет восемь, но не сомневался, что за эти годы там почти ничего не изменилось. Разве что, быть может, баба Рая умерла, да и то вряд ли. Дима подумал, что стоило бы зайти на кладбище к двум железным крестам, наверняка окружённым высокими голыми стеблями сорняка. Но всё это потом. Дом бы увидеть. И всё, что лежит внутри него.

Дима проходил мимо застывшего пруда, мимо высокого заброшенного дома, который лет десять назад обещали снести, мимо колонки с водой, мимо огородов, простиравшихся до самого горизонта, и сам не заметил, как оказался у родных стен. Он с усилием дважды провернул ключ в замке, толкнул дверь и сразу почувствовал запах затхлости. Распахнул окна, поставил рюкзак на табуретку и прошёл к печке. Кровати давно застелили и с тех пор не трогали. Когда бабушка была жива, она всегда как-то добивалась того, чтобы простыни, наволочки и подзоры оставались белоснежными, но теперь они пожелтели. В углу, куда раньше на зиму забирали козлят, было пусто, в ящиках тоже шаром покати. Раньше там лежали разные мелочи, полезные в хозяйстве, и Димкины рисунки, но, когда бабушка умерла, из дома забирали что ни попадя. Где теперь её вещи, где рисунки – кто его знает. Дима ходил туда-сюда, искал и подолгу рассматривал разного рода старьё. Ничего путного, однако, он не нашёл – разве что дедовы рыболовные снасти да бабушкину старую оправу для очков.

Вечерело, и Дима решил лечь спать. Печка грела слабо: Дима не умел топить её правильно, да и откуда – этим всегда занимались взрослые. В доме оставалось немного ссохшихся от времени дров с мышиными гнёздами внутри, среди которых Дима отыскал наименее трухлявые и закинул их в печь. Вспомнил, что нужно открыть заслонку, чтобы не угореть, а чуть погодя закрыть, чтобы не замёрзнуть. Закончив возиться с печкой, он убрал пыльное покрывало и лёг на простыню. В детстве, когда бабушка укладывала Диму спать, всякий раз прибегала кошка Манька и ложилась подле него. Но как-то раз Манька, которая всегда носилась под ногами или во дворе, пропала. Оказалось, собаки разорвали. Правда, Диме об этом не сказали. Сбежала, мол, Манька, да и всё тут.

Димин сон прервал шорох, исходящий из погреба. Туда он ещё не забирался – решил заняться этим на следующий день. «Мыши, что ли?» – подумал Дима и, нащупав ботинки, решил спуститься и посмотреть, в чём дело. Шаги давались ему с трудом: ступени дробины – так бабушка называла лестницу – были узкими и высокими, да и в погребе он был, наверное, раза два за всю жизнь. Света фонарика на телефоне хватало, чтобы рассмотреть стены и пол получше, однако мышей Дима не увидел – только какие-то старые и наверняка уже прокисшие соленья.

– Меня ищешь?

Дима оглянулся, но никого не увидел. Прошёлся по всему погребу – никого. Ни в углах, ни над головой, ни под ногами.

– Смотри внимательнее, – произнёс тот же голос, словно насмехаясь.

Дима повернулся к выходу – и застыл на месте. На него смотрела незнакомая девушка с длинными русыми волосами, прикрывавшими плечи. Всё в ней было складно, но странно: даже глаза её сверкали, словно у кошки в ночи. Рядом с девушкой тяжело дышала чёрная дворняжка.

– Ты кто такая? – растерянно спросил он, рассматривая незваную гостью.

– У каждого дома есть хозяин, но не каждому дано с ним встретиться.

– Хозяев этого дома уже в живых нет. – Дима на ватных ногах попятился к стене. Девушка и её пёс стояли на том же месте, наблюдая за реакцией своего собеседника.

– Я не про людей, – улыбнулась девушка, – а про тех, кто хранит этот дом ото всякой беды и напасти. Знаю, тебе не хочется уходить отсюда, но будь уверен: мы не оставим эти стены. Они дороги нам не меньше, чем тебе.

– Да как ты… вы… сюда…

– Я всегда была здесь, – продолжала она, – задолго до твоих родных и до самых старых из ныне живущих. А собака… Собаку ты должен помнить. Она охраняла тебя, когда ты был совсем ребёнком, и сейчас охраняет. Мне стало жаль тебя, и я решила, что ты должен уехать отсюда со спокойной душой. Пойдём погуляем, пройдёмся по лесу, а ты наконец обретёшь покой. Ну, не бойся же.

Незнакомка протянула Диме руку, а тот не знал, как реагировать. Всё казалось каким-то неестественным, почти безумным, но он был не в силах сопротивляться и сжал её горячую ладонь. Девушка хихикнула, взглянув на Диму, и бодро поднялась наверх, подтягивая его за собой. Чёрный пёс остался стоять у порога, не смея переступить его. При закатном свете незнакомка выглядела ещё прекраснее: её волосы отливали рыжим, зеленоватые глаза по-прежнему светились, а губы то и дело расплывались в улыбке. Постепенно Дима осмелел и стал рассказывать ей истории из детства: и про то, как он перелетел через руль велосипеда, и про целую корзину, испорченную одним жёлчным грибом, и про дедовы попытки научить его рыбачить. Только через несколько часов Дима заметил, что они забрели далеко вглубь леса, а девушка за всё это время не назвала даже своего имени.

– Подожди, – собравшись с мыслями, сказал Дима, – а как тебя зовут? Почему только я рассказываю о себе?

– Потому что обо мне и сказать нечего, – ответила незнакомка, сверкая лукавыми глазами. – Зовут… Нас, знаешь ли, никак не зовут, потому что не видят. Но, раз уж хочешь меня как-нибудь называть – зови Ариадной, ведь без моей нити ты отсюда не выберешься.

Улыбка красавицы становилась шире, всё больше напоминая звериный оскал. Дима поднял глаза – там было лишь безоблачное красное небо, опустил их – увидел, что на земле, усыпанной рыхлым снегом, не остаётся следов.

– Зачем ты меня сюда заманила?

– Людей нужно учить. – Помолчав, она добавила: – Что же, ты до сих пор меня боишься? Если так, то напрасно: я сдержу своё слово и оставлю тебе путеводную нить. Но помни: ты больше никогда не вернёшься в этот дом, и всё, чем ты когда-либо дорожил, умрёт навсегда, как умерли твои близкие. За всё нужно платить. Ты сам согласился оставить дом, а значит, обратной дороги будет тебе не найти.

В руке девушки появился клубок красных ниток, похожий не то на клюквенную гроздь, не то на сгусток крови. Обхватив Димины ладони своими, она вложила в них клубок, подняла к губам и поцеловала.

– В добрый путь.

Незнакомка ушла быстро, словно не ушла, а растворилась в стеклянном зимнем воздухе, и всё, что от неё осталось – тонкая красная нить. Дима хотел было бросить клубок на землю, но испугался и вместо этого аккуратно положил его в неглубокий сугроб у тропинки. Нить вела Диму длинной дорогой, временами петляла и словно водила кругами, но в конце концов вывела к Теевке, а там до дома было рукой подать. Нить сама свернулась обратно в клубок, и Дима, чуть помедлив, решил забрать его с собой. Пусть, мол, на память о доме останется.

***

Утром всё казалось прежним: та же деревня, тот же лес, заледеневший пруд, водоколонка, кричащие петухи и шумные соседи. «Баба Рая!» – вдруг вспомнил Дима. Он встал с кровати, застелил её, умылся и, решив сразу же забрать свои вещи, проверил, прогорели ли дрова, и закрыл дом навсегда. По пути он не встретил ни вчерашней незнакомки, ни чёрной собаки. Идти до кладбища было недолго, но тяжело: как чиновники ни клялись, как ни божились, но асфальтовую дорогу так и не проложили. Дима шёл и обдумывал то, что случилось вчера, и всё сильнее убеждал себя, что ночное происшествие ему приснилось. В голоде и холоде ещё и не такое привидится. Дима долго ходил мимо могил и, как назло, не мог найти нужные. Он знал, где похоронили дедушку и подхоронили бабушку, но, не находя этого места, шёл по собственным следам. Неожиданно Димин взгляд остановился на могиле Раисы Ивановны, и он понял, что не ошибся, думая, что она умерла. Дима подошёл ближе и перекрестился.

– Смотри внимательнее.

Дима вздрогнул, услышав тот же голос, что и вчера, но странным образом перед ним возникли два железных креста, которые он долго искал. «И как они не проржавели за столько лет… – подумал Дима. – Стоят как новые».

С надгробий нужно было убрать заиндевелую листву и снег, но никаких инструментов у Димы не было, так что он просто протёр таблички с именами и датами, решив, что по приезде напомнит папе зайти на кладбище, когда тот поедет продавать дом.

Обратный путь давался Диме легче. Внутри него разливалось приятное тепло – то ли от усталости, то ли ещё от чего. Он шёл и разглядывал всё, что встречалось ему на пути, и самым удивительным казалось то, что пейзаж, знакомый ему с ранних лет, совсем не изменился, словно застыл в ожидании нового года или, может быть, нового человека. Внутри больше ничего не скребло, а дорога с каждым шагом всё сильнее размывалась, превращаясь в одно цельное воспоминание о безвозвратно ушедшем детстве.

Автобус пришёл почти сразу. Дима прошёл вглубь салона и сел, поставив рюкзак на колени. Его постоянно клонило в сон, и он не думал ни о странной девушке, встреченной то ли во сне, то ли наяву, ни о чёрной дворняге, смутно напоминавшей ту, что раньше жила у дедушки с бабушкой, ни о брошенном в Теевке доме. Он почему-то не сомневался, что его родители приняли единственно верное решение, а ему остаётся лишь подчиниться. Он положил руку в карман куртки, где болтался клюквенно-красный клубок, и проспал до конечной остановки.

Ханыкин Алексей – Мертвая деревня

– Гиблое это место, – поёжившись ответил старик. – Не ходите вы в те места. Погибла деревня, значит так было нужно.

– Кому нужно? – продолжая делать заметки в небольшой блокнот поинтересовалась Лиза.

Старик говорить не спешил. Долго думая, нужно ли отвечать на такой вопрос чужакам, и не падёт ли на него наказание. Тем временем Сергей уже установил штатив на притоптанный снег и сейчас прикреплял фотокамеру.

Самопровозглашенные молодые ученые с первых снегов наведывались в эти далёкие края в поисках приключений. Вернее было сказать, в поисках беды, поскольку ничего хорошего в этой истории не было, и местные жители много раз предупреждали приезжих. В этих далеких от цивилизации мест деревни располагались почти наугад. Иди в сторону гор по снегу, и, с вероятностью пятьдесят процентов наткнёшься на пару деревянных домиков, почти до крыши занесённых снегом. Пройдёшь мимо, вскоре, может быть, наткнёшься на еще деревню в несколько домиков.

Если кто-то подумал, что местность почти у подножия гор это отличный маршрут для туризма, он глубоко ошибается. Здесь свои правила, и их диктует сама природа. Согласен – оставайся и живи в мире; не согласен – живи в страхе и жди, когда владыка холода придёт к тебе.

И местные обычаи соблюдали. Впрочем, обычаями это назвать трудно. «Бойся и уважай природу» – говорили местные, и старались как можно меньше мешать ей жить. Так продолжалось уже очень давно, и продолжилось бы своим чередом, не случись в этих диких местах одна история.

Одну маленькую деревеньку от вымирания с весны начали спасать приезжие. Облюбовав красивые места у озера, почти под самой горой, стали они скупать землю и строить особняки один краше другого. Издали стали тянуть трубы, столбы прокладывать и рубить леса для дороги. Но всё не задавалось – то погода испортится, повалит дерево прямо на технику, да так повалит, что даже ремонту не подлежит; то, случалось, дикие звери выйдут к людям и начнут себе во вред всех гнать со своей земли. Позже подключились и жители деревень. Всё бастовали, говорили, что земли эти охраняются духами, и наказание ждёт каждого, кто посягнет на их владения. Но деревенских разгоняли, сломанную технику заменяли и продолжали работу. Так, среди покошенных домиков поднялись несколько усадеб, чьи хозяева больше остальных хотели встретить зиму в новом месте.

А прямо перед первым снегом из деревни исчезли все жители: и приезжие, и коренные, что недавно бастовали против вмешательства в природу.

Сколь ни старались спасательные группы найти след пропавших, ничего не удавалось. Погода портилась с каждым днём. Метель разгоняла любые попытки приехать в отдаленные места спасательные группы и вскоре решили, что искать некого. Затем несколько раз приехали журналисты, нагнали жути и криминала в репортажах и уехали, а за ними на изучение приехали они: Сергей и Лиза. Оба ещё студенты, спешили опровергнуть присутствие потусторонних сил в этих землях.

– Хозяева не любят, когда их тревожат упоминаниями, – тяжело вздохнул старик после долгого молчания. Не отговорю вас от пути, так предостерегу. Все мы здесь чтим и боимся природы. Мы не нарушаем её покоя и её тайн, поэтому и живём под покровительством. Что хотите сделать вы – нарушить покой одного из хозяев, владыки студня и посмерти. Он может этого вам не простить.

Сделав несколько снимков горы, Сергей повернул камеру на Лизу и собрался сделать снимок. В этот момент прилетел сильный ветер и почти сбил камеру со штативом; и снимок получился до ужаса размытым.

– Это тебе в наказание, – буркнула девушка, – нельзя снимать меня без разрешения!

Старик тяжело поднялся со скамьи и побрёл в дом. У самой двери он остановился, посмотрел на пришельцев и едва слышно ответил:

– Это еще не наказание, это предупреждение!

И, не ожидая ответа, захлопнул дверь.

Сергей поспешил сложить штатив. Им была пора уже выдвигаться к деревне с пропавшими, чтобы не встретить бурю в поле. Дорога хоть и занимала от силы час между поселениями, но в этот час погода могла перемениться. Лиза натянула посильнее на голову шапку, забрала фотокамеру, спрятав поглубже в сумку, и пошла первая. Сергей засеменил мелкими шажками за ней, собирая штатив на ходу.

Чем ближе они подбирались к поселению, тем сильнее властвовала вьюга. Солнце скрылось за горой, но еще играло лучами на поверхности замерзшего озера. Подбираясь к домикам, они единогласно решили сперва найти убежище от непогоды, а потом уже заняться расследованием.

Почти все новые дома оказались неготовые к зиме. Из всех щелей, завывая, залетал в постройку ветер и также уносился прочь через многочисленные невидимые прорехи. Зато старые домишки, наполовину вросшие в землю, и сделанные из одной большой комнаты с перегородками, были отличным убежищем от непогоды. В один такой, поменьше и покрепче, Сергей и Лизой и укрылись.

Разложив спальные мешки, они терпеливо ждали, когда погода успокоит свои потуги их выгнать.

Но вьюга не унималась, и деревня погрузилась в ночные сумерки.

Лиза крепко спала под теплым спальником, а Сергей перебирал сделанные фотографии, стараясь чем-нибудь себя занять. Добравшись до неудачного кадра, когда ветер повалил фотокамеру, он заметил на размытом изображении что-то странное. И в этот момент…

Хрум, хрум.

На улице, недалеко от их убежища, послышались шаги. Их почти скрывала метель, буйствующая уже не первый час. И снова:

Хрум, хрум

Еще ближе послышались шаги. Выбравшись наспех из спальника, парень бросился к маленькому окошку, и, едва сдержав испуг, кинулся к Лизе.

– Вставай, вставай, там дед, старый, седой весь, идёт. В халате!

– Ты бредишь, спи, – процедила девушка.

– Сама ты бредишь! Я сейчас заснять его попробую, и проследить. Куда он идёт, да еще и без обуви в такую метель? Значит, где-то здесь живёт, рядом! Пойдёшь?

Лиза вновь махнула на него, закутавшись в спальник поглубже.

Застегнув доверху куртку и вооружившись фотокамерой, он легонько приоткрыл дверь и прошмыгнул на улицу, в объятия непогоды, присоединившись к остальным пропавшим в этой мертвой деревне на краю земли.