Kitobni o'qish: «Николай I»

Name: Николай I
Author: Алексей Шишов
ISBN: 978-5-4484-8228-1

Shrift:

© Шишов А.В., 2019
© ООО «Издательство «Вече», 2020
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Основные Государственные Законы Российской Империи

1
Императору Всероссийскому принадлежит Верховная самодержавная власть. Повиноваться власти Его, не только за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает.
Особа Государя Императора священна и неприкосновенна.
Императорский Всероссийский Престол есть наследственный в ныне благополучно царствующем Императорском Доме.
С Императорским Всероссийским Престолом нераздельны суть Престолы: Царства Польского и Великого Княжества Финляндского.
Император, Престолом Всероссийским обладающий, не может исповедовать никакой иной веры, кроме Православной.
Избранные статьи
Свода Основных Государственных Законов
Российской Империи.
1906 год

Слово от автора

В середине XIX столетия в Российской империи почти 28 лет царствовал действительно великий государь – Николай I, наследовавший корону Романовых от младшего брата, не менее значимого для отечественной истории монарха Александра I. Он по-своему оценивал свою державную миссию, стремясь сохранить и приумножить величие Отечества. Шел к намеченной цели действительно трудным путем самодержца, добиваясь успехов и терпя поражения, взойдя на престол и уйдя из жизни под пушечные залпы.

Николай I стал государем в критические для империи Романовых дни. Ее основы были готовы поколебать с оружием в руках дворяне-заговорщики, члены тайных обществ декабристов. События 1825 года привели к пролитию крови на Сенатской площади в Санкт-Петербурге. Впервые в истории самодержавной России против ее устоев выступили дворяне – сословная опора монархического строя. Это побудило новоявленного императора приступить к созданию государства с чиновничьим управлением, пришедшем на смену дворянскому.

Единых суждений о его личности и правлении нет и не может быть. «Время Николая I – эпоха крайнего самоутверждения русской самодержавной власти… в самых крайних проявлениях его фактического царствования и принципиальной идеологии», – писал историк А.Е. Пресняков. Эмигрант А.И. Герцен называл Николая I «жандармом Европы», мыслитель Н.А. Добролюбов – «удавом, 30 лет душившим Россию».

Фрейлина А.Ф. Тютчева, современница императора, именовала его «Дон Кихотом самодержавия». Философ А.И. Ильин писал о Николае I как о «рыцаре монархической идеи, сумевшем удержать Российскую империю на путях ее самобытного развития». Столь же высокую оценку давал личности царя просветитель К.Н. Леонтьев: Николай I «был призван задержать на время всеобщее разложение, имя которому революция».

Сам же всероссийский император Николай Павлович из Романовых говорил о задачах своего долгого царствования следующее: «Революция стоит на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в нее, пока во мне сохранится дыхание жизни, пока я буду императором».

Царственное слово он действительно сдержал. После восстания декабристов государство больше не испытывало внутренних потрясений, поскольку любое инакомыслие жестоко каралось. Более того, николаевская Россия стала настоящим «жандармом Европы», силой оружия подавив революции в Польше и Венгрии. Однако политическая реакция во внутренней жизни державы удивительно сочеталась с золотым веком отечественной культуры.

Самодержец Николай I так и не смог найти возможности отмены крепостного права, самой большой беды отечественного бытия. Но в годы его правления русская промышленность успешно развивалась, правда, слабела общепризнанная в Европе военная мощь Российского государства, сокрушившего в начале ХIХ века державу императора французов Наполеона I Бонапарта.

На николаевское царствование пришлось немало войн, в которых русское оружие не знало поражений, – войны с Турцией и Персией, Польский и Венгерский походы, Кавказская война. Иначе говоря, при Николае I Россия не знала ни одного мирного года. Но когда ей пришлось столкнуться с коалицией европейских держав в ходе Восточной (или Крымской) войны 1853–1856 годов, то ее ожидало обидное поражение, понесенное не на поле брани, а на дипломатическом поприще.

Большая европейская война показала социально-экономическую отсталость России в столкновении с передовыми государствами в их развитии в лице Великобритании и Франции, к тому же имевшими союзников. Русская армия и флот продемонстрировали техническое бессилие перед союзными армиями, которое уже не компенсировалось патриотизмом и мужеством русского воинства.

Империя эпохи царствования Николая I – интереснейшие страницы отечественного исторического летописания. Они насыщены многими действительными событиями, победами и поражениями, человеческими свершениями, именами выдающихся личностей. И на всех этих страницах доминирует одна фигура – Государь. Он же Самодержец и Человек. Как тут не вспомнить старую поговорку: «Царь – всему голова». К вышесказанному хочется добавить простую истину: изучение Николаевской эпохи давно уже стало частью интеллектуального развития гражданина Российского государства.

Образ императора Николая I разнолик. Его можно описывать как всевластного самодержца или монарха с трагической судьбой, как «жандарма Европы» или создателя новой модели чиновничьего управления державой. И во всем этом царствующий Романов для отечественной истории спорен. Автору же хотелось показать образ Николая I из династии Романовых как действительно великого государственника, за время царствования которого Россия не знала ни одного года без войны.

А.В. Шишов, военный историк и писатель

Глава 1. Младший Павлович (или Романов 3-й), которому никак не светила корона Российской державы

Родители и их заботы о сыне. Юность. Жестокое воспитание. Становление характера будущего самодержца. Неистребимая любовь к армии. Судьба великого князя. Братья Павловичи

Николай I Павлович, первый в русском царском доме Романовых (и в великокняжеских семьях начиная со святого Владимира), нареченный таким именем, родился без четверти четыре утра 25 июня 1796 года. (Здесь и дальше все даты даются по старому стилю. – А.Ш.) Он появился на свет в Царском Селе, в загородном императорском дворце. Екатерина Великая, счастливая бабушка (это был уже девятый продолжатель рода Романовых), благословила его со словами: «Экий богатырь». Стоящий рядом православный священник благословил появление на свет нового Романова, судьба которого тогда всем виделась весьма туманной: третий сын наследника престола шансов на императорскую корону, в чем мало кто сомневался, не имел никаких.

Появление на свет нового великого князя Романова жителям Царского Села и местному гарнизону стало известно по пушечной пальбе и колокольному звону. В Санкт-Петербург был тут же отправлен вестник, которого там уже ждали.

В полдень в царскосельской придворной церкви состоялось торжественное молебствие. Присутствовали императрица и весь двор. После молебствия вельможи и сановники рангом ниже, допущенные «к руке» Екатерины Великой, принесли ей поздравления, которые она принимала весьма благосклонно: внуков она любила. На этом в тот день торжества во дворце не закончились: был дан званый обед «на 64 куверта».

О рождении очередного внука императрица Екатерина II не промедлила отписать по-французски своему постоянному корреспонденту и доверенному лицу барону Гримму. В письме от того же дня 25 июня сообщалось следующее:

«…Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, а кричит н удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного меньше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом. Мне кажется, что у него судьба повелителя, хотя у него два старших брата».

Здесь уместно заметить, что аршин составлял 0,711 метра, а вершок – 0,0444 метра. Появившийся на свет младенец был действительно большим и ростом, и весом, что давало оправдавшиеся надежды на его физическую крепость, что так и было. Прозорливая императрица Екатерина Великая угадала: Николай действительно перерос своих братьев.

Уже после таких частных изъявлений радости о рождении еще одного внука матушка государыня оповестила о том Российскую империю в высочайшем манифесте, «печатанном в Петербурге при Сенате» 9 июля:

«Божиею Милостию
Мы, Екатерина Вторая,
Императрица и Самодержица Всероссийская,
и прочая, и прочая, и прочая
Объявляем все верным нашим подданным:
В 25-й день июня Наша любезная невестка Великая Княгиня разрешилась от бремени рождением Нам внука, а Их Императорским Высочествам сына, нареченного Николаем.
Таковое Императорского Дома Нашего приращение приемлем мы вящим залогом благодати Всевышнего, на Нас и Нашу Империю обильно изливаемой, и потому, возвещая о сем Нашим верным подданным, пребываем удостоверены, что все они соединят с Нами усердные к Богу молитвы о благополучном возрасте новорожденного и преуспевании во всем, что к расширению славы Дома Нашего и пользы отечества служить может. Повелеваем в прочем во всех делах, где приличествует, писать и именовать сего любезного Нам внука Его Императорским Высочеством Великим Князем.
Дан в Царском Селе, июля 6-го в лето от Рождества Христова 1796-е, Царствований же Наших Всероссийского в тридесять пятое и Таврического в третие на десять.
На подлинном подписано собственною Ее Императорского Величества рукою тако: «Екатерина».

Крещение малыша состоялось 6 июля в присутствии всего семейства Романовых. Восприемниками его из купели стали старшие брат и сестра – Александр (будущий император Александр I) и великая княжна Александра Павловна.

Современники обратили внимание на данное младенцу имя, строя самые противоречивые предположения на сей счет. Но в православии был особо почитаемый на Руси святой Николай-угодник: так что родители при выборе имени сыну, думается, особо не мудрствовали. Не обошлось здесь, конечно, и без участия царствующей бабушки.

После окончания литургии на новорожденного, вернее – на его пеленки, торжественно возложили знаки высшей орденской награды Российской империи – крест, звезду и ленту Святого апостола Андрея Первозванного. Этим орденом при рождении награждались все великие князья Романовы: то была их династическая привилегия.

Обряд крещения маленького Павловича дал повод устроить во дворце еще один парадный обед, но уже «на 174 особы». Вечером состоялся придворный бал, продолжавшийся до десяти часов вечера. Он как бы подвел черту царскосельским торжествам в семье Екатерины II по случаю появления на свет еще одного ее внука. Восторженных поздравлений она получила намного больше, чем родительская чета. Удивительного в том тогда не виделось.

Императрица, будучи в любимом ею Царскосельском дворце, навещала мать и младенца каждодневно, интересуясь всякими мелочами и во всем требовательно опекая внука. Она не перестает им восхищаться, сообщая через две недели после его появления на свет еще в одном письме «в Европу» следующее:

«Николай вот уже три дня как ест кашу и хочет есть постоянно; мне кажется, что никогда еще ребенок восьми дней от роду не ел подобной пищи; это нечто небывалое… если так будет продолжаться, я думаю, что в шесть недель его отнимут от груди. Он смотрит на всех и поворачивает голову, совсем как я».

Прибавление в семье великого князя Павла Петровича, наследника всероссийского престола, и его второй супруги Марии Федоровны (принцессы Вюртембергской Софии-Доротеи-Августы-Луизы) отмечалось в екатерининской державе с торжеством размашисто. Был и колокольный звон в столичных храмах и монастырях, затем по всей Российской державе. Были пушечные залпы со стен бастионов Петропавловской крепости, депутации в Зимний дворец дипломатов, аккредитованных в Санкт-Петербурге, прощение каких-то торговцев запрещенными книгами и оды придворных стихотворцев.

Среди них, разумеется, отличился корифей поэтического дела царедворец Гавриил Державин. Среди его стихотворных строк, посвященных появлению на свет будущего императора Николая I, были, между прочим, и такие:

…Дитя равняется с царями.
Родителям по крови,
По сану – исполин,
По благости, любови,
Полсвета властелин.
Он будет, будет славен,
Душой Екатерине равен.

Придворный стихотворец по внушению написал нечто пророческое. Через полгода ушла из жизни Екатерина Великая, которая любила всех своих внуков по-матерински нежно, пеклась о них в большом и малом…

Сам император Николай I в собственноручных «Воспоминаниях о младенческих годах» о своем появлении на свет записал следующее:

«Говорят, мое рождение доставило большое удовольствие, так как оно явилось после рождения шести сестер подряд и в то время, когда родители мои перенесли чувствительный удар вследствие несостоявшегося бракосочетания старшей из моих сестер – Александры с королем Шведским Густавом-Адольфом…
Причиной несостоявшегося брака было, говорят, упрямство короля, который ни за что не хотел согласиться на то, чтобы сестра моя имела при себе православную часовню… Это было очень жестоким ударом для самолюбия Императрицы (Екатерины II).
Сестра моя была уже причесана, все подруги ее в сборе – ожидали лишь жениха, когда пришлось все это остановить и распоряжения отменить. Все, которые были этому свидетелями, говорят, что это событие чуть не стоило жизни Императрице, с которой приключилось потрясение, или апоплексический удар, от которого она уже более не могла оправиться».

У историков есть мнение, что самоуверенный шведский король, не пожелавший иметь рядом с собой супругу православного вероисповедания, «расписался» под своим будущим. Свергнутого монарха, как пишет Николай I, «впоследствии так жестоко преследовала судьба, лишив его даже престола и наследия его предков; она обрекла его на прозябание без пристанища, скитание из города в город, нигде не позволяя остановиться надолго, и разлучила с женой и детьми».

Сразу после крещения третьего сына, прошедшего в Придворной церкви Царского Села, великий князь Павел Петрович с легким сердцем оставил покои нелюбимой матери и уехал в «свой» Павловск, чтобы там вновь окунуться в стихию воинских экзерциций, парадов, разводов караулов и строевых смотров местного гарнизона. Жена же его 37-летняя Мария Федоровна осталась в Царском Селе: ребенком занимались свекровь и тщательно отобранные лично императрицей няни.

Екатерина Великая питала открытое отвращение и нелюбовь к своему сыну Павлу Петровичу, видя в нем много черт, унаследованных от своего отца Петра III, свергнутого венценосной супругой с законного престола и закончившего свою жизнь подвыпившим за карточным столом на мызе Ропша. Государыня, относясь так к наследному великому князю, обожала лишь внуков: появление каждого из них на свет вызывало у бабушки обильные слезы умиления.

Восхищаясь еще одним внуком, Екатерина II прекрасно понимала, что у него нет ни малейшего шанса взойти однажды на всероссийский престол в императорской короне, специально сотворенной талантливыми придворными ювелирами по его голове. Он не мог быть в этом соперником старшим братьям – ни 19-летнему Александру, ни 17-летнему Константину, которые, по воле бабушки, уже завершали полный курс обучения цесаревичей в ранге великих князей Павловичей. Право наследования трона было за ними, если в ход жизни, разумеется, не вмешается «его величество случай». Тогда никто не мог предвидеть декабрь 1825 года, когда на Сенатской площади произошли знаковые для истории империи династии Романовых кровавые события.

Екатерина II, как великая государыня, прозорливо понимала, что ее сын Павел не достоин престола «ее» Российской империи. В этом она не обманывалась. Ее самым заветным желанием было то, чтобы после своей смерти трон перешел не к сыну, «этому безумцу, который хочет приучить Россию к прусской дисциплине», а к старшему из внуков, любимому Александру. Она видит в нем будущего «прекрасного, благородного и терпимого» монарха, который способен продолжить дело ее жизни.

Императрице было уже шестьдесят семь лет, хороший преклонный возраст для той эпохи, и она чувствовала, что силы неумолимо оставляют ее. Преследуемая такой мыслью, Екатерина Великая готовит манифест, лишающий сына Павла Петровича права наследования престола в пользу повзрослевшего внука Александра. Считается, что она хотела обнародовать его 24 ноября 1796 года, в Екатеринин день. Но не успела этого сделать, скончавшись 5 ноября.

Считается, что великий князь Александр Павлович знал содержание этого екатерининского манифеста. Но у него «не хватило храбрости воспользоваться им, и он предает себя воле отца». Вполне возможно, что и тот знал такую волю проклинаемой им венценосной матери, мучаясь долгим ожиданием дня собственного воцарения.

Августейшая бабушка с июня по ноябрь 1796 года держала новорожденного внука при себе. Но она уже была больна, родник жизни ее иссякал. Екатерина II, однако, самолично выбрала няню для малыша и кормилицу – «крестьянку, московскую славянку». Ею стала красносельская крестьянка Евфросинья Ершова, отличавшаяся здоровьем и любовью к малым детям.

Первой воспитательницей маленького великого князя стала его няня Евгения Васильевна Лайон, родом из Шотландии (которую порой ошибочно называют англичанкой), протестантка по вероисповеданию, «взятая от генеральши Чичериной». Она учила малыша крестить лоб и читать молитвы «Отче наш» и «Богородицу». Николай Павлович сохранил о своей няне самые добрые воспоминания, помня ее ласку и заботу. Избранница бабушки и стала тем человеком, который начал формирование характера будущего венценосца Российской державы. Евгения Лайон была «фанатично привязана к ребенку».

У детской кроватки ночные дежурства с бдением несли преданные матушке государыне придворные дамы подполковница Екатерина Синицына и надворная советница Екатерина Панаева вместе с «и не более и не менее как четыре горничных для услуг». Так что пеленки младенцу сразу же менять и стелить было кому. Когда малыш подрос, няни и горничные в ночных дежурствах у его кроватки стали чередоваться. Числом их стало меньше. В числе прислуги малыша значились еще два камердинера, два камер-лакея и восемь (!) истопников.

Затем к маленькому мальчику представили двух других воспитательниц. Это были: статс-дама матери графиня Шарлотта Карловна Ливен, урожденная Гаугребен (впоследствии княгиня), и гувернантка вдовая полковница Юлия Федоровна Адлерберг, урожденная Багговуд. Таково было женское окружения Николая в первые четыре года его жизни. Он называл графиню Ливен «образцом неподкупной правдивости, справедливости и привязанности к своим обязанностям», которую дети императора Павла I «страшно любили».

Няня шотландка Евгения Лайон оставалась при маленьком Николае до его семилетия. Современники отмечали ее характер «смелый, решительный и благородный». Сам Николай Павлович, привязавшийся к ней, называл мисс Лайон «няней-львицей».

Военный историк старой России генерал-лейтенант Н.Ф. Дубровин в своей работе «Несколько слов в память императора Николая I», увидевшей свет на страницах «Русской старины», указывал, что самодержец всея Руси заимствовал от своей няни «прямоту, рыцарское благородство и твердость в поступках». Действительно, Евгения Лайон являлась в его детстве «единственной руководительницей», сумев установить с мальчиком доверительные отношения.

Историки считают, что Евгения Лайон «передала» маленькому воспитаннику и что-то из свойственных ей «предрассудков». Будучи в 1794 году в мятежной Варшаве, она натерпелась страхов во время восстания Костюшко и потому навсегда возненавидела поляков, подвергших ее жизнь опасностям. Это чувство няня внушила и маленькому великому князю. Она же дала ему первые понятия о долге и чести Романовых.

Тот же историк Дубровин писал, что «мисс Лайон, учившая ребенка русской азбуке, по-видимому, не совсем успешно, потому что до шестилетнего возраста великий князь Николай Павлович знал только 13 букв, которые и старался применить к словам, конечно, безуспешно». В шесть лет такой ребенок должен был уже читать и считать. Должен был, но такое не получилось.

Объясняется это весьма прозаично. Три женщины-воспитательницы, три иностранки – Евгения Лайон, Шарлотта Ливен и Юлия Адлерберг – плохо говорили по-русски. И акцент у этих придворных дам был разный. В остальном упрекнуть их было никак нельзя: отданного им на воспитание малыша они по-матерински любили и от его требовательной венценосной бабушки упреков не получали.

Общаясь с гувернантками, маленький Романов проникается полунемецкой-полуанглийской моралью, пуританство которой так контрастирует с добродушием, простотой и вседозволенностью, принятыми в русских семьях. Он учится следить за собой, постоянно контролировать себя, никогда не терять самообладания, уметь скрывать чувства и обиды. Слезы считались слабостью даже для его маленьких сестер, а их у него было шестеро – Александра, Елена, Мария, Екатерина, Ольга и Анна. Играть же ему приходилось с братом Михаилом и младшей сестрой, которая была его старше на один год. Товарищами по играм были дети придворных вельмож – маленькие граф Адам де Вюртенберг, Витингхоф, Адлерберг…

Родительница императрица Мария Федоровна, как ни странно, не очень была ласкова с младшими («поздними») сыновьями, чего нельзя сказать о ее большой материнской заботливости о старшем, цесаревиче Александре. Именно он должен был наследовать корону династии Романовых и продолжить царственный род. Его к этому и готовили самым серьезным образом, что являлось династической традицией. Не забывался и сын Константин, который мог в силу каких-то трагических обстоятельств занять трон старшего брата. Мать по отношению к младшим детям была ответственно строга и держалась с ними отстраненно, чему есть свидетельства.

Анри Труайя писал об императрице Марии Федоровне и ее венценосном супруге следующее: «У Павла I, поглощенного военными парадами и совещаниями с министрами, совершенно нет времени заниматься многочисленной семьей. Царица настолько увлечена благотворительной деятельностью и приемами, что порой тоже забывает о материнских обязанностях. Она только что родила четвертого сына, Михаила, который на два года моложе Николая. Родив десятерых детей, Мария Федоровна полагает, что успешно справилась со своим женским долгом и по отношению к мужу, и по отношению к России. Сдерживаемая суровым воспитанием, она не позволяет себе проявлений нежности и довольствуется тем, что видит своих чад во время специальной «аудиенции», четверть или полчаса в день.

Маленькие Николай и Михаил страшатся этой холодной, чопорной женщины, которую все хвалят за доброту, но она отказывает детям в малейшей ласке. Зато они очень любят бывать в комнате отца…»

Отец же, император Павел I, был ласков и заботлив со всеми своими детьми. Каждый день маленьких приносили к нему, и он, любуясь ими, называл их своими «барашками». Он словно восполнял не доставшееся тепло своего собственного одинокого детства, не испытывая в малолетстве ласки венценосной матери, которая при его совершеннолетии «лишила» сына законного престола. Но на личное воспитание сыновей времени у него во все дни недели находилось мало, что не мешало, однако, баловать их подарками. Маленькому Николаю родитель однажды подарил золоченую коляску с парой шотландских вороных лошадок и жокеем.

Можно считать, что Павел I старался привить сыновьям интерес к военной службе. Характерно, что первой игрушкой, купленной родителями Николаю, как это явствует из семейной приходно-расходной книги (такие велись у Романовых), было деревянное ружье, приобретенное в августе 1798 года за 1 рубль 50 копеек. Затем ему купили четыре деревянные шпаги. «Арсенал» маленького мальчика старательно пополнялся подобным оружием и военной амуницией.

В год рождения сына, в декабре, отец-самодержец назначил его шефом лейб-гвардии Конного полка, имя великого князя Николая Павловича было присвоено первому батальону полка. (Тогда эскадроны назывались батальонами.) Тогда же маленький Павлович получил по должности свое первое жалованье – 1105 рублей. Впервые специально пошитый для него мундир конногвардейцев он надел в апреле 1799 года. Словом, военный обиход окружал будущего всероссийского самодержца с самых первых шагов.

По возвращении сына Константина из суворовского Итальянского похода 1799 года император «перевел» его в этот полк, а младшего трехлетнего Николая – тем же шефом в 3-й гвардейский (Измайловский) полк «в обмен с братом». (1-м и 2-м гвардейскими полками традиционно являлись петровские «потешные» Преображенский и Семеновский.)

В 1800 году император Павел I избрал в воспитатели своих младших сыновей Николая и Михаила Матвея Ивановича Ламздорфа, бывшего прежде директором 1-го Кадетского корпуса (Сухопутного шляхетского кадетского корпуса), переименованного в генерал-лейтенанты из тайных советников, участника двух екатерининских турецких войн. И что было немаловажным для родителя, Ламздорф два года командовал Казанским кирасирским полком и побывал на посту губернатора Курляндии. При императоре Александре I он станет генералом от инфантерии, членом Государственного совета и получит графский титул.

Однако Ламздорфу такая перспектива близости к императорской чете не улыбалась. «Изменчивый» в настроении монарх то и дело кого-то арестовывал, разжаловал и ссылал. Это касалось прежде всего придворных и людей военных. Опальные люди наполняли казематы Петропавловской крепости, гарнизонные гауптвахты, высылались в отдаленные города и собственные деревеньки, а порой и в такую далекую от столицы Сибирь.

Царедворец попытался ускользнуть от такой действительно большой при дворе чести быть воспитателем великих князей. Самодержцу это не понравилось, и он сказал Ламздорфу, два года назад отправленному в отставку, достаточно строго и требовательно:

«Если вы не хотите взяться за это дело для меня, то вы обязаны исполнить это для России, одно только скажу вам – чтобы вы не сделали из моих сыновей таких шалопаев, каковы немецкие принцы».

После такого разговора Ламздорфу не оставалось другого выхода, как с благодарностью верноподданного принять новое назначение. Оно давало ему еще больший вес при дворе, повышенное жалованье и нескрываемые от окружающих надежды на то, что кто-то из его малолетних воспитанников в будущем «пойдет в гору». Испытывать же собственную судьбу царедворец дальше не стал. Можно было попасть в опалу со ссылкой не просто в свое родовое имение с обустроенным барским домом, а в самую что ни есть отдаленную деревеньку. Ламздорф досаждать маленьким великим княжатам науками не стал, но с первых дней стал держать их по-прусски в подчеркнутой строгости, что родителю понравилось.

Исследователи сходятся на том, что императорская чета в выборе воспитателя младших сыновей сделала неудачный выбор. По суждениям современников, Ламздорф «не обладал не только ни одною из способностей, необходимых для воспитания особы царственного дома, призванной иметь влияние на судьбы своих соотечественников и на историю своего народа, но даже был чужд всего того, что нужно для человека, посвящающего себя воспитанию частного лица».

Павловичи подрастали, а отец все также урывками занимался их личным воспитанием, с удовольствием играя с ними. Отец и мать баловали вниманием только наследника Александра, что, впрочем, так и должно было быть в царствующих домах Европы и Востока. Николай в «Воспоминаниях о младенческих годах» описывает такие случаи:

«…Во время проходившего на гатчинском дворе парада отец, бывший на коне, поставил меня к себе на ногу.
Однажды, когда я был испуган шумом пикета Конной гвардии, стоявшего в прихожей моей матери в Зимнем дворце, отец мой, проходивший в это время, взял меня на руки и заставил перецеловать весь караул».

Императорский дворец посещали самые разные, по-своему знаменитые люди. Малолетнему великому князю довелось лично знать военного гения генералиссимуса А.В. Суворова-Рымникского, князя Италийского. Николай I в «Воспоминаниях» с благодарностью за это пишет следующее:

«Одно из последних событий этой эпохи (царствования отца. – А.Ш.), воспоминание о котором будет для меня всегда драгоценным, это удивительное обстоятельство, при котором я познакомился со знаменитым Суворовым. Я находился в Зимнем дворце, в библиотеке моей матери, где увидел оригинальную фигуру, покрытую орденами, которых я не знал; эта личность меня поразила. Я его осыпал множеством вопросов по этому поводу; он стал передо мной на колени и имел терпение мне все показать и объяснить. Я видел его потом несколько раз во дворе дворца на парадах, следующим за моим отцом, который шел во главе Конной гвардии…»

Пребывание на престоле оказалось для «переменчивого» Павла I коротким и неблистательным. В год своей гибели, к 1 февраля, он окончательно переехал в полюбившийся ему Михайловский дворец (замок). У императора было какое-то не самое радостное предчувствие судьбы-злодейки, поэтому из его уст как бы случайно вырвались такие пророческие слова:

«На этом месте я родился, здесь хочу и умереть…»

Причины его насильственного устранения с престола вполне объяснимы. Когда Екатерина Великая ушла из жизни, ее великая державная Россия досталась в управление сыну, так и не получившему жизненного опыта государственного управления. Это, помноженное на неуравновешенный характер Павла I и его пристрастие к прусской военной системе, и стало причиной того, что бывшие екатерининские царедворцы подняли руку на своего государя. А в остальном история версий знает много.

Есть и воспоминания участников и очевидцев покушения на императора Павла I. Один из них, Н.А. Саблуков, описал, как заговорщики, крепко «подогретые» для храбрости вином, ворвавшись в покои государя, совершили цареубийство:

«…Два камер-гусара, стоявшие у двери, храбро защищали свой пост (дверь в спальню императора Павла I), но один из них был заколот, а другой ранен.
Найдя первую дверь, ведшую в спальню незапертою, заговорщики сначала подумали, что император скрылся по внутренней лестнице. Но когда они подошли ко второй двери, то нашли ее запертою изнутри, что доказывало, что император, несомненно, находится в спальне.
Взломав дверь, заговорщики бросились в комнату, но императора в ней не оказалось. Начались поиски, но безуспешно, несмотря на то, что дверь, ведшая в опочивальню императрицы, также была заперта изнутри. Поиски продолжались несколько минут, когда вошел генерал Беннигсен, высокого роста, флегматичный человек; он подошел к камину, прислонился к нему и в это время увидел императора, спрятавшегося за экраном. Указав на него пальцем, Беннигсен сказал: «Здесь», после чего Павла тотчас вытащили из его укрытия.
Князь Платон Зубов, действовавший в качестве оратора и главного руководителя заговора, обратился к императору с речью. Отличавшийся обыкновенно большой нервностью, Павел на этот раз, однако, не казался особо взволнованным и, сохраняя полное достоинство, спросил, что им всем нужно.
Платон Зубов отвечал, что деспотизм его сделался настолько тяжелым для нации, что они пришли требовать его отречения от престола.
Император, преисполненный искреннего желания доставить своему народу счастье, сохранять нерушимо законы и постановления империи и водворить всюду правосудие, вступил с Зубовым в спор, который длился около получаса и который в конце концов принял бурный характер.
В это время те из заговорщиков, которые слишком много выпили шампанского, стали выражать нетерпение, тогда как император, в свою очередь, говорил все громче и начал сильно жестикулировать. В это время шталмейстер, граф Николай Зубов, человек громадного роста и необыкновенной силы, будучи совершенно пьян, ударил Павла по руке и сказал: «Что ты так кричишь!»
При этом оскорблении император с негодованием оттолкнул левую руку Зубова, на что последний, сжимая в кулаке массивную золотую табакерку, со всего размаху нанес правою рукою удар в левый висок императора, вследствие чего тот без чувств повалился на пол.
В ту же минуту француз – камергер Зубова вскочил с ногами на живот императора, а Скарятин, офицер Измайловского полка, снял висевший над кроватью собственный шарф императора, задушил им его. Таким образом, его прикончили».

Совсем иную версию убийства императора Павла I излагает в своих воспоминаниях гвардейский офицер Фонвизин, тоже очевидец покушения. Он писал следующее:

Глава 2. 14 декабря 1825 года. Сенатская площадь Петрова града

Заговор в привилегированной гвардии. Миражи республики и конституционной монархии. Мятеж дворянского офицерства. Пролитие крови верноподданных. Событие в столице на Сенатской площади

Зимний дворец был уже полон сановников и начальников лейб-гвардии. Все были, как говорится, по такому торжественному и нечастому в жизни случаю «в полном параде». Около 7 часов 20 минут присягу Николаю I принесли члены Правительствующего Сената. Потом присягнули гвардейцы, затем – Государственный совет. Новоиспеченный император принимал поздравления.

Он сам встретил прибывшего в Зимний дворец брата Михаила Павловича, сказав ему:

– Ну, ты видишь, что все идет благополучно, войска присягают, и нет никаких беспорядков.

Великий князь ответил сдержанно:

– Дай Бог, но день еще не кончился…

Около десяти часов утра в Зимний дворец прибыл генерал-майор И.О. Сухозанет, командующий гвардейской артиллерией. Он встревожил государя и его окружение известием о том, что в казармах конной артиллерии случилось «замешательство» и начальству пришлось нескольких младших офицеров арестовать, отобрав у них личное оружие – сабли. Император Николай I, выслушав доклад, приказал:

– Верните этим офицерам сабли, генерал.

Возвращение личного оружия означало, что офицеры освобождались из-под ареста. Все же встревоженный самодержец решил поостеречься, приказав младшему брату:

– Михаил, тебе, как генерал-фельдцейхмейстеру, надо немедля побывать в казармах конной артиллерии. Разберись, что там случилось. Если надо, употреби власть…

Пришли доклады о том, что присягнули на верность новому государю первые две части столичного гарнизона – лейб-гвардии Преображенский полк и конногвардейцы. Там присяга состоялась без заминок.

Еще не улеглась первая тревога, как в одиннадцатом часу в Зимний дворец прибыл начальник штаба Гвардейского корпуса генерал-майор А.И. Нейдгардт. Его доклад впечатлял: лейб-гвардии Московский полк «выступил» частью своих людей (около 700 солдат) из казарм на Фонтанке по Гороховой улице на Сенатскую площадь. Ротный командир штабс-капитан князь Д.А. Щепин-Ростовский в начале бунта «дерзко» нанес саблей тяжелые ранения командиру полка генерал-майору П.А. Фредериксу и батальонному командиру полковнику П.К. Хвощинскому (он вскоре с кровавыми ранами прибыл на санях к дворцу). Такого российская гвардия за 125 лет своего существования еще не знала. Присутствовавших при докладе Нейдгардта «поразил шок». Первым пришел в себя новоиспеченный император всея Руси.

Эта часть лейб-гвардии Московского полка составила первое каре восставших на Сенатской площади. Его нижних чинов подняли на мятеж в защиту «законного» государя: им был для них «император Константин I».

Так в северной столице Российской державы зачинался военный мятеж против императора Николая I, царствованию которого шел только второй день.

Надо отдать должное государю: очевидцы тех исторических событий свидетельствовали, что он сумел сразу же взять себя в руки и приказания его были четки, ясны и реальны в исполнении. Его окружали люди из числа военных, на верность которых он мог положиться в такие, без всякой на то натяжки, трагические для империи часы.

Ему было непросто отдавать приказы на исполнение. Николай I еще не знал ни масштабов «бунта», ни реальной ситуации в большинстве полков лейб-гвардии, ни замыслов пока безвестных заговорщиков, ни самой цели выступления членов тайного Северного общества.

Чего мог бояться в то утро самодержец Николай I? Неповиновения большей части императорской гвардии? Массового неповиновения простых верноподданных в лице жителей столицы? Штурма заговорщиками Зимнего дворца, который охраняла одна-единственная рота внутреннего караула? Покушения на себя и на жизнь членов его венценосной семьи? И, наконец, крушения империи династии Романовых? Перед глазами монарха, вполне вероятно, «мелькали» кровавые события Великой французской революции, о которых он читал и слышал от парижских аристократов-эмигрантов, нашедших прибежище в России.

Какие военные силы были в наличии у императора Николая I при получении известия о первой крови, пролитой в казарме лейб-гвардии Московского полка, и «выступлении» его (пока неизвестно какой части) на Сенатскую площадь? Не считая генерал-адъютантов и флигель-адъютантов, исполнявших в тот день роль порученцев и офицеров связи, государь мог положиться только на роту гвардейского караула (караул главной гауптвахты) во внутренних покоях Зимнего дворца.

Промедления были для Николая I смерти подобны. Ближе всего к дворцу располагался батальон лейб-гвардии Преображенского полка, который уже принес новому императору присягу. Туда посылается дежурный генерал-майор С.С. Стрекалов. Флигель-адъютант полковник И.М. Бибиков – за лошадью. Появившийся во дворце командир Кавалергардского полка полковник С.Ф. Апраксин получает приказ вывести только что присягнувший полк элитной кавалерии.

К исполнению приказов приступали немедленно. Но в окружении императора оказались люди, подавленные ходом событий. В числе их оказался генерал от кавалерии А.Л. Воинов, командующий Гвардейским корпусом, находившийся «в полном расстройстве» и демонстрировавший полную растерянность при исполнении служебных обязанностей. Император приказал ему оставить дворец и быть там, «где войска, вверенные ему, вышли из повиновения».

Николай I спешил к главному караулу Зимнего дворца. В тот день его несла 9-я рота лейб-гвардии Финляндского полка капитана Н.А. Прибыткова. Появившись в карауле, император скомандовал:

– В ружье!

Рота быстро построилась, и государю была отдана честь с барабанным боем и преклонением знамени. Николай I спросил лейб-гвардейцев:

– Присягнули ли вы мне как законному государю России?

Получив бодрый утвердительный ответ, император вывел караульную роту во двор, и там приказал им зарядить ружья. Он взял с собой один взвод, а другой, поручика П.И. Греча, оставил во дворце, приказав удвоить и наружные посты. Первый взвод занял позицию перед главными дворцовыми воротами. Быть при нем неотлучно поручается столичному коменданту генерал-лейтенанту П.Я. Башуцкому.

Распорядившись таким образом о «защите» Зимнего дворца, император в сопровождении нескольких человек отправился на Дворцовую площадь, с утра заполненную народом разных сословий. Остановившись в гуще толпы, Николай I, одетый в любимый мундир лейб-гвардии Измайловского полка, без шинели, напрягая голос, прочитал манифест о своем воцарении и сказал собравшимся:

– Вы видите теперь, что я не отнимаю престол у брата.

Толпа ответила криками «ура!» и возгласами. В воздух полетели шапки. Такого «объяснения» с верноподданными династия Романовых в своей долгой, более чем 300-летней, истории не знала!

Здесь к Николаю I пробился бывший на коне генерал-майор А.И. Нейдгардт и по-французски доложил, что мятежные московцы вышли на Сенатскую площадь, составив там оборонительное каре. Стало ясно, что площадь перед зданием Сената назначена сбором сил заговорщиков. Император не стал скрывать от окружающих его людей полученное сообщение и кратко пересказал его на русском. Это вызвало ответные крики обеспокоенности за судьбу государя, по-разному описанные в мемуарных источниках. В любом варианте их простой народ, толпившийся на Дворцовой площади, был «за царя».

К тому времени вся царская семья была уже в Зимнем дворце: туда привезли в сопровождении воспитателя К.К. Мердера на обычной извозчичьей карете наследника престола 7-летнего Александра Павловича. Теперь отец мог быть спокоен за его судьбу. Но был ли он спокоен, получив такой доклад?

Какая-то уверенная успокоенность пришла к Николаю I при виде бегущих с ружьями в руках со стороны Миллионной улицы солдат батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Они врассыпную бежали в шинелях, став выстраиваться поротно уже на площади. Когда батальон построился, воцарившийся Романов подошел к строю и поздоровался с преображенцами:

– Здорово, ребята!

Нижние чины ответили ему, как положено по уставу, дружно и громко:

– Рады стараться!

Свидетель этой сцены В.А. Каратыгин так описал состояние самодержца в те минуты: «Он был бледен, но на лице его не было заметно ни малейшей робости; он распоряжался молодцом, и с этой минуты он вселил во мне искреннее к себе уважение».

Сам Николай I напишет: «Минуты единственные в моей жизни! Никакая кисть не изобразит геройскую, почтенную и спокойную наружность сего истинно первого батальона в свете, в столь критическую минуту».

Императору доложили, что Преображенский 1-й батальон готов к действиям. Батальоном командовал полковник Микулин, здесь же находился полковой командир полковник Исленьев. Генерал-лейтенанту Башуцкому приказывается остаться при гауптвахте, то есть стать во главе дворцового караула и не трогаться с места без личного на то приказа государя.

Получив под свое командование батальон гвардейской пехоты, Николай I решил «наступать» на мятежников в лице большей части лейб-гвардии Московского полка, составившего каре на Сенатской площади. Перед этим государь обратился к караулу, выстроившемуся у ворот Зимнего дворца, со словами:

– Вам, ребята, поручаю защиту сына и всего семейства моего, а сам иду против бунтовщиков.

После этого монарх привычно скомандовал батальону:

– К атаке в колонну, первый и осьмой взводы, вполоборота налево и направо!

Преображенцы, не имея еще поддержки других воинских частей, начали движение с Дворцовой площади около 11 часов 30 минут. Император находился во главе лейб-гвардейцев верхом, отдавая лично команды батальону, построив его «к атаке в колонну». По пути, недалеко от Адмиралтейской площади, приказал зарядить ружья.

Были отданы приказания выступить к Сенатской площади лейб-гвардии Конному полку, посланы за саперными батальонами столичного гарнизона – лейб-гвардии и армейским. Николай I особые надежды возлагал на гвардейских саперов, многих из которых знал в лицо и по фамилии. В надежности их он не сомневался. Командиру лейб-гвардии Измайловского полка монарх повелел передать такие слова:

– Если он уверен в своих измайловцах, то пусть спешит сюда, иначе может оставаться дома. Я и без него обойдусь.

Николай I писал: «Народ прибавлялся со всех сторон; я вызвал стрелков на фланги батальона и дошел таким образом до угла Вознесенской. Не видя еще конной гвардии, я остановился и послал за нею… Тогда же услышали мы ясно «Ура, Константин!» на площади против Сената, и видна была стрелковая цепь, которая никого не подпускала».

Движение к Сенатской площади Николай I начал почти в одиночку: при нем находился из числа генералов только один А.Х. Бенкендорф. Вскоре вокруг государя образовалось «командное ядро», генерал-адъютант П.М. Голенищев-Кутузов-Толстой, командир лейб-гвардии Преображенского полка полковник Н.А. Исленьев, генерал-майор лейб-гвардии Измайловского полка С.С. Стрекалов, старый николаевский флигель-адъютант А.А. Кавелин, генерал-адъютант К.Ф. Комаровский…

Среди тех, кто находился рядом с императором Николаем I на Сенатской площади, был герой Бородинского сражения генерал от кавалерии И.В. Васильчиков, начальник всей гвардейской кавалерии. За участие в подавлении мятежа ему был пожалован графский титул, а при коронации 22 августа 1826 года – орден Святого Андрея Первозванного, высшая государственная награда Российской империи. В первый день января 1739 года председатель Кабинета министров Васильчиков удостаивается княжеского титула.

В день 14 декабря в окружении Николая I и при войсках гвардейского корпуса состоял командир лейб-гвардии Гусарского полка генерал-майор В.В. Левашов, герой Бородинского сражения и лейпцигской Битвы народов. Будущий обладатель графского титула Российской империи и эполетов генерала от кавалерии станет членом Следственной комиссии по делу декабристов.

Весь тот памятный день, 14 декабря, при Николае I находился племянник его матери генерал от инфантерии принц Евгений Вюртембергский (Фридрих-Карл-Павел-Людвиг). Он состоял в ближайшем окружении государя, и тот доверил ему в 1826 году составить план войны с Турцией. Когда началась очередная Русско-турецкая война 1828–1829 годов, принц получил в командование армейский корпус. Но из-за частых столкновений с самолюбивым и энергичным начальником Главного штаба И.И. Дибичем (будущим Забалканским) Евгений Вюртембергский оставил русскую службу и уехал в Германию, в город Карлсруэ. Там он нашел себе приятное занятие – написание собственных мемуаров. Всероссийский самодержец на его отъезде не настаивал.

В тот день среди окружения Николая I не оказалось временщика его старшего брата и любимца отца А.А. Аракчеева, сделавшего ставку в дворцовой интриге на цесаревича Константина Павловича. Принц Евгений Вюртембергский в своих воспоминаниях «Моя поездка в Россию в 1825 году и петербургский заговор» свидетельствовал:

«Только при выходе из залы внимание мое слегка остановилось на мрачной и понурой физиономии графа Аракчеева, сердце и совесть которого подвергались одновременной пытке».

Последний канцлер Российской империи светлейший князь А.М. Горчаков в конце жизни вспоминал о том, как он в декабре 1825 года, будучи уже известным в дипломатических кругах человеком, прибыл в Санкт-Петербург из Лондона и, как камер-юнкер императора, направился для принесения присяги в Зимний дворец:

«…В день 14 декабря 1825 года я был в Петербурге и, ничего не ведая и не подозревая, проехал в карете цугом с форейтором в Зимний дворец для принесения присяги новому государю Николаю Павловичу. Я проехал из дома князя Бобринского, где тогда останавливался, по Галерной улице через площадь, не обратив внимания на пестрые и беспорядочные толпы народа и солдат. Я потому не обратил внимания на толпы народа, что привык, в течение нескольких лет, видеть на площадях и улицах Лондона разнообразные и густые толпы народа.
Как теперь помню, приехал я в Зимний дворец в чулках, сильно напудренный, и один из всех собравшихся камер-юнкеров был в очках. Достойно внимания, что при дворе императора Александра Павловича ношение очков считалось таким важным отступлением от формы, что на ношение их понадобилось мне особенное высочайшее повеление, испрошенное гоф-маршалом Александром Львовичем Нарышкиным; при дворе было строго воспрещено ношение очков.
Помню весьма живо, как в то же утро, 14 декабря, во дворце императрица Александра Федоровна прошла мимо меня уторопленными шагами одеваться к церемонии; видел, ее потом трепещущею; видел и то, как она при первом пушечном выстреле нервно затрясла впервые головою. Эти первые припадки сохранились затем у нее на всю жизнь.
Видел я, и вспоминаю вполне ясно, графа Аракчеева. Он сидел в углу залы, с мрачным и злым лицом, не имея на расстегнутом своем мундире ни одного ордена, кроме портрета покойного государя Александра Павловича, и то, сколько я помню, не усыпанного бриллиантами. Выражение лица Аракчеева было в тот день особенно мрачное, злое. Никто к нему не приближался, никто не обращал на него внимания».

Именно 14 декабря подвел черту под блестящей карьерой генерала от артиллерии А.А. Аракчеева, в личной преданности которого династии Романовых сомневаться историкам не приходится. Сделай он ставку на великого князя Николая Павловича, то он, вполне возможно, оставался бы при дворе «на коне». В день военного мятежа на Сенатской площади Аракчеев враз превратился из временщика в рядового вельможу, нежелательного при особе нового самодержца. Думается, что граф, как человек сообразительный, это понял, но пока не осознал, что «фавор» его уже в прошлом.

Исследователям так до конца неизвестно, что делал утром того дня столичный военный губернатор М.А. Милорадович, который колебался в выборе между цесаревичем Константином и великим князем Николаем Павловичем. И ясности и твердости в те дни не проявлял. Спорно место его последней встречи с новоиспеченным монархом в день 14 декабря. Ясно только одно, что генерал от инфантерии не сидел сложа руки: он был в ответе за гвардейский гарнизон Санкт-Петербурга.

Описания их встречи есть, но они противоречивы. Пожалуй, самое любопытное и яркое из них принадлежит перу адъютанта Милорадовича А.П. Башуцкому, писавшего, что встреча произошла на Дворцовой площади:

«Граф М.А. Милорадович прошел через площадь от бульвара, следовательно, он подходил к государю сзади в то время, когда его величество шел вдоль фронта батальона (преображенцев)…
Все в его появлении было необычно…
Мундир его был расстегнут и частью вытащен из-под шарфа, воротник был несколько оторван, лента измята, галстук скомкан…
Но каково же было наше изумление, когда с лихорадочным движением, с волнением до того сильным, что оно нарушало в нем всякое понятие о возможном и приличном, граф, подойдя к государю сзади, резко взял его за локоть и почти обратил его к себе лицом. Взглянув быстро на это непонятное явление, государь с выражением удивления, но спокойно и тихо отступил назад.
В ту же минуту Милорадович горячо и с выражением глубокой грусти произнес (по-французски), указывая на себя: «Государь, если они поставили меня в такое положение, остается только действовать силой!»

Не спрашивая ни о чем, государь на эту выходку ответил сперва строгим замечанием: «Не забудьте, граф, что вы ответствуете за спокойствие столицы» – и тотчас же приказанием:

«Возьмите конную гвардию и с ней ожидайте на Исаакиевской площади около манежа моих повелений, я буду на этой стороне с преображенцами близ угла бульвара».

При первом слове государя Милорадович вдруг, так сказать, очнулся, пришел в себя; взглянув быстро на беспорядок своей одежды, он вытянулся, как солдат, приложил руку к шляпе, потом выслушал повеление, молча повернулся и торопливо пошел назад по той же дороге».

По пути он встретил обер-полицмейстера А.С. Шульгина, ехавшего на санях, ссадил его с саней и вместе с адъютантом поспешил кружным путем в казармы Конной гвардии. Там Милорадович, не ожидая выхода полка, седлавшего коней, взяв лошадь одного из офицеров, и поскакал на Сенатскую площадь.

Полк конногвардейцев прибыл к Сенатской площади уже после того, как генерал от инфантерии граф М.А. Милорадович, военный губернатор Санкт-Петербурга, получил смертельное пулевое ранение. Ему стрелял в спину из пистолета отставной поручик Астраханского кирасирского полка П.Г. Каховский. Роковой выстрел прозвучал «в половине первого или около». Такое сообщение доставил Николаю I его флигель-адъютант полковник князь А.М. Голицын: «на лице государя выразилось глубокое сострадание». Милорадовича он знал хорошо лично.

Сомнений нет – судьба хранила этого человека, героя «грозы 12-го года», блиставшего бесстрашием на поле брани во многих сражениях. Человек, прошедший через несколько войн, избежал в них тяжелых ранений и контузий, относясь к любым смертельным опасностям с полным пренебрежением. Не раз стоял на краю, казалось бы, неминуемой гибели под шквалом вражеского огня. Но его щадили и пули, и ядра, и картечь, и штыки. Смерть же он нашел от пули соотечественника, офицера той армии, в которой прослужил всю жизнь.

Свидетельств о его убийстве, пусть и противоречивых, предостаточно. Все они в чем-то разнятся. 25-летний поручик лейб-гвардии Финляндского полка барон А.Е. Розен, ставший членом Северного общества незадолго до восстания, оставил после себя мемуары под названием «Записки декабриста». Он, находившийся в тот день в рядах мятежников, рассказал и о том, как перед каре лейб-гвардии Московского полка был убит столичный генерал-губернатор:

«…Граф М.А. Милорадович, любимый вождь всех воинов, спокойно въехал в каре и старался уговорить солдат; ручался им честью, что государь простит их ослушание, если они тотчас вернутся в свои казармы.
Все просили графа скорее удалиться; князь Е.П. Оболенский взял под узду его коня, чтобы увести и спасти всадника, который противился; наконец, Оболенский штыком солдатского ружья колол коня его в бок, чтобы вывести героя из каре.
В эту минуту пули Каховского и еще двух солдат смертельно ранили смелого воина, который в бесчисленных сражениях и стычках участвовал со славою и оставался невредим; ему суждено было пасть от русской пули».

Генерал от инфантерии в то утро был одет в полную парадную форму, при всех орденах и голубой Андреевской ленте (ленте ордена Святого Андрея Первозванного). Пуля, посланная отставным поручиком Каховским, прошла через Андреевскую ленту в левый бок и остановилась в правой части груди. То есть Михаилу Андреевичу Милорадовичу стреляли не в лицо и не в грудь.

Обвиняемый в преднамеренном убийстве столичного генерал-губернатора заговорщик Каховский дал, но не сразу, на следствии такие показания:

«Я выстрелил по Милорадовичу… выстрел мой был не первый, по нем выстрелил и весь фас каре, к которому он подъезжал…»

Однако свидетельств о ружейном залпе каре лейб-гвардии Московского полка по Милорадовичу, который подъезжал к московцам в сопровождении своего адъютанта А.П. Башуцкого, сына коменданта Зимнего дворца, история не знает. Каховский же стрелял в генерал-губернатора из пистолета с близкого расстояния.

Башуцкий с помощью четырех человек из толпы обывателей доставил тяжелораненого генерала в соседние с Сенатской площадью казармы Конногвардейского полка, в пустую комнату бывшего в отпуске полкового офицера. Здесь Милорадович в мучениях и скончался в ночь на 15 декабря.

Среди описаний этого эпизода восстания декабристов в российской Северной столице есть мемуары И.Д. Якушкина, мало похожие на ту сцену, что вышла из-под пера барона А.Е. Розена:

«С общего совета, Оболенский со стрелками выступил вперед на небольшое расстояние от колонны Московского полка; в это время он увидел Милорадовича, верхом подъехавшего с другой стороны к колонне. Оболенский тотчас стянул своих стрелков, схватил солдатское ружье и кричал Милорадовичу, умоляя его не подъезжать к солдатам, но Милорадович был в нескольких шагах от них и начал уже приготовленную на случай речь.
Тут Каховский выстрелил в него из пистолета, пуля попала ему в живот. Он схватил рану рукой, причем лошадь его быстро повернулась и бросилась на Оболенского. Оболенский ткнул Милорадовича штыком, лошадь и раненый на ней всадник исчезли в толпе».

Здесь уместно заметить, что мотивация этих воспоминаний Розена и Якушкина вполне понятна: убийство одного из самых прославленных военачальников русской армии, героя Отечественной войны 1812 года декабристам чести не делало.

Милорадович жил недолго после полученной раны: она оказалась при том уровне военной медицины смертельной и надежд на излечение не давала. Император Николай I навестил его перед самой кончиной и, выходя из комнаты, сказал бывшим при нем приближенным короткую фразу:

– Он сам во всем виноват!

Но перед этим монарх, узнав о тяжелом ранении на Сенатской площади столичного генерал-губернатора, написал и послал ему личную записку такого содержания:

«Мой друг, мой любезный Михайло Андреевич, да вознаградит тебя Бог за все, что ты для меня сделал. Уповай на Бога, так как я на Него уповаю. Он не лишит меня друга. Если бы я мог следовать сердцу, я бы при тебе уже был, но долг мой меня здесь удерживает.
Мне тяжел сегодняшний день, но я имел утешение, ни с чем не сравненное, ибо видел в тебе, во всех, во всем народе друзей; да даст Бог всещедрый силы им за то воздать, вся жизнь моя на то посвятится».

В ночь с 14-го на 15-е число император Николай I в письме к Константину Павловичу сделал приписку, в которой сообщал о смерти столичного генерал-губернатора:

«В четыре часа. Бедный Милорадович скончался! Его последними словами были распоряжения об отсылке мне шпаги, которую он получил от вас, и об отпуске на волю его крестьян. Я буду оплакивать его всю жизнь; у меня находится пуля; выстрел был сделан почти в упор, статским, стоявшим сзади».

Милорадовичу была сделана операция по вырезанию пули, которая остановилась около левой лопатки. Операцию в казарме конногвардейцев проводил домашний врач генерала военный медик В.М. Буташевич-Петрашевский. Посмотрев на вырезанную пулю, любимец Суворова воскликнул:

– О, слава Богу! Это пуля не солдатская. Теперь я совершенно счастлив!..

Пуля, выпущенная отставным поручиком Каховским, была пистолетная «злая пуля с хвостиком». На ружейную она совсем не походила. А.М. Милорадович попросил передать пулю, виновницу его скорой смерти, императору Николаю I со словами:

– Доложите его величеству, что я очень рад, принося ему и Отечеству на жертву свою жизнь. Это всегда была участь моя.

Милорадович перед смертью успел получить собственноручное коротенькое письмо государя, подписанное им: «Твой друг искренний». Впоследствии шпага и каска героя «грозы 12-го года» хранилась под стеклянным колпаком в Аничковом дворце, в рабочем кабинете императора.

Пройдет почти столетие, и декабристы, в том числе и отставной офицер Каховский, станут героями борьбы с царским самодержавием. Известный советский историк академик М.В. Нечкина назвала убийство петербургского генерал-губернатора Милорадовича «выдающимся событием дня восстания» декабристов. И таким образом «значительная опасность», грозившая восстанию, была устранена. Нечкина писала:

«Как держало себя революционное каре (лейб-гвардии Московского полка. – А.Ш.) в эти трудные первые часы? Геройски. Нельзя дать иного ответа. Оно не дрогнуло перед генерал-губернаторскими уговорами, оно решительно смело со своего пути Милорадовича…
Декабристы-начальники в этот момент вели себя, несомненно, стойко. Каховский убил Милорадовича…»

В тот день отставной поручик, в свое время разжалованный из юнкеров в солдаты, переведенный из гвардии на Кавказ, стрелял и проливал кровь трижды. Выстрелами из пистолета он смертельно ранил Милорадовича, командира лейб-гвардии Гренадерского полка Стюрлера, убеждавшего подчиненных вернуться в казармы, и нанес удары кинжалом в лицо офицеру императорской свиты.

Очевидцы видели Петра Каховского в тот день как одержимого человека, метавшегося перед солдатским строем в штатском одеянии с двумя заряженными пистолетами и кинжалом, кричавшего то там, то здесь: «Ура! Константин!»

Пушечные выстрелы положили конец «бунту на Сенатской площади». Спасшиеся в тот день руководители Северного общества собрались, как и прежде, на квартире Рылеева. Всех поразил Каховский: он показывал каждому кинжал со следами крови и рассказывал о своих подвигах, совершенные в уходящий день.

Арестованный Каховский сначала упорно отрицал свою вину. Однако показания других заговорщиков-декабристов вынудили его написать признание, которое трудно назвать чистосердечным. В нем есть такие строки:

«…Очные ставки никогда бы не могли заставить меня сознаться; они лишь раздражают самолюбие; раз сделанное показание, конечно, каждый старается удержать и притом показатели, столь низкие душой, будучи сами виноватыми и в намерениях, а некоторые и в действиях, не устыдились оскорбить меня в присутствии (следственного) комитета, называя убийцею… делают от себя столько прибавлений и прибавлений, не согласных с моими правилами, что они меня ожесточили.
Я чувствую сам преступления мои, могу быть в глазах людей посторонних злодеем, но не в глазах заговорщиков, разделявших и действия и намерения. Без оправдания я убил Милорадовича, Стюрлера и ранил свитского офицера…»

Резонно здесь заметить другое. Николай I, только-только ставший обладателем императорского престола, дважды лично допрашивал арестанта Каховского. После второго допроса монарх сделал такую достаточно красноречивую надпись:

«Каховского содержать (в Петропавловской крепости. – А.Ш.) лучше обыкновенного содержания… Адъютанта герцога Александра Бестужева заковать, ибо, по всем вероятиям, он убийца графа Милорадовича…»

Отставной поручик Каховский был казнен через повешение июльской ночью 1826 года на валу Петропавловской крепости вместе с К.Ф. Рылеевым, П.И. Пестелем, С.И. Муравьевым-Апостолом и М.П. Бестужевым-Рюминым. Четверо последних государственных преступников перед казнью попрощались друг с другом рукопожатиями. Каховский стоял одиноко: никто из единомышленников руки ему не подал.

К этому можно добавить, что за все время следствия по делу тайных обществ убийца столичного генерал-губернатора М.А. Милорадовича был единственным из декабристов, кто никому не писал и ни с кем не просил свиданий. И о его судьбе перед монархом и начальствующими лицами никто не хлопотал.

Георгиевский кавалер, генерал от инфантерии Милорадович был похоронен со всеми почестями в Духовной церкви Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге, недалеко от могилы русского военного гения генералиссимуса А.В. Суворова-Рымникского. Это было символично: Михаил Андреевич раскрыл свое дарование военного вождя именно под суворовскими знаменами в Итальянском и Швейцарском походах 1799 года.

Смертельное ранение графа М.А. Милорадовича, человека огромного авторитета в русской армии и гвардии, дало понять, что никакие уговоры на «мятежников» подействовать не могут. Они уже не усиливались численно и активности в действиях не предпринимали: их предводители наивно ожидали подхода новых «константиновских» полков гвардии и прибытия диктатора полковника князя С.П. Трубецкого. Но он, один из основателей Союза спасения, в самый решительный момент проявил малодушие и на Сенатскую площадь не явился, став безучастным зрителем разгрома своих единомышленников. Прибыла на площадь к Сенату только большая часть лейб-гвардии Гренадерского полка.

Император Николай I продолжал пребывать в смертельной для себя опасности, находясь в положении командира единственного пока батальона преображенцев. Полки, принесшие ему присягу, были на подходе, спеша заблокировать восставших на Сенатской площади. Вскоре после первых выстрелов два эскадрона Конной гвардии вынеслись из-за временных заборов строящегося Исаакиевского собора, и полковой командир А.Ф. Орлов доложил императору, что остальные эскадроны прибудут «сейчас».

Шефом этого привилегированного полка лейб-гвардии являлся цесаревич Константин Павлович. Так что прибытие конногвардейцев имело чрезвычайно важное значение в смысле морали и примера исполнения воинского долга. Николай I тотчас подъехал к прибывшим конникам и обратился к ним по-уставному четко:

– Здорово, ребята!

Затем государь напомнил конногвардейцам, что для него было честью быть в детстве их полковым шефом. Самодержец всея России громким голосом задал выстроившимся перед ним эскадронам вопрос:

– Признаете ли вы меня за своего царя?!

Конногвардейцы ответили дружно:

Глава 3. Крушение дворянских устоев империи. Ее новый облик

Дело тайных обществ. Расправа. Российская держава меняет лицо. Священная собственность. Сперанский и Бенкендорф. Крепостное право и бунты

На следующий день после подавления восстания заговорщиков, 15 декабря 1825 года, император Николай I за своей подписью издал приказ по армиям следующего содержания:

«Храброе российское воинство! Верные защитники царя и Отечества!
Кого из вас не поразила страшная весть, погрузившая нас и всю Россию в горесть неописуемую? Вы лишились государя, отца, благодетеля, сотрудника в подвигах бессмертных.
Но да не унывают сердца ваши! Он свыше зрит на вас и благословляет плоды неусыпных трудов его об устройстве вашем. В самые дни горести вы, верные храбрые воины, приобрели новую, незабвенную славу, равную той, которую запечатлели вы своей кровью, поражая врагов царя и Отечества, ибо доказали своим поведением, что вы и твердые защитники престола царского на поле бранном, и кроткие исполнители закона и воли царской во время мира.
В знак нашей к вам любви и в вознаграждение по заслугам вашим вам, полки гвардии Преображенский, Семеновский, Измайловский, Егерский, Финляндский, Литовский, Волынский, Павловский, Кавалергардский, Подольский, Кирасирский, Гусарский, Конноегерский, гвардейская артиллерия и лейб-гвардии польские полки Гренадерский и Конно-егерский, жалую те самые собственные его величества мундиры, которые государь, ваш благодетель, сам носить изволил; храните сей залог, и да хранится он в каждом полку, как святыня, как памятник, и для будущих родов незабвенный.
Сверх сего повелеваю:
1) В ротах, носивших название рот его императорского величества полков Преображенского, Семеновского, польского Гренадерского и в эскадронах его величества польского Конноегерского, носить всем чинам на эполетах и погонах вензелевое изображение имени государя императора Александра I, доколе кто из бывших по спискам 19 декабря 1825 года в сих ротах и эскадронах оставаться будет.
2) То же самое вензелевое изображение сохранить как генералам, при особе его императорского величества состоявшим, так и генерал- и флигель-адъютантам, при его императорском величестве находившимся.
Да хранится всегда между вами, храбрые воины, священная память Александра Первого; да будет она страхом врагов, надеждой Отечества, залогом нашей верности и любви ко мне».

Там, где указывались части гвардии, не было упоминания о мятежных лейб-гвардии полках Московском и Гренадерском, Гвардейском флотском экипаже. Почетного права на вензелевое изображение имени государя Александра I на погонах и парадных эполетах они не получили, что было им укором от имени нового государя России.

Через два дня последовал высочайший секретный указ военному министру генералу от инфантерии А.И. Татищеву 1-му о назначении его председателем Следственного комитета (впоследствии Следственной комиссии) по делу декабристов. Указ гласил:

«Начальник Главного Штаба нашего, барон Дибич, донес нам от 4 декабря сего года о зловредном обществе, возникшем в войске к нарушению благосостояния и спокойствия государства, высочайшим Промыслом попечению нашему вверенного.
Пагубные следствия злоумышления ознаменовались частью в 14-й день сего декабря, но с помощью Всевышнего тогда же уничтожены, и некоторые из сообщников взяты под стражу.
Чтобы искоренить возникшее зло при самом начале, признали мы за благо учредить Комитет под вашим председательством, назначив членами: его императорское высочество генерал-фельдцейхмейстера, действительного тайного советника князя Голицына, генерал-адъютантов: Голенищева-Кутузова, Бенкендорфа и Левашова.
Комитету сему повелеваем:
1) Открыть немедленно заседания и принять деятельнейшие меры к изысканию соучастников сего гибельного общества; внимательно, со всею осторожностью, рассмотреть и определить предмет намерений и действий каждого из них ко вреду государственного благосостояния, ибо, руководствуясь примером августейших предков наших, для сердца нашего приятнее десять виновных освободить, нежели одного невинного подвергнуть наказанию;
2) Производство всего этого дела и с кем нужно будет переписку весть по секрету от вашего имени;
3) По приведении всего в надлежащую ясность, постановить свое заключение и представить нам как о поступлении с виновными, так и о средствах истребить возникшее злоупотребление;
4) Правителем дел сего Комитета повелеваем быть состоящему при вас по особым поручениям военному советнику Боровскому, а помощником флигель-адъютанту полковнику Адлербергу и находящемуся при вас (чиновнику) 9-го класса Карасевскому.
Возлагая на Комитет столь важное поручение, мы ожидаем, что он употребит все усилия точным исполнением воли нашей действовать ко благу и спокойствию государства».

Назначение генерала от инфантерии Александра Ивановича Татищева председателем Следственного комитета случайностью назвать нельзя. Подавляющее большинство арестованных членов тайных обществ являлись офицерами (почти все младшие) или офицерами, по разным причинам вышедших в отставку. Для первых из них военный министр был старшим начальником. Для вторых – таковым значился ранее. К тому же Татищев имел в среде армейцев безупречную репутацию: сын отставного капитана, помещик средней руки. Образование получил домашнее: в послужном списке его говорилось, что он умел лишь читать и писать по-русски. В 11 лет был записан вахмистром в Новотроицкий кирасирский полк. В 13 лет произведен в первый офицерский чин корнета. Боевое крещение получил в 25 лет, в 1788 году, участвуя в осаде и штурме турецкой крепости Очаков. Потом воевал против польских конфедератов.

В 30 лет вступил в должность в Придворной конюшной конторе, став вскоре унтер-шталмейстером, управляющим экипажами великих князей Александра (будущего императора) и Константина Павловичей. В чине действительного тайного советника был уволен Павлом I в отставку. При Александре I возвращен на службу в чине генерал-майора, но прослужил только два года. Выйдя в отставку, поселился в Москве. В 1806 году московское уездное дворянство избрало его начальником (подвижной) милиции, то есть народного ополчения: шла война с наполеоновской Францией. Через два года был назначен генерал-кригскомиссаром, в 1811-м получил производство в генерал-лейтенанты.

В Отечественную войну 1812 года докладывал императору Александру I дела по обмундированию и снаряжению войск. В марте 1823 года назначен управляющим Военным министерством. 12 декабря того же года стал генералом от инфантерии, сенатором, а ровно через год – военным министром. Был отмечен графским титулом. Вскоре после окончания следствия по делу декабристов, в 1827 году, уволен от службы по болезни. Из высших орденов России не имел только ордена Святого Андрея Первозванного. О близости А.И. Татищева к семейству Романовых свидетельствует то, что во время церемонии погребения императора Александра I нес орден Святой Анны.

Еще через два дня, 19 декабря, в России был обнародован манифест за подписью императора Николая I (отредактированный им лично) о событиях в столице на Сенатской площади:

«Печальное происшествие, омрачившее 14-й день сего месяца, день обнародования Манифеста о восшествии нашем на престол, известно уже в подробностях из первого публичного о нем объявления.
Тогда как все государственные сословия, все чины военные и гражданские, народ и войска единодушно приносили нам присягу верности и в храмах Божьих призывали на царствование наше благословение Небесное, горсть непокорных дерзнула противостоять общей присяге, закону, власти, военному порядку и убеждениям. Надлежало употребить силу, чтобы рассеять и образумить сие скопище. В сем кратко и состоит все происшествие, маловажное в самом себе, но весьма важное по его началу и последствиям.
Сколь ни прискорбны сии последствия, но Провидение показало в них новый опыт тех сокровенных путей, коими, карая зло, из самого сего зла оно производит добро.
По первому обозрению обстоятельств следствием уже обнаруженных, два рода людей составляли сие скопище: одни – заблудшие, умыслу непричастные, другие – злоумышленные их руководители.
Чего желали заблудшие? Быть верными данной ими присяге. Всеми средствами обольщения они были уверены, что защищают престол, и в сем уверении не могли они внимать никаким другим убеждениям.
Чего желали злоумышленники? Священные имена преданности, присяги, законности, самое имя цесаревича и великого князя Константина Павловича было токмо предлогом их вероломства; они желали и искали, пользуясь мгновением, исполнить злобные замыслы, давно уже составленные, давно уже обдуманные, давно во мраке тайны между ними тлевшиеся и отчасти токмо известные правительству: ниспровергнуть престол и отечественные законы, превратить порядок государственный, ввести безначалие.
Какие средства? Убийство. Первою жертвою злоумышленников был военный генерал-губернатор граф Милорадович; тот, кого судьба войны на бранном поле в пятидесяти сражениях пощадила, пал от руки гнусного убийцы. Другие жертвы принесены были в то же время: убит командир лейб-гвардии Гренадерского полка Стюрлер; тяжко ранены генерал-майор Шеншин, генерал-майор Фредерикс и другие, кровью своею запечатлевшие честь и верность своему долгу.
Ни делом, ни намерением не участвовали в сих злодеяниях заблудшие роты нижних чинов, невольно в сию пропасть завлеченные.
Удостоверясь в сем самым строгим изысканием, я считаю первым действием правосудия и первым себе утешением объявить их невинными.
Но то же самое правосудие запрещает щадить преступников. Они, быв обличены следствием и судом, воспримут каждый по делам своим заслуженное наказание.
Сей суд и сие наказание, по принятым мерам обнимая зло, давно уже гнездившееся, во всем его пространстве, во всех его видах, истребят, как я уповаю, самый его корень, очистят Русь Святую от сей заразы, извне к нам нанесенной, смоют постыдное и для душ благородных несносное смешение подозрений и истины, проведут навсегда резкую и неизгладимую черту разделения между любовью к Отечеству и страстию, между желаниями лучшего и бешенством превращений; покажут наконец всему свету, что российский народ, всегда верный своему государю и законам, в коренном его составе так же неприступен тайному злу безначалия, что недосягаем усилиям врагов явных; покажут и дадут пример, как истреблять сие зло, и доказательство, что оно не везде неисцельно.
Всех сих благотворных последствий мы имеем право ожидать и надеяться от единодушной приверженности к нам и престолу нашему всех состояний. В сем самом горестном происшествии мы с удовольствием и признательностью зрели от обывателей столицы любовь и усердие, от войск готовность и стремление, по первому знаку государя своего, карать непокорных, от начальников их преданность непоколебимую, на высоком чувстве чести и любви к нам утвержденную.
Посреди их отличился граф Милорадович. Храбрый воин, прозорливый полководец, любимый начальник, страшный в войне, кроткий в мире, градоправитель правдивый, ревностный исполнитель царской воли, верный сын Церкви и Отечества, он пал от руки недостойной не на поле брани, но пал жертвою того же пламенного усердия, коим всегда горел, пал, исполняя свой долг, и память его в летописях Отечества пребудет всегда незабвенна».

Восстание (бунт, возмущение) декабристов на Сенатской площади было подавлено военной силой. Его руководители, вновь собравшиеся на квартире Рылеева, но уже в последний раз, договорились лишь об одном: как держать себя на допросах. На Украину отправили человека, чтобы предупредить Южное общество, что «Трубецкой и Якубович изменили» и выступление в столице потерпело поражение. После совещания заговорщики в большой тревоге разошлись по домам.

Аресты членов тайных обществ в столице начались уже вечером 14 декабря. Пожалуй, первым был арестован штабс-капитан лейб-гвардии Московского полка князь Д.А. Щепин-Ростовский. Офицеры его полка сорвали с него эполеты, и он был доставлен в Зимний дворец со связанными веревкой руками. В день 14 декабря Щепин-Ростовский ранил в казармах генерал-майора Фредерикса, полковника Хвощинского и нескольких нижних чинов. За содеянное был осужден по 1-му разряду к вечной каторге.

Вторым был Бестужев из Московского полка, от которого узнали, «что князь Трубецкой был назначен предводительствовать мятежом». За ним был послан флигель-адъютант князь Голицын: несостоявшийся диктатор жил у отца своей жены, урожденной графини Лаваль. Но там его не оказались, и поиски привели в дом австрийского посла графа Лебцельтерна, женатого на другой сестре Лаваль.

В это время закончился обыск в комнатах, где проживал Трубецкой. Проводивший обыск князь Голицын засвидетельствовал, что бумаги были или скрыты, или уничтожены. Но в одном из ящиков стола нашелся черновик, написанный рукой Трубецкого. Это была «программа на весь ход действий мятежников на 14-е число, с означением лиц участвующих и разделением обязанностей каждому». Документ немедленно доставили монарху.

Посол Вены выдал мятежника после того, как к нему прибыл управляющий Министерством иностранных дел России граф Нессельроде. Трубецкой был доставлен в Зимний дворец, где предстал перед императором. Николай I приветствовал его словами, им же потом записанными:

– Вы должны быть извещены об происходившем вчера. С тех пор многое объяснилось, и, к удивлению и сожалению моему, важные улики на вас существуют, что вы не только участником заговора, но должны были им предводительствовать. Хочу вам дать возможность хоть несколько уменьшить степень вашего преступления добровольным признанием всего вам известного; тем вы дадите мне возможность пощадить вас, сколько возможно будет. Скажите, что вы знаете?

– Я невинен, я ничего не знаю, – отвечал он.

– Князь, опомнитесь и войдите в ваше положение; вы – преступник; я – ваш судья; улики на вас – положительные, ужасные, и у меня в руках. Ваше отрицание не спасет вас; вы себя погубите – отвечайте, что вам известно?

– Повторяю, я не виновен, ничего я не знаю.

Показывая ему конверт, сказал я:

– В последний раз, князь, скажите, что вы знаете, ничего не скрывая, или – вы невозвратно погибли. Отвечайте.

Он еще дерзче мне ответил:

– Я уже сказал, что ничего не знаю.

– Ежели так, – возразил я, показывая ему развернутый его руки лист, – так смотрите же, что это?

Тогда он, как громом пораженный, упал к моим ногам в самом постыдном виде.

– Ступайте вон, с вами кончено, – сказал я…»

Заговорщиков, не оказывавших никакого сопротивления, всю ночь свозили под охраной в Зимний дворец. Многих из доставленных туда император Николай I допрашивал лично, прежде всего тех, кто был ему знаком. Таких, к его величайшему сожалению, набиралось немало. Известно, что в таких допросах монарх провел две ночи и день, позволив себе заснуть под утро 16-го числа.

Порой арестовывались люди случайные, не имевшие никакого отношения к кругу заговорщиков и их замыслам. Среди таких лиц оказался 20-летний юнкер лейб-гвардии Конного полка светлейший князь Суворов-Рымникский, внук великого полководца. Когда его вели по Зимнему дворцу в зал, где заседала Следственная комиссия, по пути встретился сам император. Он знал молодого конногвардейца лично, не раз беседовал с ним.

– Как, и ты здесь? – спросил Николай арестованного.

– Я не виноват, государь! – отвечал спрошенный.

– Даешь слово!

– Даю, ваше величество.

– Ступай домой. Внук великого Суворова не может быть изменником Отечества, – сказал государь, обращаясь и к юнкеру, и к его конвойным.

Действительно, Следственная комиссия в ходе своей работы вполне подтвердила непричастность молодого светлейшего князя Суворова-Рымникского к деятельности тайных обществ, не говоря уже об его участии в заговоре. Потомок Суворова любил рассказывать этот эпизод своей жизни, указывая обязательно на рыцарский характер и великодушие императора Николая I Павловича.

Тот действительно обошелся с мятежниками довольно «мягко», если попытку государственного переворота в России поставить в сравнение с подобными делами в Старом Свете, то есть в Европе, и странах Азиатского континента. Там, как правило, жизнь мятежникам не «даровалась» свыше, даже рядовым, какими были гвардейцы – московцы, гренадеры и нижние чины придворного флотского экипажа. Свою «вину» перед государем они действительно осознали, чего нельзя сказать о многих из тех офицеров-дворян, которые вовлекли подчиненных «в бунт». Солдаты, люди служилые, хотели «получить» в законные государи цесаревича Константина Павловича, но не республиканское, конституционное устройство для матушки-России, которое было им совершенно непонятно. Им этого, за редким случаем, даже не пытались объяснить.

«Воротившиеся сами по себе солдаты в казармы из сей же толпы (бунтовщиков) принялись за обычные свои занятия, искренно жалея, что невольно впали в заблуждение обманом своих офицеров. Но виновность (их) была разная…» Пойманных на улицах были отправлены в Петропавловскую крепость. В Зимний дворец были доставлены знамена лейб-гвардии Московского и Гренадерского полков, гвардейского (флотского) экипажа. Последнему знамя было возвращено по просьбе великого князя Михаила Павловича: «Батальон сей первый пришел в порядок».

В числе «начинающих» свой жизненный путь членов Северного общества оказался подпоручик лейб-гвардии Преображенского полка 20-летний Николай Шереметев, представитель старинной аристократической фамилии. Он был арестован в Санкт-Петербурге в доме своего отца В.С. Шереметева и препровожден в Петропавловскую крепость. После следствия по делу декабристов был «прощен» с переводом из гвардии в 43-й егерский полк, воевавший на Кавказе. Находился под секретным надзором полиции. В 1832 году вышел в отставку и поселился в собственном имении в Нижегородской губернии.

Его родственница В.П. Шереметева (урожденная Алмазова) в декабрьских письмах из столицы рассказала о том, как по приказанию императора Николая I его брат великий князь Михаил Павлович проводил арест подпоручика Николая Шереметева. И описала собственное отношение к заговорщикам, что, собственно говоря, тогда видится мнением многих. Письма вошли в ее опубликованный «Дневник»:

16 декабря, среда.

«Слава Богу, мы все здоровы и сегодня гораздо покойнее. Я даже решилась выйти, и мы обедали у Шереметевых, которые очень встревожены. Да и кто не встревожен теперь…»

17 декабря, четверг.

«…Мне очень жаль князя Одоевского, и я боюсь, что в Москве найдутся наши знакомые, замешанные в это адское дело…»

18 декабря, пятница.

«…Мы теперь спокойны, лишь бы Бог помог доброму государю истребить, так сказать, корень заговорщиков; он везде; да поможет Господь всех их переловить. Что могло случиться, просто страшно; какой адский заговор!.. Для человечества жаль, но когда подумаешь, что они получат то, что готовили другим, теряется жалость, и желание видеть их всех в крепости единственное успокоение. Вот, наконец, нить этих либералов открыта, да поможет Бог всех их собрать…»

19 декабря, суббота.

«Здесь, слава Богу, теперь все спокойно, но, к несчастию, наполняют все крепости; множество заговорщиков. Дай Бог их всех переловить и совершенно уничтожить этот адский заговор, который бы сделал всех несчастными…
Сегодня было немного горестно; говорят, что молодой Шереметев – Николай в этом адском заговоре; я этому не верю; он получил слишком возвышенное воспитание, и у него слишком много чувств, чтобы якшаться с этими мерзавцами, и в особенности много религии, потому что все это общество неверующее, ни во что не верят… Имена меня огорчают. Ужасные дела…»

20 декабря, воскресенье.

«Весь день, милые друзья, оставалась я у Шереметевых. До сих пор не могу без слез вспомнить ту сцену, при которой я присутствовала. Нужно вам сказать, что сегодня утром пришли мне сообщить, что меньшой Шереметев – Николай арестован. Это меня ужасно расстроило; однако же я не хотела тому верить. Когда я туда поехала, тотчас же увидела их, поняла, что это правда. Я нашла всю семью в состоянии, достойном сожаления. Сегодня утром Государь приказал позвать старшего сына (Сергея), чтобы ему сказать, что брат его арестован и чтобы он отправился с осторожностью объявить это родителям. Какая доброта, какой ангел этот государь и все его семейство! Старики беспокоились, так как они не знали, насколько виновен Николай…
Мы обедали, когда прибыл адъютант великого князя Михаила (Павловича) и вызвал старика с сыном; старик вернулся к столу, но выражение на его лице нас испугало. Никто не смел его ни об чем спросить…
Полчаса спустя докладывают – великий князь Михаил! Посудите, какое произвело волнение! Старики побежали навстречу…
Этот ангел великий князь начал так: «Государь посылает меня к вам, чтобы передать вам, насколько он огорчен случившимся с вами несчастьем; но он также вас извещает, что он (Николай Шереметев) не включен в несчастный заговор, он, как ребенок, попался в сети. Он позволил записать свое имя в тайное общество и поступил противозаконно, потому что он присягал не принадлежать ни к какому тайному обществу, ни к ложе».
Старик плачет и говорит ему: «Если мой сын в этом заговоре, я не хочу более его видеть, и даже я первый вас прошу его не щадить. Я бы и сам пошел смотреть, как его будут наказывать. С тех пор, что существую, я был верным подданным моему Государю и всему его семейству; никогда ни в какой истории не участвовал против моего Государя и законов. Этот ребенок меня убивает!»
Бедный старик был в отчаянии. Великий князь говорит ему: «Государь велит вам сказать, что именно потому, что он принадлежит к такому семейству, как вашему, он не может ему простить, потому что, ежели он простит Шереметева, он не будет иметь права наказывать других».
«Но я, – говорит он, – я вас прошу простить Николая, потому что я не меньше прежнего его люблю. Я знаю, что он попал туда, как ребенок; его завербовали в эти литературные вечера и записали имя его в список и то только недавно, следовательно, он не мог узнать их намерений и видеть, что это общество заговорщиков».
Старик все плачет: «Теперь я не смею никуда показываться, он меня поставил в ужасное положение».
Великий князь начал его целовать, прося сыну прощение. «Государь, – сказал великий князь, – разрешил ему с вами проститься, потому что он должен отправиться сегодня же вечером».
Он остался тут более получаса, поражая их своею добротою и говоря: «Видите, как я знаю Николая; ежели он заговорщик, так и я тоже, но он должен быть наказан за то, что пренебрег присягой не принадлежать к тайным обществам»…
Наконец он уехал и взял с собою старшего сына, чтобы ему передать брата, для того, чтобы тот мог проститься с родителями, так как его должны были немедленно отвезти в крепость Кронштадтскую на 4 месяца…»

21 декабря, понедельник.

«Церемония похорон Милорадовича была очень печальна и вместе великолепна… Государь и великий князь присутствовали в церкви; потом началась процессия… Государь и великий князь верхом со всеми генерал-адъютантами и др. Было два полка, конная гвардия и Павловский полк, шефом которого назначен наследник. Эта процессия кончилась только в час…»

Среди декабристов, в своем большинстве младших офицеров и гражданских лиц оказались и высокопоставленные военные. Одним из них являлся генерал-майор М.Ф. Орлов, бывший командир 16-й пехотной дивизии, с 1823 года «состоявший» при армии. Один из создателей вместе с графом М.А. Дмитриевым-Мамоновым тайного общества «Орден русских офицеров» и вскоре член координационного совета Союза благоденствия был арестован 21 декабря в Москве по обвинению в участии в заговоре декабристов. Орлова доставили в столицу и заключили в Петропавловскую крепость.

Можно только гадать, как сложилась бы дальнейшая судьба внебрачного сына графа Ф.Г. Орлова, признанного вместе с двумя братьями в дворянских и фамильных правах (без графского титула) указом императрицы Екатерины II в последний год ее жизни. Начав свой жизненный путь «студентом» Министерства иностранных дел, Михаил Орлов «вышел в генералы», получив за отличие при освобождении города Вереи Военный орден Святого Георгия 4-й степени. Он был освобожден из-под ареста благодаря заступничеству брата А.Ф. Орлова, генерал-адъютанта императора, пользовавшегося у Николая I личным доверием. Не понеся сурового наказания, был сослан на жительство в свою деревню в Калужской губернии под надзор полиции.

Выступление тайных обществ в междуцарствие, когда император Александр I уже ушел из жизни, а его младший брат великий князь Николай Павлович еще не был объявлен государем, в отечественной истории оставило глубокий след. Декабристы пошли на военный мятеж не только в столице России, но и на ее окраинах. Для властей ситуация виделась опасной во 2-й армии, стоявшей на юге, где в ряде украинских гарнизонов позиции тайного Южного общества виделись более чем серьезными. Здесь инициативу пресечения вооруженных выступлений заговорщиков взял на себя один из приближенных Александра I – начальник Главного штаба генерал от инфантерии И.И. Дибич, который вскоре станет доверенным лицом и нового самодержца.

Отставной капитан И.Д. Якушкин, рядовой герой Бородинского сражения, удостоенный за храбрость знака отличия Военного ордена Святого Георгия (солдатского Георгиевского креста) и получивший двадцать лет каторги за участие в восстании, оставил после себя воспоминания «Четырнадцатое декабря». Он так описывает роль начальника Главного штаба Дибича в разгроме тайного Южного общества декабристов:

«В Тульчине начались аресты в тот день, как и в Петербурге. 14 декабря Пестель был уже арестован (ошибка – 13-го числа. – А.Ш.). Через некоторое время после кончины императора Александра Павловича начальник его штаба, генерал Дибич, разбирая бумаги покойного императора, нашел в нем доносы Шервуда и Майбороды; в них были названы: Пестель…»

Англичанин на русской службе, унтер-офицер Иван Шервуд и капитан Аркадий Майборода служили в 3-м пехотном Вятском полку. Им командовал полковник П.И. Пестель, один из пяти казненных руководителей декабристов. Оба доносчика состояли членами тайного Южного общества и знали многих его участников. Испугавшись ответственности за участие в готовившемся военном государственном перевороте, Шервуд и Майборода (независимо друг от друга) отправили покаянные письма лично императору. Их послания дошли до адресата, но Александр I оставил эти «сигналы» без «последствий».

Получив совершенно случайно в руки такие изобличающие заговорщиков документы, начальник Главного штаба действовал без промедлений. Дибич приказал своей властью начать аресты в Тульчине, где квартировал 3-й пехотный Вятский полк и по соседству находились другие воинские части, в которых служили члены Южного общества. Фамилии их были указаны в письмах Шервуда и Майбороды.

Благодаря таким оперативным действиям наделенного большой властью над армией начальника Главного штаба на восстание заговорщиков на Сенатской площади на юге России «откликнулся» только пехотный Черниговский полк. Это выступление, к слову говоря, было подавлено без единого выстрела со стороны пехотинцев-черниговцев. Несколько попыток поднять «возмущение» еще в ряде воинских частей оказалось полностью безуспешными.

Восстание Черниговского полка было осуществлено членами Южного общества подполковником С.И. Муравьевым-Апостолом и подпоручиком М.П. Бестужевым-Рюминым 29 декабря 1825 года в селе Трилесы, где квартировал пехотный полк.

Восставшие заняли город Васильков, но получить обещанную поддержку от других воинских частей не смогли. Командование 2-й армии, стремясь изолировать взбунтовавшийся пехотный Черниговский полк, действовало решительно. Посланный навстречу черниговцам небольшой по численности гусарский отряд с конной артиллерий встретил полковую колонну у переправы через речку картечью. В ответ не полетела ни одна ружейная пуля. Поэтому убитые и ранены были только с одной стороны.

Среди арестованных оказалось 869 нижних чинов-черниговцев и 5 офицеров-заговорщиков. Погибли от картечи 3 офицера, двое застрелилось на месте событий. 3 января 1826 года с восстанием пехотного Черниговского полка было покончено.

Раненного в голову С.И. Муравьева-Апостола задержали и в кандалах отправили в Санкт-Петербург. Выступление Черниговского полка словно повторило бунт на Сенатской площади. В течение недели черниговцы совершали переходы по заснеженным полям около Василькова, надеясь на присоединение к ним других полков 2-й армии, в которых служили члены тайного общества. Однако эта слабая надежда никак не оправдалась.

Еще одна попытка поднять восстание была предпринята 24 декабря 1825 года. Руководители близкого к декабристам «Общества военных друзей» Игельстром и Вигелин спровоцировали отказ от присяги императору Николаю I солдат Литовского батальона в польском городе Белостоке, намереваясь поднять расквартированные в ближайших населенных пунктах другие воинские части.

Командованию, как и в случае с восстанием Черниговского полка, удалось быстро изолировать мятежный батальон, арестовать участников заговора и прекратить начавшиеся было волнения в других частях Белостокского гарнизона. 39 членов «Общества военных друзей» и 144 нижних чина – солдаты и унтер-офицеры – впоследствии предстали перед военным судом.

Южане-декабристы в феврале 1826 года предприняли еще одну попытку поднять восстание – в пехотном Полтавском полку. Однако никто из солдат не откликнулся на призыв прапорщика С. Трусова и подпоручика Е. Троцкого восстать «за вольность и независимость», против «тирана Николая Павловича». Нижние чины и другие офицеры полка остались глухи к призывам заговорщиков.

В итоге всех этих событий тайные Северное и Южное общества декабристского движения были разгромлены и больше не воссоздавались. Важность происшедшего 14 декабря восстания столичной гвардии состояла в том, что оно было внешним выражением скрытого политического движения, которое выразилось и другими подобными же признаками, вроде мятежа в Черниговском полку на юге. Призванные руководители этого движения без особых хлопот были обнаружены и задержаны очень скоро после 14 декабря. Иначе говоря, тайные общества северян и южан были «обезглавлены» в самое короткое время.

Так закончилось на деле выступления декабристов, послужившие прологом к царствованию нового императора из династии Романовых. Военный мятеж стал самой существенной частностью в той обстановке, в какой совершилось воцарение; 14 декабря более всего определило настроение новой власти и направление ее деятельности. Николаевская эпоха наступала не совсем гладко, с пушечной пальбой, под угрозой государственного переворота и «ценой крови своих подданных», как выразился сам император Николай I.

Bepul matn qismi tugad.