Kitobni o'qish: «Шкура дьявола»

Посвящаю моим, уже выросшим детям, которым я так и не стал отцом…

Предисловие автора

Начал 28 февраля 2012 года, на второй день великого поста

«ШКУРА» – с ударением на последний слог. На лагерном сленге (и не только) означает оболочку личины, в которую загоняют человека обстоятельства, как правило, создаваемые другими людьми. Но и сам он обязательно имеет к этому отношение, приготавливая своими принятыми решениями условия для строительства ловушки, в конце концов, предназначенной ему же.

Редко случается, что и сам субъект, ради выгоды или достижения цели, иного пути к которой не видит, примеряет ее на себя, совершенно не понимая, что освободиться от нее не от него уже зависит!

«Шкура» – не естественное состояние нормального человека, ежедневное нахождение в ней мучительно, поскольку в большинстве случаев не совпадает ни с мировоззрением, ни с чертами характера, ни с желанием. Очень мощная, преимущественно насильственная, чужая мотивация не позволяет несчастному освободиться от ее ига.

Нахождение в «шкуре» всегда сопряжено с понятием «безисход», ей могут наказывать и изолировать, её возможностью вынуждают и шантажируют. Все тоже существует и на свободе, с той лишь разницей, что в лагерях этого боятся и избегают, а на воле лишь изредка имеют понятия о существующей опасности…

Этот роман попытка проанализировать принятые решения и действия героев, имеющих прототипами настоящих людей, в разное время встреченных мною. В основном все ситуации началом своим обязаны когда-то случившемуся и попавшему в материалы уголовных дел, к которым Ваш покорный слуга имел прямое отношение. В виде же продолжения – возможные развития событий, не нашедшие в прошлом своего воплощения.

Почти каждое событие, хоть и опирается на действительно пережитое, но развитием своим обязано игре моего воображения. Характеры героев настоящие, мне оставалось лишь описать их, как это виделось когда-то, вставив каждого на соответствующее место в своей гипотетической автобиографии.

Я позволил себе вкрапить в судьбу каждого новые факты, заменив на них настоящие и известные, предположив их возможное поведение, реакцию, поступки в новом редакции. По новому, развивающиеся судьбы, пронизаны тайными отношениями и причинно-следственными связями, о которых не принято говорить открыто, а обсуждать безопасно возможно лишь в желтой прессе или наедине с собой. Внимательный и дотошный читатель пытаясь найти рациональное зерно и истину, проходя по дороге, ведущей к ним, все равно собьется, поскольку всем не владеет никто, а значит, кроме Проведения Господа Бога никто не в состоянии понять его замысла.

На этот труд меня натолкнул, в свое время, вопрос одного журналиста: «Чтобы Вы хотели поменять в своей жизни?», на который я ответил: «Ничего!». Надеюсь прочитав до конца «Шкуру дьявола» ответ будет понятен каждому: можно сожалеть, но нельзя поменять. У каждого, когда живущего, свой крест, на который Господь дарует силы, именно он самый легкий и единственно возможный. Это не физическое и не материальное понятие, но то духовное, пронизанное совестью, помогающее видеть наши вины, понимая и принимая с благодарностью ответственность и наказание за них, то, благодаря чему каждый может разглядеть свое настоящее внутреннее и единственно возможное, в виде пути, грядущее, искупляющее содеянное, где каждый может выступить примером…, примером того, чем его выставит перед другими Провидение.

Каждый из нас в этих примерах, по началу, разглядит только ему близкое и нужное, но лишь появление ощущения тяжести своего креста, проявит прозорливость знаков, расставленных Господом, с одной целью – покаяние… У каждого к нему свое восхождение, у каждого на этом пути своя брань, жестокая и часто неизвестная, поскольку самый опасный и незаметный враг для человека – он сам! Брань с самим собой, где в союзники, причем часто по незнанию и гордыни, мы берем «князя мира сего», думая что он и есть свет, когда он только отсутствие его.

Зла нет – мы сами творим его, часто пологая его справедливым, необходимым или просто принимая за добро, чем и мостим себе дорогу в ад.

Многие герои покажутся Вам знакомыми из «Ликвидаторов», некоторые со своими именами, иные носят придуманные, я не стал менять свое, чтобы проще было сравнивать настоящее произошедшее и возможное воображаемое.

Здесь остаются живыми погибшие, и упокоеваются, избежавшие этого, сбывается когда-то запланированное, но сбывшееся, и избегается произошедшее. Здесь воплотившиеся страхи и опасения, перевесившие в свое время чашу весов в одну из сторон, во время принятия непростых решений, и обманутые надежды, которые и в настоящем постигло похожее, но несколько позднее.

Мысли, принадлежащие героям и описываемые подробно, не всегда вымысел или предположения, но часто раскрытые и дополненные выжимки из частных признаний, сделанные во время множественных бесед, допросов, откровений и личных наблюдений. Читатель поймет это и сможет проверяя, сопоставить с фактами из жизни некоторых фигурантов описываемых событий, достаточно подробно освещенных прессой и телевидением.

Не в виде рекламы, но интереса и полного понимания ради, направлю Вас прежде на прочтение уже изданных «Ликвидаторов», лишь тогда сможет охватить читатель полностью картину переживаемого и прожитого и автором, и теми, с кем пересекается его стезя. Только тогда раскроется написанное между строк в романе и станут понятны многие аналитические выкладки, причины, связи, и та внутренняя борьба, остающаяся часто не понятной и не заметной для самого человека, здесь же происходящая при страшных событиях, находящихся за гранью не только морали, но и понимания, для человека никогда не видевшего пустые глазницы смерти и не чувствующего её сковывающего дыхания.

Страх – то, что нами движет, но для кого-то основой физический, истекающий из разума, а для кого-то Божий, лишь иногда посещающий нас из подсознания. Не важно, верующий читатель или атеист, разницу понимает и ощущает каждый. Сюжет Вас захватит и переполнит адреналином, но главное то, что останется в душе при закрытии задней обложки книги. Запомните эти мысли и эти ощущения, они помогут Вам разглядеть себя и взглянуть на мир совсем другими глазами. Я искренне надеюсь, что труд этот был проделан не зря, как и дарованная мне вторая жизнь.

С уважением А.Шерстобитов

Глава первая
Настоящее

Так и было

«Если свет, который в тебе – тьма, то какова же тьма?»

(Евангелие от Матвея 6.11)

Солнце… В чем то урезанный человек, постепенно начинает замечать многое из того, что ранее было вне его внимания. Особенно это касается желаний, даже если прежде они не имели ничего общего с излишествами. Что уже говорить о тех, жизнь которых проходит в повседневном скольжении по «лезвии ножа», в балансировке меж жизнью и смертью! Именно их и поражает случайно замеченные красота безграничного неба; шелест осенних, уже опавших и соткавших своим разноцветьем ковер, листьев; с умилением подсмотренные отношения между матерью и ребенком; цоканье дождевых капель, а лучше капель таящего льда, умирающего в радужном семицветье; колкость морозябкого зимнего чистого воздуха на вздох и суетливо щебечущих разномастных пернатых.

Я замечал, что все это. Подобное прекрасное начинает открываться твоему взгляду чаще тогда, когда приходит осознание временности твоего существования, и тем более, когда эта временность может оборваться вот – вот… Нет, не напиться перед смертью, не надышаться перед удушьем и не насмотреться на любимого человека, лежащего перед погребением во гробе – последней лодке, переправляющей нас на тот берег либо забвения, либо вечной жизни. Но и это последнее «прости» может быть и не будет даровано пытающемуся пройти по долине смерти, с надеждой преодолеть, достигнуть пределов и остаться невредимым – ибо его «лодка» может оказаться целлофановым пакетом, бочкой с цементом или спортивной сумкой, принявшей его в состоянии «конструктора», то есть расчлененного, обескровленного, захороненного без всяких почестей, тризны, слез родных и близких, в безвестном лесу, озере, а то и во все, помойке…

…Солнце… Оно пекло, по-весеннему проникая насквозь, долгожданно, милостиво наслаждая своим теплом, прогревающим не столько тело, сколько саму душу.

Ленинградская, правда мы, курсантики военного училища, предпочитали говорить – Питерская, морозная зябкость, длящаяся в северной столице непомерно долго, закончилась и сменилась каким-то неописуемым блаженством, которое мы, совсем юные, старались впитать, пользуясь любой минутой. Особое наслаждение вместе с лучами и скользящими теплыми солнечными зайчиками по оголенной, не прикрытой военной формой, коже, доставляла долгожданная папироса, раскуриваемая обычно между нами, двумя друзьями, попеременно. Если же оставляешь, то выкурив свою половину, отрываешь кусочек обслюнявленного бумажного мундштука, причем каждый делал это по своему, и с какой-то присущей, только ему одному, бравадой, протягиваешь товарищу, что для остальных служит явным намеком – курим вдвоем.

Вообще, у всех курильщиков, а у военных в частности, курение целый ритуал, порой запутанный, но всегда кажущийся красивым самому владельцу. Поэтому бросая эту пагубную привычку приходится расставаться и с этим, неотъемлемым и ставшим дорогим, навыком.

Мне, и как я заметил, многим другим, было не безразлично, к примеру, где лежали папиросы и спички, и если была, то зажигалка – предмет особой гордости и редкость в то время. Имело своё значение и то, как ты или тебе дают прикуривать, скажем зажигают спичку сами и прикрывают от ветра или предоставляют это делать тебе, а то и просто протягивают коробок.

Иногда на учениях всплывала старая традиция – прикуривать по очереди не больше двух, и не успевший прикурить третий никогда не обижался. Зажигалась новая спичка, обязательно в другом месте, и все повторялось заново. Правило это, в мирное время, не всеми понималось и не всегда поддерживалось, толи из экономии, толи из-за откладывающейся долгожданной затяжки – этот нюанс был эхом той прошедшей войны, да и идущей ныне тоже, когда снайперы играли свою важную роль, и ночной ориентир, в виде зажженной спички, да еще долго горящей, мог стать смертельным подарком…

…Раскурив «Беломорину» и угостив кого-то, Толик – мой училищный товарищ, протянул папиросу со сложенным по особенному бумажным фильтром, уже коротко откушенным. Ах, обреченная на фильтрованные сигареты современность, знала бы, чем ограничила себя, отказавшись от «Беломорканала», «Казбека» или «Герцеговины Флор».

Сделав первую мощную и самую приятную затяжку, я подставил лицо солнечному диску и зажмурил глаза. Тоненькой струйкой выпускаемый дым, казалось никогда не закончится и я выдул остатки его с силой через нос. Открыв один глаз на клацанье Толика языком о небо, посмотрел в сторону указываемую им кивком головы и увидел, машущего нам рукой от самого подъезда штаба, заместителя командира взвода Дмитриева. Не слышно было что он кричал, а потому подумав: нужно будет пришлет кого-нибудь, продолжил наслаждаться, даже не пошевелившись.

Через минуту-другую прозвучала команда к построению – по учебному плану предполагались строевые занятия. Изначально невзлюбив их, сегодня я изменил к ним отношение – они мне даже нравились своими отточенностью движений, сплоченностью в строю, чувством локтя и какой-то музыкальностью, а точнее мелодичностью. Причем у каждого взвода, да что там, у каждого отделения, прослушивался хоть чуть, но все же отличный от других акцент прусского шага.

Кстати, кажущаяся парадоксальность того, что половину своей истории воюя с Пруссией или позже с Германией, российская армия для сплочения своего строя принимает именно «прусский шаг», причем начиная чуть ли не с первых императоров российских – вовсе не прихоть, а необходимость.

Послышались уже первые чеканные пружинящие удары об асфальт плаца под счет голоса «Баха», не подумайте что Иоганна, но нашего командира отделения, как все резко оборвалось приказанием подходящего «особиста»¹ – их не любили, и даже несколько опасались. Разговоры с ними ничего хорошего не сулили, а вот последствия всегда могли быть кардинальными по своим переменам, причем не в лучшую сторону.

«Бах» выслушав офицера, приложил ладонь к головному убору в воинском приветствии, лихо развернулся, и раскачиваясь в задумчивости всем телом, направился в нашу сторону. Глядя вопросительно на нас с Толяном, он произнес не сразу понятую фразу, из которой явствовало безаппеляционное приказание следовать обоим в особый отдел, и что совсем напрягало, по очереди, с разницей в пятнадцать минут, причем Толик первый.

Мы были друзьями – «не разлей вода» уже почти четыре года, конечно и чудили иногда, и в «самоволки» ходили, и «горькую» попивали и девчонками увлекались, в общем все как у всех, и скорее были закономерностью, чем исключением – Питер все таки! Девушки красивые, от их соблазнительности и привлекательности и город то весной светиться по ночам начинает, а дело молодое. На наш взгляд, мы ничем особенно не отличались от других, может только характерами и некоторыми увлечениями. Но… Но это только, как оказалось, на наш взгляд.

По всей видимости иное представление сложилось у тех, кто искал, находил, а далее «селекционировал», поособому взращивая, лелея и применяя по необходимости человеческий материал…

Договариваться заранее с другом было не о чем, предмет предстоящего разговора был не известен, да и видимых причин к нему не было. Это потом, уже на выпускном вечере Толик вкратце расскажет, что весь разговор состоял из странных вопросов, ничего не значащих, и касающихся больше наших с ним отношений и каких-то моих черт характера или даже скорее моих привычек, предпочтений, в особенности слабостей. Да и интересовала этого майора какая-то ерунда: крепко ли я сплю, обидчив ли, легко ли возбуждаюсь и быстро ли успокаиваюсь, часто ли лгу, могу ли сказать правду в глаза, могу ли вовремя остановиться, на сколько быстро делаю выбор и принимаю серьезные решения, терпелив ли – этот вопрос был задан трижды, как реагирую на оскорбления, что важнее для меня долг или дружба, насколько долго размышляю прежде принятия решения, насколько резка и рациональна или иррациональна интеллектуальная реакция на происходящее, и еще разная белиберда, будто выбирал жениха для своей дочери, кстати, фото якобы ее тоже зачем то показал и поинтересовался – нравится ли?

У меня же эта беседа тоже вызвала много вопросов, оставив ощущения неоконченности и, какой-то недосказанности. Но все же кое что я понял: моя персона его заинтересовала, что зацепило лишь мою гордость, как понравившимся подарком для увеличения моего самомнения, о которой я вскоре забыл ровно до нашего разговора с Толиком, произошедшего при «принятия на грудь» на обмывании первых офицерских званий и начала нашего самостоятельного пути после выпуска из лона высшего военного училища…

… Спросив разрешения войти и доложив о своем прибытии, присел на предложенный стул, на самый краешек, снял головной убор и проводя кистью руки по волосам, приводя их в порядок, попытался хоть как-то присмотреться к офицеру, желая мельком, хотя бы по выражению глаз человека, который мною заинтересовался, понять его настроение, что не осталось незамеченным, мало того пошло в зачет со знаком «плюс».

Далее начался вроде бы ненавязчивый разговор, поражавший неконкретностью вопросов, который и позволил проявить мою индивидуальность и образ мышления:

– Чем заняты, Алексей Львович?… – Секунду поразмыслив, я произнес, на мой взгляд самое подходящее:

– Да вот Федором Михайловичем увлекся… – Федоров Михайловичей на Руси, да еще которыми можно увлечься не так много, и по всей видимости, слегка приподнявшиеся на секунду брови майора, говорили о имевшем место подобном же событии и в его жизни:

– Полезно или поучительно?

– Еще под впечатлением – не разобрался.

– И на каком томе остановились?

– Думаю до конца дочитаю все собрание сочинений. А так – «Неточка Незванова».

– Кажется из неоконченного?

– Так точно, товарищ майор… – На что офицер сделал движение рукой, дававшее понять, что общение без чинов – было б предложено! В виде согласия я положил шапку на стол, правда не теряя осанку человека «проглотившего лом» и находящегося в тонусе, что и было сразу подмечено:

– Это вы так напряжены или привычка?

– Скорее наоборот: пытаюсь избавиться от одной из них – очень сутулюсь.

Холодный взгляд в краешках глаз отметился запятыми и резко поймал мой, стрельнувший исподлобья. Удивительно – я ничего в нем не разглядел, но не эта особенность меня поразила: взгляд майора притягивал своим, как будто бы, отсутствием…, до того отсутствием, что даже не ощущалось соревновательности в наших взглядах. Не было неудобно, хотя в общении со старшими, и не только по званию, но и по возрасту, я себе никогда не позволял смотреть долго в глаза.

Может водянистые глаза?… Да нет, вполне даже нормальные, чуть влажные – я смотрел и не мог понять причины их необычности, по всей видимости не первый попав под это влияние, и сидящий напротив хорошо умел им пользоваться. Он то хорошо что-то видел, и чем дольше наблюдал, тем больше понимал, вычленяя важное для себя и саму суть.

Поймав себя на мысли, что перешагнул границы взаимоуважения перевел взгляд и извинился, продолжая думать над природой непонятности, и когда услышал ответ:

– Не вы первый, я привык… – Понял в чем дело.

Необычность была в том, что моему взгляду не за что было зацепиться на его лице и я смотрел фокусируясь, чуть глубже расстояния до его зрачков. Скорее всего это особенности форм глазниц, надбровных дуг, цветов глаз и ресниц, последние странного окраса, да-да именно окраса: из века они выходили темными, а к самому своему длинному концу, становились почти прозрачными. Наверное имели значения и остальные параметры головы, но это было уже не так интересно, а посему главный фактор – загадочность, перестал действовать и сменился проницательностью, непредсказуемостью и все же необъяснимость этого персонажа, так осторожно вклинивающегося в мою жизнь, о чем я пока не то что не думал, но даже и не догадывался.

Собеседник что-то высматривал в моем поведении и, казалось, пытался просчитывать последующие мои движения и фразы, но как бы ради поддержания разговора продолжал интересоваться:

– А парад на Дворцовой площади вам нравиться?

– Пока сам не попробовал участвовать, муштра быстро надоела. Потом другое дело – нужно осознать результат. Правда, к сожалению весь восторг короток – именно в прохождении мимо трибуны, ощущаешь такое громадное единство чуть ли не со всем миром! Ну знаете, когда вся «коробка»² командует сама себе: «Раз! Два! Три!» – Вот тогда незабываемые чувства…

– Да, да, именно таким подъемом воодушевленные уходили в героическую вечность с парада на Красной площади в 1941… – Почувствовав ловушку, мне показалось верным вставить:

– Ну профессия определяет: либо гибнуть, либо убивать, причем не важно героически или нет… – Майор оживился:

– Что предпочтете при прочих равных?… – Подумалось, что влип! Хотя что я теряю, вспомнилась вчерашняя политинформация в клубе училища с последующим каким-то жутким документальным фильмом, после которого добрая половина нашего человечества нервно курила и единодушно готова была до последнего вздоха бить нелюдей – империалистов, хотя конкретно, кто это на экране, так сказано и не было, а значит автоматически распространялось на всех – кто не с нами в «Варшавском договоре», тот против нас! Что предпочту, что предпочту, что же я предпочту? Ну разумеется:

– Конечно побеждать, а как – время покажет, хотя полководцем, кажется, я вряд ли стану.

– Не скромный вопрос: почему до сих пор не в звании сержанта, у вас во взводе их половина… иии способностей более чем?

– Да другим это больше нужно… А потом я пришел сюда, что бы стать офицером и тем самым продолжить семейную традицию… Отец говорил, что уже четвертая сотня лет ей пошла… А лычки…, к власти я не стремлюсь…, ну а назначат – «Будет день и будет пища…».

– Кажется это из Евангелия?

– Последний культпоход³ был в «Музей религии и атеизма», там дали маленькую брошюрку, по моему именно с таким названием.

– Что-нибудь зацепило?… – Я начал понимать, что беседа не шла еще и пяти минут, а темы уже затрагивались не самые популярные и даже не приветствуемые, тяжело вздохнув признался:

– Не то что бы зацепило, просто чувствую что-то внутри… – Говоря эти слова, ощутил какую-то нотку, исходящую будто от совести, нотку радости сказанной правды, звучание ее было тихим, спокойным, но радостным, и радость эта разлилась по всему телу, достигнув кончиков пальцев, приятно зачесавшихся, от чего я с силой сжал кулаки и немного улыбнулся, что тоже не ускользнуло от внимательного взгляда. Улыбнулся и продолжил:

– …не зря же Иосиф Виссарионович патриархию восстановил.⁴ Знаете ли, давно такой, казалось бы простой, но какой-то сконцентрированной мысли не встречал… – Параллельно промелькнула мысль: «Представляю, что он напишет в рапорте о проведенной беседе».

Майор, чуть подумав, пристально глядя сквозь меня и, наверное, заметив, что глаза его на меня впечатление производить перестали, рубанул так рубанул…, что называется «с плеча»:

– А вы, Алексей Львович, кому служить предпочитаете: государству или Отечеству – Родине, так сказать?… – Хотя подвох я не сразу понял, а разглядев, посчитал не возможным ответить иначе, чем считаю в действительности – в конце-то концов, надо себя за что-то уважать! Встал, тем самым показывая серьёзность происходящего и, как можно спокойнее, произнес:

– Родина у офицера должна быть одна, а вот суть, жизнедеятельность и состояние государства зависит от тех, кто взял в ней бразды правления. Эти люди смертны и, мягко говоря, могут ошибаться. Насколько разны каждый из Рюриковичей, Шуйский, Романовых, Керенский, Троцкий, Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев и сегодняшние наши руководители страны…, а Родина, как была Родиной, так и осталась – Ей и присягу приносил, Ей и служить буду, как бы эта служба кому не виделась и чем бы не мнилась…

Пока я произносил эту тираду офицер микроскопически менял выражения лица, то есть на столько незаметно, что только после, пытаясь вспомнить подробно весь разговор, у меня прорисовалось в памяти ощущение от этих перемен выражающихся одним словом – заинтересованность и заитригованность.

Он дослушал до конца, тоже встал, но почти сразу присел на краешек стола, настолько близко ко мне, что кажется, вот-вот услышит биение, вторящего моему душевному возмущению, сердца. Сейчас он смотрел жестко и внимательно, словно желая снять посмертную маску ожидаемой им реакции. Азарт просвечивался из глубин его желаний, прикрытый умением терпеть и сдерживаться. Он ожидал этого мгновения, будто бы получение именно этого оттиска и есть смысл не только всего нашего разговора, но всего его существования.

Майор готов был отдать за неё все, даже купить, пусть и ценою непомерною, для него это должен был стать момент истины, кажется так же, как и для меня. Я же слышал сумасшедшую канонаду своего пульса, буквально разрывающего перепонки в ушах, осознавая загоревшийся румянец на щеках и еле перебарывая нехватку воздуха. Почти оглохнув и перестав ощущать свое тело, я продолжал контролировать речевой аппарат, мимику, а главное правильно воспринимал себя и этого странного человека в происходящем, что было победой самого себя над самим собой.

Конечно, майор все заметил, но некоторая его возбужденность не скрылась и от меня, что он тоже понял, это, впрочем, совершенно его не смутило, напротив, мне показалось, что он остался доволен.

Нет, он не был покупателем мерцающих эмоций, он претендовал на большее – если не на душу, то на судьбу точно.

В момент, когда мы одновременно, странным образом, были готовы к финалу, «покупатель» четко, ясно и медленно, расставляя акценты на нужных словах, произнес:

– Но родились то вы в конкретном государстве и разве не оно и есть ваша Родина?

Для меня это два разных понятия, русский солдат всегда сражался за Отчизну и погибал за Родину, даже когда происходило это во время сражений за сохранение территорий других государств…, ааа государство не только с маленькой буквы пишется, но и поменяться может, так что же мне присягу заново принимать – Талейрановщина⁵ какая-то!.. – По всей видимости ответ мой оказался неожиданным, но принес удовлетворение, которое дало мне понять, что карьера моя закончилась не успев начаться, и служить мне, если служить, в «Монькиной заднице» или в лучшем случае…, но про это вообще думать не хотелось.

Майор встал, показывая всем видом, что аудиенция окончена, настойчиво попросил ни с кем не делиться не сутью, не пол словом из услышанного или произнесенного, и позволил себе, с наконец-то начинавшим что-то выражать взглядом, предположить вслух об очень даже нашей возможной, когда-нибудь, встрече.

* * *

До сих пор редко я чувствовал себя так неловко, даже скорее неуверенно и прежде всего от непонимания произошедшего. Учеба и все сопутствующее ей, скоро застили память и я перестал вспоминать об этом необычном человеке и странном разговоре, который в свое время все же будет иметь последствия, тоже, кстати, не до конца понятые мной, а в начале своего развития и не полностью осознанные.

Все время отведенное на самоподготовку, а после и на тренировке пытаясь понять логику вопросов майора, и не находя ее, я снова и снова возвращался к истокам произошедшего, и все больше понимал бесполезность предпринимаемого. Возможно на том и оставил бы это занятие, если не обратил бы внимание на упущенные ранее в анализе, произнесенные им фразы:

– У-гу-гу, одиночка… анализирует… И через какое то время:

– Не признание авторитета в человеке… – Что было правдой, так как авторитетность я воспринимал лишь во владении кем-то определенной области деятельности, но не в общем всего человека. Далее:

– Независимость суждений…, нет мелочей…, артиииист… – При этом он ничего не записывал, а произносил скорее для меня, чтобы проверить мою на это реакцию – может какая-то и была, но я не придал этому значение, а весьма возможно и просто пытался меня сбить с мысли…

Причина, по которой фразы выпали первоначально из моей памяти – его акцент именно на вопросы. Еще вероятно это были мысли вслух и больше говорящие не о моих характеристиках, а скорее, о его возможностях быть внимательным ко многому одновременно. Да, интересный тип, но почему-то от этого легче не становилось. Вот если бы он констатировал, что интуиция никогда меня не обманывает – это успокоило бы…

– Шерстобитов, ты чо сегодня такой плюшевый – совсем не реагируешь. Взялся изучать «Систему», изучай! А мест лишних в спарринге нет… Елисеев, не блажи, приведи его в чувство… вот, на пол и скрут… добей! Вооот. Да чо с тобой, Алексей, ефрейтора, что ли присвоили?… – Капитан Сабов вел факультатив по «рукопашке», и не любил, когда из его занятий делали освобождение от распорядка дня, подходил к своим занятиям со всей серьезностью и очень гордился тем, что был учеником самого Кадочникова.

Ребята из под его «руки» выходили если не мастерами, то неплохими умельцами прикладной системы, и именно в боевых условиях, где даже не «полная выкладка»⁶ весила не один десяток кг, что уже говорить про фон усталости и так далее. Да и уметь применять любой предмет в виде оружия тоже не лишнее.

Многое было схоже и с тем, чему в свое время показывал мне отец, а того в свое время его отец и так далее – терские казачки.

А потому и мы, хоть скоро и выпускники, но из-за уважения к Ван-Ван-Чуну, как любя называли своего учителя Ивана Ивановича, подходили к тренировкам серьезно по нескольку раз в неделю, а кто хотел и чаще, и были благодарны, возможности применения в последствии полученных навыков, каждый в свое время и в своей ситуации…

– Ван-Ваныч, да их с Толиком Жуковым сегодня в «особый» тягали, вот и куксятся… – Вступился кто-то вовремя, иначе не миновать спарринга с самим В.В., а он никогда не лупил, только болевыми наказывал.

– «Особый» – не приятно… Чо тогда приперся, квасился бы со взводом в аудитории.

– Чем сложнее – тем лучше, может когда-нибудь научусь собираться в критических ситуациях… – Уходить не хотелось, как в прочем и обузой Виталику быть то же. Ван-Ван-Чун смягчился:

– Ладно, вам двоим по 500 отжиманий, потом «липкие руки», дальше посмотрим… чебураторы особой породы.

Ия

Виталик Елисеев был нашим третьим товарищем, тоже продолжателем семейной традиции, начинавшейся истоками породы, такие же как у меня, – с «русского Терека» и станицы Грозной, хотя и приехал поступать, как и я, из Москвы.

Семьи наши часто проживали там, где проходили службу отцы. Гарнизонные будни не то чтобы походили один на другой, это у взрослых похоже было так, а у нас раздолье: то походы, то стрельбы, то охота с батей, то рыбалка в офицерской компании… И как говаривали подвыпившие служаки: «Это вам не какая-нибудь гражданская попойка, здесь все без бардака и разврату… Это, мил человек, воинское предприятие и самое безобразное из того, что может произойти: либо очередь по воробью из пулемета, либо тонна тротила на ерша, а поражением в этой битве – не своевременное окончание горючего, что гарантирует полный провал в подготовке боеготовности».

После этого обычно следовала команда: «Огонь»… и промахов никогда не было – все же офицеры.

Мне нравились эти компании, в них, даже если кто-то и перебирал, то все равно все заканчивалось дружескими объятиями, и всегда чувствовался дух неповторимого братства и единства, а остальное все как у обычных людей: службе время – потехе час.

Это потом уже, расставшись с армией, я понял их не подготовленность и даже боязнь когда-нибудь да подходившей отставки, пусть и обеспеченной военной пенсией и уважением, и даже устроенностью бытовой и заботой государства. Это образ жизни в законсервированности, отстраненности от гражданского общества с его правилами и не пониманием жизни «по уставу», под тяжестью принятой присяги, долга и понятия чести офицера. Эти люди, кроме выправки, отсутствия гражданских вещей и, возможно, взгляда, почти ничем не отличались от подавляющего большинства обычного населения, но внутренние различия разительны.

Возможно возложенная на них ответственность за несениеслужбы, задругиежизни, данноеобещаниесложить головы в указанных Родиной месте и времени, а главное готовность к этому, конечно, постоянное соприкосновение с оружием и нахождение в напряженном состоянии, воспитывают в человеке, начиная с военного училища, тот сгусток качеств, совместить которые с имеющимися у других людей, вне жизни в армии, крайне тяжело…

…Как то, на очередном политзанятии замполит шутливо объяснил почему нас так боятся на западе:

– Да потому что мы внешне такие же как они, а души у нас другие – понять они нас не могут, товарищи курсанты,… по-ни-ма-шь! А всего непонятного человек опасается. Заметьте все опасаются, кроме нас. Мы – никого, сколько бы нас не было. И потому всегда хотят Русь уничтожить или подчинить… На что нам, конечно, нааас… плевать, по-ни-ма-шь… – мы всегда к этому готовы. Даже такой светоч военного империализма, как Отто фон Бисмарк, который, несмотря на всю к нам нелюбовь, наверняка засматривающийся на наших русских барышень и наши земли, с опаской говаривал… – И вынув из заднего кармана сложенный вчетверо листок, начал читать, с первой буквы резко уменьшая громкость:

– Еще раз придешь в таком состоянии, скотина…!.. – Скотина подняла брови, вытянула мясистые губы в трубочку и приоткрыв рот, цокнула языком. Задумчивость оратора приостановила выступление на секунду, обрабатывая мысль: «От куда бы эта хрень могла взяться,… всего то литр спирта с «замом» на двоих? Сука теща – не вовремя!», – но не растерявшись, он крякнув, голосом диктора Левитана заявил:

– Гм… – это, кстати, тоже одно из средств психотропного современного оружия, разработанного нашими тещами, их… этих нестерпимых, но замечательных женщин можно забрасывать вместе с перспективными женами в тыл врага – летальный исход среди неподготовленных, разнеженных капиталистов 97 %! У нашего же брата, кажется потери понесут только тещи – ей Богу, еле сдерживаюсь, мужики… – И сам поддержал раздавшийся хохот своим раскатистым уханьем. Дождавшись окончания разрядки, продолжил, вытирая носовым платком появившиеся слезы:

– Так вот, вернемся к Отто фону: «Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью», – очевидным кажется наша непредсказуемость – одна из национальных черт, которую даже фон… форон понять не смог, а потому и назвал глупостью, дабы самому таким не выглядеть, пони-ма-шь!

Прокашлявшись и убрав листки вместе с платком в один карман, полковник пристально вглядывался в каждого сидящего попеременно, будто желая понять – а никто ли этого самого Бисмарка не поддерживает, но не найдя таковых, констатировал:

– Разумеется его предшественникам было нелепостью предположить, что Александр Васильевич Суворов – тогда фельдмаршал, и после, величайший генералиссимус всех времен и народов, по-ни-ма-шь…, попрется через Альпы. Между прочем, для представителя глупой нации, как предполагает о нас гениальный Фон Бисмарк, у Суворова в 93 сражениях – 93 победы – кажется неплохо, а точнее, для других недосягаемо!.. Только русский мог пойти на это в полной уверенности, что не только пройдет, но и даст прооооср… по мордасам растерявшимся французам! Ну, конечно не все так просто и не так гладко, но точно гениально, а не глупо. Кстати, как вы помните, никто не мог победить армию в 100000 воинов с 7000, а вот Васильич смог! Ну не считая Александра Великого, конечно. Этот царь македонских пастухов был способен и на большее…, ну тогда время другое было… И еще ни раз «Васильичи» это смогут!

Как вы помните, аналогичная история по талантливости, уже, фельдмаршала Кутузова в компании 1812 года, начиная от отступления нами от границ Российской Империи до Смоленска иииии… далее. Это ж надо было так завлечь голодных двенадцать народов на самую наковальню, чтобы потом кувалдой по самому темечку пони-ма-шь…, от чего Бонапарт очухался полностью лишь на острове Елены…, кажется. А что стоит оставление Москвы, думаю, именно там Наполеон и перестал реально понимать происходящее. Да и вообще русского европейцу не понять, так сказать, умом не охватить претензионности и величия душевного порыва…, красиво сказал…, по-ни-ма-шь…, так же как, впрочем, и необъятную Россию, тем более СССР!!!.. – На том и кончил…

…Так вот, чуть отвлекся, но на этом примере можно попытаться понять разницу мировосприятия военного и гражданского так же, как разницу мировосприятия русского и европейца – причем нас то это не очень волнует, а вот их непонимание нашего духовного просто пугает! Все это к тому, что чтобы разобраться, нужно на себе испытать. Поэтому, человек не служивший, вряд ли, не проходя службу в армии, даже в общих чертах, не сможет представить ни общую, ни частные картины, составляющие жизни, души и самого воина. Причем и срочная служба тоже не поможет – она дает лишь не полное представление о быте и профессиональной подготовленности, а не как о сформировавшемся человеке – узконаправленном специалисте с существованием его в очень ограниченной среде с повышенной ответственностью и неординарными правами в обстановке постоянной готовности к чрезмерным испытаниям и лишениям…

Присутствуя на очередной «паре» по предмету «Военная история», мы с Виталиком разболтались, разгоревшимся спором о, якобы, имевшем место быть параграфе в составленном Петром Первым военном уставе, который гласил примерно следующее: «Офицер – отродье хамское, дело свое знает исправно, а посему в кабаки пущать беспрепятственно, жалование платить сполна». Сам предмет мне нравился, как и преподаватель, но не то и не другое, и даже не сама фраза, вызвало мое беспокойство, а вот производная от слова «хам», явно не нравилось.

Для начала, приблизившийся, преподаватель поинтересовался источником не уважения к его воинскому званию, годам да и вообще…, а разобравшись, в общемто имеющей косвенное отношение причине к истории, с умилительной улыбкой потомственного дворянина, коим и был на самом деле, с легкой картавинкой разъяснил, растягивая каждое слово:

– Тоооваиищи кууусанты, тооовоооожууу то вашео свееения, что «хам» – это, в этом кооонтексте, чеееовек низкого пгоооисхожееения, то есть не твояянин, а из боее низких сословий. Во вгемена Петга, в самое заооождение гузской гегуляяярной ааагмии… нууу словом, помните «из гьязи в князи»…, а твояяне были тоже с чинами, но в основном высшими. Кстааати, хочу напооомнить тееем, кто забыыыл о сосоовном составе совгеменной Советской ааамии – гоогдиться надо не своииим пгоооисхождением, но деееами пъетков… Так вот, пгоодолжим тему танкового саажения пот Пгоохоовкой…

– Утёр, так утёр – ничего не скажешь – голубая кровь!.. – Виталик, хоть и будущий, тоже, потомственный офицер, но не дворянин точно, слегка расстроившись, о чем-то задумался.

Я же подвоха или какого-то неудобства не испытывал, совершенно четко помня из отцовских рассказов, что все мужчины в роду по его линии служили Отечеству. А его отец вспоминал о совсем далеком предке, служившем еще князю Пожарскому, и говаривал, что тот отчаянный был рубака. Хам – не хам, а Отчизну не продам!..

Отчаянно хотелось курить, даже не мог остановить мороз, и необходимость спускаться на улицу с третьего этажа без шинели, в одном полушерстяном обмундировании. Первая затяжка разогнала тепло по венам, прогнав и надвигающийся было сон. Постоянный недосып мучил ежедневно, правда не такой как в первые два года обучения и стоя «на тумбочке» дневальным по роте, я больше не засыпал, причем «стоя» – в прямом смысле. Хотя он и воспринимался как нечто необходимое, но успешная борьба с ним подымала, как и еще ряд лишений и ограничений, свою самооценку и вырабатывала выносливость, что подтверждали и выбирающие нас, по сравнению со студентами, молодые барышни, особенно завидев на левом рукаве более трех «годичек» – желтого цвета полосочек, каждая из которых обозначала один год обучения…

Ублажив никотиновую зависимость, мы побежали с нетерпением добивать «пару» (два академических часа, каждый по 45 минут), что приблизит сегодня к грозившему увольнению. Сие мероприятие целый процесс, длительный, нудный, но несмотря на это не отбивающий желания в нем участвовать.

Четвертый курс – с выходом в город гораздо проще, но все же несвободно. Успев в спортивном зале с «железом» (тяжелоатлетические снаряды: штанги, гантели, утяжелители для них. Гири и груза), и приведя себя в порядок, я накинул идеально, собственными руками, подогнанную «парадку»,⁷ что собственно говоря, умеет делать каждый уважающий себя курсант, а совершенство, как известно, понятие бесконечное, поэтому главное в этом – вовремя остановиться. Весь блестя, от ботинок и ременной бляшки, до искрящих в предчувствии долгожданного, глаз, вскочил в свое место в строю, как раз в тот момент, когда проверяющий подходил своим взглядом к этому ранжиру:

– Шерстобитов, че такой красный? На зимнем солнце перегрелся? Ну ка покажи нитку с иголкой. Угу…, а платок… – да ладно вижу, что готов… – И дальше продолжая в том же духе, раздал увольнительные листы, получив которые, мы разлетелись в мгновение ока, как шрапнель при выстреле…, правда здесь не задевая и не раня никого…

…Закончив только что «Записки из мертвого дома» Достоевского, нашел что некоторые сходства имеются и с нашим заведением, отдаленные, конечно, да и несравнимые по своей сути, но впечатлившись, поделился своими наблюдениями с Толиком и Виталькой. Конечно их мысли были не о том, а о предстоящем дне рождении «зазнобы» первого – очень приятной и обходительной дамы, лет на пять старше него, и как оказалось, имеющей двух сестер, что было очень удачно именно для этой ситуации – все они были от разных отцов, а потому совершенно непохожие, что и было подозрительным.

Мои подозрения оказались небеспочвенными, девушка заинтересовавшая меня, вообще не вписывалась, не то чтобы, в семью, но даже в коллектив «сестер». А ее имя – Ия, и сногсшибательный взгляд с поразительно проницательностью, наталкивали меня на мысль о наличии в ее крови генов дворянских, разумеется подкрепленных профессорским или, как минимум, писательским образом жизни родителей.

Ниже меня всего на десять сантиметров, что почти уравнивали каблучки, очень стройная, со спортивной анатомией и правильной осанкой, фигура. Столько грации, пожалуй, я не встречал еще ни у кого и вряд ли встречу. Взгляд победительницы, но не желающей побеждать и даже сражаться, но отдающей себя на волю того, кого выбрала сама. Я еще не был столь опытен, но ощущал такой жар, исходящий из ее упругого тела, что не хотел отпускать ни после второго, ни после пятого танца. Все же подчиняясь просьбе товарищей и их дам, вынужден был сдаться и нежно поцеловав кончики пальцев ее руки, сопроводил к столу – громко сказано, конечно, но теперь, кроме нее я мало что замечал, и ничем другим не интересовался весь вечер.

Наверное, это врожденное напористое, но в то же время ненавязчивое отношение к ухаживанию за представительницей противоположного пола, во что я вкладывал все, что умел, и чем владел, создавало натиск бешенный и неумолимый, который, правда, я очень старался сделать приятным и угадывающим желания. Сегодня я был весь внимание и пожирал каждую ею клеточку, с азартом молодого охотника расставляя не только силки и ловушки, но и всеми силами показывая безопасность этого предприятия в перспективах нашего общения. На самом деле мне просто было приятно даже находиться рядом с этим человеком, и я был уверен, что это ее притягивающее свойство действует, из нас, троих мужчин, только на меня, и обязательно выльется во что-то более крупное.

За час до времени ухода, это светловолосое, необычное создание, сверкая темно – синими глазами, утянула меня на балкон, где совершенно по детски прижалась и шепотом призналась, что не понимает происходящего с ней и если мне не противно, то не мог ли я поцеловать ее, ну хоть бы в лоб, чтобы хоть немного успокоить.

Я поднял ее за талию, посадил на брошенную мною заранее на подоконник шинель и… слегка растерялся – я хотел ее всю, но так и не смог понять – а имею ли теперь, когда она мне доверилась, право хоть на что-то?! Холода на застекленном балконе не чувствовалось, напротив, я был раскаленный шар, а мои руки осторожно скользящими перьями…, мы дышали друг в друга, остановившись в миллиметре, почти касаясь губами, но поцеловав ее в шею, уже не мог оторваться…

Все прервалось стуком в окно, десять минут пролетели, как вечность, но закончились в один момент! Выходя на балкон, мы были молодыми людьми только сегодня познакомившиеся, а заходили в квартиру самыми близкими, мало того, на ближайшие несколько месяцев, кроме как о друг друге думать больше не могли, ни о ком и ни о чем…

Я был благодарен некоторой своей старомодности и радовался что ее девственность в этот «балконный момент «, как мы его назвали, осталась неприкосновенна, и дело не в том, что до свадьбы нужно дойти… и так далее – это как раз было непринципиально, но хотелось закрепить свои чувства, и уж если делать это, то не просто очень близкими и еле сдерживающимися, но совсем слившимся одним целым, что бы кроме физического кусочка материи более ничего не поменялось.

Так и было, этот день и мне, и ей запомнился, как нечто чистое, возвышенно – приятное долго продолжающееся и после постоянно желаемое…

В институте ее считали букой и занудой, даже несмотря на занятия легкой атлетикой, тягу к которой она сохранила до конца своей непродолжительной, но счастливой жизни. Хорошая успеваемость и действительно приличный объем знаний на фоне высочайшего интеллекта, делали эту девушку, с почти всегда сосредоточенным выражением лица, непреступной и, якобы, незаинтересованной в ухаживаниях, но женщина всегда остается женщиной! После нашего знакомства налет холодности и серьезность разорвались неожиданным шармом и сексуальностью, правда на столько контролируемые и сдержанные, что не оставляли не единого шанса, позарившегося на сладкое.

В промежутках между «увольнительными», в которые не удавалось ходить чаще двух раз в месяц, либо она приходила и мы по два часа сидели в общей комнате посещений, расположенной на КПП училища, порой просто взявшись за руки и о чем-то полушепотом беседуя. Впрочем, тем в памяти было предостаточно, но все они заканчивались, как правило одной – о ждущем нас счастливом совместном будущем. Или я, выбегая на ежедневные тренировки буквально пролетал семь километров до условленного места, где мы шлялись, счастливо прижимаясь к друг другу, сообщая о всем произошедшем за время разлуки, даже если это был всего лишь день.

Все что говорила она о себе казалось мне таким важным и нужным и, конечно, более интересным из того что я узнал, прочитал или увидел за всю свою жизнь. Совсем замечательным событием в этой связи были культпоходы в театры, кино или музеи, которые я никогда не пропускал с первого курса, а имея теперь такую причину и подавно, стал завсегдатаем, набиваясь даже в подобные мероприятия других рот и курсов.

Мы смеялись, ловя себя по выходу после очередного спектакля на том, что почти не помнили о чем он, не выходили на антракты, да и не до жиру было, а более всего из-за нежелания потерять и минуту, пусть не уединения, но хоть какой-то близости.

Особенностью того времени было совершенное отсутствие какой-либо возможности снять или найти квартиру или хотя бы комнату, не говоря уже о гостинице. Работа ее родителей складывалась по временным рамкам таким образом, что кто-то из них после трех часов дня уже был дома. Правда отец, узнав о наших серьезных отношениях побывал у командования училища, после чего частота наших встреч увеличилась вдвое.

Как-то меня вызвал замполит, и поинтересовался, а почему я собственно молчу о своих связях, но особенных не было, о чем я и сказал. Оказалось, что скромность семьи моей любимой сыграла добрую шутку, и как я и предполагал когда-то, Иин отец оказался профессором и, кстати, военных наук – личность в наших круга известная и пользующаяся уважением.

Разумеется после этого я посчитал себя должным засвидетельствовать свое официальное почтение с уверением серьезности намерений в отношении его дочери, да и вообще, чтобы понять – а как сами родители моей возлюбленной к этому относятся…

…Неожиданно больше всего меня потрясла не огромная квартира, правда скромной отделки и не вычурного интерьера, и не заслуги отца перед Родиной, и даже не сногсшибательный вид той, без которой я свою жизнь уже не представлял, а ее матушка. Пятидесятилетняя женщина выглядела не более чем на 30, была в хорошей спортивной форме, сопровождавшейся изящностью, скромностью, иии… изюминкой обаяния необыкновенного, которую переняла и дочь. Все это лишь подчеркивалось не обычной подиумной красотой, а настоящей своеобразно – индивидуальной, причем совсем не увядшей и не выглядевшей законсервированной, с помощью косметологов и хирургов. Взгляд ее сквозил открытостью и любовью, а все движения пластикой и безусталью.

– Так и знала!!! Меня не заметил, а вот маме, как всегда все авансы!.. – Растроганная моим стопорным состоянием, Ия попыталась вернуть меня с небес на землю:

– Ну что ты как истукан, Леличка, это моя мама, это папа, а это, между прочем я!

Глупая ситуация разрядилась смехом, а продолжающееся знакомство развеяло всю напряженность:

– Девочка моя, нууу… вы просто так похожи, и кроме всего… эта кажущаяся мизерной разница в годах, но это же здорово!.. – Я изворачивался как ехидна, хотя, кажется в этом не было необходимости. В любом случае, галантный, а тем более такой закамуфлированный комплемент не будет лишним.

– Чем же, интересно послушать?… – Шутливый тон главы семейства, располагал и успокаивал, но требовал ответа.

– Ну как жеее, отец сразу после окончания мною школы давал краткое напутствие в жизнь, вот… Наверное понимая, что Питер, где я собрался учиться, – это город не только стоящий на Неве, но и блещущий насыщенной историей, о которой, гм, гм… рассказывают непревзойденной красоты девы. В этом, я думаю, он полагаясь на опыт своей молодости, приобретенный будучи тоже курсантом, мог ошибаться о современности… – так ведь приходится теперь верить. Только я «прошел» мимо истфака университета и пропал, попав в сети вашей дочери…, гм… Так вот…, ааа батя предупреждал, что прежде чем жениться надо взглянуть на тещу – такой будет моя избранница, когда… ну сами понимаете… – Будущая теща подкладывала котлеты и картошку, которые я не видел уже месяца три, слюни насыщенно наполняли полость рта, мешая говорить, а отец Ии смеялся, прищуриваясь, было поначалу подумав, будто я положил глаз на его сокровище – супругу, мое же сидело прижавшись плечом и щекой ко мне, обняв за локоть и довольно улыбаясь.

Виктор Ильич, а именно так величали крепкого, если не сказать, даже очень крепкого, красивого и подвижного человека, казавшегося всегда веселым и расслабленным, на деле же, при внимательном наблюдении, контролирующем все и вся:

– А мой вот батя говаривал: «Прежде чем жениться посмотри на суженную с утра, как проснется. Так я, дурила, перепутал – думал он говорит о теще, подкрался, а та, ха-ха-ха… подумала не Бог весть что…, да сложное утро, гм… тогда было… – И уже совсем печально неожиданно добавил:

– Тогда все объяснилось, а через год после свадьбы все их семейство погибло – какая то темная история… и остался я тогда, Алексей Львович, бобылем и полным сиротой в лейтенантских погонах…, пока вот ее не встретил. А как увидееел, ууууф…, то более оторваться ужеее не мог – в миг вылечила! И чего во мне нашла?! Между прочем, всех прихватывает, как тебя, кто ее в первый раз видит… Угу… – И с таким низким в голосе придыханием, почти шепотом добавил:

– Берегись, у Ийки чары посильнее будут. Это она сейчас молодая…, давай, давай, солдат, принимай пищу,… чего застыл, я шучу. Это я к тому говорю, что тяжело мне одному с ними справляться, ведь даже прикрикнуть не могу. Разбавляй коллектив…, ну…, спасай давай…, ааа о будущем твоем подумаем. И не рассказывай мне о своих планах! Ну, княжна, давай коньячок, мужикам договор скрепить надо…, а в вашем винишке правды нет, только ноги слабит, давай, давай… – Мама Ии, Нина Ярославна, осветив улыбкой комнату, с умилением глядя на свою дочь, буквально не отрывавшей от меня своих огромных, наполненных жертвенной нежностью, глаз, исполнила просьбу мужа, словно сама все это устроила.

Наблюдая за ней периферийным зрением, я обнаружил такую же пластику, легкость, и какую-то особенную, будто, незаконченность незаметно переливающихся друг в друга движений, как и у дочери. Это приковывало к себе взгляд и завораживало… Я любил ее дочь и все, что имело к ней отношение – любого родственника я готов был принять в сердце ближе себя самого, но эту пару уже признал вторыми родителями с бесконечной признательностью и благодарностью за появления на свет явления всей моей жизни – Ии…

…Пока Ильич вещал я усиленно наседал на постоянно наполняемую тарелку, но с каждым словом все замедлял и замедлял темп процесса, а на слове «чары» чуть не поперхнулся. Одновременно с этим посмотрев в глаза девушке, увидел в них какую-то обреченность, обращенную толи ко мне, толи к себе, вместе с огромным чувством и желанием никогда не отходить от меня и на шаг.

Как люди понимают это, как читают целые романы за долю секунды, встретившись взглядами, зацепившись душами, как пережив такой всплеск эмоций, потом забывают об испытанном? А если не забывают, что само по себе уже чудо, то уверяю вас, об этом помнит и этому завидует, сидящий в каждом из нас враг рода человеческого. Он сделает все, чтобы привести вас к краю обрушения вашего счастья, опираясь при этом на ваши же страсти и недостатки – достаточно будет одного…

Ей не было еще и восемнадцати, но на меня, казалось, смотрела женщина с огромным опытом и бесконечной жизненной энергией, которые она готова была бросить к моим, не достойным этого, ногам…

На «коньячке», я чуть было не растерялся совсем, но потом посмотрев на часы подумал: грамм сто, принятые под такую закуску, успеют выветриться до конца сегодня заканчивающегося увольнения, но посмотрев на Нину Ярославну, наткнулся на еще один мощный прозорливый взгляд, пронизывающий мурашками до корешков волос, под который и поставил свои, пока еще невинные очи… – ее потеплели, и больше никогда не были такими, как секунду назад:

– Я извиняюсь, Ильич…, нооо… мне сегодня возвращаться в казарму, может как-нибудь… гм… потом.

Подчеркнув уместность моих переживаний, он извинился, и ненадолго отошел, минут пять с кем-то говорил по телефону, а вернувшись, приказным тоном велел супруге налить, а мне выпить, поддерживая его. Когда же я неуверенно тормознул рюмку у самых губ, услышал:

– Не дрейфь, вояка, теперь у тебя суточное увольнение!.. – На что я опрокинул рюмку и хотел было уже закурить, но вспомнил, что папиросы в нагрудном кармане шинели. Неожиданное осознание сказанного заставило застыть на полувзлете со стула – конечно сутки увольнения это здорово, но тетушки, к которой я всегда ездил с ночевкой, если не находилось другого дела в городе, сегодня нет – уехала к своей двоюродной сестре, моей маме в Москву, и что я буду делать этой ночью и где – непонятно.

Быстро придя в себя, я продолжил зависшее движение, пологая, что время все расставит на свои места.

По пути в коридор захватил грязную посуду и задумавшись пошел помогать женщинам. На кухне поинтересовался, где на лестничной клетке у них курят. Вместо ответа получил от перспективного бати в руку следующую рюмку с предложением перекурить на огромном балконе. Выкурили сразу по две, затем кратенько и поговорили о моих родственниках, их роде занятий, о моих жизненных интересах, планах и увлечениях. Ильич, казавшийся мировым мужиком, совсем добил меня, когда поедая торт и запивая его чаем из литровой глиняной пивной кружки, поинтересовался:

– Нинок, а не уступить ли нам свою кровать сегодня будущим молодоженам – вот и посмотрят друг на друга с утра?… – Очередной кусочек сладкого, казалось бы маленький и хорошо сидящий в лоне десертной ложечки, покачнулся, но не надолго удержавшись, все же упал обратно на блюдце, когда прозвучал ответ Нины Ярославны и Ии одновременно:

– Уже застелили!

Тут мне показалось, что они знают то, о чем я даже не подозреваю, или здесь какой-то подвох. Хотя моя мать поступила бы так же.

– Ну и славно, да ты, Леш, это… не задумывайся, мы с матерью так бы не поступили, если бы не знали о тебе все в подробностях, да и дочка без умолку только о тебе и твоем благородстве и воспитанности все уши прожужжала…, тараторка-тараторочка. Ладно оставляем вас одних. Если что, мы у соседей – у Петровича сегодня юбилей, надо зайти, а то обидится. Угу…, так, к утру подползем…

… Мою спину поглаживала мочалкой, сидя со мной в, не по-советски огромной, ванне, не просто самая сексуальная и красивая девушка, но любимая и желаемая. Я был неприлично сыт и слегка под шефе. Из всего этого реально предполагаемым с утра было лишь возможное замечание в отношении «сыт»: «Вот он, вот он – я вкусил рай при жизни!».

Переняв у нее мочалку, сдерживаясь из последних сил и поглаживая ее тело, совершенно точно, идеальных пропорций и форм – никогда я Ию не видел до этого такой, как сегодня, как сейчас: она не стеснялась, и излучая счастье, просто принадлежала мне, наполняя собой все пространство вокруг и внутри меня.

Я отнес ее на руках в спальную комнату, просто обернутую в большое полотенце, положил, не совсем вытертую, на белоснежную простынь и выключив большое освещение, повернувшись, с наслаждением рассматривал ее при слабом розовом свете торшера, не в силах оторваться от впервые нагой, с мокрыми густыми волосами, будто желтым золотом, с капельками платиновых, переливающихся всеми цветами радуги, вкраплениями. Они ниспадали по шее на грудь волнистыми потоками. Кажется, я забыл чего хотел, весь горя изнутри и буквально потеряв голову, боясь спугнуть этот миг, и наверное, перестал дышать, хотя пульс был частоты сумасшедшей. Я хотел совершить ради нее что-то грандиозное, и начал с того, что признал ее всем главным в своей жизни…

…Ночью мы почти не спали, не в силах оторваться друг от друга: то она, только заснув, просыпалась от того, что я глядел на нее, то я по той же причине чуть не вскакивал. Ее тело не переставало быть упругим, а губы зовущими…

…У меня до нее уже были женщины, но все, кроме школьной влюбленности умещались в описание несколькими словами, может потому, что между нами не пробегало никакой искры, может не мне и не им большего было не нужно. А может просто потому, что такой как она в природе более не существует. В очередной раз проснувшись, прильнув к моей груди, одной рукой еле касаясь, проводя по моим губам, а второй тихонько теребя в волосах, девушка тихо спросила:

– А кого я тебе напоминаю?… – Удивительно, ведь только минуту назад мне показалось, что она вобрала в себя описания Олеси и Гианэи⁸ из когда-то двух прочитанных с наслаждением книг, пусть даже второй и фантастической, но мне и казалось, что я в сказке. Услышав эти имена, она грустно сказала:

– Олеся, какая печальная судьба…, вместо возможности быть счастливой – ранняя смерть, и почему этот дворянин ее защитить не смог…, а Гианэя, кажется тоже счастливой не стала… – Тогда я не вспомнил, как окончилась эта книга, по моему любящие друг друга расстались, а засыпая, отметил про себя, что только что проснувшаяся и без косметики, пусть и того минимума, которым она пользуется, Ия прекрасна. И она моя!..

Родственники

Проснувшись с утра от ощущения на себе приятной тяжести – Ия сидела на мне, в накинутой на голые плечи моей рубашке с погонами, не застегнутой ни на одну пуговицу. Ткань спереди, оттопыренная естественными формами, которые и не собирались за ней прятаться, а выглядывали оканчиваясь маленькими розоватыми бугорками, выгодно обрамляла притягивающую взгляд грудь, я почувствовал верх блаженства, бесконечные восторг и благодарность этой лесной фее просто за то, что она есть! В руках она держала маленький, наверное, серебряный подносик, с двумя малюсенькими чашечками кофе и только прикуренной, взятой у папы, сигаретой:

– Ты что куришь, радость моя?! Даже не смей, хочешь я брошу? Наверное не приятно целоваться с курилкой… – Она замотала головой, разметая светлые локоны по груди и рубашке, давая понять что все устраивает и ничего делать не нужно. Продолжая держать поднос и посылая воздушный поцелуй, чуть шевеля губами, тихо проронила:

– Как с тобой хорошоооооо.

Я уже не мог сдерживаться, взял у нее поднос и держа его в одной руке, поднялся чувствуя даже через простынь теплоту ее лона, обнимая свободной рукой за талию, несколько раз поцеловал, и сам для себя неожиданно спросил:

– Будешь мне женой?… – Блеснув глазами со слезинкой и поелозив на мне, освобождаясь от разделявшей нас ткани, Ия скинула рубашку и нагнулась ко мне…, ее грудь коснулась моей и я ощутил долгий, нежный и глубокий поцелуй, заставивший от наслаждения закрыть глаза и совсем откинуться назад. Почти не отнимая своих губ, она прошептала:

– Я всегда хочу быть с тобой, и мы обязательно повенчаемся. Знаешь, в тебе есть что то, что никогда не отпустит – мы всегда будем вместе и всегда будем счастливы…, пока живы. Мама так сказала, а она никогда не ошибается… – Ее поцелуи, соленые от слез, упавших на губы, прожигали не только тело, но и душу насквозь…, и казалось оставляли ощутимые приятные метки в местах прикосновения, но эти слезы были потоком радости.

Хотелось остановить время, застопорив эти мгновения своей жизнью навсегда. Но навсегда они остались только воспоминаниями, впрочем далеко не единичными и часто повторяющимися… поцелуи, возвращающие силы, поглощающие любые невзгоды, отводящие любые мысли, кроме тех, что дарили восторг…

…Вернувшиеся родители, высыпали провожать меня вместе с ней в прихожую. Мама, обнимая на прощание, пыталась вручить несколько рублей на такси, а отец, крепко пожимая руку, протянул блок «Герцеговина Флор» – роскошные папиросы, не понятно от куда у него взявшиеся, при его предпочтении к фильтрованным крепким, не нашего производства, сигаретам. Я выбрал курево, а у будущей тещи с извинением поцеловал руку, но на деньгах она продолжала настаивать:

– Алексей, Алешенька, ты теперь дорогой для нас человек, и мы…, кстати, уже говорили с твоими родителями – удивительная и очень прозорливая у тебя мама. Пойми правильно, я не жизнь тебе облегчаю, а хочу избавить от некоторых… ну, поезжай пожалуйста на такси… – Удивительно, но тут они все вместе насели на меня с этой просьбой. Я пообещал не только выполнить их желание, но и вернуть деньги, конечно цветами, за что получил с двух сторон одновременный поцелуй и маленькую фразу шепотом:

– Я тебя очень люблю!

…Машины не останавливались, ни с шашечками на крыше, ни частников видно не было, до училища пешком минут 30–40, а если поднапрячься, то и того меньше. Рисковать не хотелось, а времени в обрез. Поблагодарив судьбу за то, что отказался от предложения Ильича проводить меня: «В самом деле не ребенок», – посмотрел еще раз на окна, где кажется увидел личико возлюбленной, помахал рукой, сделал жест сожаления плавно переходящий в обещание позвонить и потопал пешечком, прибавляя ходу, направляясь в сторону набережной, ведущей к казармам у Театральной площади.

После бессонной ночи тело приятно поднывало и напоминало о том, чего в моей жизни еще ни разу не случалось. Я был влюблен, это чувство заполоняло все пространство моего мозга вместе с воображением, чему были подчинены и все имеющиеся в моем расположении органы чувств. Даже не удосужившись проанализировать или хотя бы заподозрить в поведении новых ожидаемых родственников очевидное необычное, какового было масса от этой настойчивости с такси, до звонков моим родственникам – я даже не обратил внимание отмеченную Ниной Ярославной прозорливость моей матери.

Все эти мысли нагрянут одновременно через час с небольшим, после событий, о которых я не только, в отличие от тещи, не мог подозревать, но и не думал, что вообще способен на подобное, хотя кто из нас человеков, может быть в чем-то уверен в отношении себя, не сейчас, когда об этом думаешь и готов, а…

…Минутная стрелка часов подгоняла, ускорявшийся и без того шаг, но нервничать причин не было. Великолепное настроение говорило не о закончившихся выходных, а о скоро вновь грядущих, а еще больше о том, сколько их вообще впереди!

Уверенность в необычности и избранности наших чувств, присущее всем влюбленным, делало меня убежденным избранником судьбы и баловало мою гордость. Молодость напевала гимн счастью и безоблачности предстоящей жизни, пока сквозь эти мелодии не начала пробиваться какая-то сторонняя какофония звуков, которая никоим образом не вписывалась в мою симфонию…

Крики молодой женщины заставили обернуться на другую сторону набережной, чуть назад – странно, когда я проходил мимо, то никого не замети. Да, кажется я вообще шел, ничего не замечая. Зачем-то посмотрел растерянно на часы, в голове промелькнуло: Опоздаю…, да что же я…?!!!

До мостов бежать было одинаково в любую сторону и я рванул по набережной вниз – так легче. На бегу снимая ремень и совсем не отдавая себе отчета в том, что различил троих, с уже полураздетой девушкой. Впрыснутый адреналин даже не давал появиться и тени сомнения в правильности совершаемого, сначала думал: «Убью!». Но подбегая, увидел одного мужчину, удаляющегося на большой скорости, и не снижая своей, перепрыгивая подставленную подножку и наотмашь разгоняя, в сторону посмевшего это сделать, свободный конец ремня на конце с бликующей латунной пряжкой, обо что-то мягко ударившей! Послышалось:

– Сумочка!.. – По всей видимости чей-то хват ослабился и дама смогла дать понять, что ее волнует больше всего. Ушитая по всем щегольским правилам шинель неудобно стягивала, мешала и трещала по швам, понимая, что это усложнит единоборство, за пару метров до беглеца я попытался оторвать хлястик, но он оторвется сам с мясом сукна чуть позже. Грохнувшись своими, пока еще восьмьюдесятью килограммами, на подсеченного громилу и удачно захватив одну из рук, как раз сжимавшую сумочку, притянул ее к себе и упершись по жестче для равновесия, не обращая внимания на суету соперника, повернулся всем корпусом в обратную сторону, относительно анатомическому сгибанию локтевого сустава. Понимание природы раздавшегося звука была неприятным – сломанная рука выпустила сумку, а рот покалеченного издал крик, мощнее и продолжительнее, которого мог быть только призыв слонихи ищущей свое чадо.

Подхватив расстегнувшуюся чужую собственность, я уже несся охваченный первой победой к деморализованным оставшимся противникам, один из которых улепетывал, держась за затылок, видимо именно туда попала бляха от ремня – не будет подличать. Третий шел навстречу, кажется что-то держа в руке. Не добегая несколько шагов я швырнул снизу, без замаха, ему в лицо забранную только что сумку, чего он явно не ожидал, но отворачивая голову все же полоснул чем-то по шинели. Что-то посыпалось уже на сбитого с ног, чертыхающегося, тяжело дышащего, здоровяка – падая, как оказалось, он слегка поранил себе кисть и сломал палец, но похоже не успел этого понять, а попытался ударить калеченой рукой и ведь почти попал, слегка зацепив щеку, но ножа уже не было, а потому сразу получил два удара локтем и успокоился.

Внезапно раздавшийся крик девушки заставил испугаться и отпрыгнуть в сторону, и очень кстати – опустившаяся на мною освободившееся место доска, добила еще мычавшего парня, и уже совсем расстроила пытавшегося ударить ей еще раз, молодого человека. Видимо мой распотрошенный вид и «включенная сирена» завывания обессиленной и упавшей на колени дамы, подсказала ему единственное верное направление движения, чем он и не преминул воспользоваться.

Хозяин сломанной руки, по всей видимости улизнул раньше – хорошо, что я забрал сумочку. Уже подходя к всхлипывающему и трясущему созданию, совсем без юбки и в разодранных колготках, заметил, что меня тоже начинает трясти. А всплывающие в памяти моменты: нож, оказывается распоротая им шинель, в глубину до самого нагрудного кармана, да и дубина, так удачно миновавшая мою голову, просто начали подбрасывать. Адреналин иссяк, зато остались бешенный пульс, подбадриваемый зашкаливающим давлением, или наоборот, и наконец начинающаяся ощущаться бешеная усталость.

Что делать дальше в таких случая я понятия не имел, девушка – воробушек с растрепанными длинными, до «того самого»… волосами, и глазами, больше и ярче светящих в удалении уличных фонарей, похоже тоже была без сил. В накинутой моей шинели, прижавшись и кажется уже начиная осваиваться со своим положением, она щебетала что-то о деньгах из кассы взаимопомощи, о своем молодом человеке, предстоящей свадьбе и еще о чем-то…

…Я уже опоздал куда только можно, и понимая что все произошедшее потребует объяснения и не только в училище, где наверняка на мне, как на опоздавшем из увольнения, уже поставили крест, вместе, как минимум с двумя… нет, с пятью нарядами вне очереди, думал что же предпринять.

Ни одной живой души не было видно, и я попросил ее зайти в любой дом и набрать номер скорой помощи, о милиции даже и не подумал. Девушка вспорхнула, но чуть отдалившись вернулась и забрав сумочку, чмокнула в щеку – ну вот, и эта исчезла. Пытаясь понять, что с детиной, лежавшем на асфальте, случайно наткнулся на свои выпавшие документы и рассыпавшиеся папиросы, закурил и вспомнил сначала о подаренных «Герцеговине Флор», а за тем и о настойчивых упрашиваниях ехать на такси и, особенно, о недоконченной фразе Ярославны о том, что эта поездка должна не жизнь упростить, а…, а вот дальше, кажется она не договорила, хотя какая уже сейчас разница?! Да нет – от куда-то ведь она и, как показалось, даже они, что-то предвидели…

Ход мыслей прервали быстрые шаги, и вдалеке ревущий, на низких оборотах двигателем, УАЗик – ну вот и скорая. Отлично! Но повернувшись, увидел замахнувшуюся руку с дубинкой, от которого еле успел уйти двинувшись резко на встречу и перехватив кисть держащую средство атаки. Рванул на себя, продолжая движение руки появившегося противника, прокручиваясь вокруг оси своего тела, слегка приседая и переступая, запустил тело человека дальше его предполагаемой, им самим, траектории. Женский крик:

– Это не он!.. – Пролетающая мимо милицейская фуражка, плотно одетая на голову с озабоченным и удивленным лицом, подсказали, что во-первых это явно не врачи, а во-вторых ситуация хоть как-то разрешается. Высыпающиеся из машины и подбегающие люди в форме, начали кто подымать пострадавшего ретивого служаку, кто мирно «спящего» грабителя, а кто-то с недоверием подходил ко мне, но видя передо мной ощетинившуюся ругательствами барышню – теперь она защищала меня, начинали улыбаться. В конце концов все объяснилось и мы нервно смеялись в ожидании «помдежа»⁹ по училищу со сменной формой и жениха пострадавшей, внешне совсем девочки с так и норовящим постоянно оголиться через прорез в шинели, как не поправляй, животиком.

Я дождался первым, и получив приглашение на свадьбу, на которую, впрочем, не попал – назавтра моя рота убывала в зимние лагеря, и вообще больше никогда не видел «воробушка».

Уже подъезжая к КПП училища, обратил внимание на открывающиеся двери такси, припаркованного рядом и выходящее из них все семейство Ии, во главе с ней. Положительно, удивлению этих выходных не будет конца, хотя все объяснилось просто. Дежурный офицер случайно зная у кого я провел эту ночь и понимая, что есть причина моему опозданию, прежде чем доложить о нем, обратился к знакомому Ильича, а тот далее. Есть правда одна маленькая деталь, осознать которую не просто – Ийка объяснила ее привычными для восприятия в этой семье необычными способностями матери, которая просто сказала своим домочадцам, что если я не поеду на такси, то может произойти непоправимое. Авторитет ее в этом отношении был непререкаем и вся семья, как одно целое решительно выполняло свой долг.

Когда моя девочка услышала от отца о моем затянувшемся опоздании, совместила это с тем, что видела из окна – меня помахавшего рукой и удаляющегося в сторону набережной, решила, что ей необходимо сейчас же во всем разобраться самой, а соответственно и всем присутствующим.

Вся заплаканная и всхлипывающая от моего внешнего вида, а переодеваться я не стал, и как есть стоял в порезанной шинели и с раздувающейся щекой, но вполне счастливый от нежданно появившейся возможности увидеть и обнять ее еще раз. Обхватив меня и сильно прижавшись, она повторяла:

– Негодяй, противный, зачем ты так со мной, я не смогу без тебя… – Оторвавшись, постучала своими кулачками по моей груди, и потребовала обещания, всегда возвращаться на такси. Получив ответ:

– Все что хочешь, ради твоих поцелуев летать научусь…, ну прости меня, малыш, я сам не свой, ну прости! А после сегодняшней ночи вообще чумной… Не передумала за муж выходить?… – Ее глаза обратились ко мне и обожгли лучащейся признательностью и неудержимым чувством. Это были те самые глаза, в которых я всегда находил то, что искал, а находя, утопал даже не сопротивляясь, и с которых сейчас, после поцелуя в носик аккуратно слизнул слезинки, что вызвало улыбку:

– Конечно… – И взяв меня за руку, продолжая тихонько всхлипывать, но уже скорее хлюпая от радости, подвела к родителям и констатировала:

– Вот, Леличка замуж предлагает… – И поцеловала мою руку в ранку на кисти, где запеклась кровь, увидев, которую вновь всхлипнула.

– А ты?… – В унисон, удивительно громко произнесли те, что даже вызвало любопытство к происходящему у дежурного офицера, уже сделавшего свое дело и лениво принимающего рапорт по всей форме от своего подчиненного.

– А я прямо щас хочу!.. – Неожиданно озадачила дочь перенервничавших отца и мать:

– Но сейчас, дочушка…, этооо…, уже почти ночь… – Все явно растерялись, но через секунду уже выбрасывали чрезмерное перенапряжение через гомерический хохот.

Кратенько было решено дожидаться лета, а сейчас организовать встречу родителей и наиболее частые встречи детей. Но первая от сегодняшнего дня состоялась лишь через три недели, по моем приезде из Луги, где ежедневные стрельбы, лыжные кроссы и другие приятности с проживанием в палатках с дровяными печами и земляным полом, продолжали вычеканивать из нас настоящих офицеров.

Продолжение микроподвига на набережной выразилось в короткой заметке в какой-то газете и ценным подарком перед строем в виде электробритвы с дарственной надписью – бесценной вещи того времени, вызвавшей зависть у половины взвода.

Гордости будущей супруги не было предела. Ярославна…, кстати, ей нравилось когда я ее так называл, но все же предпочитала «мама», старалась не хуже настоящей и уже начинала поговаривать о внуках, что было нам только на руку, ибо не нужно было искать или придумывать мотиваций для уединения в специально, только что, обставленной Ией своей спальни, которая, между прочем, последний раз претерпевала изменения в интерьере, когда она, совсем еще девочкой, пошла в первый класс.

«Папа» предсказал нам прекрасное будущее, но посоветовал не обращать на произошедшее внимание, что я и поспешил сделать.

Наш Вань-Вань-Чун, поначалу старался не любопытствовать, но потом его прорвало и он потребовал обрисовать в подробностях каждое движение и каждую мелочь в ощущениях, на что убил две тренировки, заставляя каждого повторить все, что тогда проделал я. Он был по доброму горд, и имел на это полное право, потому как в моих движениях полностью прослеживалась его школа, запомненная мышцами и примененная автоматически, не задумываясь.

При выпуске из училища я подарил ему эту бритву, так ни разу ей и не попользовавшись – отдавая ему дань его заслуг за участие в моем возмужании и становлении. Да и не известно чем бы еще все тогда закончилось не будь у меня привитых им навыков. Одной безбашенности и смелости мало, что бы достигнуть цели, зато часто достаточно, чтобы или глупо выглядеть, или лишиться здоровья, а то и вообще все потерять.

* * *

Перекрытый на выходах курсантами, вагон обычной электрички нес нашу роту в сторону новых испытаний, которые для меня утяжелялись разлукой с человеком, ради которого я с сегодняшнего дня не курил и это самое меньшее, чем я мог доказать свое отношение (хотя разве нуждается подобный обоюдный всплеск в доказательствах), замешанное на чувстве, мощнее которого еще ни к кому не испытывал, а главное взаимном и как оказалось, неизменно сильном до самого конца.

Не доезжая двух остановок «Камень» – старший лейтенант Каменев, командир взвода в составе которого я проходил обучение, скомандовал:

– Третий взвод, «к вагону»… – Предупрежденные за пять минут о надвигающемся марш – броске, причем только для нашего взвода, остальные четыре насмешливо оставались на своих места, а особенно остроумные предлагали курево или свои лыжи – «гробы» с резиновыми креплениями, одевающиеся прямо на сапоги.

Убедив себя, что это к лучшему – как минимум легкие отчистятся, я как мог, добавлял шуму к топоту, выбегающих молодых людей в форме, обвешанных разной всячиной от подсумков под магазины с боеприпасами и противогазов, до самих АКМ и забитых разным всяким вещмешков. Надо было умудриться не застрять в проходах, неся еще торчащие в разные стороны лыжи и палки к ним.

Обещанной лыжни не оказалось, и время в пути растянулось более чем вдвое. Но удрученных и понурых не было, тем более, что не хотелось пасовать и отставать от «старлея», выполнявшего, еще старшиной, свой интернациональный долг и потерявшего на этой стезе не только здоровье, но и часть организма – «отстрелянную» почку.

Предполагалось прибыть к финальной точке к отбою, но навалившаяся беспросветная темнота заставила привал плавно перейти в обустройство лагеря, а заодно научила переносить и холод, и усталость, в пусть и небольшой но мороз: -15 градусов по Цельсию. Нарубив лапника и уложив его на место уже прогоревших, специально разожженных для этого кострищ, успевших не только немного растопить верхний слой земли, но и чуть прогреть и высушить его.

Завалившись на наброшенные поверх веток плащ-палатки, как можно ближе друг к другу, и ими же накрывшись, создавали почти герметический конверт. Оставшиеся три курсанта для несения караула – все таки лес, да и потом служба, набросали сверху достаточный для сохранения тепла слой снега. Через пол часа все согрелись и сбившись гуртом, заснули, кроме нас, кто вызвался сам не спать ночью.

Рассредоточившись по периметру и соорудив небольшие «гнезда» – углубление, все трое на фоне вымотанности, начали почти сразу бороться со сном, неугомонным оказался только «Камень». Через каждые пол часа переходя к следующему, он поддерживая чем мог. К сожалению вестового с сообщением отправить возможности у него не было, рация не предполагалась, а мобильных телефонов не было совсем, поэтому он переживал: как отреагирует без предупреждения на задержку командование. На удивление все кончилось спокойно и без эксцессов, не считая зависти сокурсников.

Когда очередь дошла до меня, и он, откликнувшись на запрос пароля, заскочил в мою ячейку, то первый вопрос, который задал звучал совсем неожиданно:

– Ну что снайпер, как считаешь, удачную позицию выбрал для своей воинской специальности?… – Сон как рукой сняло:

– Никакую, товарищ старший лейтенант.

– Что собираешься делать?

– Менять… – А что еще можно было ответить? К тому же, один урок я уже получил и ночь пройдет не зря, а именно этого и добивался взводный, к тому же не давая нам замерзнуть или заснуть.

– Ну-ну, приступай, пол часа у тебя есть, если буду искать больше пяти минут, дам поспать 30… – И определив границы и ориентиры истоптанным курсантами снегом вокруг лагеря, исчез в почти полной темноте, лишь слегка, на близком расстоянии, размешанной отражающейся от снега луной, спрятавшейся за облаками.

Ради такого дела я постарался и через час уже дрых, так и ненайденный, но проявившийся сам…

В пропавшем сне и смерть резвится…

Возбужденный предвкушением завтрашнего дня организм никак не желал подчиняться режиму, а вот подъем из-за этого переносить никто не станет. Пошел второй час шебуршению в выборе удобной позы на узкой армейской кровати, но все тщетно. Кажется и Виталька тоже не мог уснуть – всему виной суета сегодняшнего дня, прошедшая в переезде из зимнего лагеря Луги в Питерские казармы и все, этому сопутствующее до самого отбоя. В протяжении всего дня суетилась чехарда в составлении списка убывающих завтра в увольнение, который менялся как придется и как получится.

Прибегать к могуществу будущего тестя не хотелось, да и самому было бы неприятным это выделение среди ребят, с которыми прожито уже четверть взрослой жизни и перемолото всякого разного, о чем я и подразумевать, будучи еще школьником, даже не мог. Это были мои соратники, мои братья, единомышленники и уже часть моей жизни, которая казалось, никогда не сможет отделиться или забыться. Души наши так скрепились, а сердца спаялись, что любое, даже небольшое отклонение в настроение любого из нас чувствовалось за версту, а любое желание, бывало, определялось заранее. Были моменты, когда мы молчали целыми днями совершенно не нуждаясь в разговоре, понимая все по взглядам. Правда потом прорывало – мысли все же требовали выплеска и обсуждения, но это особенная необходимость, скорее даже потребность проверить или найти постоянно блуждающую рядом истину.

Вот и сейчас, только почувствовав желание друга, я присел на кровати, ощутив во рту привкус желаемого табака:

– Ннн-да, неплохо бы сейчас парочку затяжек, но

… хочется сделать приятное Ийке, да и бегать тяжелее стал… – Пробурчал я себе под нос, размышляя вслух, и уже обращаясь к ворочающемуся, на стоящей через проход койке, Виталику:

– Ладно Витальсон, давай топай к писарю, пусть раскрывает свой волшебный шкафчик, может чайку сварганит – хоть с «таком» попьем… – Елисеев, уже на ходу, в одних труселях по колейно, обещающе кивал, таща за собой прицепившуюся к тапочку портянку – великое изобретение не известно кого, сохранившее бесчисленное количество здоровых ног от разных болячек и мозолей, правда с одним условием: умением их повязывать. Кусок болтающейся материи зацепился и за вторую ногу, что повлекло сначала грохот падающего тела, а затем гром разразившегося смеха – добрая половина роты словно специально еще бодрствовала, будто выжидая этого момента.

Мой друг был одним из первых по успеваемости, в прекрасной спортивной форме, очень ловким, сноровистым и сообразительным, а если подумать, то и почти без каких либо отрицательных качеств – не то что бы идеал, но все же. Мы не просто были сыновьями офицеров, но военных проходивших вместе службу в одном из отдаленных гарнизонов Союза, а потому знавших об этой службе много такого, что не бывавший в этих военных городках знать, а значит и быть готовым к специфической службе там, не мог. Нас многое связывало еще со школы, мы вместе посещали стрельбище с отцами и без, уничтожая нескончаемые боеприпасы, особенно когда в воинской части перед списанием возникал их переизбыток, вместе ходили в походы, вместе хулиганили, и одинаково за это отвечали.

Внешне, чуть выше среднего роста, с курчавящимися волосами, со всегда вьющейся челкой, тонкими чертами лица, быстро юркающими, очень живыми карими глазами и накрывавшими их густыми, почти сросшимися, бровями. Он не производил своим телосложением впечатления отменного спортсмена, скорее худощавый, с подробно прорисованными необъемными мышцами, натянутыми на тонкую казацкую кость. Сутуловат, походкой подобен обезъяне-переростку, передвигающейся на задних конечностях. С каждым шагом немного пружинисто приседая, не поднимая головы, но уткнувшись взглядом под ноги, он умудрялся замечать больше крутящегося во все стороны.

Добавляли картину кисти рук, больше среднего размера, с увеличенными узелками-суставами и огромными чрезмерно выпуклыми, всегда чистыми, ногтями, и худые, с приемлемой кривизной, покрытые длинными густыми волосами, ноги. При этом почти впалая грудь была совершенно чиста от растительности, начинавшейся только от кадыка к вискам и носу. Эта лицевой волосяной покров имел одну особенность – необходимость бритья дважды в сутки, иначе, все что она очень быстро покрывала, принимало жуткий вид постриженной обувной щетки.

Сегодня Виталик побриться вечером не успел, потому мелькал по коридору казармы именно в таком, только что описанном виде, издали действительно напоминая примата в трусах, майке и тапочках.

Я уже подходил к каптерке, когда ощутил какую-то необычность повисшей тишины. Взглянув в проем двери, увидел застывшие лица и испуганные взгляды, направленные на какого-то не знакомого и со странным, серо-синего цвета, лицом человека, с глазами на выкате. Поначалу казалось, что он опирается о шкаф, но через секунду стало ясно – просто оседает и всем своим видом молит о помощи, но почему-то молча.

Странное дело – никто даже не шелохнулся, застыв, словно окаменевшие статуи, за момент до этого увидевшие голову Медузы Горгоны и воплотившие своим видом оживший ужас, по всей видимости еще не понимая сути надвигающейся беды.

Как странно порой бывает: человек видит и дает себе отчет в происходящем, мало того, четко знает, что нужно делать, умеет это, но… В данной ситуации то, что предпринял я, смог бы сделать почти каждый, но не сделал.

Совершенно очевидным были приметы асфиксии¹⁰ и наверняка из-за попадания инородного тела «не в то горло». В его взгляде еще мерцало сознание, хотя надежда висела всего на одном волоске. Четко выделяя каждое слово и стараясь сконцентрировать силы парня почти криком, акцентировано пробасил:

– На счет «три» сильно выдыхай! Понял!.. – Он понял, хотя уже почти терял сознание, да и выдыхать было почти не чем. Обхватив сзади, уже слабеющий организм в районе диафрагмы, насчет «три» я резко сжал грудную клетку, выбив тем самым часть оставшегося в легких воздуха, который с неожиданным для всех шумом и хрипом вырвался наружу, а затем с тем же звуком с жадностью, перемежающимся с кашлем и рвотой всасывался, изголодавшимся по воздуху, телом. Ощущая даже физически взгляды уважения, признающих мое превосходство и чуть улыбаясь общей, до сих пор, растерянности, поинтересовался:

– А кто это?… – Оказалось каптенармус, которого все называли «Адаптацией» за его способность моментально приспосабливаться и изыскивать в любой ситуации лучший и наивыгоднейший для себя вариант.

За минуту до этого допивая чай с домашними плюшками, смеясь очередной рассказываемой истории, он от неожиданности открывающейся двери, свалился с качающего на двух ножках стула и как следствие, спонтанно сделал вдох, со всеми неприятными последствиями. Теперь проявляющиеся черты были узнаваемы, как в общем-то и повадки этого забавного персонажа. Весь в соплях, красный и икающий, он по прежнему сжимал в руках надкушенную плюшку, даже умирая блюдя свою собственность:

– Леха, ну…, ну теперь…, ну…, ик-ик, короче дверь для тебя всегда открыта…, ик…, ик…, че хочешь: портянки, сапоги… ик…, ты мне теперь брат!.. – Говорить ему было сложно, но нужно, правда, кое о чем произнесенном, он кажется уже начал жалеть, осознавая возможность убытка, а потому я, решив опередить, предложил, для начала напоить хотя бы нас с Виталькой чаем и поболтать, пока не накроет сон.

Его помощники засуетились и через пять минуть развалившись на, свернутых в рулоны и уложенных в стопку, матрасах, мы с дружком наслаждались крепким «байховым», причем не выпрошенным, а честно заработанным, чаем. Лести и заслуженным похвалам не было конца, но скоро разговор плавно перешел к более серьезной теме, «Адаптация», все не унимался и уже завалил нас в виде презентов разным, впрочем явно нужным, хламом:

– Лех, ну теее правда прет в спасении жизней, видать на роду у тебя написано человечество спасать, как ты с такой прухой в армейку подался, здесь же убивать, а не спасать надо… – Все это смачно разбавляя матерцой и бурной ожившей жестикуляцией, Андрей, а именно так звали спасенного, уже по своему обыкновению старался хохмить.

Чуть отхлебнув, Виталька кратенько рассказал о спасенной мной еще в школе утонувшей и бывшей уже, на момент обнаружения, без сознания девочки. И все это несмотря на то, что сам я не умел тогда плавать. Дружный хохот вызвал факт получения двойки по математике на следующий день, причиной чему послужила испорченная водой тетрадка с домашним заданием, на которую случайно положили уже ожившего спасенного ребенка, хотя кажется я сам еще не совсем осознавал тогда своего поступка, но сделал это автоматически, как бы выполняя свой долг.

Одноклассники попытались объяснить и рассказать учительнице о случившемся, но преподаватель был неприступен:

– Ну вот ее спас, а себя не смог… – Хороший и справедливый человек, хотя часто поступала жестко, по всей видимости по-другому с нами было и нельзя. Военный городок, родителям часто не до нас, а у многих вообще одни отцы, а потому мальчишеские коллективы перепробовали многое из запретного, почти все курили, были знакомы с алкоголем, правда границ не переходили, исключение составляли моменты стычек компаний разных классов школы или с местным населением, что давало серьезную школу сплоченности и привычку не бросать в беде, а стоять до конца друг за друга.

Со временем все забылось и уже по окончании школы Валентина Васильевна, а она вела из-за нехватки преподавателей, и физкультуру, и русский язык, и литературу, отозвав меня в сторонку посетовала на невнимательность при письме, и риторически озвучила:

– Алексей, ну что с тобой делать, вроде бы не хулиган, отец – просто пример для подражания,… ну как ты можешь так невнимательно писать, ведь вроде бы и грамматику знаешь – видно, а… в общем содержание сочинения у тебя, как всегда великолепно, быть тебе писателем… Я тебе не как обычно за содержание «пять», а за грамотность «два» поставила, а «пять»/ «четыре» и общую – «пять», все таки выпускные экзамены. Очень прошу, оправдай мои надежды… – Я поблагодарил, удивившись такой милости, и конечно пообещал все на свете, не забыв предположить, что возьму женой отличницу, которая и будет делать ту часть работы, где необходимо применение знание грамматики, орфографии и лексики.

* * *

Вопрос необходимости лишения людей жизни поднялся как нельзя вовремя, и быстро завоевал интерес каждого из присутствующих. Немного подумав я постарался парировать:

– А что, неужели совмещать это невозможно – и спасать, и убивать. Мы массу примеров знаем, где на, войне… да ладно, хорош…, и командиров спасали, и гражданское население, и специальные операции, и вообще! Андрюх, помнишь, что «препод» по тактике сказал: «Зачастую наша жизнь будет зависеть, причем прямо пропорционально, от количества уничтоженных в боевом соприкосновении с противником солдат и офицеров противостоящего врага. И, конечно, от того, как мы это умеем делать экономично и эффективно» – короче…, чем больше ухлопал, тем живее остался!

– Тебе хорошо говорить, ты вон, чуть не с двух рук с Елисеевым палишь и даже попадаешь. Хотя, в наше то время, нам кажется только трупы собирать и уничтожать – кнопочку нажал и миллиард к Богу отправил – как бы только среди них не оказаться.

– Кто знает, может лучше и оказаться… – Виталька все это время молчал, и явно представлял себя то на моем месте, то на месте «Адаптации», и только выпив стакан чаю, отошел от впечатлений:

– Я вот посмотрел, как ты Андрюх, чуть было не «крякну», и признаюсь – ну очень мне не хочется выглядеть, как ты только что… Вообще не вериться, что умру когда-нибудь!

– И мне!

– И мне!

– Ааага, только стоит появиться эпидемии…, как в прошлом году…, этого…, «поносного» гриппа,¹¹ так все училище с горшка не слезало, аж коридоры засрали, не успевая добегать до туалета. Я сам, помнится, 10 кг потерял, чуть не умер… – нееее…, все мы смертны!

А кто не верит, что пуля и его убить сможет, вооощщще дурень, потому что точно когда-нибудь убедиться в этом захочет… – Действительно, даже несмотря на только что произошедшее с Андрюхой, в собственную смерть не верилось, правда, я бы сказал, что скорее не понималось или, еще точнее, не принималось разумом – какая-то не адекватность этого понятия могла быть уместна где угодна, но не в армии, куда попадают через присягу, в которой говориться четко и ясно: «… не щадя самой жизни…», что я и озвучил.

Сказанное произвело впечатление, и народ полез искать текст самой присяги, хотя почти каждый помнил ее наизусть, а заодно и уставы. Азарт перестал быть контролируемым, не спящие или пробуждающиеся подходили, кто-то поняв о чем идет полемика, уходил, считая её, кто не нужной, а кто преждевременной темой, говоря:

– Не для того войну выиграли…, партия не допустит, да и потом, у нас лучшее в мире вооружение, и самая лучшая армия! Да мы кому угодно ж…у не только на Андреевский, но на любой флаг, порвем!

– Ага, а рвать то ты как собираешься – шапками?! Тоже мне вояка – воевать придется по настоящему, а если думаешь отсидеться…, хотяяя…, ты то можешь, со своим батьком в Москве…, топай, топай, дай послушать… – Старались голос не повышать, но вычитанное и вспомненное наизусть, выстраивало странную картину, выглядевшую следующим образом: чего ни коснись, нужно либо погибать, либо «до последней капли крови «. Старшина, и по возрасту старше нас всех, и прошедший Афган, и по большей части всегда молчавший, неожиданно заговорил:

– Когда идешь умирать, совсем не думаешь об этом, даже когда сраться в штаны начинаешь. Только боишься, перебарываешь и увлекаясь опять забываешься. А веру в свою неуязвимость теряешь, когда патроны на исходе, даже разрывы падающих выстрелов от гранатометов бахают сильнее. Одно могу сказать – в смерти красивого ничего нет, и все эти слова и мемориалы…, мать вашу…, просто каждый выбирая свою дорогу и обязан не только знать, но и понимать, чем она может закончится…, хотя о последнем обычно…, пидоры…, предупреждают, но убедить забывают… – Авторитет этого человека был для нас непререкаем, особенно в этой области, многие задумавшись, вскоре разошлись.

Прежние же, кто начинал разговор, постепенно перешептываясь, пытались придти, хоть к чему-то. Я достал книгу Урланиса, недавно взятую в библиотеке «История военных потерь», привел несколько цифр, некоторые из которых поражали, но в основном говорили о том, что чем технологичнее вооружение армии, чем совершеннее техника и ресурсы государства материальные и людские, тем меньше нравственность в уничтожении друг друга и больше наносимый урон врагу…, хотя кто знает враг ли он, который соответственно тоже, дремать не собирается. А если еще представить что грядут военные конфликты, состоящие из точечных ударов и ковровых бомбометаний, где никакой избирательности и милосердия нет, то совсем грустно становится. Хотя наверное главное, чтобы свой народ убивать никто не начал…

– Окружить и уничтожить; расчленить и уничтожить каждую часть разъединенной группировки противника; заманить на минное поле; сконцентрированным огнем уничтожить головную машину, затем замыкающую, и после методично уничтожать живую силу и технику – куда не сунься, везде уничтожать!!!.. – Проснувшийся и припершийся большеголовый «Бах», отпил из предложенной кружки и с полуприщуром не привыкших к свету глаз попытался подытожить:

– А че вас, парни, не устраивает, жалость что ли проявляется к непримиримому врагу…, так пойду завтра к замполиту, он быстро нюни подотрет! А уставы, господа офицеры, кровью пишутся и призваны уменьшить ошибки и потери, приведя нашу доблестную… к победе… – Тут я уже не стерпел:

– Да неужели ты думаешь, что кровью они пишутся только у нас, или кровь наша особенная?!

– Ты че, Шерстобитов, забыл кто ты? Ты же комсомолец, а я коммунист! И мысль твоя совершенно правильная – кровь у нас особенная – русская…

– «Бах», ты часом не в замполиты собрался, или забыл сколько этой «особенной» поля поливали?… Мы вообще сейчас не о том… Ты вот, скажем, прямо сейчас умереть готов?… – Он застыл, как будто перестал слышать, набрал полную грудь воздуха, и выдохнул:

– С одной стороны…, вроде готов, а с другой…, блииин…, че-то пожить хочется, да мне кажется вот так неожиданно никто не готов…, правда коммунист всегда обязан быть готов…, а ты это к чему?

– Да к тому, что все сдохнем, рано или поздно, но в отличии от других, мы, друг мой, должны стать профессионалами умерщвления и умирания, причем и того, и другого в любую минуту и по приказу, а ты говоришь: не готов! Мы кажется все не понимаем, что обязаны уметь, к чему и должны готовиться!.. – Бах чесал отлежанную щеку, совершенно точно понимая о чем речь и именно поэтому ответа не имел, по одной причине: он был не просто не готов расстаться с жизнью, но даже вообще серьезно об этом никогда не задумывался.

Я же пришел, уже засыпая, к неутешительному выводу, что даже мы с Виталькой, знавшие не понаслышке от своих отцов, а они кое-где пороху понюхали и кое-что порассказали, да и жизнь в военных гарнизонах тоже кое-какое понятие дает, подошли к поступлению в военное училище не совсем понимая смысл того, что это с самого первого шага есть САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ, странным образом совмещенное с постепенно прививаемым умением и пониманием необходимости убийства, причем эти грани необходимого, зачастую, определяются не тобой, а командованием, ты же как хочешь жертвуя своими подчиненными, стараясь уменьшать потери, уничтожаешь других, якобы защищая третьих.

Зачастую понятие Родина пытаются сравнять с понятием тиран или небольшое общество, владеющее властью над остальными, а ведь даже церковь, говоря, что власть от Бога, подразумевая именно «власть», а не человека ею пользующегося, допускает борьбу с этим самым тираном и даже с оружием в руках, причем, начиная еще с периода феодальной раздробленности… И так – смерть…

Вопрос этот, а точнее эти вопросы, настолько захватили наше сознание, что почти все занятия следующей недели начинались с озвучивания их преподавателям, чем вводили далеко неглупых и опытных людей в некоторую растерянность. По всей видимости тема была признана важной и через месяц были прочитаны лекции, в том числе и каким-то заезжим московским ученым, вызвавшими, кстати, кроме интереса и бурную подготовку материальной части, как перед любой комиссией.

Так вот, все они говорили о имевшей место, и кое кому нравившейся, версии выживания человечества, по которой полезно иногда оздоравливать прививками войн мир, о перенаселенности, приводили разные цифры, скажем населенности Европы в 12 веке всего тремя миллионами человек и так далее, а сегодня в сотни раз больше, чем нас совсем не удивили, ибо мы тоже подготовились.

Все эти слова имели целью, убедить в редкой возможности огромного количества жертв, но разумеется не за счет населения СССР, и не стараниями его, но империалистических стран, прямо таки нацеленных на уничтожение себе подобных, во что верилось и что давало свои плоды.

Добивали специально привезенные фильмы, оставляющие все что угодно, кроме понимания, как люди такое могут делать?

Постепенно осознание неизбежности смерти приходило, в конце концов нет ни одного писателя, который не упоминал бы о ней, нет ни одного человека, который в свое время с ней бы не сталкивался еще при жизни, я уже молчу о периодической печати с новостями из-за рубежа и некрологами. Добавляли перца всякого рода армейские учения с употреблением как холостых, так и боевых патронов, отмечались в лучшую стороны те лица и подразделения, которые подходили с осознанием и пониманием сохранения своих подчиненных и уничтожения чужих. Многое под час очень походило на настоящее, особенно убеждали взрывная волна и оглушающие ушные перепонки взрывы, мало того, обдающие жаром и грязью. Многое помогали уяснять и хлорпикриновые камеры, где не очень подогнанный противогаз или отсоединенный шланг от его фильтра, напоминали, что человек смертен.

Даже если у тебя самого все было нормально, рядом обязательно находился разгильдяй надышавшийся газом и уже через минуту облевавшись, кашляя, совершенно без сил, со слезящимися глазами и вывороченными от распухания на изнанку веками и губами, лишний раз подтверждающий не защищенность нашего тела от, все более интенсивно придумываемых, средств уничтожения людей, пусть и противников.

Их относили в санчасть, хотя большинство все же не успевали хапнуть серьезной дозы, да и газ то так себе – ни одного смертельного случая.

Одновременно прививались чувства локтя, ответственность за принятие решения, от чего могла зависеть жизни многих, в том числе и твоя, и товарища. Постепенно отодвигалась та грань, которая и отличает человека не задумывающегося о смерти, не важно своей или чужой, понимающего и знающего о ней многое, а прежде всего то, что ты находишься зачастую в ее власти, с одной стороны избегая, а с другой пользуясь ей, как механизмом решения поставленных перед тобой задач, а может и спасения собственной шкуры.

Со временем многое стало привычным, особенно, когда начали превалировать специальные предметы в обучении, накапливающие знания и умения, а часто и представление применения на практике освоенного материала, понимание близости смерти, и не удивительно, ведь второе, а может и первое имя любого оружия – смерть! А человек, который не только им владеет, как частной собственностью, но и свободно, и привычно, как своей рукой – перспективно несет ее: неприглядную, некрасивую и неизбежную.

Красивой, а точнее величественной, может быть только дорога к ней, если это самопожертвование или неравный бой, или поступок, который мы привыкли охарактеризовывать как подвиг. Подробнее и ближе каждый из нас сможет об этом узнать в свое время, тогда она, глядя прямо в глаза бесконечно пустыми глазницами и ответит на любой интересующий его вопрос, конечно, если у него будет время его задать, а у нее желание ответить…

Глава вторая
Новое

«Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом».

(1 Посл. Петра Гл.3. 3–4)

Свадьба, крещение, венчание

Предполагает ли молодой человек или, аналогично, молодая барышня, кардинальные изменения жизни при появившихся отношениях, толкающих их друг другу в объятия? Разумеется, я говорю о серьезных чувствах и о серьезном подходе к жизни, подвигающих к слиянию двух душ и объединению в один, и не важно, оформленный союз или нет. Конечно, «не важно» на тот период времени.

Войдя в новую семью своей любимой, и страстно желая стать главой своей, тем более, не имея к этому препятствий, я начал задумываться о вещах, прежде меня не касающихся и даже не волнующих. Будучи воспитан в определенных традициях понятия чести и собственного достоинства, я всегда ощущал свое предназначение именно как защитника всего справедливого, близкого и родного, считая, что имя Алексей с древне – греческого неспроста переводится как «защитник» (а точнее – защитник страждущих). Сформированные принципы соответствовали этому, но познакомившись с семьей Ии, мне стало казаться, что основа понимания моих прав и обязанностей в образующейся семье, как неотъемлемой части этого мира, не совсем верна – очень удобна, проста, надежна, но не соответствует чему-то высокому, подходя к которому перестаешь понимать или точнее различать, казалось бы, поначалу кажущимися четкими границы нравственности.

Оказалось, что все дело в базисе мировоззрения, так сказать, в отправной его точке. Моя такая же, как и у отца – жесткая и самоубийственная в принесении в жертву, чуть ли не всех ценностей на алтарь долга. И если я принял на себя какие-то обязательства, то разобьюсь в пух и прах, но сделаю что должен, не взирая на препятствия и опасности. Но это все общие слова, пока ты не начинаешь понимать, что отталкиваться в определении ценностей, а соответственно и жертвования ими, можно от двух начал, истинное из которых только одно: материальное или идеалистическое.

Я был далек от церкви и вообще не обладал не только пониманием, но и хоть какими-нибудь основами начатков веры, если честно, то вообще не интересовался этим, считая не только не нужным, но и лишним, а иногда даже смешным. Однако, далеко не все так на самом деле.

Нина Ярославна оказалась верующим человеком, но верующим по-настоящему, то есть не требуя доказательств существования Создателя, и проявлялось это более всего в незаметности и ненавязчивости православия. Ее воцерковленность становилась заметной лишь в вопросах жизненно важных, а такое событие, как соитие двух душ, было более чем принципиальным. Но и здесь она проявляла скорее не настойчивость, и даже не желание убедить нас в необходимости венчания, а просто просила пойти на встречу ее просьбе, с надеждой на будущее прозрение.

Вообще, глядя на нее, я не мог заметить в ее существовании никаких следов человека постоянно посещающего храм, и постоянно находившегося в бдении или молитве. Внешне совершенно светская и мирская, лишь как-то по-особому светящаяся изнутри, и выглядящая гораздо моложе своего возраста.

Несмотря на то, что посещение церкви в этот период истории страны, а тем более для военнослужащих, не приветствовалось, я согласился, к тому же этого очень желала и моя невеста. Мало того, было решено венчаться этим же летом, во время моего отпуска, а женитьбу перенести аж на год, совместив с торжеством выпуска из военного училища. Это удивило. Ведь обычно многим: и родителям, и самим девушкам важен был штемпель в паспорте, но оказалось, что перед Богом это ничто, а вот блудное сожительство без венчания, страшный грех и страдают от него, прежде всего, детки, рождающиеся в нем.

Много удивительного услышал я во время подготовки к этому событию. Как-то Ийка, прижавшись, по обыкновению, к моему плечу сказала:

– Вот повенчаемся и уже никуда от тебя мне не деться!.. – Здесь мне вспомнилась фраза, сказанная сразу после подписания документа о заключении брака моего сослуживца с миловидной особой, сразу почувствовавшей в нем свою частную собственность и не сдерживающей своих эмоции в громогласном:

– Ну все, теперь мой! Мой, мой, мой – никуда не денешься!.. – Мне явно больше понравилось первое, причем каждый день приносил все новые и новые доказательства того, что взамен от меня никаких клятв не требуется, лишь попытка осознать насколько это серьезно для этих двух женщин, и того вполне достаточно…

* * *

Наступило лето, а с ним и обещанный момент, который должен был произойти в Рязани, от куда исходили корни моей возлюбленной по матери. Уже объезжая ее родственников, я нечаянно заметил опечаленные лица «Ярославны» и Ии, причина казалась, по их мнению, непреодолимой и заключалась в том, что я был не крещен, а как комсомолец и будущий офицер, вряд ли на это соглашусь.

Мужская половина нашего коллектива, на этом застолье, была представлена в том числе, и будущим тестем, и моим отцом, между прочем, махровыми коммунистами, причем в уже приличном подпитии. Ощущали мы себя непобедимой троицей, и все, что могло встать у нас на пути, даже не имело право называть «препятствием».

К этому времени было выяснено много подробностей, соединяющих нашу крепкую дружину, от заочно знакомых друг с другом папашек через многих сослуживцев, командиров и так далее – все же род войск ВДВ не настолько огромен, а места службы не столь многочисленны, до многих предпочтений, в которых нашлось достаточно общего. С третьего раза поняв суть и причину женской печали, было назначено:

– Еще по пееейййсят!.. – Что разумеется одобрено единогласно, принято на грудь стоя, после чего каждый из троих, в порядке старшинства произнес имя остальных двоих, дабы показать свою готовность к продолжению беседы, следующим образом:

– Леха!.. – Буквально одновременно я был удостоен чести, того, что и моему имени есть место в этом триумвирате:

– Аааццыы! Готов на все, что не замарает честь мундира…

– Во, во… Поэтому сними, ииии…, вон…, отдай что бы повесили, а то мало ли чего… – Такое мог сказать только мой отец, совершенно незнающий моей расчетливости – не удивительно, это была чуть ли не первая наша совместная «проба сил». Справедливости ради надо заметить, выпивать вместе – не выпивали, а вот в состоянии «неподъемности» друг друга по разу видели, причем он меня еще в десятом классе (ну… всякое бывает). На что среагировал мудро. Увидев меня с лицом нездорового вида, поинтересовался, протягивая заботливо приготовленный коктейль, подействовавший действительно облегчающе:

– Выпивать что ль начал?

– Неее, просто не рассчитал.

– Научить что ль? Ведь стыдно перед товарищами.

– Нееет, яяя среди них последний, кто хоть что-то помнит.

– Другое дело, но знать тебе кое что надо.

– Угууу – неужели пить вредно… Это что ли?

– Если в меру – нет. Другое: не алкоголь должен управлять тобой, а ты им. Сможешь?… – Вообще то я не очень тогда понял эту фразу, к тому же эта детская бравада перед сверстниками иногда уже и после окончания училища, пропускала мимо контроля пару-тройку рюмок, да и какой контроль на редком отдыхе…

…Китель я конечно снял еще до этого, но наличие погон и на рубашке заставило, выполнить… и остаться за столом с голым торсом, благо за время учебы, принявшим, через постоянные тренировки очень приличную атлетическую форму. Оба старших офицера, пользуясь моим замешательством, потребовали наполнить свои рюмки и на моих, по всей видимости, с осуждающим взглядом, глазах, опрокинули «очередную», с привычной уже проверкой присутствия друг друга:

– Лева!

– Виктор!.. – С ударением на «О», потом перевели уже полупрозрачные глаза на меня, сглотнувшего густую слюну, и кто-то из них продолжил, с дополнениями и вставками другого. Женщины слушали, уже улыбаясь ребячеству мужчин и шепотом спрашивали у моей мамы, чем это обычно заканчивается, на что получили ответ в виде пожимания плечами и фразой:

– Могут и на полу, чуть ли не в обнимку улечься – чем не постель… – Речь начал мой батя, Ильич вторил мощным эхом:

– Сынок!.. – И получив от будущего тестя поддержку в виде кивка, продолжил:

– Так вот…, этааа…, сын, как мы уже сказали, а наааше слово ЗАКООООН!

– Ззаакооон!

– А потому… – Снова посмотрев на тестя, и снова получив поддержку и одобрения в виде кивка, только сейчас более глубокого, молвил далее:

– А потому сдааавайся…, в смысле крестись, благословляем… вона как…, мы прикроем…

– Лева! Друг…, прииикроем… – И поцеловав его в лоб, Ильич упав головой на положенную между тарелок руку, практически сразу начав засыпать, прошептал на последок:

– Вот это парень… – Батя, посмотрев на «подранка», поднял брови, окинул взглядом присутствующих и покачав головой из стороны в сторону, констатировал:

– Потериии… неее восполнимыеее… угу… обмоем и то, и… это, а то… – Вдруг споткнулся о взгляд супруги:

– Танюшь…, любовь моя…, вввееечная, ну в коем веке… Лешка, смотри как вырос, ужеее с баааатю ростом…, женится в смысле. Леха – «огонь»… – «Пальнули» по дикому, как из засады, то есть неожиданно для всех, пока не отняли глубоко початую стеклотару, и тут же кинулись добивать лежащее на тарелках…

Двоюродная бабушка Ии, одинокая пожилая женщина, потерявшая в молодости мужа, и до сих пор хранившая ему преданность, очень верующая и добрая, не имевшая детей, несмотря на все испытания, выпавшие ей, с надеждой предложила стать именно ей моей крестной матерью, мало того, и помочь устроить все быстро… Послезавтра мы все вместе стояли у лестниц храма, оказавшегося в самом центре города, в ожидании не совсем понятного действа, но почему-то, все-таки, осознаваемого очень нужным и важным. Моя нервозность передавалась и отцам, женщины же были и так серьезны, и про себя, шевеля только губами, читали какие-то молитвы…

…Слов нет, настолько все было красиво, мурашки пробегали по всему телу, батюшка казался недосягаем в своем величии и одновременно преклонении не только пред Господом, которому служил беззаветно, но и перед теми, кого крестил, объяснив потом, что сразу по крещению крестимые чада чисты, яко дети малые, правда грешить начинают прямо по выходу из храма, но на то и воля Божия.

Солнце мягко ударило, как-то по свойски, не ослепив, а будто показав возможности света – всего лишь отблеска, того Великого, который и ангелы переносить не могут. По одну сторону от меня шел протоиерей Александр, проводивший службу, невозможно высокий – больше двух метров ростом, радушно улыбающийся, в белом подряснике, подхваченном вязанным пояском. Аккуратная посеребренная годами, постом и трудами во славу Божию, борода, вторила длинным седым волосам, не совсем совмещавшимися с казавшимся не старым лицом, или точнее, будто не стареющим лицом, выглядевшим лет на сорок, но более всего впечатляли глаза, выделявшиеся фоном полупрозрачной кожи лица постоянно постившегося человека.

Глаза искрились добротой ко всему, что попадалось ему на пути, взор его не был горделивым или спорящим с другим, напротив, встречным взглядом он выражал покорность и какую-то глубину неизбежности, которой не в состоянии сопротивляться, и которой был рад. Лучащая искренность проникала до самой глубины совести и заставляла склонять свои глаза пред этим старцем. Другим он был в храме: голос мощен и глубок, все читаемое им, произносилось нараспев и казалось нескончаемым. Слова настолько густы, но бархатны, что слышалось будто это не его анатомические особенности голосовых связок производят изменения с выдыхаемым воздухом, но сам глас Божий попадает сразу в сознание, минуя всю физику живых и неживых тел – этому способствовала и акустика помещения, которое просто помещением язык не поворачивался называть. Все говорило о серьезности и настоящности Его Хозяина и о Его невидимом присутствии здесь…

… По другую руку, прихрамывая на правую ногу, сияя улыбкой спускалась бабушка Лидия, тоже иссушенная постами и очень сдержанным образом жизни. Она только обрела сына, и теперь могла молиться за мою душу, так как стала самой ответственной за нее здесь, на земле. Она старалась, хоть и ненастойчиво, но точно донести до моего, как она говорила, пока спящего разума, смысл происходящего.

Два насупившихся полковника с полными «иконостасами»¹² на груди, вот уже как несколько часов парились под солнцем, совершенно не понимая почему их, при всей их заслуженности, не пустили внутрь собора. Оба начитанные, с далеко зашкаливающим уровнем своего интеллекта от усредненной нормы признанного в армии, но сбитые с нормального восприятия ко всему церковному, поняли только одну причину и посчитали ее достаточной, но все же обидной. Так звучали объяснения батюшки:

– Отцы мои, по уставу Матери Церкви на Таинстве Крещении могут присутствовать только крестные родители крещаемого. Ну поймите Вы, братья – это же одно из семи Таинств… – Мягкий голос священника звучал гораздо мощнее дуэта военных, но они не унимались:

– Да у нас допуски почти ко всем уровням секретности, да и не можем мы его во враждебный лагерь одного пустить, вдруг увлечется, товарищ, ну давайте хоть одного из нас… – Все было тщетно, баррикады неприступны, а потому пришлось господам офицерам ретироваться на время восвояси. При полном параде по кружке пива старые вояки позволить себе не могли – честь мундира не позволяла и мучились в сухомятку, под руку с женами, Ией и еще одной бабушкой – Вероникой. По всей видимости, взятые во «вражеское» кольцо, они были вынуждены выполнять любые условия, чем доставляли истинное удовольствие слабому полу, в данный момент, оказавшимся сильнейшим! Но нам ли, мужикам, быть в печали – всегда отыграемся. Тем более, что впереди заслуженный банкет…

Отче, по окончанию Таинства, подвел нас к отцам, и со словами:

– Ну что отцы – командиры, принимайте чистого со щитом Божиим и иии… Господь с Вами!.. – Улыбнувшись, собрался было уже уходить, как женская часть коллектива вцепилась, не желая отпускать, безапелляционно наступая с приглашением к застолью. Мужская же засопела, памятуя об ограниченном числе звенящей посуды, пока еще полной и, вообще-то, в принципе противостоянии со служителем церкви, с точки зрения членства в партии:

– Куда вы его к нам, ваш отче поди и чин офицерский в КГБ имеет, так ведь, отче?!!!.. – Совершенно не смутившись, и по всему видно уже привыкший к подобным выпадам, с каким-то сожалением и стыдом протоиерей произнес:

– Эх отцы, отцы, пред Господом я еще и не ефрейтор по вашему, а вот в войну до майора дотопал…, вот в ваших же войсках, а опосля единственно где прижился, только в монастыре. Это после, оттаял…, там и…, ну в общем…, все сослуживцы на поле брани остались, а я вот здесь молюсь о душах их, только слаб и ничтожен…, да ничего, Господь милостью Своей не обошел – справимся… – И показывая на бабушку Лидию, добавил:

– С такими вот солдатами и до Райских Врат с Божьей помощью дотопать можно… – Совершенно ошарашенные услышанным, с открытыми ртами, стояли не только офицеры – десантники, но и их боевые подруги, по старому, шутливому «Табелю о рангах», имеющие на одно звание выше свои мужей. Прорвало всех одновременно и через пол часа, позволив батюшке соблюсти все подробности, его заносили, чуть ли не на руках в квартиру с накрытым столом и снующими вокруг него родственниками…

…Батюшка уже знал о предстоящем венчании и предложил свой храм для этой миссии, обещаясь и день занять только для нашей пары, хотя не так уж это и часто происходило.

Подбор дня венчания оказался делом нелегким – не в каждый можно получить Божье благословение на соединение пары в семью, мало того, услышанное в виде правил одного из «Домостроев», писанного еще при ранних Рюриковичах, какого именно батюшка запамятовал, где говорилось, что венцы эти мученические и отвечать за них каждому пред Богом придется, но это там в Царстве Небесном, а здесь, отказаться от него, то есть изменить в блуде – значит убить! Правда озвучив, с хитринкой посмотрел на реакцию каждого из нас, молодоженов, и констатировал:

– Крепкая семья будет, и очень правильно что задумали сначала «под венец», а затем свадьбу играть – блуда избежите… – душеспасительное дело…, а чтобы и не было… этого самого…, впредь молиться за вас стану, хотя кажется…, а… все равно стану… – И перекрестив стол, прочитав молитву, осеня и себя крестным знамением, причмокнув губами, опрокинул «граненый», наполненный почти до краев. Раздавшийся у всех выдох изумления, от произведенного впечатления, заставил священника растолковать предпринятое:

– Вот так, братия и сестры…, вот так обстоит дело: или два стаканчика, и стоп, или держись – «сорвутся кони», и от матушки потом нагоняй получать. А ведь бесу…, ему что… – Перекрестившись и пошевеля губами:

– Спуску давать никак нельзя…, ни-ни…, что бы он тобой управлять не начал…, потому больше нельзя… Ааа меньше не получааается…, ха-ха-ха…, после старой контузии, все что меньше стакана – к головной боли. Так что норма – ровно два, за то и матушка не спросит.

– Отче, так ведь это ж целая бутылка!

– И то правда, гм… – кому бутылка, а кому чекушка здоровья, мне вот почти 80, а я еще ни разу до обморока не пивал, о как…, родные мои… – Обращение его было к проникшимся к нему уважением, полковникам, которые выпили меньше, но устойчивость теряли быстрее, уже третий час они ловили каждое его слово о пережитом прошлом и о переживаемом настоящем, но рассказываемое с точки зрения верующего, мало того, священника, хоть и с позиций мировоззрения сегодняшнего человека, но дважды остававшегося единственным живым: первый раз из взвода, второй из целой роты.

Он считал это Божиим Промыслом, но не имеющим ничего общего с понятием о везении мирском, называя это милостью Божией и даже даром какого-то испытания. Не потому, что жизнь его продлилась, а потому, что ему грешному, Господь дал возможность искупить свои грехи, хоть и тяжелым, порой и не подъемным служением Ему же, но дал… А тогда, в дни гибели его товарищей, Он вознес к Себе лучших, оставив именно его на отмаливание грехов своих и содеянного ушедшими в мир иной однополчанами, из быстро проваливающегося в забытьи мира дольнего.

Воин же для него, как и для Бога, есть особый человек и не одного, из встретившихся у него на пути, он без молитвы не пропускает, вот и о нас всех молиться непременно будет. А что до нашего отношения к воцерковлению, так всему свое время, но не для всех – для избранных. Еще долго говорили, но больше слушали – необычайность услышанного, завораживала, а четкие акценты, удивительно вовремя расставляемые священником, многое водворяли все на свои места, с позиции которых, все материальное уже казалось не существенным, а многое сделанное в жизни – минимум странным и не нужным.

Но так казалось сейчас, завтрашнее утро покажет, что проповедь этого возвышенного, не только воззрениями, но поступками своей жизни, человека, взвалившего на себя далеко не всем понятный труд спасения душ, действовала сиюминутно, правда оставив, где то глубоко на сердце зарубки, которым суждено когда-то проявиться широкими и глубокими рубцами, на которых, как на вспаханной, а после ухоженной плодородной земле взойдут всходы, угодные Господу…

Ничего не бывает просто так, все имеет свои последствия, как и причины, но не в нами предполагаемое время, а для нас, с точки зрения Спасителя, наиболее подходящие…

Новый день начался как всегда, и стал лишь очередным среди нанизывающихся на спираль времени, в проторении каждым, как ему кажется, своей дороги. Моя привела меня через венчание на седьмой день после моих крестин, счастливейшим человеком, находящимся в состоянии прибывавшего в отпуске, но и здесь набиравшего обороты к привычности военной жизни, молодого человека. Я был молод, счастлив, любил и был любим… – я был!..

* * *

Проходил последний год ношения курсантских погон, пролетевший незаметно, но бурно. Дел было масса, как и эмоций, из которых основную часть дарила Ия, необычная женщина, необычный человек, словно спустившийся с небес, для какой-то непонятной пока миссии, ангел. Все было настолько хорошо, что я начал побаиваться каких-то перемен, которые смогут нас разлучить. Я от куда-то знал, что этого не случится не по моей, не по ее вине и, тем более, не по желанию кого либо из нас. Мы слились, как два ручейка, образовавшие собой реку, несущую свои спокойные воды, что бы когда-нибудь дать поначалу небольшое ответвление, возможно и не одно, но никогда не разъединяться, а просто испарившись в миг, подняться на те небеса, где больше ничто и никогда не сможет нас разлучить.

Венчание!.. Таинство – красивейшее и торжественнейшее из всех действ, проходившее в одном из старейший и больших по размеру храмов, древнего города Великой Руси, и оставило одно из самых мощных впечатлений в моей жизни. То, что пронизывало нас с Ией, осталось теплыми соединительными шовчиками на эфирных телах сросшихся навсегда душ. Мы стояли друг возле друга и нас некоторое время разъединял солнечный луч, словно целый столб, бьющий через одно из верхних окон, света. Касаясь друг друга кончиками пальцев, через которые, изредка пробегала искорка, но не тока, а какого-то приятного возбуждения – я и она, вместе мы вливались в нечто бесконечное.

Улыбки, но не от смеха, а от переполнявшего нас восторга, не сходили с наших лиц, особенно после появления над нашими головами корон – венцов. Венчальные кольца при касании кожи на пальцах обжигали и думалось, что попадая на свое законное место, они привариваются на всегда, и как оказалось, снять их можно лишь распилив пополам, чего я никогда не хотел, и что выдавило в свое время из меня последние силы, которые правда вернулись, и вернулись, что бы ощутить на себе чудо, но это будет не завтра и не через год…

Столб же света, по началу разделяющий нас, в момент чтения какого-то важного псалма, неожиданно рассеявшись по полу храма, объял и захватил ее и меня, как уже нечто целое и неразделимое, не только освещая соединимое, но и согревая. Аминь.

Мне казалось, что одевая колечко, моя вторая половина светится, словно сама и есть этот самый свет, спускающийся с поднебесья куполов, освещая наш союз. Взглянув ей в глаза, я сгорел в их чистоте и утонул в глубине излучающейся умиротворенности и спокойной мудрости, тихо навевающей уверенность благополучия. На миг мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло что-то, напоминающее мотив опасения, и именно за меня, но он исчез, став прежним.

Мне захотелось поднять ее на руки, крепко сжать, и заснуть, чтобы навсегда остаться здесь и сейчас… Затем мы взялись крепко за руки и прошли, как показалось целую вечность, уже не помню вокруг чего, а последующее растянулось в одну приятную мелодию, странно по тембру напоминающую голос батюшки, поддержанный, стоящими на клиросе певчими, они тоже выглядели ангелами…, почему тоже – да потому, что еще один человек, совсем рядом со мной напоминал мне это существо. Напоминал? Но ведь я ни разу их не видел. И все равно он, Ангел, был рядом…, и это она… – во всем белом, парящим вблизи с человеком в военной форме, которого выбрала себе в попутчики до конца жизни…, до конца жизни…, до конца своей жизни…

…Пролетели двенадцать месяцев, предоставив нам возможность, которую ждут все курсанты – «Золотую неделю», когда надев уже офицерскую форму, но без кителей и фуражек, на целые семь дней оставив на плечах курсантские погоны, имеешь право щеголять в начищенных хромовых, шитых на заказ, сапогах с характерным форсовым скрипом, от которого, не только распирает, но и мурашки по спине пробегают.

В эти дни можно не опасаться вечно охотящихся патрулей, сегодня они первые «отдают воинское приветствие», обращая внимание лишь на вопиющие нарушения, но не делающие кроме замечаний более ничего. Это был период подготовки к двум главнейшим событиям в моей жизни: выпуску из Высшего Военного Учебного заведения, и конечно, свадьбы.

Последнее хоть и казалась действительно важным событием, но имевшаяся уверенность в, более чем, достаточности венчания, которой я поделился с супругой, была поддержана полностью, но правила есть правила. Да и из-за отсутствия штемпелей в наших документах командование посматривало на уже почти лейтенанта несколько косовато.

Наша свадьба ничем не отличалась от таких же офицерских, где основными цветами были цвет морской волны от парадных кителей гостей, и белого, бликующего от платья, уже жены – Ии. Весь взвод был приглашен, и лейтенантские, шитые золотом парадные погоны, разбавлялись другими, более высшими чинами – сослуживцами отцов, сегодня гордившимися своими чадами и привычно руководившие и распоряжавшиеся.

Надо заметить, что офицерская свадьба, когда среди приглашенных мужского пола почти все носят военные мундиры, отличается особенным шиком и блеском. Молодая человеческая элита, с выправкой и гордостью носящая доверие целого народа, ощущающая свою избранность, где каждый хоть и многим похож на соседа, но все же индивидуален, закрепляет узы особого союза, в котором оба супруга отчетливо понимают предстоящие испытания и осознают свою роль выбранную сегодня. Это касается не только молодоженов, но всех, ибо у каждого для подобного Господом даровано свое мгновение.

Здесь все вместе порознь, но в едином кулаке, сжатом сильной дланью, мощь которой осознается внутренне и выплескивается эмоционально.

Такие дни не забываются, а такие события становятся вехами безошибочных ориентиров в будущей не легкой судьбе офицерской семьи, и дай Бог каждой такой благополучия, мира и радости, с пониманием, что придет день…

Никто не пытался ослушаться, а потому все прошло как по нотам, стройные ряды увенчанные аксельбантами сопровождали нашу пару от ЗАГСа, и мы проходя мимо осыпались, с двух сторон под рев, как положено, дружного «Ура», красными лепестками роз и чем-то белым, с сопровождением до самой машины – такой же белоснежной «Чайки», как и наряд невесты, непонятно, где взятой роскошной машины, удивительно красиво украсившей кортеж…

Крикам «Ура» сопровождался и каждый тост, как собственно и следующие за ними требования поцелуев. Шутливая попытка украсть невесту окончилась такой же шутливой «кучей-малой», в которой каждый желал принять участие, «битва» затянулась, чем мы воспользовавшись, удрали на 15 минут, уединившись в зашторенном советском лимузине, где нас никто не догадался искать…

Вновь наше такое же внезапное появление было встречено таким же внезапным «Виват» и очередным выстрелом шампанского с требованием наполнить башмачок невесты и исполнить мою обязанность – испить из него «до дна-с»! Разумеется преподнесенное пришлось выкупать, а выкупленное осушить и вернуть с поцелуем ножки на место. На следующий день стелька на туфлях немного отошла, а водитель «Чайки» потребовал доплаты за использование его автомобиля в качестве первого брачного ложа, за что получил требуемую сумму, и сверху еще червонец на лечение свернутой сразу после этого челюсти, за попытку оставить у себя подвязку от некоей забытой части туалета моей возлюбленной, из-за которой он и сделал этот, показавшийся ему удачным, вывод.

Ийка, сделала из этой кружевной вещицы, как память, украшение рамочки и вставила туда наиболее понравившуюся ей фотографий этого дня. Какую думаете? Конечно ту, на которой я стоя на одном колене одевая ей туфельку и целуя ее изящную, от середины бедра оголенную, в ажурном чулочке, ножку. Милое, и как все милое, дорогое – бесценное, как и все у любимой…

На том и можно было бы закончить повествование о счастливой паре, как принято во всех приличных сказках в стиле «по усам текло, да лишь по морде попало», или «жили долго и счастливо, а умереть забыли». Но…, так могло быть когда-то, если бы могло в принципе быть. Сия же история есть лишь предтеча того, вероятность чему минимальна до невероятности, но и «небываемое бывает».

Хлопоты

Мы замечаем что несем свой Крест, лишь когда начинаем ощущать Его тяжесть.

(Из тюремного дневника автора)

Приятные хлопоты с обустройством жилища – однокомнатной квартиры в Москве, обещанной нам родителями еще перед свадьбой, отнимали много времени, но воспринимались будто отдых. Принадлежавшая моему отцу с незапамятных времен, она все равно пылилась и считалась моим наследством. Как бы то ни было, пустующее, с голыми стенами, помещение постепенно приобретало вид, как называла ее Ия – семейной норки. Денег на мебель не было, а то немногое, что смогли выделить честные служаки, хватило лишь на самое необходимое, остальное пришлось делать своими руками из трех старых, по случаю перепавших, шкафов. В результате квартира обрела небольшой кухонный гарнитурчик с «уголком», столиком и небольшим комодом, куда складывался положенный мне и выдававшийся раз в квартал добавочный паек, из которого нам особенно полюбились сосисочный и колбасный фарши. Тушенка, консервированные рыба и цыпленок, по всей видимости мои одногодки, тоже входили в основу нашего рациона пока супруга не поняла, что носит под сердцем нашего потомка.

В комнате, площадью 20 метров появился еще один комод, разделяющий спальное место от зоны приема гостей, и моя гордость – огромная кровать, собранная накрепко из остатков ДСП от шкафов, покрытая слоем солдатских матрацев и оббитая шинельным сукном. К жесткости привыкли быстро, к тому же ко всему родному и только твоему тянет, что и заставляет нравиться.

Покупка цветного телевизора «Тембр», как положено, через все хитросплетения присущие 1990 году, а так же подержанного холодильника, дополнили интерьер. Хотя нет, через полгода появилась старая, подаренная родителями Ии «стенка», куда перекочевали все блестяшки и стекляшки, хоть сколько-нибудь притягивающие взгляд.

Мои же расщедрились на разборную тахту, видавшую виды еще моего младенчества. Конец определенного отрезка времени в правлении Горбачева моим командиром ознаменовался выбрасыванием портрета генсека в коридор, «спасенный» не столько моей добротой или преданностью этому первому и последнему советскому президенту, странным образом любимым только народом Германии, сколько давними поисками столешницы для журнального столика.

Изделие получилось на редкость изящным, хотя всетаки больше оригинальным и при этом практичным. Лакированная поверхность дорогого портрета, как нельзя лучше соответствовала праздничным настроениям семейных и дружеских собраний, так и желанию генсека – быть ближе к народу, буквально поддерживая своей отретушированной головой яства и напитки, благородно не касаясь их даже взглядом…

Стечением обстоятельств по распределению я попал в столицу, где базировалось подразделение. Но частые командировки не давали возможности почувствовать себя в полной мере «москвичом», пока по чьему-то ходатайству Ия наконец не устроилась работать в один из музеев. По профессии она была реставратором и очень обрадовалась появившейся возможности проявить себя соответственно своему профилю, да еще сразу заместителем начальника лаборатории в отделе реставрации. Правда в ее подчинении было всего три человека, которых кроме капания и восстановления древностей более ничего не интересовало, и уж тем более место, на которое попала моя супруга.

По возможности, я заезжал за ней, тем более, что путь домой по схеме метрополитена в район 5-ой Кожуховской улицы пролегал почти рядом. Дорога от станции метро «Автозаводская» до нашей «норки», проходила и мимо гаражей, и по симпатичному скверику, а так как я после известной истории в Петербурге, переживал по каждому поводу, и считал себя ответственным за каждый ее шаг, то препровождение по этому маршруту стал считать своей обязанностью… – очень, знаете ли, приятной обязанностью. Да и за целый день, проведенный на службе, что уже говорить о командировках, просто успевал соскучиться. Между прочим, было приятно осознавать, что человек, к которому ты так спешишь, испытывает взаимные чувства, а по силе может и большие…

…Первая ночь, проведенная в, тогда еще, совершенно голых стенах пустой квартиры, когда и столом, и кроватью служили два матраца, положенные на старый толстый ковер, доставшийся моему деду Алексею в виде контрибуции вместе с мобильной фронтовой квартирой на колесном ходу от генерала германской армии. Сверху Ия, будто бы, небрежно набросила шелковые вишневые простыни – от куда-то взявшаяся редкость, что венчала подносом и двумя подсвечниками, то ли серебряными, то ли посеребренными, с зажженными свечами. Так выглядело начало нашей самостоятельности, отпразднованное бутылкой полусладкого Советского игристого шампанского, доставшегося по случаю.

Весь окружающий мир перестал для нас существовать. Лишь два человека, с еле прикрытыми, полуобнаженными телами, оттеняющимися пляшущими отблесками света, падающего от свечей, нарушали долго продлившееся одиночество этого помещения. Их тихий спокойный разговор, перемежающийся то нотками нежности, то поцелуями, то, пардон, учащенным дыханием, мог заинтересовать только их, и только одним из них вспоминался в течении еще многих лет, пока не перестало биться его сердце, а вместе с ним не пропала и память о единственной и неповторимой женщине всей его жизни.

Уже под утро они заснули глубоким, счастливым сном и до самого пробуждения не переставали держать рука в руке, словно вверяя друг другу не только сердце, но и жизнь…

Какими бы не были наши планы и чем бы они не были прогарантированы, всегда найдется что-то, что эти самые планы нарушит. Мы не можем подобрать под себя устраивающие нас коллектив, общество, государство или остров, мы не властны над погодой и природой, так же как и над старостью, временем и самой жизнью. Конечно, что-то зависит и от самого человека, но что? Скажем, вы приходите в магазин и понимаете, что необходимый продукт насыщенный витаминами, минералами, белками, жирами и углеводами, так необходимый вашим жене и плоду, который она носит, приобрести не представляется возможным и причин тому масса. Какую предпочтете? Пожалуйте, в этом перечне и просто физическое отсутствие товара (по крайней мере для вас он только на витрине), и огромная очередь, в которой вы последний и нужное явно не достанется, потому что стало с недавних пор называться дефицитом, хоть и написано на пакете «Молоко». Предлагаемое же перекупщиками не доступно по причине отсутствия запрашиваемых сумм. Причиной может служить и негласная договоренность граждан отпускать, скажем лишь беременным женщинам и детям, на которых вы явно не похожи, хотя именно для них и хотели бы купить; а может быть и неприязнь к военной форме, о которой вы и не подозреваете. Какие-нибудь списки, талончики, хотя все необходимое можно достать – только плати.

Запихнув свою мужскую гордость под мышку, как и совесть уже туда припрятанную, что бы не видела и не слышала, прибегаешь к помощи родственников, высылающих всевозможную снедь с разных городов, кто что может, но все равно понимаешь, что придет момент, когда появится маленький человек, который своим появлением не только сделает тебя счастливым отцом, осветит твою жизнь и оправдает ее, но и поставит ряд вопросов, которые ты обязан будешь решить – ибо ты муж, отец и в конце концов, мужчина! Присмотревшись к тому, как эти проблемы решают другие, поймешь, что у каждого в этом свой путь и свои методы, аналогов которым у тебя быть не может.

Молодой, сильный, энергичный, но сейчас ни на что не способный. Денежное содержание мельчает, политическая обстановка не поддается анализу, да и какому анализу?! Все пытаются заняться каким-то бизнесом, сами не понимая что это такое, стараются что-то продать или поменять, при чем всё, о чем идет речь принадлежит кому угодно только не тем, кто ведет переговоры, рассчитывая на процент посредника.

В такой ситуации не радуют отличия и поощрения, как они должны радовать – ни очередное звание, ни награда, ни перспективы, потому что они не помещаются в канву содержания семьи и оправдания тебя самого, как ее главы! Лихорадящая армия пытается неумело лечиться, садясь то на «диету», то делая, как кажется, спасительное кровопускание, доводя ситуацию до гангрены, что вынуждает становиться её инвалидом, с отсеченными конечностями. Этот умирающий организм перестает следить за порядком, чистоплотностью и гигиеной, небрежен во всем, что ему принадлежит, и как следствие, почти ничего не может.

В здоровом обществе не происходит революций и переворотов, как минимум из-за того, что они некому не нужны – люди умеют ценить стабильность. Можно рассуждать сколь угодно долго и предполагать все возможное и невозможное, но как правило теоретики всегда дальше от цели, чем практики.

В промежутке между командировками, обычно следовали дежурства. После очередного, утром включив телевизор, мы с удивлением обнаружили балет в записи. Прекрасная музыка Чайковского звучала зловеще и о чем-то предупреждающе. Империя давно начала разлагаться, но мог ли подумать Петр Ильич, в муках творчества рождающий «Танец маленьких лебедей», что наиболее из удавшихся его адажио, по началу завораживающее слушателя и зрителя, станет визитной карточкой в памяти его соотечественников некоего ГКЧП,¹³ обрамленного показываемыми балетными пачками, белыми венцами лебедей, и такого же цвета стоячими сексуальными юбочками – бардак, настоящий бардак, в отличие от самого балета! Хотя здесь возможно я преувеличиваю, потому как сам с неизменным удовольствием предаюсь льющимся нотам, и совсем ничего в них не понимая, просто влюблен в их звучание.

До этих ненормальных дней моя жизнь, может и не была идиллией и составляла не совсем ту картину, которая представлялась из под спуда курсантских погон чуть ли не раем, но была вполне счастливой и благополучной. Возможно те, ожидаемые проблемы, нависшие над каждым по-своему и озадачивали пока не имеющимся решением, но как и сами, они были лишь в предположении.

Однажды нам с Ийкой удалось заполучить по талону на распродажу всякого необходимого для детей. Ей выпал счастливый фант, коих было только два на полсотни человек, ко мне же сослуживцы просто отнеслись с пониманием, и хоть перепродать все там добытое самим можно было втридорога, направили меня в Детский мир, где и проходило мероприятие.

Назанимав денег, мы по очереди вступили в непривычную схватку, и потратив все до копеечки, через пару дней отдышавшись, с шутками и радостными криками, будто сами были детьми, и все приобретенное предназначалось именно нам, перебирали, раскладывали, прикидывали какие вещички и на какой возраст пойдут, только что сами на себя не примеряли!

Разумеется, я как мужчина взял на себя покупку коляски, велосипеда, зимних вещей и всяких приспособлений для готовки, сцеживания, хранения молока и пищевых добавок, порой даже не совсем понимая за что расплачиваюсь. Завалена была вся квартира, что создавало атмосферу надежности и обеспеченности ребенка на ближайшие пару лет. Выходило, что заботиться нужно будет лишь о питании, о чем я уже начинал переговоры с бывшими сослуживцами, разбросанными распределением по всему Союзу. Всякие фрукты, орехи и какие-то местные продукты, произраставшие в далеких краях в избытке, были обеспечены, по крайней мере, на несколько месяцев. Успокоенные всеми этими приготовлениями, мы увлеклись сегодняшним днем и прочей болтовней о высоком…

…Ия притворно злилась, когда я нарочито отзывался о каком-нибудь ею любимом персонаже из истории, и мы могли по долгу приводить примеры: я из жизни – она из глубокого прошлого, пытаясь прийти к общему мнению в подходе к оценкам поступков людей. Оказывается это не так просто. Что бы понять хотя бы причины и мотивацию нужно знать не только эпоху, бытующие тогда нормы морали, законы официальные и чести, но и конечно привычки, менталитет, нравы и еще многое.

В принципе я был согласен со всем, кроме того, что можно придраться к нюансам, которые порой могут стать более важным определяющим направляющим, чем все остальные звенья, будь их хоть сотни. Но трудно удержать кажущуюся нить своих безаппеляционных рассуждений не разорванной, когда логическая цепочка доказательств оппонента безукоризненна, а защита точки зрения мощна в независимости от того, в какое место ее атакуют. Знаете ли, пытаться спорить со специалистом на его поле, будучи практически профаном, дело не благодарное, да и пожалуй не умное.

Она всегда находила подробности, которые оправдывали или, напротив, обвиняли те или иные поступки, выбор или деяния государственных деятелей, а то и просто знаменитых людей, оставивших заметный след в истории. Конечно о многом можно судить примерно, но границы этого «примерно» всегда определены и очень часто не оставляют никаких сомнений, для утверждения.

Последствием этих бесед, стала попытка не судить других, хотя это и трудно до безобразия, в которое попадает разум, чтобы попытаться противостоять уже укоренившемуся навыку, и редко получается удержаться в желаемой канве, а зачастую и просто, это приводит к взрывам, разумеется, когда все очевидно. Но нужно всегда помнить: как судите о других вы, так и вас судить будут.

* * *

Из-за известных «революционных» событий на службу явиться нужно было несколько позже, и воспользовавшись моментом я решил проводить свою половинку до работы. Всего лишь пару дней я не появлялся на людях в форме, и сегодня, идеально выглаженная и сидящая, как на памятнике, что было предметом моей гордости, она вызывала у окружающих какие-то иные, а не как обычно, чувства. Я никак не мог понять, что изменилось, но не искал причины – мне было на кого смотреть и о ком думать.

Чмокнув на последок в носик свое сокровище и дождавшись пока движение электрички метро разъединит нас визуально, я уткнулся в книгу, рассчитывая дочитать вчерашнюю, так и не ставшую мне известной, развязку очередного рассказа. Вагоны набирали скорость, шум накатывался на перепонки, люди плавно раскачивались в такт боковой качке – в общем все как всегда, за исключением какой-то нервозности, витавшей в атмосфере.

Позавчера я не придал значение услышанному с телеэкрана призыву будущего президента, вещавшего, как принято в России в такие моменты, с «броневика» (да не обидит это не чьих чувств) не доверять армии и еще, что-то подобное. Вполне понятное напряжение экстремального порыва, не совсем правильно подобранные слова для выражения своей мысли и так далее.

От куда мне было знать о нагнетенной, произнесенными необдуманными фразами и предыдущими событиями, перемене в отношениях друг к другу граждан, и как следствие расколу общества. Дежурный по воинской части не смог сообщить, о пока, устном приказе являться на службу в гражданской форме одежды, а в военную переодеваться уже на месте…

Содержание книги захватило и позволило заметить острых и недружелюбных взглядов, направленных в мою сторону. Через одну подходила моя станция и я заблаговременно решил подготовиться к выходу, что было опрометчиво – ибо это лишило меня безопасной зоны – опоры сзади в виде стены вагона. На свое обычное «извините, разрешите пройти» услышал: «Подождешь, сука!». Решив что послышалось, попытался пройти к двери и случайно боковым зрением заметил… нет, не злые взгляды и даже не уже начавшееся движение ко мне, а опускающуюся руку, с чем-то в ней зажатым, прямиком на голову офицера, стоявшего у следующей двери лицом к выходу.

Мой предупредительный окрик слился с интуитивной мыслью о возможности подобного и над моей головой, что заставило чуть присесть и подать корпус в сторону, одновременно резко подымая согнутую в локте руку над головой, что оказалось своевременным, но не настолько действенным как хотелось. Градом обрушившиеся удары, и хорошо что разом, так как мешали друг другу, сбили фуражку, оторвали все пуговицы, погоны и галстук, от наиболее опасного я отбивался локтями и книгой, пока еще не решаясь бить по-настоящему, ведь именно этих граждан я обещался защищать до последней капли крови. Но моя неуязвимость, заключающаяся в еще пока стоянии на ногах, начинала бесить нападавших, крики прекратились и избиение продолжалось молча, причем с обеих сторон.

В толпе появилось что-то сверкающее металлом и дело приняло более серьезный оборот. Ни в коем случае нельзя падать – затопчут даже просто бабушки, я уже молчу про опасность женских каблучков и мужских ботинок.

Я стал бить ребром книги в лица, которые, как мне казалось, принадлежали нападающим несущим наибольшую опасность, но сил уже не осталось. Подумав: «Как хорошо, что нет рядом Ийки!!!» – я решил предпринять последний отчаянный рывок в этой бесноватой тишине шарканья, тяжелого дыхания и злобы, еще вчера просто не имеющей почвы для возгорания.

Кажется другой офицер уже упал и были видны периферийным зрением чьи-то прыжки, наверняка на нем – эта мерзость придала сил и ухватившись за верхние поручни, я рванул перебирая руками по ним в его сторону, одновременно отталкиваясь ногами обо что попало.

Взвившись над головами таким образом, по всей видимости, я потерялся для преследователей, но на время. Кто-то рявкнул: «Топчиии – упал!». Плюхнувшись сверху на двух молодцов особо ретиво старавшихся, как оказалось, над капитаном, мне хватило сил двинуть в кадык самому здоровому и толкнуть вслед ему того, что поменьше. Первый захрипел и закашлял, остальные отступили, вопросительно глядя на меня, по всей видимости принимая за гражданское лицо – ибо о форме напоминал лишь цвет разорванной рубашки:

– Ты че, паря, это же «сапог»,¹⁴ они Родину предали! Вчера нас танками давили!.. Отойди, а то и тебя… – Но договорить они не успели, оказывается электричка уже была на станции, двери резко раскрылись и… не зря на стеклах каждой из них есть надпись: «Не прислоняться». Человек, в которого я уперся спиной, потерял опору в виде дверей и как пробка, под давлением, вылетел на платформу, следом и я, за воротник потянув капитана.

Свалившись друг на друга и уже не в силах подняться, мы проводили взглядом отходивший поезд. Глубоко вдохнув и запрокинув голову я смотрел на потолок вестибюля станции, как на чистое, голубое небо, пока чьёто кряхтение не привело в себя:

– Мужики…, это…, не обессудьте…, это дайте вылезти…, я то к вам лично ничего… Я просто того… – этого вот… – Перевернувшись на бок и выпустив из-под себя кого-то, я попытался подняться, но не вышло – ноги дрожали, кисти рук не слушались, а кое-где распухли. Во рту песок и кровь, но все зубы на месте. Кто-то помог добраться до скамейки, кто-то вызвал администрацию и милицию, последняя, правда так и не явилась – видимо своих забот предостаточно. Чуть отдышавшись и растолкав второго, мы добрались до уборной, предоставленной дежурной по станции – не перестающей охать по этому поводу старушке, и привели себя в порядок. Оказывается кто-то из вагона, где все произошло, собрал наши вещи и вернувшись на обратной электричке привез нам.

Видно люди отчужденные от культуры и морали становятся разрушителями, но есть и те, которые способны в любом случае сопротивляться этому, оставаясь способными на личное мнение и поддержания в себе моральноэтических норм, до последнего оставаясь теми, кем пришли в этот мир. Кстати, мой изодранный китель, фуражку и даже книгу вернула пожилая, худенькая женщина. Смотря на нас с сожалением, она просила простить тех, от кого нам досталось, говоря, что уже на следующей станции, когда она все это подбирала, те что хотели нам отомстить, якобы за поруганную нами демократию, испытывали если не стыд, то угрызение совести под осуждающими взглядами большинства пассажиров, ведь почти никто тогда не знал доподлинно, что же все таки произошло в те дни у Белого дома, и почти все, за редким исключением, были взвинчены и растеряны. Возможно мы просто попали под горячую руку, а возможно… всё имеет свои причины.

Однозначно одно – армия перестала быть гарантией мира и спокойствия, а скоро и вовсе потеряла свою необходимость обществу, которое позволило сократить ее, буквально взрезая живую плоть, на половину!

Через некоторое время это забылось, но осталось ощущение неожиданности и неподготовленности к таким быстрым и диаметрально противоположным переменам. Как хорошо, что рядом в этот злополучный день не было Ии – в ее положении могло случиться непоправимое, а как более слабой, ей могло достаться сильнее многократно – человек слеп в своей ненависти, тем более в той, которую объяснить в последствии он не и в состоянии!

Многих трудов мне стоило привести себя в порядок таким образом, что бы супруга ничего не заметила, но тщетно. Такое впечатление, что она все знала уже в момент происходящего, и уже к обеду телефон дежурного разрывался. Пришлось объясняться, а после отпроситься у командира на один час, что бы показаться в доказательство своей почти целостности. Ух уж эти женские прозорливость и интуиция и еще что-то, что меня иногда даже настораживало, что перешло супруге по наследству от матери – какое-то видение и человека, и каких-то моментов его жизни. Эх, девочки мои, девочки мои, не тот мужик на пути вашем жизненном попался!!!

Свобода – ответственность

Сбивающиеся в один ком события, обрастающие, все новыми обещаниями верхов и полным не пониманием происходящего низами, вперемежку с недовольством и недоверием, не прибавляли ни надежды, ни оптимизма, но не это делало выбранные устои в виде службы военной шаткими и сомнительными, а вообще отношение к офицерскому корпусу. Именно их, еще юношей, желающими стать офицерами, выбор, сделанный ими в молодые годы, сейчас признавался кем-то наверху ничтожным, не нужным и ошибочным.

Уже после, много позже, мне не хотелось и вспоминать тех разговоров, которые велись по началу в курительных комнатах, а после и вовсе открыто. Появились директивки о предложениях сокращения офицерских должностей, уменьшения их статуса, а чуть позже и статья увольнения, звучавшая примерно так: «По уходу в народное хозяйство».

Отец демобилизовался и начал искать себя на гражданке. Что-то получалось, но со скрипом и ненадолго. Тестя ждала та же участь, но у него была возможность остаться на кафедре – в его услугах нуждались.

На наших встречах втроем, по приезду Ильича из северной столицы, уже не было видно в глазах стареющих вояк, блеска от того служивого задора, но надежда на продолжение традиций в виде молодого, уже старшего лейтенанта, не пропадала. Сила моего голоса стала для стариков мощнее, но лишь для них. Им не нравилось ни общество, в которое они попали, скорее из-за устоявшегося отношения из прежней жизни к этому обществу, не военному и не армейскому, ни отношения в нем к себе подобным, и тем более их положение, хотя последнее больше относилось к моему бате.

А может просто рушилось все, к чему они привыкли и главное – эти два, впитавшие пыль военных дорог и запах пороха, солдата, не могли спокойно смотреть на агонию армии – для них живого существа, с которым они срослись не только кожей и мышцами, но и нервами! Добавляло к этому и отношение основного числа граждан, теперь уже России. Эти солдаты были солдатами Империи, как они считали, равной которой не было, а стали пенсионерами какого-то незнакомого им государства, не только отпускающего из своего «тела» народы с территориями, часто никогда им не принадлежащими, но и просто раздающей исконно русские земли обильно политые кровью таких же, как мы солдат!

В общем, все как всегда – Россией опять пользовались как кому хотелось, причем за это ничего никому не было и по всей видимости не будет.

До поры до времени я оправдывал их надежды и по правде говоря, пока не видел для себя иной стези, пусть даже на сегодняшний день и такой. На очередном праздновании дня моего рождения почти все желали, в том числе, и терпения. Я то был согласен терпеть многое, в конце концов это моя обязанность прописанная в присяге мною принятой, но так что бы это не перекладывалось на Ию и нашего будущего ребенка.

Тающее денежное содержание со всеми пайками, командировочными и им сопутствующим, усугублялось растущими инфляцией и многократным удорожанием цен на необходимое. Попытка устроить семейный бюджет работой на стороне имела последствия выговора, а после и предложение должности с понижением перспектив, с переходом в параллельную, хоть и мягко говоря более выгодную «структуру». На это пойти я не мог и единственный выход был в предоставленном выборе: либо получить в ближайшее время выговор в виде «неполное служебное несоответствие»,¹⁵ который перечеркивал весь возможный карьерный рост, либо самому написать рапорт об увольнении по новой статье.

В личном составе управления многое поменялось, плюс все вышеописанное и тот духовный дисбаланс, образовавшийся в душе, подвигли на откровенный разговор с командиром, который не хотел терять меня как подчиненного, но сам видел лишь один выход, а потому прямо из кабинета позвонил своему старому боевому товарищу и рекомендовал меня. Положив трубку на тангетту телефонного аппарата, крепко выругавшись, подписал рапорт, с настойчивой просьбой стараться не пропадать и на случай лучших времен дал слово офицера, что вспомнит обо мне. Так и вышло, но было уже поздно… слишком поздно!..

Домашние восприняли это как уже не новость, тесть констатировал: «Давно пора, вообще не знаю как ты столько продержался!». Отец выпалил более лаконично:

«Они потеряли больше, еще попомнят!» – что было очень прозорливо, но на деле совсем неожиданно. Ильич предложил ехать с ним в Питер, да и Ийке может быть там будет вольготнее: больше знакомых, больше возможностей. Я был несколько другого мнения да и климат там, по сравнению с московским, ужасный, хотя со временем почему бы и нет, ведь и моих сослуживцев там не мало.

В любом случае следующий день был посвящен, еще службе (месяц пришлось рвать душу и себе и ребятам, половина из которых тоже в ближайший год так же уйдут в отставку – жаль коллектив, в нем не было ни лишних, ни фальшивых). Вечером же я отправился «наводить мосты» с другом командира, который с порога объявил, что не может раскрыть все карты, и для начала предложил попробовать «личку»¹⁶ с напарником, в семье одного его хорошего знакомого, а он пока поколдует с моим личным делом, может и найдет вариант оставить меня в армии, обмолвившись: «Нам такие люди в МО нужны!». Договорившись преступить к работе сразу на следующий день после полной отставки от службы, мы попрощались, оба удовлетворенные встречей.

Как только я покинул кабинет, боковая дверь приоткрылась и в нижнюю часть образовавшейся щели «выглянула» болтающаяся, коленом на колено положенная нога, хозяин которой произнес:

– Ну надо же, старый знакомый!.. – И чуть погодя добавил:

– У нас на него отдельные планы – кажется то, что нужно. Присмотрись иии… не дай Бог упустишь!.. Дааа…, и пусть пройдет переподготовку…, даже оплати ему, только пусть не воспримет это как ступени…, а вот куда… – После чего нога толкнула дверь и в образовавшемся проеме появился тот, которого я знал как «товарищ майор» или «покупатель»!!!..

Выстрел

«Но твой успех тебе же и погибель».

(Софокл «Идип – царь»)

Кто бы знал, что через пару лет, после выпуска из военного училища, сразу после демобилизации, я встречу «Камня» в одном из центров переподготовки, расположенного недалеко от Мытищ…

…Неожиданно, прощаясь командир вручил бумагу с надрезанным бумажным пакетом со сломанной сургучной печатью и еще не распечатанный конверт, чуть меньшего размера, с надписью: «Вскрыть лично». На бумаге значилось направление меня на неопределенное время в какую-то воинскую часть, расположенную где-то на Дальнем востоке. Я с удивлением посмотрел на него, не в силах произнести ни слова, ибо перестал понимать происходящее.

Вынув носовой платок, сняв фуражку, полковник протерев намокшую от пота внутреннюю сторону головного убора, прилегавшую к голове, отвернулся, по всей видимости, чтобы скрыть растерянность во взгляде, и с мешающим говорить першением в голосе, надрывно произнес:

– Знаешь, «старлей», я и сам не совсем понял, но вот…, вот это вот, прислали с фельдъегерем без объяснений… Хрен его знает, но без поездки туда тебе отставку не дадут. Твари…, знаешь, ты по возрасту в сынки мне…, я же вижу что ты для армии рожден…, в общем полагаю, что поездка эта…, хрен его знает…, может тебе дать шанс…, к чему вот только?! Ну не «пиджак»¹⁷ – разберешься!.. Вообще я с таким первый раз сталкиваюсь – у других по-другому… как-то… давай, Алексей, не пропадай… Честь имею!..

Уже вернувшись домой я распечатал маленький конверт. Оказалось содержимое было только с указанием точного адреса, временем прибытия и перечнем вещей и обмундирования, с которыми я должен был появиться пред грозные очи непонятного начальства.

Одно было хорошо – место назначение на ближайшие несколько месяцев было под Москвой, а не за тысячи километров. Но чудеса только начинались…

Через три дня я стоял у каких-то металлических ворот с написанным на них корявыми буквами адресом, без признаков КПП, и вообще признаков какой либо обитаемости объекта. Пол часа спустя появился какой-то вояка без погон и небрежно поинтересовался, что, собственно говоря, я тут делаю. После кратких объяснений, пристально осмотрев меня снизу вверх, будто с кем-то сравнивая, спросил:

– А где второй?

– Не могу знать…, второй?

– Второй, второй – двое должно быть… – Через минуту на горизонте появился и «второй», походка его кого-то напоминала – что-то близкое и узнаваемое было во всем его облике. Когда стало возможным различить лицо, я даже пошатнулся от неожиданности. Улыбаясь во весь рот своих белых мелких зубов, мне навстречу топал Виталик Елисеев, с видом привычно проходящего здесь каждый день прохожего…

В казарме, где нас разместили с несколькими офицерами, к вечеру появился еще один старый знакомец, ошарашивший своим появлением нас обоих – Каменев Андрей, только на сей раз звание его было повыше, а взгляд не просто с «метелью», но с огоньком, пробивающимся сквозь холод и безразличие. Найдя нас глазами, он подошел, пожал руки и представился нашим куратором на время переподготовки, впрочем больше ничего не сказав…, да и говорить почти о том периоде нечего, ну может быть это…

…По стечению обстоятельств именно Андрей перевел мои навыки по стрельбе на другой уровень. И вот как это выглядело.

Как-то по подъему нам с Виталиком, оказавшимся здесь, кажется не случайно, приказали взять в оружейной комнате каждому свое оружие, смазать и вытереть насухо. В принципе оно и так блестело от постоянного присмотра, но…

…Стрельбы прошли, основная группа удалялась обеленная маскхалатами в такие же запорошенные холмы елей среди темнеющего хвойного леса. Андрей приказал, а точнее попросил остаться – редко бывало, что бы он с кем-то сходился и вообще, ни с кем не позволял себе фамильярничать, даже несмотря на училищное знакомство. Почему он сделал для меня исключение, было загадкой, возможно я единственный, кто не играя в «войнушку» играл в войну, как скажем в ту заснеженную ночь, когда мы всем взводом застряли в морозном лесу:

– Займи позицию, огонь без команды по поднятию мишени, по готовности, цель пулеметное гнездо – одна минута…, время пошло… – Рассматривая попадание, несмотря на их хорошую кучность, он сетовал на забытый снайпинг, на необходимость его развития и огромное значение, там от куда он вернулся уже совсем другим человеком, правда в промежутках не забывая задавать вопросы и раскрывать нюансы…

Взяв винтовку и покрутив ее в руках, вернул обратно, определив новые задачи. Ноги замерзали, скулы сводило, пальцы плохо слушались, но я был в ушанке с опущенными ушами, шерстяной маске на лице и трехпалых перчатках, а «Камень» и не думал расчехлять шапку, и доставать из кармана свои шерстяные рукавицы.

На сей раз, что очень меня удивило, попаданий не было, и он, будто ожидая этого, вел меня в понятном только одному ему направлении – визиры,¹⁸ и вот на что он просил обратить внимание. Их кто-то… да что значит кто-то?! Кроме меня и его, оружия больше никто не касался. Я поправил, отработал следующие цели полным магазином, и по его просьбе оставил один в обойме. Протягивая ему ствол, успев, одумавшись поставить на предохранитель – ошибки на лицо…, в которое он, мало того, что нацелил дуло, но и с улыбкой кровожадного монстра и процедил:

– Ну хоть додумался поставить на предохранитель. Собери все гильзы, надеюсь помнишь сколько должно быть, каждая потерянная – пятнадцать «км» в «полной выкладке»… – Ни чё себе особые отношения, только и успел я подумать, как он продолжил:

– Обратно бегом, чистка оружия, далее по распорядку, после обеда с докладом у меня, по-ня-тно?!

– Никак нет!

– И что именно?… – Его тон никак не совпадал с возбужденно-адреналиновым выражением глаз, и я понял – игра, что было непонятно, непривычно, да и правил я не знал, но решился поддержать. Ведь надо сказать, что подобные места с дикого уровнем дисциплиной – не легкие для пребывания как физически, поскольку даваемые нагрузки не адекватны человеческим, так и морально, и не из-за гнета над твоим сознанием, недоеданием или недосыпанием, а именно непониманием проводимого над тобою кем-то испытания по правилам или совсем без них, к чему ты не готов, находясь в полной безвестности следующей минуты.

Особенно тяжело вечером, когда предполагается получасовой отдых, жаждуемый тобой, но обязательно испорченный ожиданием или действительно появляющейся вводной, глупой и никому не нужной. Именно наложение друг на друга несовместимого может иногда заставить тебя предположить свою избранность. А может быть это так и есть…:

– Почему вы выбрали меня?… – Теперь интересно стало ему. Вынув портсигар и, постукивая по крышке папироской, выбивая лишнее из картонного мундштука, с претензией на загадку, все же исходящей именно от него, он наигранно, но жестко констатировал:

– А кто сказал, что ты…, кто сказал, что выбрали именно тебя… хотя верно: выбирать есть кому…, и есть из кого… Много вопросов…, крууугом, бегоооом арш!.. – И уже больше для себя, в какой-то уходящей внутрь сознания задумчивости и наверное обреченности:

– Был курсант…, стал «старлей»…, будет…, бууудееет брадобрей…, только чей?…

Через несколько часов, придя к некоторым неутешительным умозаключениям, но все же чувствуя себя удовлетворенным, я направился к уже майору Каменеву, имея что сказать. Собственно говоря, сделанные выводы мало относились к этике армейской, хотя кто знает, видимо его опыт подсказывал ему обратное.

Итак: первична важность не точного выстрела, но хорошо отлаженный комплекс оружие – прицел, именно это первопричина точного попадания, а уже потом умение стрелка; ни до одного, ни до второго не допускать никого; возможность ошибки тем выше, чем меньше сил и концентрация, а потому чувствуя усталость или не полную возможность контроля – выбирать единственный выход минимализировать задачи; всегда помнить количество оставшихся патронов в патроннике и уже произведенных выстрелов, как впрочем и место падения отработанных гильз; всегда иметь запасной вариант, рассчитывая на то, что можно позаимствовать у противника, одновременно лишая его возможности воспользоваться своим; все, что бы не происходило вокруг, воспринимай как игру, но не «войнушку», а войну, то есть игру с обязательным смертельным исходом, а вот чьим – зависит от отношения и стечений обстоятельств; придумывай свои правила, а не опирайся на чужие, тогда легче будет их менять.

В любом случае все игра, только возраст играющих, а так же стоимость участия в ней, цели и разумеется жертвы различны. Если возможно менять правила, установленные кем-то другим – меняй не задумываясь при первой же возможности, закладывая основу для импровизации. Предполагай о себе, как о возможной жертве, но всегда избегай ею становиться, хотя, впрочем показаться таковым для других полезно; никогда не давай понять кому либо о своих настоящих намерениях; общение с тобой должно производить эффект, но оставить больше загадок, чем ответов, при этом нужно быть открытым, говорить откровенно и четко, такими же должны казаться твои действия, но только казаться, лучше чтобы они не имели явной, лежащей на поверхности, логики.

Ну и конечно, всегда быть готовым к чему угодно, всегда быть в великолепной форме, последнее касается профессиональных навыков и здоровья. Никогда не давай своего оружия кому бы то не было, и прежде всего тому, кто его просит, а лучше пусть думают, что его нет вовсе. Вот, вкратце то, о чем я доложил, как о сделанных выводах, чем вверг «Камня» в задумчивое состояние, вылившееся во фразу дельфийского оракула, вот только разгадывать смысл снова предстояло мне, а не «одурманенной весталке»:

– Это я такой умный или ты такой хитрый, или родители у нас с тобой не только одни и те же, но и учились в одних местах?… – Все мое самодовольство смыло как ушатом помоев, причем полностью оставшись на моей физиономии. Продолжение было не лучше:

– Шерстобитов, у тебя есть слабые места, недопустимые для профессионала, заметь, я не говорю что военного?

– Дааа…, как у всех…, наверное, товарищ майор… – Оказывается, все сегодняшнее утро на стрельбище было посвящено именно этому – моим слабостям, а не моим высокопарным разглагольствованиям, и именно над этими слабыми местами и предстояло работать ближайшее время.

«Камень» все равно был доволен и не стал этого скрывать, зато примешал к интонациям издевательские нотки, будто перед ним стоял «срочник-первогодок» (солдат срочной службы первого года службы – тогда строчная служба проходила два года):

– И какие же, позвольте полюбопытствовать?… – Я знал на что он намекает, конечно он был прав, и именно в самой сути. Я носил с собой фотографию Ии, и не мог с ней расстаться, прятал от посторонних глаз, но он то знал хорошо историю наших отношений, а соответственно и цену им. Врать было бесполезно:

– О семье я думаю иии… о своей супруге, потому и сконцентрироваться не мог, хоть и попадал, но… – Майор облегченно выдохнул, плюхнулся с грохотом на древний, как мир стул и выдал опять не совсем ожидаемое:

– Так…, вот те лист и…, ручка у тебя есть? Ага…, молодец, садись, зафиксируй свою поэмку, и до завтра думай об остальных своих слабостях или…, как их там…, – недоработках. И запомни: любая из них – это прямой путь к дырке в башке и причем не обязательно только в твоей. Может статься так…, куда тебя судьба швырнет…, твое воинское звание…, хрен его знает…, забудь…, будешь ты командовать или нет – не важно, а вот подчиненные у тебя будут наверняка, да даже не в них дело! Врагов у тебя будет…, каждый…, ты сам себе врагом станешь…, может даже себя возненавидишь, а может и весь мир в придачу…, – хрень это все, понял, «старлей»! Хрень! А вот мест таких слабых у тебя должно быть на порядок меньше, чем у всех вместе взятых – но это я гипотетически – знаешь, что это такое?… Вообще слабых мест не должно быть, сооовсем… А так, ты конечно прав… – я вот… – храни ее… супругу…, и помни, что у мужика нет слабее места, чем любимая женщина, иной и право на такое не имеет!.. Запомни, солдат – НЕ ИМЕЕТ!!! Решать тебе, наверняка не зря ты сюда приехал…, решать тебе…, ннн-да…, как и отвечать, и случись чего, мучиться… Хрень – точно!.. Пиши, пиши, завтра проверим степень твоей уверенности в себе, в оружии и…

…На завтра уверенности было хоть отбавляй, но как оказалось только в том, о чем я знал, что понимал и в чем, думалось, разбирался. Отстреляв положенное и отправив группу в казармы, «Камень» снова оставил нас двоих с Елисеевым, достал свой ПМ и не затягивая поставил следующую задачу: поразить мишень с закрытыми глазами, при условии, что наводкой на цель будет руководить другой, но только одними словами:

– А это значит – не касаясь руками. Оружие держит один, а наводит другой, и не смотрите на меня, как на идиота… Шерстобитов, покажи ему как держать, что бы ты сам видел прицельную планку, давай, давай… и без ухмылок, а то пристрелите друг друга… – Задача оказалась не из легких даже с расстояния 10 метров, при стрельбе в «грудную мишень». Как я не наводил, Виталик не мог попасть, причина была очевидна – боясь сбиться, он дергал спусковой крючок, а не плавно жал, и пули шли вниз влево.

Лишь с третьего раза сделав поправку на его нервозность, цель была поражена, что вызвало явное чувство удовлетворения у всех троих, особенно у майора. Я же попал все три раза, совершенно четко понимая, что как бы рука, направленная в цель, не плавала, границ мишени выстрел не покинет, и потому жал на спуск нежно, но быстро. Сложнее было с 15 метров и почти не возможно с 25, хотя одна из трех моих пуль задела не просто лист, но даже зеленое тело «коровы»,¹⁹ за что моментально получил похвалу от «Камня»:

– Неплохо, совсем неплохо. Теперь попробуем так… – И отнес фанеру с листом метров на пятьдесят.

Мы смотрели то на него, то на мишень, и не могли понять шутит он или нет?! Три серии по три ушли не просто в «молоко», а в неизвестность и у меня, и у напарника. Виталька констатировал, что должно быть, попадание, если это вообще возможно – какой-то цирковой трюк. Андрей посмотрел на нас обоих, объявил, что вообще-то задачу мы выполнили сполна, учитывая прежние упражнения и предыдущее обучение, но в отношении меня он уверен – мне нужен еще шаг… – шаг, подымающий меня на другую ступень, что подымет веру в себя и в свои возможности.

Подозвал меня и попросив наводить его «треугольник», состоящий из «замка» кистей двух вытянутых, чуть согнутых в локтевых суставах, рук, удерживающих пистолет, что казалось задачей невыполнимой в принципе, но глядя на то, как он уверенно выполняет команды, все сомнения пропали. Небольшой поворот по горизонтали в тазе на таком расстоянии, даже на пару градусов, уводит на много прицельную планку в сторону от цели. Я чувствовал, как руки майора устают, и казалось он начал выполнять команды не столь точно, но парадокс – все точнее и более удачно останавливаясь, приближаясь к цели. В моем голосе уже чувствовались нотки нетерпения, а Виталик вторил, при, как ему казалось, удачной наводке.

Стрелок молчал и уперто делал что-то, ориентируясь на мною произносимое и ему одному понятное, и что уже не совсем соответствовало моим командам. В конце концов я понял…, и оба почувствовали это интуитивно – органы чувств слились в едином порыве, словно вместе ощущая один взгляд, одно тело, чуть ли не физически слившись. Уже прошло всякое разумное время – руки должны были онеметь, но тут я произнес с полной уверенностью точности положения прицельной планки в соответствии с командой и с убежденностью, что она будет выполнена точно:

– Вниз – минуту, вправо – минуту…²⁰ – И я с удивлением заметил как уже перед движением, которого в принципе почти и не было заметно, Андрей начал выжимать свободный ход спускового крючка…, нет, он не остановился, но спустил курок именно тогда, когда прицельная планка совместилась с целью, надо признаться – не так уж и хорошо различаемой вместе с мушкой и целиком даже для меня…

Прозвучал выстрел…, и какой это был ВЫСТРЕЛ!

«Камень» не стал смотреть, уверенный в результате, произвел все действия положенные после окончания стрельбы, сунул пистолет в кобуру, вынул из-за уха, покрывшуюся тонким слоем инея, папиросу и, смачно выругавшись, прикурил. Выдувая дым, подмигнул и поворачиваясь к бегущему и что-то кричащему Елисееву сказал:

– Если поверишь, что спихнешь гору в море, то она сама туда свалится – сам читал, в одной умной книге… – Слов не было вообще, но произошедшее необходимо было не только понять и осмыслить, но и принять, а для начала, не плохо бы и поверить.

Виталька держал принесенную мишень с четкой дыркой от пули почти по центру, Андрей специально повесил целую, в которую еще не стреляли, рука сама потянулась, будто это что-то могло изменить. Палец ощупал края, а уста произнесли:

– Не может быть!.. – Имея в виду ту, явную спаянность, которую я почувствовал в последние секунды.

«Камень» покачав головой, спросил:

– Ну что…, то же почувствовал?… – Теперь я был готов идти за этим человеком куда угодно и по любой причине, и это продолжалось до тех пор, пока я не осознал происшедшего, а преклонение не перетекло в достойное уважение, что произошло уже через пару дней. А через неделю я и сам уже попадал, наводимый то Елисеевым, то самим Андреем.

– Не будь Фомой-неверующим, и вытащи ты палец…, да брось ты. Жрать охота, как из пулемета!.. Хотя, Лех я и сам, чей-тооо не понял, как это все получилось. Как вообще из этой «пукалки» туда попасть то можно…, да еще с пятидесяти то метров?!.. – Не унимался мой второй номер. Я посмотрел на него, он тоже был возбужден от увиденного, но ровным счетом ничего не понял, у меня же случайно вырвалось подуманное про себя:

– Фома, Фома – апостол, вложивший пальцы.²¹

– Какой стол, какие пальцы, все уже давно съедено или выброшено, хоть холодного, чего-нибудь оставили бы… – Бормотал Виталий о насущном, но идеальное еще долго не покидало воображение, рассудок и тем более память…

Ступени

… Этот день, нового амплуа, можно характеризовать следующей строкой: «Настроение было!». И именно с этого начались быстро приходящие изменения, все казалось новым, но не было ничего непредсказуемого или того, что не имело решения. Через несколько месяцев я имел лишь две сложности: проводил в чужой семье почти все время, кроме сна, и всячески старался не допустить стирания грани между выполнением своих обязанностей, желанием клиентов загрузить меня и некоторыми своими бытовыми проблемами.

Наконец настал день, когда мы с Ией стали родителями. Во время родов, я пытался хоть как-то ее поддержать, находясь буквально у дверей роддома, и уже не в состоянии переживать на сухую, при первом крике младенца раскупорил, привезенную другом детства, бутылочку прозрачной сорокоградусной жидкости. Роды прошли гладко и замечательно, как и этот день, окончание которого я почти не помню.

Семья, за безопасность которой я с напарником отвечал, дала мне два дня отдыха, а после все встало на свои «рельсы», описывать которые смысла нет – ибо у каждых из них имеется конец, в данном случае выразившийся взаимными претензиями, выглядевшими с моей стороны упованием на, хотя бы, оставления прежней суммы платы за свои услуги, противной же напротив – урезания выплачиваемых денег и сверх того выполнения нами еще некоторых функций.

Телохранителем и одновременно дворецким я не был готов стать, а сократить и без того свое минимальное нахождение в своей семье просто не хотел, а с рождением ребенка и не имел права!..

… Тот же работодатель познакомил меня с неким коммерсантом Левоном. Я никогда не доверял кавказцам – просто не доверять им было у меня в крови, возможно привычка привитая предками, терскими казачками на генном уровне. Я ей не сопротивлялся и надо сказать не зря.

Недоверие Левону не могло перекинуться на бывшего командира, а значит и человека меня сюда определившего, тем более офицеру в генеральских погонах, и я взялся с двойной энергией за новую работу. Набрал крепких ребят, Виталик был рядом, помогая организовывать на полуофициальных основах службу безопасности отеля на юго-западе столицы. Останавливаться на этом, смысла не было и мы с Елисеевым постепенно собирали документы для оформления охранной структуры под модной ныне аббревиатурой ЧОП. Поддержка и помощь была. В планах, а они виделись грандиозными, было взять на работу и обоих отцов, и кое-кого из сослуживцев, все получилось, кроме одного – финала. В течении нескольких дней до окончания учебы ребят из смены, которых я отобрал, предварительно проверив в работе, для перевода их в свое агентство, неожиданно произошло два ЧП, и в обоих участвовал я, причем как главное лицо и далеко не в самом выгодном свете со стороны закона.

Левон попросил подъехать и помочь, якобы его партнеру по бизнесу, в результате чего произошла перестрелка, окончившаяся несколькими легкими ранениями, которые в основном нанес ваш покорный слуга, пытаясь вырваться из толпы накинувшихся на меня и моих ребят, торговцев с рынка, превосходящих мою команду в десятки раз по количеству участников.

Не успело все закончится без эксцессов, как племянник того же Левона подставил меня со стрельбой из пистолета, чуть ли не у главного входа отеля, в результате чего имело место разбирательство в местном отделении милиции, закончившееся тоже без последствий. Все бы ничего, но поведение приданных, так сказать, для усиления рабочих смен более десятка человек криминальной направленности, а точнее беспредельных рож, на деле лишь мешавших и поглощавших лишние ресурсы, привело к столкновениям с моими ребятами из охраны, кончающимися отнюдь не в пользу бандюков.

После произошедших со мной неприятностей противостояние лишь усилилось и как результат выплеснулось ультиматумом – «расход по мастям», что на блатном наречии значит…, да какая разница, если в результате всем моим планам за пол шага до их осуществления было суждено кануть в бездонную прорву общечеловеческих неудач.

Разумеется я поддержал своих парней, добавив претензий еще и от себя. На второй встрече, куда я был приглашен в гордом одиночестве и куда, безбашенный по своей молодой самоуверенности, попёрся без поддержки – урок на всю жизнь и за одно подтверждение всем, не самым лучшим подозрениям. Дело окончилось предъявлением мне вин от организации «бунта» до допущенных промахов и перерастрате денег, в том числе и на взятки при выкупе меня же после этой идиотской стрельбы, учиненной племянником Левона, с оглашением суммы долга и принуждением работать – пойтить на что я никак не мог!

Чтобы выйти из помещения со своим мнением, здоровым человеком и с чужим пистолетом, пришлось последний, по случаю, позаимствовать и немного продырявить для острастки из него стены, дабы доказать серьезность своих намерений. Тогда мне казалось что я прав, то есть я убежден в этом и сейчас, но вот манера доказывать свою правоту несколько сомнительна с позиции сегодняшнего дня хотя другой и сейчас не вижу.

В любом случае место и работа были потеряны. Разумеется эти действия были согласованы…, и поскольку это был лишь «пробный камень», а значит очередная ступень, жизнь продолжалась не в состоянии стоять на месте…

На предложение своих парней, с которыми я отработал почти год, свыкшись с каждыми и заработав уважение и непререкаемый авторитет – организовать «крышу» для уже имеющихся и работающих с нами фирм, организаций и магазинов, функционирующих в гостинице, я отказался, совершенно четко понимая к чему это может привести, а ЧОП так и остался на не до конца оформленных бумагах, так никого и не заинтересовавших…

…Все эти перипетии были безразличны нашему малышу, а супруге и вовсе было не обязательно быть в курсе происходящего, хотя что скроешь от чуткого и любящего человека. Она вкладывала в каждый день, в каждый час, в каждое мгновение столько тепла и ненавязчивой нежности, при этом умудряясь оставаться обольстительной и чарующей, что порой мне начинало казаться, будто сегодня выложившись, завтра она уйдет.

Уже потом, вспоминая эти полтора года жизни втроем с нашим мальчиком, я убеждался каждый раз, что она знала сколько нам подарено Провидением времени, и каждую минуту этот мужественный человек дарил себя с той максимальной отдачей и энергией, которую может выделять лишь человек полностью жертвующий собой! Что-то подобное я видел, но понял лишь позже – жертву от моей матери, умирающий под напором раковых метастаз, в жутких болях, но без единой слезинки и всегда с улыбкой на лице. Да есть с кого брать пример мужской части нашего мира!

Ия разрывалась между мною и младенцем, я же купался в лучах ее любви и своих чувствах к обоим. Она очень быстро восстановилась после родов и стала еще привлекательнее. Ко всем ее добродетелям и особенностям прибавился еще какой-то необычно глубокий взгляд, наполненный доброжелательной трепетностью и лаской, которыми не возможно было насладиться, и которые всегда хотелось на себе испытывать. Этот взгляд вызывал ответные чувства в виде огромного прилива энергии и желания сделать для нее что-то грандиозное (как тогда, после впервые проведенной совместной ночи), как-то объясниться ей в своих порывах, но только подойдя, я сразу попадал в ее удерживающие объятия, охватывающие не часть тела, а какой-то обволакивающие томной приятной негой, с изредка проскакивающими слабыми зарядами чуть ли не электрического тока.

Не высказанность томилась, аккумулируясь и разрывая, все же имеющую границы душу и пыталась проявиться во всем, в чем может излучаться ответное чувство. Я БЫЛ счастлив и это усиливалось очевидностью такого же состояния Ии.

Все окружающее и происходящее вне нас было почти не заметным, казалось весь мир принадлежит нам и так будет всегда! Может быть это ощущение, придавало уверенность в завтрашнем дне, но не это было затаенной опасностью, а какая-то убежденность в неуязвимости нас и наших отношений, ну кто мог разрушить то, чем мы были охвачены, что лелеяли и берегли, к чему относились так нежно, зная бесценность и, как казалось, исключительность, в центре чего было маленькое существо – слияние наших генов и чувств, физическое воплощение мечтаний и надежд. Действительно это было нечто великое, с чем я столкнусь еще лишь через полтора десятка лет, но то будет покаяние, которое разорвет все, начиная от нервной системы, и заканчивая самим гражданским обществом!

Предложений больше ни от куда не поступало, к генералу обращаться не позволяла совесть, а скорее гордыня. Мало того меня не устраивал криминал, появляющийся в моих обязанностях, я высказал это открыто и поверил, что могу распоряжаться своей судьбой по своему усмотрению. Предположив, что отношения разорваны, в принципе не понимая ни целей, ни задач, ни даже своей зависимости, я полагал, что распрощался с миром призрачных надежд и не понятых перспектив.

На деле я был лишь на время отпущен пока на вольные хлеба, и единственное, что осталось – помогать одному дальнему родственнику, попросившему присмотреть за двумя торговыми палатками. Делать особо ничего не нужно, лишь раз в неделю съездить с его человеком за товаром и присматривать, что бы продавцы не сильно воровали и не злоупотребляли с обманом покупателей. Временный заработок, хоть что-то, пока буду искать настоящую работу или пока мне ее не дадут.

Постоянно посещая спортивный зал в районе метро «Медведково» я перезнакомился со всеми спортсменами. Подобно моим, проблемы были у половины, некоторым из них помогал Григорий Барятинский, бывший офицер КГБ, с которым и у меня завязались приветливые отношения. От меня же он был в курсе моих перипетий, разумеется вкратце и без некоторых подробностей. Проработав с палатками чуть больше двух месяцев, однажды, уже собираясь под вечер домой, произошел резкий разговор с четырьмя спортивного вида парнями. Они требовали долю, я посчитал что это несправедливо, за что получил зуботычину, на которую разумеется, ответил. Видно решимость моя оказалась выше их желания и они ретировались, как оказалось лишь до ночи.

Приехав, как обычно, с утра я обнаружил разозленного родственника и сгоревшую вместе с товаром палатку, в чем и был обвинен, и что, конечно, я признал. Впоследствии двоих, из тех парней я видел разговаривающими с Григорием, из чего сделал соответствующий вывод, но тот сослался на случайность, ведь место, где были эти торговые точки, подпадало под его «юрисдикцию». Но это было после, а сразу по прекращении конфликта я отправился в «Бомбоубежище», так в простонародье назывался тренажерный зал, потому что именно в нем и находился.

Занимающихся почти не было, Барятинский с двумя страхующими его парнями делал «присед», навесив на прогнувшийся гриф почти 300 кг, я присоединился, правда по своей программе. Денег в бюджете семьи осталось на один – два дня, в зале задолженность за месяц и так далее, и тому подобное.

Гриша заметив, а может и сделав вид, что обратил внимание на мою озабоченность, ведь мне только после стало понятно, что все это было подстроено заранее и как кажется теперь не без участия «покупателя»:

– Привет Леш… Че такой смурной? Очередной бизнесок дал трещину или дома не все ровно?… – Наполнение речи Григория была странно непостоянной и менялась в зависимости от обстоятельств, обретая другие интонации, меняя сленг, построение фраз, лексику, даже логику доказательств и объяснений. Переход на блатной жаргон, не получался таким настоящим и последовательным, благодаря чему обретал специфический окрас, присущий только ему, что, как не странно, не было минусом в общении с представителями блатного мира, напротив воспринималось стремлением следовать традициям старых сидельцев, говорящих либо совсем на «мурке», либо на чисто русском, но допускавшим разные варианты в зависимости от уровня арестантов, чтобы показать равенство с каждым.

Возможно это было последствием хорошего воспитания, привитой привычки уважения к родному языку, высшего образования, что все вместе сопротивлялось необходимости прибегать к жаргонной лексике.

Барятинский смотрел взглядом дежурного на эскалаторе в метро, казалось совсем не интересуясь ответом, я это заметил, и ответил бесцветно:

– Привет, Гриш. Да дома все нормально… – Святая простота – повествуя о случившемся, даже тогда не знал, что он был в курсе всего со мной происходящего еще до самого происшествия со сгоревшей палаткой. Беспризорников и праздношатающихся молодых людей после срочной службы армии было хоть отбавляй, а вот серьезного контингента, типа меня не хватало. Были и еще причины, о них читатель узнает чуть позже:

– Да въехал ты в жир ногами, в нааатуре бедааа…, обещать ничего не могу, но пока вот тебе два предположения. Мы тут ЧОП мутим, наверняка понадобится твоя помощь. А так…, случайно знаю – ребятки «бибиревские» команду себе подбирают…

– Да какая, Гринь, команда, мне бы что-нибудь официальное, ну хотя бы на половину…, а так спасибо, конечно. С ЧОПом помогу с удовольствием, может еще что-то, а сайгачить, как твои… Гриш, у меня семья, да и не по душе мне все это, если повезет, обратно в армейку вернусь…

– Ладушки, ладушки, рамсы и стрелки – не твое, базара нет, братух… Короче завтра сюда заскакивай часам к трем, может и будет темка по тебе.

– Лады…, Гринь, а сам то чего ушел?… – Давно меня интересовала причина его ухода из «конторы», к тому же всем понятно – бывших в этой структуре не бывает!..

– Долгая история, братух, да и че тебе за интерес, своего что ли мало…, потом как-нибудь покалякаем?!..

…Завтра все решилось просто – был предложен оклад в 5000 рублей – в гостинице я имел в шесть раз больше, но для начала пойдет, хоть что-то. Моя задача дооформить ЧОП, как оказалось им серьезно никто не занимался, ну и всякая помощь, как объяснил Гриша, либо типа массовки, либо подстраховки его самого или его «замов», при необходимости.

Через месяц я уже снова учился, что бы получить лицензию частного охранника, ориентируясь на должность пока заместителя директора, в промежутках участвуя в каких-то непонятных массовых мероприятиях, где как поговаривали остальные: старшие рамсы решают. Приходилось шляться рука об руку с бывшими «сидельцами», чьё местопребывание, в свое время, в местах заключения было сегодня их великой гордостью, и что позволяло им смотреть на остальных с высока. Я их недолюбливал еще со времени столкновения с подобными в детстве, и это чувство сейчас только усиливалось. Серьезных и достойных людей среди них почти не было, а те, кто казались поавторитетнее, держались скромнее и выглядели как-то воспитаннее и приличнее, я бы даже сказал – интеллигентнее.

С такими общение было приятным и любопытным, хоть и настораживало – их опыт был мощным оружием и позволял просвечивать человека по качествам, сущности желаний и страстей уже после пяти минут разговора. Одному из них, наиболее интересному – Володе «Уруру», что-то показалось не понятным во мне, в чем он постоянно хотел разобраться, что по какой-то причине не получалось. Он не был навязчивым или любопытным, просто через чур внимательным.

Были и другие…, довольно много других, очень разнообразных и по возрасту, и по мироощущениям, и по положениям, и так далее. Здесь же я встретил пятерых парней из ЦДТ, той самой гостиницы, где еще недавно неофициально верховодил. Мы предпочитали общаться друг с другом, сторонясь других, я же считал себя здесь пассажиром случайным заскочившим на подножку не более чем на остановку, до поры – до времени, которые должны были наступить вот-вот. Но похоже так думал только один я.

Представьте себе человека, амбиции которого растут тем больше, чем выше положение он добивается. Буквально любое желание может быть исполнено – была бы высказана о нем мысль. Что двигало им, что позволяло надеяться на полное подчинение людей, не зависимо от их особенностей и различий. Думаю со временем он перестал опасаться даже возможности неповиновения, точно так же, как любой человек перестает задумываться об ответственности в полной безнаказанности.

Довольно быстро Григорий достиг абсолютной власти в рядах подчиненных. Не скажу, что он виделся монстром или выделялся, чем-то особым. Два брата Рылевых, когда-то равные ему и по рангу, и положению, не желая выделяться, прежде всего из-за опасности иногда грозившей, стоящему во главе подобной организации человеку, в виду бытующего мнения: отрежь голову и вопрос решен, выдвинули вперед именно его, совершенно не предполагая о скрытых возможностях, способностях и опасности, через это им же со временем, грозившей.

Неожиданно для себя они просчитались – подобной опасности для Барятинского так и не появилось, а вот когда-то имеющиеся, да и вновь появившиеся, знакомства Григория сыграли свою роль – теперь им проще было сделать вид всегда готовой подчиненности чем, как предполагалось, убрать его в нужное и удобное время.

Бывший секретарь федерации по силовому троеборью РФ, он же «бывший» офицер КГБ, бывший спортсмен, а ныне близкий, к тому же друг «Культика» – действующего президента этой самой федерации, заслуженного тренера сборной команды этой же страны, по этому же виду спорта, по совместительству правой руки «Иваныча»… просто «Иваныча» – ибо ссылки на имя этого человека хватало почти на каждой «стреле» для урегулирования всех вопросов. Сопротивляющиеся или не признающие этот авторитет удобряли своими, в основном, молодыми телами почву или водоемы Подмосковья в виде питательной добавки или корма для рыб.

Конечно было по разному, но статистика и дерзость скорости завоевания столицы этим человеком, говорили о конвейере, работающем беспрерывно и имеющем лишь одну не устраивающую скрытых руководителей особенность – его несовершенство, как машины, в виду не профессиональности его составляющих частей, то есть тех, кто помогал тварям Божиим разделяться на две независимые части: тело и душу.

От куда было мне знать, что «Сильвестр», не вылезающий из кабинетов Лубянки, поставил всем своим приближенным задачу усовершенствовать «конвейер» любыми путями, и начать прежде всего с подбора кадров. Убить может каждый, нужно только подходящие состояние души, мотивация, и определенный момент. Убить можно каждого, нужны только: заинтересованное лицо, деньги, сам ликвидатор, и разумеется мишень.

Но вот не каждый из исполнителей мог сделать необходимое и не каждый из них жил после этого долго. Участники «конвейера» «задыхались» и уже плохо справлялись с задачами, а главное работали не столь профессионально, как хотелось бонзам, что было естественным. Сам «Культик» имел на своем счету уже восемь «воров в законе», в то время, когда и за одного исполнители, подчиненные этой «корпорации» должны были найти и убить, но он приезжая на встречи обязательно упоминал об этом, предлагая «спросить» с него за содеянное прямо сейчас.

Бравада сходила с рук, наверное в виду близости к «Иванычу», дерзости, и разумеется заинтересованности других представителей элиты уголовного мира в пролитии крови себе подобных – по крайней мере так говорили, подобным разговорам я и сам позже был очевидцем.

Ну от куда Сергею («Культику») было знать о том, что дабы тело убитого им Сережи «Бороды» – известного «жулика» («вора в законе»), не всплыло даже с привязанными двумя гирями к ногам, необходимо было просто взрезать полость живота вместе с кишками. (прошу прощение за подробности). Так же обнаружился и, единственный на тот период, чеченский «вор» – «Султан», появившийся весной из под снега, из-за не продуманности и не подготовленности предпринятого.

Саша Солоник выстрелом из СВД!!! с 60 метров побоялся не попасть с этого расстояния!!! в голову и выстрелил Валере Длугачу («Глобусу») в область живота, будучи в себе не уверен из-за неважного умения стрелять, и как каждый неуверенный, выбрал место на мишени побольше. Такая же у него история и с Витей «Калиной». И подобного не счесть, ссылаясь на более меньших представителей и менее значащих, погибших озаряемыми лучами своей славы, авторитетности, расцвете сил, и жизни.

Можно сказать, что они не жалели никого, и единственным средством расчистки пути для своего продвижения, было убийство…, да пожалуй и остается, и будет впредь. Правда со временем у «Оси», а точнее у «Белка», появился один уникум, считавший необходимостью, а может просто следуя своим скрытым порочным желаниям, расчленять трупы убитых, в каких бы условия это не происходило. Отвращение к подобному подельников, и в связи с этим ощущения себя не таким, как все, плюс к тому, порожденное исполнительностью и дерзостью, уважение его шефом, вытащили на поверхность веру в себя, как в сверхчеловека, непоколебимую, даже в моменты осознания им своей ущербности или некомпетентности. Эта «манечка» и сыграла с ним в конце карьеры злую шутку, когда сыскари сравнили его с Солоником и констатировали, что последний более профессионален… – тут и разверзлась гордыня, дабы доказать свое превосходство над покойным покусителем на его лавры – Солоника, которого сам же он, кстати, и упокоил, правда справившись с этим впятером, и о чем прямо сразу и повествовал во всех красках, ввергнув слушающих оперов в неподдельный шок.

Шок шоком, а удача была на лицо – кажущееся величие гордеца над ним же и потешилось, и…ннн-да… Наверное он свято верил, что убив «Валерьяна» («Солоника»), станет «номер один», но как известно подобные эпитеты присваивают не дела, не соратники и даже ни собственное мнение, а те, кто пишет историю…

Кроме этого человека, я не встречал ни одного, желающего носить официально такую маркировку, хотя знавал многих… – пусть будет…

…Мои же свойства характера, подготовленность и зависимость от выбранных мною ценностей, как нельзя лучше подходили к выполнению подобных задач, одно «но» – оставалось заставить, а точнее вынудить это делать. Со временем для этого был разработан метод или скорее, взят на вооружение один из уже имеющихся, а еще скорее, просто кем-то подсказанный.

Случилось так, что интересы нескольких человек или, если будет угодно, нескольких, не похожих друг на друга, структур, столкнулись в одной точке. Пока их цели совпадали. Беда в том, что точкой этой, по стечению обстоятельств нарисовался я, что стало не просто бедой, но драмой имя которой, как оказалось – моя жизнь!

Со временем я и пять парней из «Крылацкого», тех самых что были со мной в ЦДТ, сбились в некий коллектив, который я предполагал сделал костяком ЧОПа, пока же нас определили, как группу под моим руководством. До оформления агентства оставались дни и мы вшестером могли совершенно легально иметь три ствола, а заказы на их использование у меня уже имелись и, конечно, ни как оружие уничтожения, но защиты.

Не скрою, в процессе пути к официальному бизнесу были и несколько непонятные казусы, но я даже и предположить не мог, что какая-то нелегальщина, пусть и граничащая с нарушением закона, скажем возврат денег, данных в долг, может быть не просто для меня основным занятием, но даже стала, мало того, так шефом и предполагалось, ЧОП же был лишь для отвода глаз.

Каким наивным нужно было быть или непонимающим, а точнее и то и другое в одном сосуде! Успокаивала эта временность, уже подходящая к своему логическому концу. Как финиш моей зашоренности, и разыгранному, как по нотам плану стал, казалось бы, ставящий точку, в моем подвешенном состоянии, перевоз оружия в готовую оружейную комнату, в офисе, который я сам же снимал, оборудовал и пытался сейчас лицензировать!

Часть стволов вызывали вопросы, но в конце концов, какая разница, я ведь и сам мечтал иметь свой не легальный, да и дела нашей, пусть и официальной структуры могли потребовать кое какой подобной заначки.

Всей перевозкой, как и предыдущей околокриминальной стороной деятельности нашей шестерки, руководил, а скорее курировал, Юра «Усатый» – хитроватый, не откровенный, жадный, но кажущийся, по манере общаться, рубахой парнем. Он подкупал редкой лестью и разыгранной защитой нужного ему человека перед равными самому ему, причем заранее прося «обвинителей» за какую-нибудь мелочь наброситься с претензиями, а сам играл роль якобы заступника. Мог помочь какой-нибудь ерундой, но после отыгрывался многократно на просьбе оказать ему услугу, это могло быть что угодно, вплоть до сожжения чьей-нибудь машины или избиения какого-то человека. Стоило отказаться и ты становился злейшим врагом, причем он этого не показывал и мстил через третьих лиц. Многоликий и предпочитающий загребать жар чужими руками, но однажды решивший хапнуть столько, что сгорел сам, причем в прямом смысле.

За несколько дней до перевоза был организован отстрел и отбор, предполагаемого для ЧОПа, оружия. Все происходило в каком-то тире, в Подмосковье, что еще больше ввело в заблуждение. Присутствовало человек десять, стреляли все, но по разному, я же больше всех, к чему присматривались, и оказывается делали очередные выводы. Мне было совершенно наплевать, чем они заняты, решая свои задачи я и забыл, что больше половины из них в криминале, а вторую я просто не знал.

Соскучившись по «железу», я извращался как хотел: и дальней стрельбой, и скорострельной, и очередью, и на фоне усталости – не скрою были приятны и реакции, смотревших и участвующих. Это потом станет известно доподлинно кто эти люди: Дима «Плосконос», Сергей Ананьевский («Культик»), «Валерьян» – Саша Солоник, «Усатый», еще какой-то, которого я больше никогда не видел, но точно определил армейскую выправку, иии… этих уже достаточно.

Мне бы поскромничать, а то и не попадать вовсе, хотя думаю и это не помогло бы, да и речь шла, наверное для моих ушей, о том, что инструктора по стрельбе искать не надо. Зачем искать кого-то, платить деньги – я сам с этим справлюсь… – справился…

…Ну вот и день перевоза стволов, казалось бы Юра все учел, но что-то случилось буквально посередине пути – подробностей я не знаю, было принято странное решение. «Усатый» с видом взволнованного человека, чуть ли не истерившего озвучил необходимость спрятать сумку где угодно, но прямо сейчас. Единственным «где угодно» оказался срез лесного массива в ста метрах от дороги. Кроме меня схоронить было больше некому.

Как только я, по всем правилам, закончил это делать, капкан захлопнулся! Знать бы, но происходящее казалось идеально выполненным, а сама ситуация не подозрительной. Столько людей, даже тех, которым я верю, и которые разумеется не представляли, в чем участвуют, были задействованы в чем угодно и ни о чем не плохом ни подразумевали. Какая-то пелена принятого желаемого за действительное, что вот-вот вся суета, которой приходится заниматься, закончится и начнется то, что не будет создавать проблем с законом, и главное – решит все финансовые сложности.

Вся семья ждала этого дня, все кто мог помогали в организации этого предприятия – оформление ЧОПа. Отец и тесть ждали, когда наконец я приглашу к сотрудничеству и их, а вместо этого… следующий день, прогремевший набатом! Хотя поначалу все было не так страшно, все бросились искать пропавшее, схороненное мною, оружие, и говорили что проблему нужно решать всем миром, но постепенно образовывалась воронка, куда втягивалось все от моей совести до увеличивающегося чувства вины. Я обещал отработать, на что говорили: «Не беспокойся, что-нибудь придумаем.» Правда чем дальше, тем больше появлялось то маленьких вопросиков, то больших, требующих решения серьезного…

…В одном из разговоров «Усатый» намекнул на то, что похоже дело принимает серьезный оборот, из-за оказывается, наличия в этих стволах «валыны» «Иваныча» и еще нескольких, принадлежащих каким-то серьезным ребятам, встречу с которыми я видел и она чуть было не закончилась мордобитием именно из-за происшествия с пропажей. Через две недели после случившегося «Лианозовские», а именно их возглавлял Юра, уже откровенно позволяли себе подшучивать над уже «моим долгом», отрабатывать который придется либо мне, либо жене!

Я сдерживался из последних сил, начиная подумывать над серьезными шагами, но для начала посчитал необходимым поговорить с Гришей – все таки он был в этой компании глава, но вполне возможно не был в курсе о, так далеко зашедшей, истории.

Мне удалось встретиться с ним только на третий день после сделанного ему звонка, разговор носил серьезный характер, и как якобы оказалось, что принадлежность стволов действительно создавала неразрешимую проблему, как и его слова:

– Лех, ты мне дорог… почти, как боевой товарищ… – Он знал на что давить:

– Да вся эта блатота…, – когда-нибудь мы с ней порешаем. Сейчас я сваливаю на недельку с «Иванычем»…, обещаю приеду – разберусь. Щас главное не «въедь» ни куда и не рамси с этой шерстюгой… А семью твою никто не тронет, не гони – это свято, братан!..Слово офицера – все будет правильно…, все будет ровничком… – На том и порешили. На последок, для моего успокоения он позвонил при мне «Усатому» и предупредил даже не дергать меня, вплоть до своего возвращения.

Я уехал несколько успокоенный домой, а к вечеру принял решение – распрощаться с этой чЕсной компанией, чего бы мне это не стоило. Поговорил с отцами: с тестем по «межгороду», он обещал привезти две тысячи долларов – большая сумма для меня на тот период, отец подумал и достал столько же, я же раздобыл, конечно в займы, еще 3 000, что в сумме дало семь. Наивно полагая что такая куча денег решит специально созданную проблему, успокоился и стал ждать приезда Гриши.

Думая об этом дне, я ругал свою глупость, обвиняя только себя. Эта вот, откуда-то появившаяся, привычка оправдывать себя, казалось бы, лишь на немного искажая действительность, сыграла злую шутку. Такая пластичность, при соблюдении всех жизненных принципов, как раз и есть основа их разрушения. Не рассмотрев или не имея возможности противостоять сразу, после приходится платить многим больше.

Закулисье

По приезду, Барятинский первым делом встретился с совершенно седым человеком, хотя его седину я бы определил как просто чисто белый цвет волос, правда, сам о таком никогда не слышал. Бывший «старлей» по условленному звонку посетил один из ресторанов, где к нему подсел невысокий, крепкого телосложения человек, со взглядом, который переносить было легко, но оторваться сложно настолько, что человек попавший в эту ловушку, начинал чувствовать себя неудобно, а вырвавшись, чувствовал себя обязанным, что всегда облегчало мужчине задачу проникать в самое «святая святых» душ человеческих.

Противостоять этому было всего две возможности, первая из которых – попытаться определить и объяснить себе причину этого явления, заключающуюся в строении черепа, цвета волосяного покрова на лице и какогото особенного свойства глаз. Это примерно сродни тому, когда вы отмечаете очарование девушки в чистоте и выразительности ее взгляда и необычности цвета глаз или их блеска. Это лицо хочется назвать ликом, и признать его принадлежность ангелу. Но вот случайно вы замечаете некоторую разницу – скажем, асимметрию или непропорциональное расположение в форме этих прекрасных очей, через что и осознаете необычность визуального воздействия понравившейся феи, и увы, объясненная часть очарования спадает, как разрушенные чары.

Вторым способом обладали отмороженные и зарвавшиеся особи мужского пола, не замечающие уже явной опасности и беспричинно злящиеся на все чего не понимают, находя именно ее, опасность, именно там где ее нет. Но с такими этот необычный, и так и не познанный мною до конца, человек справлялся своей эрудицией, заводя их в прямое пике их же сознания приемом описанным еще со слов Сократа Платоном – направляй их оружие против них же.

Гриша не обладал ни первой, ни второй возможностью, а потому уже минут пять сидел, чувствуя себя виноватым, и молчал, но молчал, как умный человек, внимательно слушая. Со временем он понял, что грозы не будет, и начал обдумывать, как бы в поставленные этим человеком задачи вклинить и свои интересы. Будучи уверенным, что сможет беспрепятственно и для себя безопасно сыграть на два фронта: свой и собеседника, он считал, что в виду очень быстро происходящих изменений, не стоит задумываться далеко и глубоко.

Не таким был сидящий напротив – он четко знал, что каким бы на этом этапе Барятинский полезным не был, когда-нибудь он станет либо опасным, либо лишним, а потому заранее понимал его судьбу:

– Григорий…, почему бы тебе не стать не просто «Гриней», как в фильме «Семь стариков и одна девушка», ааа каким-нибудь… ннн-да, скажем… «Медведковским»…, нет…«Северным» – вообще звучит потрясающе?

– Дааа, звучит… кликухи, погоняла, погремухи, дразнилки… – надоело, вы же говорили, пару лет и на запад!

– Друг мой, «запад» сегодня здесь. Все деньги здээээсь, да даже не в них дело, а для тебя лично и…, еще для некоторых заинтересованных лиц, в проценте прибыли. Знаешь какой рады на том же твоем «западе»?… Нет!.. 8-15 процентов – последнее за счастье, а у нас – 200–300, выраженные в стойкой иностранной валюте. И это не с валового продукта – его скоро, кроме добычи нефти и других полезных ископаемых вообще не будет…, ну почти не будет, по сравнению с недавним социалистическим…, мимо всех налогов и в личные карманы. Да в принципе какая тебе разница, господин Барятинский, если на сегодняшний день наши задачи сов-па-да-ют!

– И каким это образом?

– Пожалуйста…, ради тебя повторюсь: наша задача сохранить то, что было и выстроить то, чем должна стать Россия, ааа сооооответственно, чем больше удастся сберечь, тем меньше сил понадобится затратить после. Твои же интересы набить карман, остаться живым и вовремя свалить. Пока нам нужны твои архаровцы, мы тебе поможем, а уезжать тебе необходимо будет, когда наши интересы разойдутся – затопчем твоим же стадом. Хотя варианты есть, но тогда придется… нет, с тобой не придется. Так что пока пользуйся… Ладно, теперь о деле, что «старлей»? Когда уже в дело пустите? Вообще странно, не похоже на него, что бы он так просто согласился человека убить… Или ты мне врешь или нас ждет неприятный сюрприз… Не дай Бог с ним или с кем-то из его близких что-то случится! С лица земли сотру – понял?!.. Неужели я в нем так ошибся? И как только он выйдет на позицию, сразу мне…, хочу сам посмотреть, как он в деле.

– Да все будет нормально, думаю еще неделя, максимум две и все будет, как обещал. Кстати, все никак не могу запомнить имени – отчества вашего – знаете ли, как-то не удобно.

– А я и не говорил никогда – незачем, лицо мое для тебя уже более чем… – Григорий совершенно успокоившись смотрел прямо в глаза собеседнику, уже полностью себя убедив в своем могуществе, совсем позабыв, что имеет возможность так себя вести, лишь потому, что ему позволяют…

…Взгляд «седого-белого» медленно перевелся, «таща» за собой несопротивляющийся взгляд Барятинского и оба уперлись в официанта, пристально на них смотревшего.

«Северный», теперь уже – «Северный», и в этом не было никаких сомнений, внимательно разглядывал человека в униформе прислуги заведения. Минут через пять он поймал себя на мысли, что не контролировал свои действия эту двенадцатую часть часа, мало того сидит за столом в одиночестве. Рядом стоял этот самый официант и устало повторял:

– Карточка или наличные?

– А… ты чо?… А где…?!.. – Кажется Гриша начал приходить в себя, и первое что пришло на ум – а парень то, «старлей» этот, не сказал еще ни «да», ни «нет», и кажется первого никогда не скажет, и здесь чертов «покупатель» прав!!! Сто раз прав!.. Да ему еще никто ничего и не предлагал!

…Швыряя зеленую купюру на стол, буркнул:

– Забери, баландер хренов!.. – Рванул к машине, по ходу пытаясь набрать номер на здоровенного размера мобильном телефонном аппарате «Моторола»:

– «Усатый»! Быстро в офис. И где этот Леха?!

– Гринь, тыыы… что ль? Че случилось-тооо? С кайфа сры-ва-ешь, не обламывай – только «подлечился «…, давай вечерооочком…, братууух… аааа.

– Те чо, катафалк прислать?! Двигай быстрей шерстюга!²²

– Ладно, ладно…, а какой Леха то?

– Этот из… зала, «сапог»… Ну, которого ты с валынами проложил.

– «Солдат», что ли? Да дома наверное, ты ж сам сказал не трогать.

– Базара нет – сказал…, сказал…, и хорошо, что не тронули, порвал бы гадье. Давай, братулец, поджимает, все рамсы уже попутались…, покалякать кое за че надо, только тебе, Васянь,²³ доверить могу.

Через полчаса после объятий и ласково – колких слов пара главшпанов, уединившись, набросали небольшой планчик, казалось бы неплохо продуманный, но приведший к непредсказуемым последствиям, что было лишь на руку тому самому «покупателю», хотя поначалу принес пользу и Гриши, но только поначалу…:

– Юрок, пускаем Леху в работу, устроим ему еще одну промацовочку.²⁴ Мне этот стрелок во как нужен!

– Да он еще не просто вялый…, хм…, – ваааще никакой, ты чо Гринь, он же откажется и свалит! Меня от его правильности кумарить начинает…

– Ну во первых не откажется – бабу он свою любит и голову любому за нее оторвет! А еще сын есть… А во вторых, я теперь не просто «Гриня», а «Гриня Северный» и это тоже важно, понял?!

В рот того мента…, да мне хоть «пурпурный», в натуууре… Может кто другой им займется, опасаюсь я его…, вон и Вован «Уру-ру» прокнорить²⁵ его не может, мутный какой-то, «крылацкие» эти с ним…, в рот ему смотрят! Гринь… а, че те этот «сапог» парчужный?!

– «Пурпурный» – это голубой…, ну ты животное…, в натуре «Усатый», касяк ты ходячий… Ниче порамсим, попугаем, с «синерылыми»²⁶ столкнем, на наркоту подсадим, на крайняк жену вывезем!.. Не знаю!!!!.. Твари тухлодырые, понабрал фей пивных, как до кипиша доходит сухаритесь, падлы!!!.. Фууу… Юрок, давай по порядку: сначала просто разговор, ну там «лясем-трясем», решить мол вопрос не можем…, надо кое-какую работенку сделать…, типа на шухере постоять, а потом… затянуть… Давай… ну там, на подстав…, ну мож на «скочке» или «гопстопе», не знаю…! Короче по ситуации – главное в делюге корявой замазать.

– «Гринь»…, слышь Вась, а может на прямую?

– А может и на прямую.

– Короче, ты хлестанулся, «Усатый», ты и тяни, не вытянешь, раздавлю фуфлогона!

– Да чо хлестанулся…, ну хлестанулся…, да ладно пацан сказал – пацан сделал… Гринь, ты это…, пришли грев то – пацанам бы раскумариться, а им перед этим «Солдатом» поправить здоровьишко надо… – Гусятинский залез в карман, вынул пачку зеленых, начал отсчитывать, потом плюнул и швырнул в Юрка:

– Два дня на все про все. Будут проблемы, сразу ко мне… И не керосинь, а ладненько делай… – Наркоман, с греющими его липкую душу купюрами, проскользнул в проем двери:

– Без базара, «Се-ве-рны-ы-й»!..

…Нагнав уже садившегося в автомобиль «лианозовского» авторитета, Григорий отчетливо произнес:

– Не дай Бог кто узнает что и я в этом замесе… Да…, и еще: что бы ни с «Солдата», ни с его жены и ваааще…, ни с кого из родственников, ни волоска не упало!

Да чо ты за него так печешься, родственник че-личе… Ладно…, ладушки будет тебе «Солдат» на подносе сеерееебряннооом… – Колонки грохнули «Ветер северный», на что Гриша улыбнулся – «Усатый» его еще никогда не подводил и был предан как пес, понятное дело, пока «ловешками» грели, и «дольку» выделяли. Оба знали, что им нужно друг от друга, и оба знали, что хорошо это не закончится!

Выбор

«Выбор есть всегда, но иногда он ставится между невозможным и неприемлемым. Первый – убивает тело; второй – душу…»

(Из тюремных дневников автора)

Итак, я сделал выбор! Находясь же перед этим на перепутье, взвешивая все «за» и «против», исходил прежде всего из опыта, приобретенного за всю свою жизнь, пока еще не длинную и не особо испещренную сложностями, противостояниями и столкновениями с течениями, которые обычному человеку на его жизненном пути не встречаются, а если и попадаются, то мелькая как деревья в окне купе, мчащегося поезда… – просто мелькают. Отталкиваясь от своего мировоззрения и своих принципов, я предполагал, что и другие ориентируются, «плюс-минус», так же, но в нормальных человеческих рамках. Слыша о чем-то жестоком и даже жутком, мы, поначалу, примеряем это на себя, но затем быстро отбрасываем, убеждая свой разум, что пришли в этот мир не за тем, чтобы стать неудачником или, еще хуже, по своей глупости жертвой.

Я предполагал все что угодно, кроме того, на что, как казалось, сам способен не был. По своей наивной самоуверенной я скрыл основные составляющие проблем от отца и тестя. Не понимая полной меры опасности (хотя кто же знает полную картину настоящего и кто может предугадать сложное хитросплетение грядущих последствий), они тоже предлагали полумеры и настояли прибегнуть к обращению в милицию. Ильич воспользовался своими скрытыми каналами и меня уже ждали в одном из кабинетов УВД. Но перед этим случилось нечто, что и подтолкнуло к подобным, нежелательным мною, мерам. После приезда Григория, его состоявшихся переговоров с «Покупателем», а позже разговора с «Усатым», последний ничего умнее не придумал, как действовать напрямую. Я позвонил Барятинскому и ввел его в курс дела – Юра просит подъехать и осмотреть некое место с точки зрения обеспечения безопасности, причем, как человеку разбирающемуся в тактике снайперов. Абонент на другом конце провода поинтересовался:

– Лех, ты че менжуешся – чуйка?

– Да вроде нет.

– А че тебя тогда напрягает?

– Гриш, ты же знаешь, как я отношусь к этой братве, и какая там может быть безопасность, да еще… какой там снайпер?! Бред какой-то! На дворе начало 90-х, и снайпера по городу не работают – я ни разу о такой чепухе не слышал. Объясни что происходит.

Ну так-то да… Может Юрок опять обдолбался своей дрянью, вот его и прет как волка! Лех, мне щас не до того, «Иваныч» встречу устроил с «лубянскими»,²⁷ потом «Радуга»,²⁸ после «Закарпатские узоры»,²⁹ а после и вообще «Фиалка»³⁰ – общая тема с «братвой», «ворами», и «цветными» – в мастях бы не попутать че,³¹ куда не сунься: то воры, то менты, то вместе, а то и вовсе друг друга замещают… Корче вернешься – шуми на трубу, угу?! Давай братух, береги себя… – Что оставалось делать? Понятно было – что-то назревало, но на Гришу я еще надеялся и действительно верил ему, наивно пологая что он не в курсе дела и всегда меня поддержит…

…Встретились с «лианозовскими», в районе гостиничного комплекса «Измайловский», проехали еще немного на машинах, к какому-то спортивному комплексу. Излазили его вдоль и поперек от подвала до чердака, и весь обратный путь обсуждали возможную опасность для людей его посещающих. Я все слушал и никак не мог понять – причем здесь я? Ни один из присутствовавших не обратил внимание на возможные места близлежащих точек для ведения огня в отдалении от комплекса, и вообще, впечатление создавалось, будто весь этот маскарад устроен для меня одного.

Вернулись к «Лианозовским кортам», заказали обед, я просто чай – шиковать особо было не на что, а халява в этом коллективе, уже знал к чему приводит.

Разговор при застолье шел о каком то «Филине», я почти ничего не понял, только то, что он выводил гулять собаку «Иваныча» пока тот «чалился»,³² а после каким-то образом «набурогозил»,³³ «оборзел» и еще чего-то, смысла в чем я совершенно не разглядел, а скорее просто не расслышал и не понял.

Финалом всего этого было резюме, спущенное сверху, и звучало как необходимость «валить» это «животное» и «валить» как можно быстрее. В заключении «Усатый» повернулся ко мне, придвинул лицо, как можно ближе к моему, и вперившись красными, выпученными глазами прошипел:

– Ну чо, мил человек, настал твой звездный час – ты и валить будешь…, за одно и с долгом расплатишься, а братва чем сможет, тем поможет. По-няяя-л?… – Последнее слово было сказано с ударением на последний слог, что резануло слух, и не оставило место для апелляции. А ведь действительно, услышав каждое слово я даже близко не осознал смысл сказанного, только где-то далеко, в недосягаемой глубине подсознания, начал формироваться клубок опасности и уже через секунду выплыл жгучим комком, где-то внизу живота.

По мере дохождения сути сказанного до участков мозга, обрабатывающих информацию, комок подымался выше и в апогее накала страстей, вдруг разорвался адреналиновой бомбой. К этому моменту я успел задать несколько вопросов, делая вид что туплю, на деле затягивая время, а за одно стараясь получить какую-нибудь дополнительную информацию для мотивированной причины отказа от навязываемого, и хотя бы поверхностно прикинуть путь выхода из сложившейся ситуации вообще или из этого места, что при отказе тоже могло стать проблемой.

В сию минуту такового, по моему глубокому убеждению, не нашлось, даже несмотря на то, что передо мною положили револьвер системы «Наган», с уже прикрученным глушителем и пакетик с патронами. Только больной мог согласиться на предлагаемое, да еще таким образом (так казалось тогда), как предлагалось в «разработанной» Усатым» операции»! Еле сдерживаясь, я высказал сиплым голосом все, что я по этому поводу думаю, ибо сил на более сильное выражение не было, да и сам я старался быть поосторожнее – все уходило на концентрацию готовности к худшему, которое могло наступить прямо сейчас. Не дослушав до конца, двое схватили сзади меня за руки и повисли, не давая даже привстать (эх, если бы револьвер был заряжен), от куда-то сверху, сзади что-то ударило и выключило толи свет, толи сознание…

…Пахло дерьмом, дерьмом и еще раз дерьмом, только не одним и тем же, а разнородным: в первом случае действительно фекалиями; во-втором – людьми, которые сами себя поставили на один ряд с испражнениями, а в третьих – этому соответствовала ситуация, которую по-другому и не назовешь. Рук я не чувствовал, да и не видел их, любое шевеление головой отзывалось тянущей тошнотой, не хватало воздуха, но страха не было, зато понимание того, что к пыткам приступают, когда не остается других мер, что воздействовало и успокаивало, и почему-то придавая уверенности, что коснется это только меня – успокаивало.

Какой-то большой ангар, посередине, которого болтался я, прикрепленный к какой-то балке, чувствуя себя совершенно беспомощно, впрочем точно так же, как и противники. А сомнений не было никаких – именно противники. Каждого из них я запомнил, и каждому воздам, дайте только освободиться.

Появился «Усатый», заходя в проем ворот, что-то бурно объяснял, а обратив внимание на меня проорал:

– Щааа, братуха, все будет пучком… – везут твою телку, везут!!!.. – Слюни размазались по его лицу, он был явно неадекватен, весь почесываясь и ненадолго «залипая» – явно под «герычем». То, что он сказал, пронзило болью все тело – она будто ждала этого момента, что бы усилить воздействие задуманного. Я забыл вообще обо всем, даже о том, что жена была на даче с тестем, приехавшим с тещей на выходные из Ленинграда и с моим отцом, они как раз привезли деньги. Эти бы мужики глотки перегрызли за Ию. Но кто знает… – мало ли что!

Подлетевшая БМВ в «третьем» кузове, вся в пыли, будто и правда из-за города, остановилась ровно напротив открытых ворот ангара, в поле моего зрения, на заднем сидении явно была женщина и явно блондинка, но понять кто, я не мог – на голову ей был надет бумажный мешок от картошки, а руки надежно привязаны к ручке над дверью, которую уже открыли: на ней были джинсы и блузка, точь в точь как у жены, каких, правда, было много по всей Москве. Материя на груди разорвана до половины и виднелся синяк в половину груди, ноги босые, без обуви, открытые части предплечий в кровоподтеках и ссадинах.

Женщина, почувствовав близость истязателей залилась истошным рыданием и забилась в истерике. У меня не было даже мысли, что это могла быть не Ия, а несчастная проститутка, впрочем из приличных, просто отказавшаяся обслуживать весь этот табун…

В глазах помутнело, я рванулся что было сил, что-то хрустнуло и явно не балка, и не цепь, сознание опять провалилось от резкой боли, но быстро вернулось… Мозг работал лихорадочно, подталкивая к единственно разумному в этой ситуации – согласиться, если еще не поздно. Даже одна капелька слез на глазах любимой, не стоила жизни какого-то там «Филина»!

Ужасен и почти непреодолим неожиданный переход от существования, пусть непростого, но независимого и не угрожающего сиюминутной расправой, к границе, воняющей смертью, страхом и кровь. Вдвойне ужаснее, если ты совершенно бессилен, а перечисленное уже заграбастало своими грязными лапами ту, важнее которой в твоей жизни нет ничего; ту, что и есть вся твоя жизнь; ту, без которой нет ни света, ни воздуха, ни существования – ничего!

Ни нужно времени для осознания происходящего, ты объят всеми страхами сразу; все боли окутали, пронзили и обожгли твой мозг и тело; все слабости навалились разом… Ты кричишь, но никто не слышит, потому что орут твои умирающая душа, обманутая честь, поруганная совесть; ты грызешь свои губы, жилы и кровеносные сосуды, но они по-прежнему целы, потому что по-настоящему разрывается на части ее тело, которого касаются чужие руки, которые она никогда не допустила бы себя; гадкие слова, нагло издевающиеся, пошло вторящие пыткам и диссонирующие наслаждением злобой и садизмом с твоими муками и ее страданиями…

Ты перестаешь быть человеком, ты перестаешь мыслить как гомо сапиенс, ты сам становишься воплощением зла и мести в одном, бурлящем смешанной лавою, кувшине. Ты не потерял, ты потерян сам, для всего что было дорого; чем ты жил; чему радовался; чем был счастлив, обретая в виде замещения ушедшего из потайных и самых ценных хранилищ души доброго и хорошего, злое и мерзкое. Это потребует очищения… – очищения жертвоприношениями и понятно какими.

Ты сгораешь дотла, горишь и после, обжигая все, чего можешь коснуться, становясь пеплом, из чего, с замесом на слезах, горя и переживаний, сам же ваяешь оружие мести, которое может быть безграничным, как и твоя сегодняшняя боль…, а боль от того, что видел сейчас, границ не имела, Она не имела ничего – ничем становился и я…

… Девушку, не отвязывая от ручки, за ноги выволокли из машины и растянув ноги в разные стороны, буквально на весу, начали срывать брюки. Веревки, стягивающие запястья, местами разрывали и без того натертую кожу, сжатые пальцы и до крови впившиеся в свою кожу ногти, показывали что приходится ей переживать, она просто выла, мотая головой и извиваясь телом.

Куча ублюдков собралась вокруг, но расположившись так, чтобы я все видел. Кроме разорванной блузки на ней не осталось ничего. «Усатый», было «залипший» под действием наркотика, вышел из транса, подошел и выпуская клуб дыма прямо мне в лицо, с улыбкой нарочито уважительно произнес:

– Господин старший лейтенант, вы будете первым по праву супружества или мы-с начнем-с?… Хотя, впрочем ты, сучара, там уже был… – Звонок монстра-телефона сбил его с мысли, и он проорал в трубку:

– Гооовооориии!.. – И осекшись прозвучавшим на другом конце голосе, уже более спокойно и даже, я бы сказал, испуганно:

– О, «Гриня», брааатулееец, а мы тут забавляемся…, телку «Солдата» во все щели… – ладная сучка, только начали, хош тебе свежачек оставим… дак ты…, да молчу…, да тут он висит…, все застыли!!! Брат…, че орать то…?… – И положив трубку:

– Ща приедет, и продолжим веселие… Пацаны погодьте ка пока, «Северный» едет, че тооо… в огорчухе… – Я понял что появился шанс, хотел помолиться, но не умел и не знал как. Боль сняло как рукой, от куда-то появились силы, и подозвав задумавшегося Юрка, прошептал:

– «Ус», тебе конец, лучше убей, скотина! Отпусти ее, гад!.. – Но сказал это так слабо, что сам не поверил в угрозы.

Время мучительно тянулось, внутри все горело, я пытался позвать девушку, пологая, что это Ия:

– Малыш, Малыш!.. – Но все, что смог произнести был лишь полушепот, который сам еле слышал.

Пока эти «недолюди» пытались насиловать, как мне казалось мою жену, я успел несколько раз сказать, что согласен сделать все, что они скажут, только чтобы отпустили ее, я обещал сделать все, что они попросят: убить, сесть за кого угодно и на сколько угодно, мне было уже все равно – ибо у каждого есть своя цена, моя «стояла» не на мне, но на каждом волоске моей любимой девочки и моего маленького сына. Именно сейчас, на этой дыбе, на которой запеклась кровь моих предшественников, закончивших не известно чем и не известно где, я понастоящему ощутил, что значат для меня эти два человека, и я не задумываясь пустил бы сейчас пулю себе лоб, если бы мне хотя бы пообещали надежду на их спасение. Вся в пыли, нагая, избитая, с вывернутыми в запястьях и пристегнутыми, почти к крыше, изнутри руками, она полусидела, полувисела, пытаясь вжаться всем телом в металл кузова автомобиля. Ноги: одна согнутая в коленном суставе, по всей видимости и бывшая опорой, вторая – не естественно вывернутая по оси, с кожей, будто разодранной чьими-то когтями. Она уже не пыталась свести их вместе, чтобы прикрыть кровоточащее лоно. Все это создавало картину ужасно не привлекательную, а для меня невозможно – мучительную.

Но этим, еле сдерживающимся «животным», было по всей видимости наплевать, напротив, они с жадностью поглощали каждый малюсенький кусочек видимого представшего перед ними мучения беззащитного человека, возможно этими беззащитностью и доступностью, и возбуждаясь.

Дай им волю, и они не оставили бы от девушки и перышка, пусть и понимающей, что ее профессия подразумевает подобные риски, но всегда, как и любой из нас, верящий, что минует меня чаша сея…

Грязь под ней, перемешанная с кровью и мочой, местами образовала темно-коричневую коросту, на которую садились, по нескольку сразу, мухи, измазала часть ее обнаженного тела, что создавало впечатление разлагающей биологической массы. Слез не осталось, как и сил – похоже женщина и не чаяла о другой участи, кроме пыток и мучительной насильственной, в прямом и в переносном смысле, смерти. Пытаясь приподнять голову, чтобы посмотреть последний раз на небо и возможно прочитать молитву, да-да, порой Господь попускает страшные испытания, в которых и возникает то покаяние, считаемое в православии идеальным, после чего нет ни страха, ни боли, а только тепло и благодать…

Подымая голову с заплывшими от синяков глазами, она наконец увидела меня, между нами было не больше 20 метров, комок подкатился к ее горлу и выплеснулся новыми рыданиями, воспринятыми мною, как понимание ей близости нашей обоюдной смерти. Я не ошибся в ее чувствах, с той лишь разницей, что сожалела она о жизни чужого человека, а не о жизни любимого ею мужа…

…Белый «Форд Таурус Шоу», сделанный по спецзаказу, резко затормозив, выбил из под колес серо-коричневое облако, заполонившее пол ангара. Из машины выскочил Гриня, держа в правой руке ТТ. Он без прелюдий направил «валыну» в сторону «Усатого» и выпустил всю обойму, остальные три человека бывшие с ним накинулись с битами на пятерых «лианозовских» и лупили их по чем зря. Облегчению не было предела, девушка смеялась и выла истерикой.

Юрок подпрыгивая, хлопал себя по всему телу визжа и извиваясь, хотя не одна пуля его не продырявила. Вошь попала под хвост, он бросился в ноги здоровяку и заорал, что сделает все, что тот просит только пусть объяснит в чем его вина. На этом я успешно потерял в очередной раз сознание, а очнулся уже в машине, по пути в ЦИТО, где работала мать одного из Гришиных близких, этот же парень и был за рулем. Заметив, что я пришел в себя, он тихо сказал:

– Да, перепало тебе, Гриня всех их убил бы, но сейчас не может – «Иванычу» нужны. Просил передать, что позже обязательно разберется. Да, жена твоя…, в общем, все нормально, ничего не успели они с ней сделать, но руки вывихнули, в паху что то надорвали и сильно побили… ууублюдки. Лех… ты это, валить их когда будешь…, мне скажи – ненавижу… – бл…ва!.. – Я отвернулся и смотрел невидящим взглядом на пролетающие улицы, глаза и щеки чувствовали дорожки влажного соленого тепла. В душе было пусто, но постепенно ЭТОТ ВАКУУМ втягивал обиду и заполнялся злобой, от всплывающих картин пережитого «супругой», и от своей, тогда на дыбе, беспомощности.

Я не знал как она сейчас, но хотел быть рядом. Ее увезли раньше, думая, что она Ия, но… если бы поняли… – если бы от испуга «Усатый» не забыл сказать, что это проститутка – ее бы убили!

Дима «Харя» – так величали здоровенного парня за рулем машины, объяснил, что дама уже в больнице, ей зашивают раны, накладывают лангеты, после успокоительного она уснет, и через пару дней будет на ногах, конечно, с некоторой оговоркой, а вот руки придется лечить серьезно… Чуть позже он поведал еще кое что, о чем выразился так:

– Не знаю как тебе сказать…, ну в общем, одним глазом она видеть не будет…, ну короче…, его воще нет – вытек. Уроды…, гандилы – выбили… Лех, ты это…, короче… пока не суетись, шеф просил побыть с тобой, бабок там…, выделил, короче…, это…, будем лечиться, если че надо – скажи… Че? Не слышу… – Остановив машину, Дима наклонился и прислушался к моему шепоту:

– Промидола мне вколи, и к Ии вези… – к жене…, понял?

– Да не переживай, вы в одном корпусе будете…, может и в одну палату получится, мамулька у меня «ВО» какой человек, а с такими «бабосами» вообще границ для возможностей не будет… – Но мне было уже все равно. Пришел в себя я уже к ночи, попытался встать, но куча капельниц забряцали и разбудили Дмитрия, тут же расположившегося:

– Леш…, что-то нужно?

– Нужно? Вставай, ты обещал к жене сводить… Че то рук не чувствую, да и ног тоже, вы мне тут ничего лишнего не оттяпали? Зараза – все ноет…, давай, давай веди. Слышь…, Дим, а цветы здесь достать можно?

– Ты че ошалел…, ночь…, да и больничка!.. – Дима при всей своей громоздкости обладал юркой подвижностью, и словно не ощущая своего 120 килограммового веса, передвигался почти не слышно. Бесшумно вернул все склянки на свои места, на всякий случай продолжая придерживая их. Его недавнее спортивное прошлое барцуна-классика³⁴ на уровне «мастера спорта» хоть и сделало из него машину не видевшую преград, но вселив уверенность, оставила добрейшим и терпеливейшим человеком. Как любой спортсменюга, он был слегка оторван о жизни и по-прежнему жил спортом, честной службой своему сюзерену и созерцанием чужой семейной идиллии.

Некоторое время «Харя», а такую погремуху он получил благодаря своей большой голове с огромной светлорусой копной волос и добродушному выражению лица, никогда не менявшегося, даже в моменты смертельной опасности, что в этот миг выглядело зловеще, отдал обучению в Московском ВОКУ,³⁵ не окончив последнего курса был отчислен, за драку. В общем-то банальная ситуация поставила крест на его военной карьере, зато восстановила справедливость и послужила наказанием зарвавшемуся молодому офицеру, посмевшего оскорбить кого-то из его друзей. Драки, как таковой не было, но синячище в пол лица лейтенанта присутствовал… – немного не рассчитал силы, к тому же начал не первый…

Крупные черты лица, большие серые глаза, поломанные на тренировках уши, и всегда проглядывающийся сквозь улыбку стройный ряд зубов никак не походили на харю, но по всей видимости просто дополняли портрет богатыря. Иногда, при беглом взгляде на него, проскакивала мысль, что «Харя» – это от сокращенной харизмы, явно имевшей место быть, но не агрессивно активной, а простодушно распространяющейся и ненавязчиво захватывающей расположение к этому человеку, распространяющему монументальное спокойствие при почти незаметности его присутствия. Доброта всегда ненавязчива, но всегда появляется вовремя и ровно в необходимом количестве.

– Вот именно…, «больницы», при которой всегда есть морг, где покойников готовят к погребению…, по секрету тебе скажу один из них, мой приятель, и мне как-то шепнул, что им, усопшим, цветы не нужны, давай бери эти склянки и меня поддержи…

– Слышь «Солдат», шутки-шутками, а как он…, это…, твой друг-то?

– Как-как, вот не успеешь сделать что должен…, ууух…, нууу, из того, что тебе отмеряно Провидением, так и…, ууух… – Кряхтя от, все же пробивающейся сквозь обезболивающее, боли, и пытаясь выглядеть более менее способным к передвижению и другим подвигам, я всеми силами старался подвигнуть добродушного здоровяка на нарушение всех больничных запретов, и любыми путями добраться до Ии, при этом не желая появляться пред ней с пустыми руками.

Вина за происшедшее давила, генерируя страх за последствия, грозящие счастью семейной жизни, но перебороть их необходимо в зачатке, и лучшим средством для этого я посчитал, появление в самый тяжелый момент осознания ей всей ситуации и перемены в ее теле, хотя я не знал какого точно…, я еще многого не знал…, и совсем не мог предполагать, что ужас сегодняшнего дня, есть лишь начала ужаса всей жизни.

Мне суждено было познать не только это, но и то, что Господь попуская испытания, дарует и силы на их преодоление… Путающиеся мысли не могли полностью пробить коросту частичного отупения от медикаментов, поэтому соображал я слабо, при этом понимая главное и необходимое, силился довести их до Димы логично и понятно, вяло и тихо продолжал:

– …так и зависнешь между небом и землей, пока ктонибудь за тебя это не доделает. Вот такой вот он, этот друг, приведением ходит и выбирает…, ууух…, кому бы поручить дело…, а выбрав, становится ему лучшим другом…, ааа…, даже может кое что сделать для него полезное…, ну из мифической области…

– Колдануть что ль чо-нибудь?

– Ну колдануть это сильно сказано, а вот ночью кого…, ууух…, блиннн…, придушить…, это пожалуйста…

– Лех, а ты не гонишь, по башке-то дали и того…, да и барбитуры в тя вкачали…

– Ты что намекаешь что Гриша полный идиот…, ааа…, и спятившего… от нормального отличить не может. Молчи уже…, несчастный…

По ходу движения, вдруг вмешался третий голос:

– Кого там нелегкая несет ночью в морг, совсем сдурели, черти поросячьи, всех жмуров перебудите?!.. – Дима знал с детства добряка патологоанатома дядю Мишу:

– Дядя Миш, это я Дима, сын…, мы к вам за цветочками, парочку штук буквально… очень надо.

– Димон, ты чо чердачком зашелестел что ли…, нууу если бы не мать – отмутузил бы…, хотя тебя отмутузишь… Что своим покойничком обзавелись, а цветов на похороны жалко…?

– Да неее, дядь Миш, нам на свидание…, – вот ему… – До этого пожилой мужчина с внешностью разгневанного Дуремара, будто не замечал меня. После слов «вот ему», он повернулся всем телом в мою сторону и с удивлением посмотрел сквозь меня, и будто вспомнив что именно сегодня Новый год, с сарказмом воскликнул:

– Это что еще за елка новогодняя, эко тя подрубилото…, под самый корешок, чей-то тебя так баклажками обвешали-то…, эх, мо-ло-дешьььь!.. Все на тот свет торопитесь?! Вон их сколько торопыг, сначала очередь займите, место проплатите…, взносы могу прямо здесь принять… Какое в ж…у свидание…, все о бабах…? Когда вы уже угомонитесь!.. Идите, идите от сель, пока не вскрыл ваши души темные…

– Да у него жена здесь, их вместе «отделали» вот так вот…, сюда же вместе и привезли, в… палате…

– Жена… это та… красивая…, нооо… это…, да досталось… – щааа…, посмотрю, может у меня где в гостях на полочке пристроилась…, хе-хе-хе…, ладно не дрейфь, че-нибудь придумаем…, это я так…, дай то Бог и впрямь, что б со мной не познакомилась. Идите, берите…, джентльмены с преисподней…, да аккуратнее…, мать вашу… – Отобрав пять штук белых лилий – что делать, в таких ситуациях не до выбора источника предметов внимания, мы поковыляли обратно в свой корпус…

…Я понимал, что временное спокойствие – есть некоторая фора, которая обязательно своим окончанием поставит снова перед выбором – все конечно, что имеет начало, так же как и силы, уже бывшие на исходе, и не понятно откуда берущиеся, но я очень надеялся, что успею до их исчезновения увидеть Ию, хотя и был испуган ее состоянием, особенно потерей ей глаза.

Как я смогу все объяснить, продлятся ли наши отношения, что произойдет с ее психикой, ведь для женщины крайне важно выглядеть женщиной, а не терминатором. Сможет ли она пережить сегодняшние ужасы, простит ли меня?!

Я уже не в состоянии был вспоминать и заново переживать виденное и испытанное сегодня! И это я – мужик, из-за которого пострадала она…, из-за которого поставлена жирная точка на многом, о чем она…, мы думали и мечтали! Почему?… Да потому что жизнь уже никогда не будет прежней, возможно это несчастье станет причиной разрушения нашего счастья. Никогда и ничего я не боялся так в жизни, как потерять ее! Она для меня нисколько не поменялась, пусть и с вывихнутыми руками, выкрученной душой, с одним глазом и разорванными нервами! Я не представлял как на все это должно реагировать, и не это было сейчас главное.

Уничтожить оболочку, обернувшую сегодня нас, ту оболочку, которая выделила ее и меня из когорты обычных граждан, которых не касаются подобные перемены, так же как до сегодняшнего дня не касались и нас. Совершенно четкое понимание того, что именно я и мои действия, и не важно, что они были из лучших побуждений, привели к беде, последствия, которой исправить был уже никто не в состоянии.

Я оказался «убит», унижен, оскорблен в самом святом, растоптан и развеян мелкими пылинками по всей вселенной, собрать которые вряд ли когда-нибудь смогу. Если я так себя ощущаю, то что же с ней! Буду ли я искать виновных, хотя сам таковой более всех остальных? Захочу ли я мстить, что не в моем характере?… Что делать дальше – покажет время, сейчас же ОНА – вот цель и вот смысл…

…ОНА лежала на огромной кровати, обвешенная кучей проводов, шлангов, каких-то бутылок, подвешенных донышками вверх. По периметру стояли какие-то, аппараты с мигающими лампочками, в углу, сидя на стуле, прислонившись боком к стене, сопела пожилая женщина, наверное медсестра – сиделка. Глядя на все это, меня охватывало чувство благодарности Григорию. Я не хотел разбираться в подробностях, будучи уверен – скрываемое, если оно есть, когда-нибудь всплывет.

Сегодня же он спас мою и Иину жизни, а сейчас своим участием спасает и нечто большее. Причина же этого непомерного милосердия меня не только не волновала, но даже не приходило на ум помыслить об этом…

Большая ее часть лица была под бинтами, руки, лежащие на поверхности: одна в гипсе, другая пронзенная несколькими спицами, закрепленными в жестком каркасе аппарата Елизарова. Такой же был закреплен и на ноге, не покрытой одеялом. Казалось на теле, на тех участках которые можно было обозреть, нет места без ссадины или синяка. Было видно, что длинные волосы обрезаны до сантиметровой длины, один глаз закрыт повязкой, второй полуприкрыт – единственная маленькая слезинка застыла в самом его уголке, и облокотясь на ресничку, заставляла иногда помаргивать, оставшимся в одиночестве глазом, выглядевшем чудовищно, из-за закатившегося под верхнее веко зрачка, и соответственно видимого в щелке, между веками лишь белка, с красными прожилками тоненьких венок.

Я, приблизившись наклонился, напряжение дня комом пробивалось от куда-то с носоглотки и поднимаясь, выжималось через слезные протоки, слезы, одна за другой, падали крупными каплями и исчезали на бинте обмотанного вокруг ее лица. Сдержать их не было ни сил, ни желания. Я чувствовал их необходимость в способности облегчать тяжесть обрушившегося на меня.

Я просил про себя прощение и очень хотел, чтобы она почувствовала боль моей раненной души, горячие слезы которой должны были дойти через перевязку и как поцелуй, не просто оживить ее прежней, но и вернуть все вспять.

Каждую ресничку, каждую микроскопическую морщинку века…, хм, странно… И тут я обратил внимание на то, что ресницы Ии стали чуть ли не на треть короче…, и-и-и-и, кажется, начали проявляться, как из тумана чужие черты лица. Выплывший неожиданно из под века зрачок испугал совсем другим цветом – может дежурное освещение меняет цвет?… Да нет же!

Мои торопливые суетливые движения не остались не замеченными, но что с того: ногти! Их обработка, у Ии никогда не было таких огромных ногтей, да еще на таких не длинных пальцах. Я всмотрелся и убедился – волосы ближе к поверхности кожи были черные, правда я не стал проверять по понятным причинам лобок – и так все было очевидно! Это не моя жена и вообще женщина, лишь от части похожая сложением и некоторой особенностью в движениях!

Не в силах противостоять чувству радости, охватившего меня от внезапного открытия, чуть не свалило меня с ног, слабость как рукой сняло. Боясь посмотреть на Димона, ведь мои взгляд если и не стал как молния, то мог быть воспринят не адекватно обстановке, а потому необходимо было скрывать не только его, но и нарушенное проявления моего психического состояния – ибо одному Господу известно, что могут сейчас предпринять эти люди, узнай они о том, что это не моя жена! Ведь эта женщина видела все и потому стала опасным свидетелем.

Добравшись до своей больничной койки, я заснул сном, которым не спал давно, почти двадцать часов пролетели как миг. Еще месяц после этого пришлось пить обезболивающие, растянутые и надорванные сухожилия восстановятся не скоро. Еще через день понял, что нужно ехать домой и приходить в себя там, хотя основная причина – приведение плана, обдуманного в больнице, в действие. И основа его заключалась в убежденности покинуть столицу.

Дома объяснения были короткими, никто не стал ни в чем разбираться. В семье было принято доверять решениям близких, особенно на серьезные темы. Вторым неоспоримым решением был признан необходимый поход в милицию, где ждали и обещались помочь. Мне не нужно возбуждение дела и не нужно чьего либо наказания. Поэтому я написал заявление о нахождении мною в некоей лесополосе сумки с оружием, с перечислением марок и калибров, а также то, что вышеописанная сумка была «отбита» с помощью вооруженного нападения, о чем говорило мое состояние и описание полученных травм, несколькими молодым людьми у самого входа в УВД, при моей попытке сдать его в органы внутренних дел.

Некоторые описания нападавших были сходны с «лианозовскими» братками, конечно, не по совпадению. Человек проводивший со мной беседу и снимавший показания, вроде бы был мне знаком, но я доверился договоренностям тестя, и доделал все до конца, как определился ранее. Написал так же заявление об опасении за свою жизнь и просьбу обеспечить безопасность моей семьи в виду описанного в предыдущем заявлении факта нападения, и о том, что все копии заявлений будут отправлены в военную прокуратуру.

Было договорено, что будет выделен офицер УВД для связи и для контроля дальнейших событий, который будет неотступно находиться при супруге и ребенке. Уже уходя и прощаясь, я вспомнил, где видел (а я всегда вспоминаю лица) этого человека – мельком в бане на Биберевской, в компании, к которой имели отношения многие близкие Гриши, но подумав, что это случайность, не предал особого значения и пошел помогать собираться.

Отъезд в Ленинград был назначен на завтрашнюю ночь на «Красной стреле», сначала Ия с мальчиком, тестем и Ниной Ярославной – она тоже приехала погостить и понянчить внука, я же следом, через два дня. Не знаю почему я не стал им рассказывать подробности последних двух дней, наверное пожалел психику и родителей, и тем более Ийки, а поэтому об избитой девушке никто не узнал, да и о моем пребывании на дыбе тоже. Все что они знали – о моем якобы долге и о предложенном методе его отдачи. Рассказанное не звучало через чур угрожающе, тем более, что начальник УВД сам лично за собранную нами сумму обещался урегулировать вопрос.

На всякий случай я позвонил Грише и предупредил его о своем походе в милицию, поблагодарил за хлопоты и предупредил, что покину сей град, но не ранее чем через две – три недели, пологая, что подобной хитрости вполне достаточно. Но… оказывается, лишь только я захлопнул дверь кабинета начальника УВД, как тот поднял трубку, набрал номер какого-то телефона и произнес:

– Добрый день, будьте любезны Григория… – по очень важному делу…, звонит его товарищ…, по бане… Григорий, приветствую, как на счет «парка» сегодня…, ага, не выйдет…, а знаете, выйдет! И в ваших же интересах. Вот и хорошо, через час… – Другими словами к моему звонку Барятинскому картина в голове у него была собрана воедино, каждый из его, бывших в курсе, людей знал, что он должен делать и насколько все приняло серьезный оборот, одно «НО» – этого не знал я!..

В баню через час подъехал Григорий, «Усатый», «Женек» – то же «лианозовский» старшенький и то же, как и Юра наркоман со стажем, и конечно «Культик», присутствия которого потребовал сам полковник. Тема разговора – я.

Обманутые надежды

«Для многих странница надежда -

Залог блаженства, но для многих

Она – пустое обольщенье,

Людских безудержных желаний

Неисполнимая мечта.»

(Софокл «Идип в Колоне»)

Разумеется на пар соответствующего времени не было, хотя, по всей видимости, некоторых и тянуло привычкой халявы погреться, выпить – закусить и пощупать молодые женские тела. Но причина сбора могла, в случае несвоевременного решения появившейся проблемы, вообще перечеркнуть и налаженные полезные связи и все плоды ими приносимые.

Первым начал полковник, удобно развалившись на кожаной мягкой мебели и потягивая виски с колой из услужливо принесенного барменом высокого стеклянного стакана. Всем своим видом офицер показывал значимость не только в этом кругу, но и в том, куда дорога остальным была закрыта – в министерство.

Петр Семенович был не только милицейским мажором, устроенным папой-генералом после окончания Школы милиции на теплое место, постоянно поливаемое отцовскими заботами, почему и рос, как гриб и явно из элитных, но и тучен не по годам. Одышка выдавала его за два лестничных пролета, а необъемное пузо появлялось из-за угла задолго до основного мыслительного органа. Лет ему от роду было не больше 33, а гонору на все пятьдесят, причем с ориентировкой минимум на министра.

Таких стаканов с веселящим напитком в день он выпивал не меньше десяти, мог и все сразу за один присест, и при этом совершенно не меняясь в лице, что правда только увеличивало необходимый литраж поглощаемого.

Совсем недавно, буквально вчера, он поразил свою гражданскую супругу, оказывается еще вполне работоспособным детородным органом, который, как ей казалось давно атрофировался, поэтому милиционер, придя сегодня с утра на работу, а точнее на службу, впрочем разницы он и не знал, и не понимал, с вполне хорошим настроением.

Только достав, как положено, из сейфа бутылку самых дешевых виски, наполнив стакан и разбавив принесенной с собой «Колой», как спокойствие и тишину, уже полюбившегося ему кабинета, разорвал звонок телефона. На проводе оказался куратор из управления, и серьезным тоном попросил помочь молодому человеку, которому впрочем немногое-то и нужно. Дело возбуждать по его просьбе не надо, а вот его появление и написанное заявление кое до кого довести необходимо. И пусть от него эти «головорезы отстанут» – и это ни куратора личная просьба, а приказ, просьба же была от туда, от куда ему знать не нужно – «с этими ГРУшниками ни он сам связываться не хочет, ни ему не советует».

Полковник ответил:

– Да сделаем в лучшем виде…, гм…, гм…, то есть – так точно, будет исполнено!.. – На том и порешили, так и сделали.

Отхлебнув в очередной раз и совершенно не понимая в какой ситуации оказался, ведь векторов, как и кураторов у половины присутствующих сейчас в бане было минимум по два, исключая, конечно, уголовную шантрапу «Усатого «и» Женька», а потому основываясь только на известное ему, начал, обращаясь в основном к Григорию:

– В общем так, друзья мои, засунули вы меня в самую…, даже не в пасть дракона, а в самую, что ни есть, его огромную огнедышащую задницу! Вам что ребятки на свободе жить надоело?! Да я вас прямо сейчас в тюрьмушку… – Договорить ему не дали – «Культик» остудил Семеныча чаем с лимоном, выплеснув его на бугристый жировыми складками лоб:

– Ты выражение-то выбирай, а то неровен час в багажнике прокатишься до ближайшего леска, а на твое место другого…, поумнее и менее прожорливого, посадим.

– Неа, не поместится, придется жопу отрезать… – Добавил «Юрок», и был поддержан дружным хохотом, одно странно – нервным и напряженным.

Ананиевский продолжил:

– Давай по существу, и без прелюдий, а то наши господа уркаганы ждать не приучены…, давай, Петр Семеныч, причеши нам, а за чай прости, я те бутылку вискаря во искупление вин своих, закажу, идет?… – И получив ответный кивок от опешившего мента, заслуженный мастер спорта РФ по пауэрлифтингу отправился за обещанным в соседнюю комнату-кухню.

Сергей прекрасно знал как управлять подобными, неуверенными в себе, бонзами, поэтому действовал всегда без оглядки, понимая, что в любом случае приведет ситуацию к нужному результату. Да и «Семеныч» этот был трусоват и при виде его или Гриши пасовал только от одного вида, просматривающихся через одежду мускулов. Добивал подобных Ананьевский пристальным взглядом своих глубоко посаженных голубых глаз, словно просверливающих черепную коробку. Тем страшнее это получалось, чем больше человек знак о тех, кого он отправил в мир иной – если их не побоялся, то…

Иногда Сергей пускал в ход оружие интеллектуальное, начиная пользоваться в разговоре словами редко употребляемыми в обороте этого общества, все больше латинскими, греческими, английскими, многосложными, а произнеся, с нажимом переспрашивал – все ли из сказанного понятно? Разумеется понятно было не всегда, и далеко не все. Чувствуя это, он позволял себе уже с наездом переспрашивать: что именно понятно, и слыша в ответ почти всегда версию отличную от сказанного, притворно выговаривал собеседнику претензию о потерянном своем времени и его ценности, после благодушно прощал, делая таким образом на следующий раз, а может и навсегда, закладку не просто уважительного к себе отношения, но нахождения человека в состоянии перенапряжения и опасливости, что почти всегда приводило к невозможности сказать ему «нет».

– Семеныч, ты человек здравый и вроде бы правильный, а начинаешь как с неродными, мы ж те ближе твоих, этих занюханных, вертухаев. Да ты если погоны скинешь…, у тебя ж там звезды воровские проявятся… ха-ха-ха…

– Да вы, падлюки, меня в такой блуд ввели, теперь меж двух огней, а задница одна подгорает и заметьте – моя!

Гриша не выдержал выплесков изливающейся души полковника и тоже подключился:

– Петь, ну че ты кипишуешь, у всех бывает, чо кошмарить то… – сам знаешь все в одной упряжке, у всех все схвачено…, причем на всех уровнях, прикроют, не переживай. Давай выкладывай, с чем пришел.

– В общем так, парни, прижали вы этого…, забыл фамилию…, как его…, ну парень, которого вы с оружием проложили и завиноватили… – Все бывшие в помещении застыли, ведь говорящий затронул болевую точку, касающуюся всех. Слишком много было сделано, в том числе и не нужного и ошибочного, об этом знали все, и теперь всех это волновало, тем более, когда об этом заговорил мент, ничего об этой теме не знающий. Не важно у кого какой был в этом интерес, важно что никто из присутствовавших не мог уже оставить этот вопрос просто так, мало того и отойти в сторону уже не выйдет!

– Ты чё несешь-то? Какое оружие, баклан хренов?!.. – Юра всполошился, ведь это была его тема…

– Так, «Петруша», давай по порядку, кто пришел, зачем пришел и с чем вышел?!.. – «Культик» понял, что пропустил что-то важное, а поскольку из присутствующих именно он играл главенствующую роль, да и интеллектом, и эрудицией был далеко не на один шаг впереди, включился сразу и по серьезному.

– Короче. Звонит мне сегодня… один человек… – ооот туда… – И Петрович поднял глаза вместе с большим пальцем наверх и продолжая, выпрямился, словно принимая сидя команду «смирно»:

– Ну в общем… большой человек позвонил и вкратце так… объяснил, что придет один «вояка», о помощи ему просили смежники… – Его опять оборвали и опять «Усатый «, дергающийся уже по любому поводу:

– Какой человек? Кто к тебе придет? И при чем здесь мы?!

– Да погоди ты, Юрок!.. – Осадил начинающего нервничать «Гриня» – давай полковник дальше!

– Пришел, оказался каким-то «вашим», вкратце изложил суть дела…

– Да какого дела-то?! Пацаны, вы чо – частушку несет барбос, он же денег, волчара, хочет!..

– Да угомонись ты, угомони его, «Женек»!.. – Культик поднял Юрка из мягкого кресла под мышки и подтолкнул, как невесомую куклу к подельнику. «Усатый» вздохнул, словно и не заметил, что поменял свое местоположение и случайно сплюнул на ботинок «Женьку»:

– Опанэээ… – фаршмачёк, извини братуха, кумарит меня… Все…, все молчу… – И ушел в дальний угол, уселся на корточки обхватил колени и начал раскачиваться, проявляя теперь полное безразличие к происходящему – организм требовал новой дозы, а «малой», умчавшийся за ней, еще не вернулся, терпение же кончалось. Полковник ухмыльнулся и чуть подцепив в отместку, уже лениво протянул:

– Чеее, Юрок на «системе»? Плотничком? Ох прикопают тебя за ненадежность – если чо всех ведь сдашь! Мы таких как ты «колем» до самой ж…ы!..Ладно, ладно, молчу… Так вот, написал он заявление…

– Кто? «Солдат»? «Гриня», говорил же я за него, что он сука… сука, сука, сука… – Вновь очнулся «Усатый».

– Да заткнись…, растерпился, я бы на его месте тогда, еще в кафе, вальнул бы тебя, и сейчас бы на могилу гадил. Ты чего забыл что ты с ним на дыбе сделал?! Гандила, тебя в натуре на кол надо посадить!

– Да я то чо, я же все как ты…

– Ты чо буробишь!!!.. – И стул, на котором сидел Гусятинский «задом-наперед», полетел в забившегося в угол наркомана. По всей видимости его давно так не третировали, и он давно не попадал в такое, мягко говоря, щепетильное положение да еще в таком состоянии:

– С тобой потом…, после поговорим, извини Семеныч…

– Тааак. Вот копия заявления, подобного же содержания он отправил в военную прокуратуру – и именно из-за этого я должен что-то предпринимать… – Копия «пошла по кругу» и через пять минут дала толчок следующим мыслям.

Григорий:

– Дааа, мать вашу!!! Ход грамотный, и предъявить нечего, и предпринять что либо опасно, не зря этот «Седой»… гм…, гм…, да, не зря один человек его заполучить желает.

Семеныч:

– Парень не просто «непростой», очень непростой и прикрывают его… тоже… – такие вот дела. Да, кстати, предупредил он меня, что через две недели в Ленинград уезжает и в армию будет восстанавливаться, а может и не в армию, больно запутано и… как-то не складывается.

«Культик»:

– А по-моему все идеально складывается, если взглянуть с его позиции и из его мировоззрения… – он старается жить по закону и поступает как законопослушный гражданин, покааа не переходя грани, а мы, как не смотри, с любой точки зрения всегда вне закона, причем любого! «Гринь «, что там Юра намутил? Только подробно.

– Да-а-а…, ооох, ладно сейчас попробую… Семеныч, я чуть позже к тебе заскочу, пробью кое чего, и-и-и… не думай о плохом, поможешь и на сей раз – возрастет твоя долька. Увидимся…, давай до вечера… – Дождавшись пока уйдет начальник УВД, сделав один звонок, разумеется для встречи с «Седым», и определившись со временем, «Северный» дальше разруливал:

– Серег, кажется мы сегодня никуда не успеваем, придется отдых переложить на потом… ооо, слышь «Усатый», кажется твоя «скорая помощь» подоспела, иди жахнись, а то смотреть на тебя тяжело – серый как…, только сразу сюда… – Юрка словно селем смыло, за ним ушел и «Женек». Два старых знакомца остались наедине, «Культик» воспользовался моментом:

– На кой тебе эти «лианозовские», от них одни проблемы – только проедают, да прокалывают, а выхлопа пшик, да геморрой?!

– Серег, да в натуре шерстюга, но кроме них прокладонами да гадостями заниматься больше не кому, пока своих воспитаешь, время еще много пройдет, а жить сейчас надо.

– Смотри, дело твое, но что-то мне подсказывает…

– Да и потом эти «Рыли» – нет у меня им веры, сам знаешь, особенно Олегу… Ооо… ты посмотри… – В открытую дверь ввалился «Усатый», зрак его провалившихся глаз «сидел», рот чуть приоткрыт и немного искривлён. На усах висела слюнька, во всех движения чувствовалась чрезмерная плавность, даже скорее слабость, будто измотанного человека. Заходя, пальцем одной руки он ковырял в носу, другой что-то поправлял и почесывал через карман брюк. Волосы и лицо обильно смочены водой, последнее бледнело на глазах. Он даже не обратил внимание на происходящий разговор.

Барятинский состроил неприязненную гримасу и пренебрежительно протянул:

– Ну чего, Юр, подшился? Ну тогда давай кратенько о «Солдате» с самого начала и то, о чем Серега не в курсе…

– Да чо базарить, проложили его с валынами – вон на хате у «Бикмака» все…, «Солдат» торчит за валыны, но свое не признает, буробит че-то…, типа не мой касяк, а если и есть че-то, мол…, то за собой ниче не чувствует. Пацаны ему и так и этак втирают, типа давай…, отрабатывать надо делюгу, а он на «Гриню» стрелки переводит.

«Гриня» отваливает, Леха сухарится. Ну а после, в прямую наехали мол лясем – трясем, с тебя макруха и свободен. Он в бычку, чуть ли не нас валить – ну рогатым по тыкве и на дыбу. «Гриня» попросил жути нагнать, ну мы… и шмару там одну из «Космоса»… – Гусятинский слушал презрительно улыбаясь, пока вдруг не понял, что тогда у ангара, была не Лехина жена, а шлюха «космическая». Вообразив возможные последствия, взревел:

– Так это не его жена?! Это не его телка?!.. – Казалось, его ужалила змея, он подскочил со стула, нервно выругался, прошелся пару раз взад – вперед:

– Ты…, вообще вкуриваешь какого косого впорол?!.. – И уже в полушоковом состоянии обращаясь к Ананьевскому:

– Я этому уроду приказал не одного волоска ни с «Солдата», ни с кого-нибудь из его семьи!.. – И уже обращаясь к Юре:

– Так?!!

– Ну так, да в натуре, Вась, он сам гадина ко… – Вновь начиная проявлять безразличие ко всему, «Ус» «залипал», видимо с жадности не рассчитав дозу, что нервировало обоих тяжеловесов.

– Вместо этого ты вывозишь его самого, а потом звонишь мне и говоришь, что он на все согласен, ради жены, а теперь, уже через столько времени ты, сучий потрах, блеешь что это какая то б…ь!!! Да ты хоть понимаешь, что Леха может уже тебя с «калашом» ищет, и уже догнал, что это… – в рот того мента!.. Да он вообще не понятно теперь что думает!!! Как у него там все в голове сложилось?! Хотя Димон говорит… – это парняга мой, с ним вместе и эту шлюху в ЦИТО отвозил…, вот масть сучья…, я ее еще на свои лаве лечу, а она и меня с валыной, и Леху на дыбе и…, да ваще все спалила!!!

– «Гринь» пора этот «лианозовский» балласт притопить… – Сергей понял все правильно и сделал соответствующие выводы, а так как привык решать все мерами кардинальными, то и откладывать не желал. Юрок лениво вжался в стенку, пуская слюни и расчесывая нос, клялся бессвязно все решить, ссылался на бывших сидельцев, на не легкую судьбу, тупых исполнителей, судьбу, тупую шлюху, предлагал их всех передушить своими руками, начиная прямо сейчас с того, кто привез ему отраву. Буквы сливались, слова путались, идиотские смешки перемежались с вдруг прорвавшимся испугом, но героин брал свое, что и злило, и так уже находившегося на грани срыва, Сергея.

Разумеется признания в любви и готовность выжить любыми путями не подействовали, но чувствительная интуиция Барятинского подсказала, что этот, в общемто уже и не человек, ему может пригодиться. Каким-то шестым чувством он понимал, что справиться с поставленной задачей не просто – наверняка будут и еще проблемы, но вот это предвидение, что «Усатым» он, как минимум, сможет прикрыться и сделать его крайним, заставило остановить товарища:

– Серег, Се-ре-га!.. – «Культик», не разжимая рук на шее «Усатого», поднял «наркошу», так чтобы ноги не касались пола и начал сдавливать пальцами уже хрустящий хрящ. Ананьевский медленно повернулся, перевел покрасневшие глаза, то ли от напряжения, то ли от ударившей крови с адреналином, доставившего ему явно удовольствие и через чур спокойно поинтересовался:

– Ну?… – Его взгляд, горящий словно у упыря, не выражал ничего, но был будто отсвет пламени с того света и явно не из рая. Хотя «Гриня» и знал натуру душившего, а все равно сглотнул, моментально высохшим горлом, остаток слюны, отшатнулся, и перебарывая тошноту настоял:

– Сереж… фу…, Сереж, я сам…, иии… потом, поверь, он еще нужен. «Культик» перевел взгляд на «Усатого», выпученные глаза которого преданно молили о пощаде за любое удовлетворение. Странно, они выражали своему убийце не презрение, не ненависть и даже не страх, но преклонение, полную покорность и буквально фразу: «Ну, пожалуйста – все, что угодно!». Силач вгляделся буквально сквозь это выражение, пронзив вместе с ватным хозяином и все его нутро, прожег насквозь, наверняка оставив этот взгляд в памяти, причем в самой близкой, которая будет по ночам возвращать в ярко запомнившийся кошмар и что-то говорить… Ослабив хватку, так что кончики носков стали касаться пола и перестали дрожать, произнес, глядя на «Усатого»:

– Тварь, я буду твоим кошмаром, который обязательно воплотится, еще один раз, и «Гриня» не отшепчет. И уже заканчивая разговор, резко повернувшись к Грише:

– «Иванычу» все это очень не понравится, к тому же он, как и я, еще пол часа назад ни сном, ни духом. Рамсом попахивает…

Кто есть кто?

Юрок уполз отмываться в уборную, «Женек» же, поняв чем дело пахнет, исчез раньше, вместе с полковником, сославшись:

– Провожу до машины… – Вообще же Петр Семенович когда-то был его соседом по площадке и после первой «ходки» помог ему не «сесть» заново, став его щитом и прикрытием, разумеется не бесплатно, и именно он свел милиционера с Гришей и «Культиком».

О сегодняшней ситуации он был наслышан, и совершенно четко понимал, что ему тоже придется коснуться этой проблемы, ведь ее уровень поднялся выше способностей его сотоварищей, а помогать придется – ибо без последнего справиться с оголтелыми наркоманами в их бригадке, на сегодняшний день проблематично. А ведь именно сегодня многое решалось: Гришу перестали интересовать палатки, маленькие магазинчики и прочая мелочь, появился, презентованный «Сильвестром», понятно, что за долю малую, монстр-компания «Россия», будущее «Золотце», а потому вся эта «несерьезность» перешла в наследство «лианозовским», что оказалось для них просто неожиданным Клондайком. Поначалу они с «Усатым» даже не знали куда девать деньги, но как известно – эта растерянность быстро проходит!

Сейчас же Любимов, а именно такой была фамилия «Женька», ретировался, воспользовавшись удобным моментом – интуиция никогда его не подводила, не подвела и в этот раз, а заодно, этот в общем-то интересный и привлекательный для женщин человек, с внешностью интеллигента, прической Есенина и таким же, как у него цветом волос, и… между прочем, с неплохо поставленными вербальными навыками. Если бы он не стал наркоманом, то мог бы с воспитанием, данным в детстве отцом профессором и мамой преподавателем иностранной литературы в школе с уклоном на иностранные языки, вполне рассчитывать на приличную работу, заметим – и благополучную жизнь.

Вообще он был далеко не глупый человек, просчитывал все наперед, даже взял себе в гражданские жены, женщину необычно привлекательную с восточными корнями, привлекавшую к себе не только чужие взгляды, но волшебно исполнявшую многие желания, еще до их появления. Он не стеснялся ее подкладывать в постель нужным людям, разыгрывая с ней домашние скандалы, после которых она якобы находила успокоения в объятиях нужных людей, добывая таким образом нужную информацию.

В самом деле, дав почувствовать разгоряченным мачо себя ее спасителями, обворожив своими, ой какими выдающимися, прелестями, она без затруднений вытягивала доказательства мужественности новоиспеченного мимолетного любовника, в основном, через сравнения поступков связанных, так или иначе, с ее настоящим возлюбленным.

Уже через несколько часов, хорошенько отмывшись в душе, она полностью и со всеми подробностями рассказывала своему «единственному» об узнанном и услышанном, причем не только повествуя, но и показывая. Такое изощренное представление возбуждало их обоих, когда заканчивались силы в этих марафонах, на помощь приходил кокаин и масса вспомогательных средств от латексных костюмов, плеток и наручников, до связывания и применения искусственных гениталий. Порой порочность этой пары доходила до того, что посторонние люди не могли понять, где настоящее, а где разыгрываемое.

Однажды мадам двинула тяжеленной сковородой своего возлюбленного, разбив ему голову в кровь, скандал для всех разразился на ровном месте, на деле на пике неудержимого взаимного влечения, вырвавшегося таким диким поступком. Через минуту ругань переместилась в ванную, от куда слышались крики и удары, хотя возможный очевидец мог видеть бурный акт насилия друг над другом с элементами садомазохизма, кончившийся далеко за полночь, когда гости уже покинули их квартиру, бурно и со смехом обсуждая семейную обстановку и подкаблучность «Женька»…

…Предполагаемую свою часть функции представитель МВД, по его мнению, сделал, а значит и надежды оправдал и деньги отработал. На самом деле ему было совершенно все равно, что будет с каждым из участников сегодняшних событий. Максимум, что могло его волновать – это сумма денег перепадающая каждый месяц – 10000 $, между прочем, увеличивающаяся раз в квартал, за что ему кроме исполнения своих настоящих служебных обязанностей почти ничего не приходилось делать, лишь изредка нужно было закрыть на что-то глаза, но так же он поступал и по указанию вышестоящего начальства, а потому угрызений совести не испытывал. Да и кажется, в связи с ее отсутствием, считал подобное пережитком.

Иногда появлялись просьбы кого-нибудь арестовать и подержать пару-тройку дней, может больше или просто «пробить» какую-нибудь личность на вопрос места проживания или бывшую судимость. А вообще, и он это прекрасно понимал, его задача состояла в прикрытии от свои сотрудников и сотрудников параллельных структур, фирм, контор и разных заведений, с которых «получал» Гриша и иже с ним, а так же предупреждение возможной надвигающейся опасности со стороны других крыльев этой могучей птицы – силовой структуры.

Разумеется не вся сумма попадала ему в его карман, некоторую часть приходилось отправлять на верх.

Он с наслаждением мечтал, когда займет это кресло, «там, на верху», и станет получать в разы больше, чем сейчас. Сегодняшний день был не лучше, но и не хуже других, просто очередным, приближающим поездку на Канарские острова, которую уже оплатил Барятинский, причем поверх полагающейся суммы. Целых три недели он будет наслаждаться не только теплом, океаном и всеми прелестями, на которые были изобретательны ушлые островитяне – капиталисты, ух как же хорошо, что Россия начала разлагаться, но и новой знакомой, с которой его познакомил Ананьевский.

Через чур много благ, пришедших от Барятинского должны были подсказать ему о его вновь возникающих обязательствах перед этими людьми. Но Семеныча это не волновало – кто он и кто они?! То, что он ниспускался до общения с ними уже обязывало этих бритоголовых быков оказывать ему услуги, что он и считал происходит на самом деле, и совершенно не важно, что так не считают они – пыль и слякоть перед его тяжелой поступью!

Девушка была действительно хороша, вытворяла чудеса эротической гимнастики, и заставила его все чаще и чаще задумываться о ней как о жене, и в конечном итоге влюбила незадачливого Дон-Жуана в себя окончательно, при этом совершенно отчетливо чувствуя к нему неприязнь. Ну что делать? Как и недавно пострадавшая, одновременно со мной «ночная бабочка», она тоже была завсегдатай одного не менее важного места, имела постоянных серьезных клиентов из всех сфер деятельности, хорошо зарабатывала и была одной из лучших профи в своей области – «оживляла мертвых», загоняла «до смерти» самых крепких, умудряясь при этом не гореть на работе, а лишь мерцая заманивать.

Как получилась, что она далеко не простушка, знающая в совершенстве два языка, и еще три на уровне поддержания разговора, имея диплом журфака МГУ, попалась на удочку этому гиганту, но ведь и мужику завидному, буквально крепости… – Сереженьке Ананьевскому. Правда случайно проговорившись в постели одному милицейскому чину о нем, что не осталось для «Культика» тайной, и что вылилось в долговую проблему. Теперь она вынуждена была отрабатывать с этим «беспонтовым» всегда пьяным и вонючим куском бестолковости, причем совершенно бесплатно, но кто знает может что-то и выгорит – было бы что, а обобрать она всегда успеет.

Интуиция безошибочно подсказывала, а опыт буквально таки подталкивал её под «Петрушу», и она не сопротивлялась, чувствуя сквозь его чревоугодие запах денег… Ждать и терпеть все же приходилось, а хотелось сейчас и всего, и без этого вот, возомнившего себя великим, не только мачо, но и…

Эх! Где ее рыцарь на красном «Ферари», стоящем в фамильном замке пера Франции и заправляющий машину по карточке со счетом в миллиард доллларов США!

Как бы хорошо или плохо этим двоим не было, но сегодня, хотя этого никто и не предполагал, многое зависело от кучи составляющих, в том числе и от встречи Григория с «Седым», «Усатого» с «Женьком», и от милиционера, которого Петр Семенович приписал к моей семье, то же кстати, личности примечательной и на которой все же необходимо остановиться – ибо жить ему осталось, отсчитывая от сей минуты, несколько часов.

Фамилия его была более чем известная и человек, когда-то тоже ее носивший, буквально спас Русь. Если бы ни он, и ни его сподвижник гражданин, а по совместительству староста города, Минин, возглавившие весь русский народ, в тех событиях начала 17 века, то топтали бы еретики своими штиблетам Россию-матушку и по сей день.

Лейтенант Пожарский, к известному герою истории отношения не имел, потому как был выращен в детском доме и родителей своих не помнил, и даже знать не мог. К карьере своей подходил серьезно и, как почти любой выпускник милицейского ВУЗа, был уверен, что сделает что-то великое. Подобным в его понимании было раскрытие громкого и важного преступления, а лучше его предотвращения, и хорошо бы при этом быть раненным, конечно так, что бы выжить… А как же иначе, ведь лавры и дальнейший рост важны и необходимы только при жизни.

Пока он не знал что лавры – есть субстанция жидкая и имеют привычку просачиваться меж пальцев начинающего и застывать уже в опытных руках, которые крепятся к плечевым суставам, находящимся под спудом погон с гораздо большими звездами, чем у него. А вот пулю, хоть и надо умудриться получить, но все же завсегда пожалуйста.

Сан Саныч был молод, активен и энергичен, причем последние две характеристики проявлялись везде, вне зависимости от того, требовалось это от него или нет. Начальство, поручая ему, казалось бы это простое задание, намекнуло, что не плохо было бы пособирать разного рода информацию, которую хорошо было бы сообщать вовремя. Кратенький инструктаж выглядел, как выдача штатного ПМ с двумя магазинами и соответствующим количеством боеприпасов, а так же предупреждением о том, что люди, к которым он посылается есть никто иные, как посредники, через которых золото коммунистической партии скрылось в зарубежных банках, а потому все их разговоры, намерения и передвижения надо запоминать и о них докладывать.

А поскольку информацией владеют только они, еще и охранять. Если все будет хорошо, то и до ордена не далеко. Шутки шутками, но не все их понимают, а этот человек в особенности. Будучи великолепным исполнителем при правильно и понятно поставленных целях и задачах, он всегда мог достичь удивительной точности и невероятной изобретательности в их достижении. Не глупый, интересующийся современными методами, не чурающийся забираться в самые дальние уголки архивов, чем и прославился в институте, получив прозвище «Червь».

В сущности, очень даже неплохой человек, и явно попавший на свою стезю, он со временем бы вполне обточился, сняв, как стружку, с себя все не нужное и лишнее, возможно став, некоторым образом, примером для других. Но молодость и не остановленное, или точнее сказать, не в то русло направленное рвение, повлекло ряд, не с той точки зрения обдуманные поступки.

* * *

Опоздав на пять минут и застав своего куратора, не то чтобы скучающим, но как могло показаться, не занятым, Григорий, без объяснений и хоть какого-то начала, сразу выплеснул все произошедшее за сегодняшний день. Человек с белыми волосами оказался не просто в курсе, но даже более него самого осведомленным, а в некоторых местах даже поправил повествование. Не все казалось ему гладко, но не все и так печально, как виделось собеседнику.

То, что Барятинский принимал за провал или явный минус, мужчина растолковывал, как некий возможный плюс для позднейшей выгодной или скорее выигрышной комбинации. Скажем то, что для шантажа привезли проститутку, а не настоящую жену, с его точки зрения, должно было мне показать продуманность действий и уровень профессионализма, а за одно некий завуалированный «гуманизм» к своим людям, пусть даже и в будущем «своим».

Правда были и свои недочеты: явно просматривалась направляющая «Усатого» рука, что рано или поздно покажет на Григория. Про себя «Седой» отметил, что произошедшее в ангаре, а также возможность освещения в этой истории роли Барятинского, и далеко не последней, в подходящее для этого время, может стать еще одной картой в своем рукаве, при чем хоть и козырной, но разменной.

Объясняя ход своих мыслей, который сводился к тому, что меня нельзя выпускать из Москвы и всеми возможными усилиями необходимо задержать хотя бы на месяц, в течении которого он сможет предпринять необходимые меры, «Седой» вытащил из кармана овальной формы брелок, сразу привлекший внимание «Северного» выглядевший, следующим образом: с одной стороны в аверс был вмонтирован какой-то старый значок с изображением воина на коне, протыкающего крылатого змея копием, над всадником возвышался православный крест с монаршей короной, от которых исходили лучи, вокруг витязя виднелись надписи: «СОЮЗ РУССКОГО НАРОДА» и «ЗА ВЕРУ ЦАРЯ И ОТЕЧЕСТВО». С другой стороны, так же обрамленный в золоте, был какой-то значок круглой формы, в котором на черном фоне белел мальтийский крест, кажется с тем же всадником в центре – точнее Григорий не рассмотрел, а по краям «бежали» надписи: «ЗА РУСЬ СВЯТУЮ» и «ЧЕРНАЯ СОТНЯ». При внимательном разглядывании, становилось очевидным, что это были два разных значка аккуратно спаянных вместе. Человек, ими владевший, относился к ним с трепетом, и даже носил их в специальном кожаном чехле, обшитым бархатом с внутренней стороны.

Побрякушка привлекла внимание авторитета настолько, что он поинтересовался, где такую же можно приобрести. Ответ немного шокировал, но не показался совсем уж странным:

– Вам, молодой человек это не нужно. Вещь непростая и несет в себе огромный смысл…

– А что за корона? И что за витязь?

– Разумеется знак монархии…, ааа витязь – тактоооо… святой великомученик Георгий…, как принято его называть – «Победоносец», но все это больше относится к моим фамильным корням, моим убеждениям иии…, иии сегодняшним…, ладно…, ни кому-нибудь, ни тем более тебе, нет смысла любопытствовать… Так, на том и решим… – Было понятно, что объяснять смысл, заключенный в этой вещице, не только не хотелось, но «Седому», а между, нами шепотом говоря, звали его Виктор, представлялось невозможным раскрыть некоторые сокровенные вещи, двигающие не только им, но и людьми, спаянность с которыми представляла мощный кулак спрятанный в глубоком кармане хитросплетений жизненных соков Руси, Российской Империи, СССР, Российской Федерации, каждого государства, а в сущности России-матушки…, кулак, являющийся лишь одним из легионов огромного тела благословенного Богатыря, стоящего на страже земли Русской, объединившей на себе многие народы-побратимы, ставшие одним целым, что и не нравится врагу рода человеческого и слугам его подлым и позорным.

Люди эти попадали сюда разными путями, редко знали друг друга, но четко понимали и свои задачи, и свое предназначение, знали разницу между страной и государством, а главное всегда готовы были принести жертву…, бессловесную, бесславную, безвозмездную… Проведя указательным пальцем правой руки по лбу, будто сгоняя все мысли в нужную сторону головного мозга, куратор медленно продолжил, стараясь выбрать тон и акценты таким образом, чтобы каждое слово осталось не только услышанным, но и понятным Григорию:

– Резюмируем: все остаются на прежних местах. Твой этот Юра – контролирует каждое движение Алексея, под твою ответственность, надеюсь ты в этом Юрке уверен, как в себе – это очень важный момент! Кстати, «старлей» молодец и я в нем не ошибся. В свое время наблюдение должно стать навязчивым, что по-моему приведет его к тебе. К тому времени должно быть готово предложение, могущее заинтересовать его, пусть даже этот ваш ЧОП, только по настоящему, а после он сам встанет перед выбором…, и давай как-нибудь без ваших этих долгов и напрягов…

– Я, конечно, чего-то не понимаю, но зачем он вам так сдался, будто мир без него существовать перестанет…

– Как минимум, что б тебе облегчить существование… иии, заруби себе, можешь даже на носу, а если не смотришься в зеркало, то на каком-то другом месте, но таком, чтобы постоянно его видеть: твое дело – дело, а думать и направлять – моя задача. Хотя…, кое что можно сказать. Под него собирается группа или точнее сказать – он точно вписывается в коллектив на роль, так сказать…, главного составляющего в этом звене. Каждый из состава этой группы может при необходимости возглавить ее, но не так как он… Ни ты, никто другой, ни даже я, не подойдет так, как он, при чем оставшись при этом одиночкой. А потом, я к нему присматривался, еще когда он был курсантом. Он разительно по комплекту своих качеств отличался от сокурсников, это может быть плюсом, а может и минусом. Я знаю, как воспользоваться им и воспользуюсь. Мало того, он будет всегда полезен…, даже в тюрьме, даже на смертном одре…, и даже пройдя его… Единственное слабое звено во всем этом деле – твой «Усатый», но это, повторюсь, на твою ответственность и последний раз – надеюсь не оплошаешь…

– И кто им, с этим комплектом, будет управлять?

– Глупый вопрос – ты, если конечно, со временем он не возымеет над тобой влияние, тогда грош тебе цена.

– А…

– Хочешь спать спокойно… – спи. К тому же там есть еще ряд интересных факторов, но это мое дело. В остальном все по прежнему… Да, кстати, Алексей может планировать уехать раньше, так что учти и это… Заинтересуй его как-то… Если что – сразу мне.

Разговор «Северного» с «Усатым» был короче, хотя и содержал кучу предложений со стороны последнего. Задачи были поставлены, коллектив для их выполнения определен, оставалось ждать результата.

Опустошенье

Наступил день отъезда Ии с родителями, уединившись, мы переживали расставание, будто оно должно было быть навсегда. Я уже купил себе билет назавтра. До новой встречи оставалось чуть больше суток. Отцы настояли что бы я не провожал, но посерьезнее подумать, каким образом самому завтра отправиться в путь незамеченным – береженого Бог бережет. А о них есть кому подумать, вот еще и вооруженного «гвардейца» приставили, да и мой отец поможет – беспокоиться не о чем.

Ия все переживала, как я смогу устроиться на новом месте, но была рада возвращению в родной город. За время учебы и я с Ленинградом сроднился, тем более, что был обязан именно ему знакомству со своей женой.

Сегодня не хотелось упускать ни секунды, я ловил каждый ее взгляд, а она каждый мой вздох, наши руки не размыкались, а губы искали соприкосновений, пусть даже мимолетных и совсем не ощущаемых.

Оправдывая переезд мы все больше и больше находили плюсов, начиная от детского садика, в который должен пойти сынишка на следующий год, а лучшая подруга Нины Ярославны заведует самым ближним к их дому в Питере. То, что придется поначалу жить с родителям совершенно не пугало, продав «однушку» в Москве, можно купить там на те же деньги двухкомнатную – словом одни выгоды, а климат, да что климат – живут же там люди, к тому же вспомнили о родственниках в Кабардино-Балкарии, которые всегда рады нас видеть.

Мои отец с мамой любили Ленинград и стали задумываться – может тоже переехать, Ильич так обрадовался этой мысли, что брался не только помочь с переездом, но и обещался подыскать бате достойную должность – они с ним буквально спелись, и не в смысле спились, но просто не чаяли души в друг друге.

Я уже лелеял встречи со своими сокурсниками и бывшими сослуживцами, некоторые из них переехали в северную столицу, а двое ждали уже восстановления, правда не совсем как хотелось, но все же на службе.

Я, не выдержав Ииного взгляда, прижал ее к себе, с какой-то дрожью, и нервозным ощущением каждого удара ее бьющегося сердца, закрыл глаза и медленно поцеловал, сначала в губы, потом носик, лоб, щеки и наконец глаза – они оказались влажными и горячими. Вглядевшись, с умилением разглядел – плачет:

– Ты не представляешь, Леличка, как я счастлива, что ты меня любишь. Поначалу, дурочка, так боялась к этому привыкнуть, думая что не может же человек постоянно испытывать такие чувства, а теперь сама боюсь отвыкнуть. Я без тебя умру…, я так боюсь тебя потерять, а ты постоянно попадаешь в такие страшные истории и так пугаешь меня, порой кажется вот – вот и сердце остановится, а с другой стороны умереть счастливой и любимой, наверное тоже счастье!

– Ну что ты все о грустном. Малыш, давай-ка подумаем, что будем делать в первый день по моему приезду…, послезавтра…

– А у тебя что выбор есть?! Лель, я ведь соскучусь и совсем не о своих рухлядях и реставрациях думать буду, у меня только ты и Ванечка. Так что будешь благодарить меня за теплый прием и королевское ложе. Забыл, наверное, как первый раз попал на него?!

– Да уж, такое забудешь! Милый мой малыш, с тобой каждый раз, как первый, чем это ты меня околдовала? Что мама твоя Ильича, что ты меня…, ты только не расколдовывай, а то смысл жизни пропадет… – В дверь постучались, пора было одеваться, такси на подходе, а значит остались последние минуты, хотя всего-то день потерпеть, правда бывает и день растягивается в вечность. В командировках и по две недели в разлуке были. Может быть необычность происходящего и, все таки, кардинальные изменения в жизни каждого из нас и, конечно, к лучшему, но все же – изменения, а их мало кто любит…

Я быстренько оделся и решил сбегать к остановке автобуса за цветами, где ими торговали две сердобольные старушки допоздна – без меня все равно не уедут, а дамам будет приятно – это та мысль, которая, кроме теплых ощущений ничего не предвещала, и которую я не прощу себе до конца жизни! Никогда, более ни одной женщине, я не смогу наверное покупать цветы – не смогу пересилить себя, только ей, пусть и уже…

Поцеловав в коридоре Ию и не желая мешать сборам, я предупредил Пожарского и остальных, чтобы не уезжали без меня, и заверил, что вернусь буквально через пять минут. Милиционер попросил показать ему ближайший телефон-автомат, ведь у нас не было телефона, и сказал что будет ждать всех внизу. Его никто не предупредил о наших отъездах заведомо, мало того он подумал, что мы уезжаем все вместе, а значит я! Он обязан был сообщить своему начальству об изменениях, что и сделал через пять минут. Эта информация моментально дошла до Гриши и тот «кинул» «Усатого» на амбразуру, дав ему полную свободу действий, только бы как-нибудь задержать отъезд, устроить опоздание на поезд, да что угодно, только бы я не уехал или, хотя бы задержался. Не мытьем, так катанием, не уговорами, так силой он рассчитывал добиться своего, и ведь всегда получалось, и осечек не было, но ни в этот раз!..

Такси уже давно подъехало, вещи не сразу поместились, хотя основные должен был вести я. Но все постепенно уладилось, словно специально задерживая, и тем самым позволяя событиям развиваться по страшному сценарию. Я уже купил цветы и подымался от проспекта Вернадского к дому по длинной лестнице, проложенной по спине высокого холма, предвкушая удовольствие, которое смогу подарить перед самым отъездом дамам, тем самым дав им тему для разговора и повод погордиться Ийке…

* * *

«Усатый» не придумал ничего умнее и, как всегда, решил действовать наскоком. В это время Ильич поднялся за забытыми свежими подгузниками для внука, и не найдя их, выглянул из окна, чтобы уточнить где они.

Три машины подлетели к такси с двух сторон, перекрыв выезд. Из них, пока спокойно двигаясь, начали выползать, как тараканы, около десятка «лианозовских». Первым к моим родственникам приближался «Юрок», то ли он растерялся, не увидев меня, то ли хотел нагнать страха количеством, а может требуемая очередная доза не давала думать адекватно и торопила отвалить к спокойствию.

Он подошел со стороны Ии, но перед ней встал мой отец, который услышал следующее, хоть и спокойным тоном, но с вызывающей интонацией – других Юрок и не знал:

– Здорово старый, а где твой сын-то, он нам должен?!!

– Сынуля-то, да как видишь – нету. Дома он… – В это время Ильич из окна увидев надвигающуюся угрозу, крикнул:

– Лёва, Лё… твою мать – не дай Бог!.. – И вылетев из квартиры, понесся по лестнице, вынимая из кобуры наградной, хромированный ПМ, с которым никогда не расставался.

«Усатый», услышав крики из окна, обратился к своим:

– Обааана. Это кто же такой нервный?!.. – Повернувшись, кому-то показал знаками на подъезд. Из кучки отделились двое и поспешно направились к подъездной двери. Лианозовская шантрапа до встречи с «Гриней» промышляла всякой мелочевкой от квартирного воровства, впрочем, считающимся приличным занятием в воровском мире, уличных наскоков и, конечно, до автомобильных краж. Сами машины брали редко – «бомбили» все, чем был богат салон.

Так вот, чтобы обезопасить свои предприятия, двоих покрепче обычно ставили у входной двери, из которой мог выбежать предполагаемый хозяин, заметив что в его собственности кто-то копается. Выбегавший, обычно не думал что у него за спиной и сразу летел к месту парковки своей машины, как принято – в трусах и майке, сжимая в руке что-нибудь тяжелое.

Для парней, прячущихся за дверью, было совершенно не важно, чем вооружен владелец. Ему, проскакивающему мимо, либо делали подножку и били по затылку, либо сразу делали последнее, «усыпляя» таким образом на достаточное время. Осечек не было, не могло быть и в этот раз…

Таксист, уже уложивший вещи, а теперь заливающий бензин в горловину бензобака из огромной канистры, оценил обстановку и сначала тихонечко начал отходить в сторону, а когда дверь подъезда с грохотом раскрылась и выбегающий Ильич не успев ничего понять, получил удар сзади по голове, бросил металлическую емкость, упавшее чрево, которой постепенно извергло под машину огромную лужу, и рванул что было сил, тихо без криков о помощи, спасая свою задницу, даже не увидев что происходило позже…

События развивались слишком быстро и с молниеносным обострением, которого никто не ожидал.

Отец оказался в ужасном положении, будучи неподдельным джентльменом, до сих пор, очень любящим свою супругу, сначала подался в ее сторону, оставив Ийку один на один с «Усатым». Мать, поняв этот позыв вскрикнула:

– Лёва!!!.. – Что заставило его поменять тактику и вернуться обратно. «Юрок» уже схватил Ию за запястье, но получил кончиком туфельки в коленную чашечку, что заставило его потерять свободу движения. Раздавшийся от неожиданной боли крик, и вид скрючившегося главшпана ввел его подчиненных в краткое оцепенение.

Батя схватил мать внука и впихнул ее в такси – как ему показалось самое безопасное на данный момент место, к сыну, там уже сидевшему с раскрытым ротиком, подрагивающей нижней губкой, и размышлявшему – плакать ему или нет. Но это была еще часть проблемы, снаружи оставались Нина Ярославна и его супруга – моя мама.

Очумевший и растерявшийся от неожиданности Сан Саныч стоял позади всех, выбирая позицию наиболее выгодную и хоть с какой-то защитой от бандюганов, но она поначалу оказалась не самой удачной: слева его заслоняло такси, между ним и «Усатым» были мои родственники, тыл же был открытым. К этому моменту все оказались окружены, и сзади него уже «сгущались тучи». Первая растерянность прошла, правая рука потянулась к карману, где лежал, как ему казалось, спасительный ПМ, заранее снятый с предохранителя и с досланным патроном в патронник, оставалось лишь взвести курок и… и вести огонь по выбранным целям. Если бы он так сразу и сделал, может быть всего и удалось избежать.

Возможно милиционер так и собирался поступить, но «устав» говорил об обязательном предупредительном выстреле в воздух, иначе должностное преступление – замкнутый круг, привёл к очередному замешательству. Вытащив пистолет и направив его на самого ближнего, относительно, визжащего от боли «Усатого» – «Биг-Мака», через чур высоким голосом профальцетил:

– Милиция! Застрелю, подонки!.. – На что сразу появились пара пистолетов и у «лианозовских». Перевес не только в численности, но и в силах стал очевиден, а потому и тактически была проиграна вся ситуация.

Как раз в этот момент, причем одновременно, происходило следующее: мой отец сгреб обеих оставшихся женщин, поместив их между собой и машиной, закрыв корпусом своего тела, развернувшись лицом к наступавшим, таким образом совершенно спрятав со стороны приехавших Ию с мальчиком, потому что с другой стороны выход из машины прикрывала стенка какого-то строения, к которой водитель подогнал ее очень близко, что бы проще было грузиться на узком проезде во дворе дома и не мешать проезду другого транспорта. Иечка положила Ванечку на пол, и накрыла своим телом, губы ее быстро перебирали «Иисусову молитву», ей вторил другой, более взрослый внутренний голос её матери вне автомобиля. Глаза обоих были полузакрыты, напряженности в лицах не было – какая-то концентрация, но не напрягающая мимические мышцы. Если бы, была возможность присмотреться к выражению их лиц, то удалось бы прочитать ожидание предстоящего, но не страшного для них, вот-вот грядущего, а напротив, начала чего-то нового, к чему они готовились всю жизнь. Нового и вечного!..

Материнские чувства руками женщины прижимали самое родное и дорогое, что было в ее жизни, судьба этого маленького человека, в ком сложились мои и ее гены, в нашем понимании, как бесконечно скапливаемые предками шансы выживания и интеллектуального развития, отзывалась в наших сердцам самим дорогим и бесценным, об этом и были все молитвы…

Все это вкладывалось в одну секунду, и в тот момент, когда мне оставалось еще сделать два поворота и пройти не больше трехсот метров, Ия подняла голову на хлопок раскрывшейся двери, как раз в момент, когда бита коснулась затылка Ильича – он рухнул подкошенным, рука сжимающая пистолет, судорожно сжалась в кисти, и от поданной на последок, перед потерей сознания, головным мозгом командой, палец, лежавший на спусковом крючке сделал маленькую дугу, заставив железо поддаться и спустить взведенный курок. Дернувшийся ствол от последовавшего выстрела и перезаряжания затворной рамкой следующего патрона, выскользнул из уже ничего не контролирующей руки и со странно громким бряцанием, которое, как оказалось впоследствии, слышал чуть ли не каждый из присутствующих, грохнулся об асфальт. Почувствовавшая свободу пуля, к сожалению не имела возможности выбора, да его уже ни у кого не было, и продолжала свои губящий полет не только для прерывания чьей-то жизни, но к несчастью и для смысла существования, как минимум моего и еще одного человека. Смешанное чувство от увиденного, падающего всего в двадцати метрах отца, переживание за сына, но при этом упование на так любимого Ией Господа, оборвалось на полувздохе, от какой-то мгновенной теплоты коснувшейся ее виска и так же быстро разлившейся по ее молодому телу, которое, так боготворилось мною, и так старательно поддерживалось ей самой.

Вместе с этим что-то толкнуло ее в то же место на голове и бросило прямиком в объятия маленького сына, его испуганные глаза с наворачивающимися гигантскими слезами, говорили что… Она не успела додумать, мальчик захныкал…, капелька за капелькой ее кровь из раны…, о это дьявольское совпадение траекторий движений ее головы и пули…, смешивалась со слезами вытекающими и правого глазика нашего сына и эти два потока: правый – смесь слез младенца и крови его матери, другой левый, из другого глазика, просто чистый, но ни как слеза ребенка, а слеза Ангела, не смешиваясь, разбегались, каждый в свое хранилище, расположенное, быть может, недалеко от места, где хранит Ангел каждого из нас Книгу нашей жизни.

Тело мамы, придавило малыша, возможно, это и стало бы его защитой от пуль и злых дядек, но…

…Раздавшийся выстрел вывел всех из оцепенения, первым – молодого человека, только вошедшего в состав банды и не совсем еще ориентирующегося, вторым – стоящего справа от него, более опытного. Второй и вырвал у него обрезок металлической трубы, завернутый в газетную бумагу и с силой опустил на голову милиционера. Удар пришелся вскользь, и мгновенно сильно рассеченная кожа дала поток крови, быстро залившей лицо, и соответственно глаза. Сан Саныч неожиданно зарычал, уже уверенный, что его убили и начал палить во все стороны.

Надо отдать ему должное – он не бросил все, не заплакал, и не начал молить о пощаде, но попытавшись вспомнить, где стояли нападающие, старался незряче направить пистолет именно в их сторону, при этом удачно ориентируясь. Он успел сделать три быстрых выстрела и все точные: один из которых убил, нанеся смертельное ранение, разорвав пулей паховую артерию «Биг-Мака», который в принципе и представлял наибольшую опасность из-за своей отмороженности и чрезмерной жестокости, для моей семьи.

Второй – пулей прошел на вылет через легкое, что заживет быстро, но как окажется, не на долго, еще одного лоботряса – «Мейсона», не окончившего даже пятого класса и считавшего, что самое правильное в его жизни брать, даже не то, что плохо лежит и не просто чужое, а отбирать у самых слабых, коих при его врожденном гигантизме оказалось подавляющее большинство особенно среди детей и женщин. Но так не будет думать тот, кто скоро придет за его жизнью!

Третий «кусок свинца» получил «Агаси» – бывший спортсмен, подававший надежды в большом теннисе, но сгубивший свою жизнь случайной дозой – пуля попала в нервное окончание чуть ниже локтевого сустава правой руки. Рана причиняла ужасную боль и обездвижила конечность ниже попадания. По стечению обстоятельств один из двух ТТ оказался именно у него. Обозлившись, он перехватил пистолет левой рукой и выпустил всю обойму в лейтенанта.

Ствол прыгал – непривычная и неловкая рука была не в состояний производить выстрелы точно, а нервозность и покалеченный организм, превращали все действо в непредсказуемое. Одновременно, с падением, нашпигованного железом, милиционера, вздрогнула и Нина Ярославна – маленький кусочек свободного пространства между телами моего отца (своей навалившейся на них массой, он буквально заставил женщин сесть на корточки) и мамы – этот, с позволения геометрии сказать, «ромбик», находился как раз напротив сердца тещи. Туда случайно и был направлен «Тульский Токарева» во время последнего выстрела. Запрокинув голову, она «удалялась» к ждущей ее дочери, еще шепча в этом мире:

– Храни вас Господь! Да будет нам грешным по милости Твоей… – Батя ничего не почувствовал и еще минуту сидел обнимая дорогие ноши, пока все не закончилось, в полной уверенности, что все сделал правильно, и сделал «не понеся потерь».

Я уже несся, сломя голову на звуки выстрелов, сердце колотилось, вторя душе в уверенности чего-то непоправимого, губы повторяя, бормотали:

– Нет, нет, нет… – Никто, даже Провидение не хотели слышать мои мольбы, хотя поначалу, подбегая, открывшаяся картина, хоть и была ужасной, но давала понять, что семья избежала трагедии.

Тесть сидел у подъезда, тряся головой, мама вырвалась из заледеневших объятий отца и с криком моего имени бросилась в мою сторону, радуясь что я жив, совершенно не замечая лежащего в быстро увеличивающейся луже своей же крови Сан Саныча, споткнулась о него тяжело упав, но пытаясь быстро вскочить, словно не видя вышедшего с падением конфуза, и все же обратила внимание на офицера: часть лица была выбита ударом трубы, где место ранения было обозначено чуть торчавшей косточкой, еще почти белого черепа.

Тело лежало на неестественно вывернутой руке, еще сжимающей ПМ, светлые есенинские волосы, упавшие на асфальт, начинали окрашиваться темно-красным цветом из ранее упомянутой лужи. Как любая нормальная кровь, она схватывала, что успевала покрыть и сворачиваясь, застывала, образуя с цветом волос завораживающее сочетание. Вся же картина заставляла, осмотрев безостановочно всю мизансцену вокруг трупа, в конце обязательно обратить взгляд к его чистым, почему-то не тронутых кровью, открытым глазам.

Его мечта сбылась – он стал героем, о нем напишут, его фамилия будет в числе первых на мемориале, посвященному погибшим сотрудникам правоохранительных органов в министерстве на Житной 11, а что до славы, почета и лавров – так это важно для живых…

Взгляд моей матери потихоньку приближался к его стекленеющему взору и успел захватить как раз тот момент, когда последняя капелька жизни, блеснув, испарилась, что бы никогда не возвратиться: с-п-и-и-и… Раздался ее приглушенных крик и рыдания – постепенно произошедшее начало доходить до её сознания.

Вниманием начало охватываться все пространство вокруг произошедшего. «Лианозовские» ретировались, бросив две машины и умчавшись на единственной, для этого удобно стоявшей.

Я искал глазами Ию и не находя, понадеялся, что она еще не вышла. Какая-то уверенность в ее безопасности успокаивала – о, если бы не она!.. Если бы не она – эта несвоевременно обманувшая надежда!!! Помог маме, передал ее отцу и побежал к тестю, при приближении заметил его испуганный взгляд, сопроводив который уткнулся в тихо съезжающую вдоль дверцы «Волги», Нину Ярославну.

Она была бледна. Бесконтрольное тело мягко коснулось плечом дорожного покрытия, длинные кудри нежно спадая вперед головы, устраивали постель для резко упавшей вслед, как показалось, совсем юной головы. Любящее сердце мужчины сжалось, сдавленный выдох последовал за несколькими быстрыми судорожными вдохами и несущими в атмосферу четыре разделенные звука, каждый последующий из которых, звучал хоть и раздельно, но сильнее предыдущего и все же сливаясь с последующим:

– Н… И… Н… А!!!.. – Все обернулись и одновременно с пониманием, теперь и семейного несчастья, заметили язычки пламени, вырывающиеся из под машины. Кто-то крикнул:

– Бензин!

Послышались вопли возвращающегося и негодующего водителя, его выгодная поездка чуть было не стала последней в его жизни, но обошлась лишь гибнущим автомобилем!

Кажется никому не было до этого дела, оттащив маму Ии от машины, мы вчетвером стали ощупывать ее, чтобы попытаться определить причину отсутствия у нее сознания, но не могли найти это злосчастное ранение, пока мама не вытащили свою руку из под левого бока, всю, в натурального происхождения, красном цвете, липкую и…, сознание женщины не выдержало и мягкая трава приняла очередное расслабленное тело, которое не успел подхватить отец, будучи сам в состоянии плохо воспринимать реальность настоящего. Три мужских голоса взревели проклятиями, совершенно не знающих о еще одной, уже произошедшей трагедии, затмившей для меня все остальное, и о подходящей к точке не возврата третьей.

Ильич качался сидя на коленях, в амплитуде позволяющей держать тело своей супруги прижатым к груди, губы его дрожали, он не видел и не слышал ничего, был мокр слезами, кровью своей жены и хлынувшим беспросветным ливнем неутешного горя, казавшимся неправдоподобным. Старый вояка захлебывался и булькал эмоциями, теряя последние силы:

– Ни хочу, ниии… хочу, нииииихооочуууууууу!

Еле выдерживая эту картину и злясь на бегающего вокруг своей, уже разгоревшейся тачки, таксиста проклинавшего всех и вся, в виду уже кем-то вызванной и подъехавшей «кареты скорой помощи», и вдалеке, раздающейся сирены то ли милиции, то ли пожарных, я спросил у бати:

– А Ийка? Дома еще?… – Глаза его изменились, моментально белки налились красными жилами, волосы встали дыбом и он, вырывая носками ботинок землю бросился к горящей автомашине:

– Да ладно, па… – Я было сначала не понял его порыв, но почувствовав почти сразу дикую слабость, отозвавшуюся на понимание, что ОНА может быть в горящем «монстре», почувствовал себя пронзенным осью несчастий всей земли, вокруг которой вращаются все беды, горе и смерть. Слабость, убитая впрыском адреналина, моментом превратилась в сгусток неконтролируемой и не знающей физической боли, энергии, подбросившей к самой, уже открытой обожженными руками отца, дверце, от куда хлынул едкий и густой дым от горящей и плавящейся пластмассы, хотя огня внутри видно почти не было.

Увидев начинающие охватываться пламенем босоножки жены, схватил ее за ноги, набрал воздуха, юркнул в салон обнял тело и упершись ногами, потянул что есть силы к свежему воздуху, отец помогал, а я по-прежнему еще ничего не понимал, воспринимая моих Иеньку и Ванечку живыми.

Все втроем: я, Ия и сын, мы упали на траву, правда сверху на меня рухнули дымящиеся два тела… неожиданно два… – эти два тела, ставшие просто телами, все еще самых главных в моей жизни людей…, маленькое – детское, и взрослое – любимой женщины, но сейчас какое-то тяжелое и не родное…

Когда я, как самый обычный человек, гнал дикую мысль, приходящую иногда ко всем живущим на Земле людям, кого-то любящим и кем-то дорожащим, эту самую, не редко возвращающуюся, кажущуюся непобедимой и вот – вот уже начинающую воплощаться, мысль, о потере дарящих столько радости и счастья родных и любимых, то опасаясь ее действительной материализации, все же никогда в нее не верил, но… – ты боишься их потерять, даже не просто потерять навсегда, а всего лишь этой мысли, что все это может кончиться вяло растворившись в суете, по прохождении чувств… – да мало ли причин?!

Ты боишься, но в подсознании понимаешь, что это может наступить, и возможно наступит, но не с тобой, ведь плохое и не желательное трудно примерять к себе, проще гнать от своего существа и от того, что тебя окружает – ту тьму негатива, а еще лучше наивно думать, что контроль этого в твоих руках. Этот юношеский максимализм…, эти чувства, которые за три с лишним года стали лишь сильнее, и удвоились при рождении ребенка – это то, что пропав вместе с Ией и Ванечкой, одномоментно убило и меня, высасывая уже многим после, в течении долгого времени все остатки человеческого, хотя как оказалось «всё» – понятие именно человеческое, а для Господа же границ нет!

Может быть со временем между мной и супругой отношения и поменялись бы, но история, пусть и одной семьи, не принимает этого «может» НИКОГДА! Потеряв их сейчас, я лишился не только всего, что было связано с ними, но и того места в сердце – этого огромного куска, где все это жило.

Вместе со страшной мыслью, взорвавшей весь разум вместе с его разумностью, все остальное было шокировано видом, того, во что они, ИЯ и СЫН, превратились в запах дыма и подпаленного мяса…, что приправлялось ожесточенным грузом своей вины и своей глупости, приведшей к тому, во что сейчас поверить я не мог…, чего не хотел, к тому, что еще пятнадцать минут назад, даже представить было не возможно! Разум судорожно искал выход и не в состоянии сделать этого, не смог принять действительности.

Небо и горизонт сознания заволокли тучи провала сознания, я окаменел, остывая вместе с хладеющим телом супруги. Меня оттаскивали, кто-то пытался уговорить, кто-то призывал принять меры к успокоению, но никто не помогал. Ни мог помочь, просто потому, что это было не возможно! Только я не видел, бесполезности чего угодно в отношении Ии. Сына, же уже загружали в скорую и увезли с моей матерью, единственной не так убитой горем и возможно лучше всех соображавшей. Мама одна, кто не чувствовал на себе никакой вины и не потерявшая никого из близких ее сердцу, настолько, насколько это было у нас.

Все наше умение, весь наш опыт, все наши силы оказались ничем перед лицом нескольких посредственных, ничего из себя не представляющих, человек, неожиданности и стечения обстоятельств.

Прошло еще более десяти минут, никто из нас троих, живых, сидевших на траве, обмазанных, как дегтем дымом, кровью и позором, и «осыпанные» поверх несчастьем, как гусиным пухом, словно изгои в стародавние времена. Двое из нас: я и Ильич, держали тела своих жен, прижимая их головы к своей груди… Не было ничего вокруг, что ощущалось бы нами, казалось мозг встряхнул все свои нейроны одновременно, создавая своему хозяину впечатление какой-то невесомости, какого-то места между двумя мирами – явью и навью. Будто Господь дал возможность побывать со взлетающими душами наших «девочек», но всему, что имеет начало, есть и конец.

* * *

Через пелену своих, помутневших от слез и несчастья, глаз я наконец разглядел кого-то сидящего на корточках и задающего в пустоту один и тот же вопрос:

– Кто бы это мог быть? Какая неприятность…, кто же все таки…, кто?… – И уже обращаясь ко мне:

– А? Ну кто?… – Кого я мог винить, кроме себя, к тому же в таком состоянии:

– Я только, я, я, яяяяяяяяя!.. – Если бы я был в полном сознании, а не в эйфории, его реакция меня поначалу бы удивила, а после и разозлила, но…:

– А поподробнее. Каким же это образом?… – Он достал и развернул удостоверение, помахал у моего лица – явное отсутствие реакции его не остановило. Далее этот «добрый человек» задавал вопросы требующие в его интересах всего лишь кратенького ответа «да», я же бормотал не в впопад…, просто что-то произносил, уже не видя и не слыша его:

– Да, да, именно я! Я, я…, как я мог…, все мог изменить…, остановить…, почему я не убил…, почему не согласился…, простите меня…, я убийца…, я убил…, и ее, и… Ванечкаааа… – Облегчая состояние, а за одно и приводя в себя, слезы вновь хлынули градом, кто-то помог поднять тела и загрузить в машину морга, посадив нас троих на какие-то места в этом же автомобиле…

…Весь путь я держал ее за руку, мыслей не было, лишь одна мелькнула и оставила след: там же, после этих вопросов, кто-то держал мою кисть, обнимающую пальцами шариковую ручку, своей рукой, на указательном пальце которой было кольцо с двумя камнями средней величины: красным и черным, и что-то аккуратно выводил на бумаге, одновременно спрашивая:

– Так? – Лицо растворилось и не запомнилось, но… потом, в свое время, хватило и кольца!..

Я постепенно осознавал, что становлюсь другим человеком, переставая ощущать себя как именно «себя», того прежнего, кем воспринимал себя прежде. Мое «Я» прекратило быть мной. Нет, я не раздвоился, не сошел с ума, остался таким же адекватным, даже еще более адекватным и более взвешенным, чем раньше. Просто теперь я начал себя воспринимать не то, что бы глядя на себя еще вчерашнего со стороны, а именно тем самым, кто с этой самой стороны и смотрел.

«Я» же осталось где-то там… – там, от куда я не хотел уходить, там, где я теперешний, лишь присмотревшись замечал, да и то ориентируясь больше по памяти, а не по видимым очертаниям себя сегодняшнего…, там, где хоть что-то грело мое сердце…, именно для того, чтобы поймать это «там» и иметь возможность посещать это место, в свое время я и построю дом, но бывать «ТАМ» буду редко, причем полностью осознавая что и зачем делаю.

«Я» оставалось далеко позади, возможно, чтобы только попытаться вернуть и сберечь то место в сердце, где был ОНИ… – ИЯ и ВАНЕЧКА.

Зачем сохранять? Может за тем, что в сердце пустых мест не бывает, а появившиеся со временем занимает тьма, из-за недостатка «Света». Где пустота там вакуум, а где вакуум – там тьма.

Но ведь два «Я» вместе существовать не могут и обычно остаются «Я» и «Он»…

Глава третья
«Он»

«Я в праве был воздать за оскорбленье,

До самой смерти не стареет гнев,

Один мертвец не знает жгучей боли».

(Софокл «Идип в Колне»)

Стряпня

«О как смертному страшно страдания зреть!

Никогда я страшнее не видывал мук!

Злополучный! Каким ты безумьем объят?

Что за демон неистовым прянул прыжком

На твою несчастливую долю?»

(Софокл «Идип – Царь»)

На месте происшествия, после того как увезли всех пострадавших, родственников и невменяемых, остались оперативные сотрудники, криминалисты и другие представители следственных органов. До недавнего времени, обычный среднестатистический московский дворик, не так давно, еще бывший новостройкой, сегодня стал одним из источников «низких» новостей, потчующих страсти горожан. По стечению обстоятельств на месте происшествия остались лишь трупы мужчин, женщин же увезли ранее, предполагая то ли еще возможность их спасения, то ли…

Не в пример подавляющему большинству тогдашних случаев силовики работали споро и профессионально, будто заранее знали о возможном выезде. Прилетевшим же журналистам предоставили для их ненасытного любопытства три, уже остывших тела…

Все службы в основном были заняты составлением отчетов, рапортов и других записей, кроме двух, судя по их документам, оперативных сотрудников. Один, до неприличия высокий и худощавый, казался после второй бессонной ночи, и второго подряд суточного дежурства, неопрятным, что имело причиной большой объем работы и при этом абсолютный альтруизм характера, а потому все что он носил, вплоть до носков, было в единственном числе кроме шариковых ручек, стандартных листов в папке, немногочисленных купюр в древнем кошельке и сигарет в пачке, бывшей уже третьей за сегодняшний день.

Высокая луна высвечивала молодую лысину второго, только что вернувшегося и уже успевшего снять у кого-то показания. Густые, не сочетающиеся с плешивостью, брови, которыми он при всяком напрягающем его случае привык сдвигать к переносице крупного, длинного носа с греческим профилем, начинающегося буквально от самого верха лба, непомерно высокого и странно узкого. Такое впечатление, что его фамилия – Верхояйцев была им заимствована от определения формы его головы и было совершенно понятно каким именно местом он появился на свет. Его любознательность и осторожность предполагали что появившись, он высунул только голову и двинулся дальше не раньше, чем осмотрел все, что мог увидеть.

По всей видимости лишь только после этого оказавшись в руках акушерки он произвел все остальное в виде крика, полагающегося новорожденным. Тембр голоса его с тех пор не поменялся, но зато приобрел осмысленность в виде ловко складывающихся фраз, обычно удивительно не совпадающих, а точнее несколько опережающих мимику его лица. Человек он был неплохой, но считался фальсификатором уголовных дел, не по злому, правда, умыслу, а в виду невозможности устоять перед своей гордыней, а потому большинство раскрытых им преступлений были им несколько доработаны и являли сбор великолепно подогнанных к друг другу «доказательств», некоторые из которых часто могли быть подвергнуты низложению в, как говорят подобные мошенники, по другую сторону закона, «натуральный фуфель», а потому после описания, и занесения в протоколы, обычно исчезали.

Подобное устраивало всех, кроме отправляющихся за решетку, но после проведенных ими нескольких лет в колониях, переставало тревожить и оных.

Первый – высокий, конечно, в глубине души негодовал по поводу подобных фактов, к тому же ему не совсем был понятен источник небывало больших доходов для должности, которую занимал его сослуживец. А этот перстень, тянувший на целую сотню его окладов, причем вместе с премиальными, да пожалуй, и с зарплатой его жены, мог вывести из себя любого: «Скажите пожалуйста, каков пижон – черный и красный камень»… – Но в общем и целом все равно поддерживал его, потому что считал преступность непобедимой – ибо каждый человек есть преступник, в той или иной мере преступивший закон, даже такой человек как и он сам – безсеребреник и однолюб!

Все это не мешало им быть друзьями и совершенно откровенными в выражениях по любым ситуациям:

– Каких парней «вырезают», эти то тьфу…, а помнишь на прошлой недели три выезда… – красавцы, богатыри и явно не трусливого и не слабого десятка – двоих уже раненных, голыми руками… Сами себя, сами себя уничтожают… Кто Родину защищать – то будет?… – И переглянувшись с явным недоумением от вопроса, продолжил:

– Ведь допустят эти…, оставшиеся…, ооой придет какой-нибудь Ильич или Давыдыч.

– Дааа. То Первая мировая, то революция, то вторая… или уж третья, тьфу ты…, то голод… 20-30-ых, после опять война…

– Вот скажи ты мне, ведь те герои и кавалеры… ну, разных всяких там…, нууу… медалей… иии…, их же ведь в живых-то осталось сотая, а то и меньшая часть от тех достойных вояк, остальные-то… таааво… – гибнут, и между прочем среди пееервыыых же. А знаешь, кто об их подвигах рассказывает? А я тебе скажу – мне дед говорил…, между прочем, полный кавалер «Орденов Славы»…, аааа, кому я это…! Ладно…, так вот, я тебе скажу все таки кто эти те, кто подсматривал и после уже, рассказывая присоединился к группе погибших товарищей живым.

– И твой дед тоже…, что ли из присоединившихся?

– Что, мой дед?

– Ну… то же подсматривал, подслушивал, а потом…

– Ты что с дуба рухнул или генерала получил?!.. Так вот, я и говорю…, мы вот с тобой здесь, а лавры все кому после?… О как! И-е-рар-хи-я.

– Какая там иерархия, хорошо что… вон не на месте Саныча с дыркой в башке…, вон твой… герой валяется…, еще дымится – рассказывай теперь про него сколько хошь. Хотя… хоть что-то в жизни сделал…

– Ты дальше слушай…, правда Саша действительно…, да…, как-тооо… не удачно начал…, иии сразу кончил. Ну вот, кто думаешь сейчас в кабинетах штаны протирает? – Либо дети спрятавшихся, либо детки тех, кто руководил… гомофобы хреновы!

– Да полно те, нас не трогают и ладно. Сам то молчал бы уж…, у самого вон… «Мерин», даже красного цвета…, не кощунствуй…, хотя, конечно, во многом ты прав. Некому ни в революции поучаствовать, ни права свои отстоять, да и какие там права…, ни… – да гадьё одно! Ей Богу, этих бы пацанов в нужное русло…, так нет…, друг на друга натравливают! А в выигрыше кто?!

– Да явно не мы, работы только через край…

– Да ладно у тебя-то? Забыл как тебя кличут в отделе то?

– Так то ж от зависти – завистники, ты ж вот ничего…, да ну эти злые языки в их же задницу! Или чего?

– Угу…, ничего, вот именно ни-че-го, вон туфли – одна пара и те до шнурков протер. Если бы не пенсия через два года…

– О… товарищи генералы… будет тебе сейчас и вторая пара туфель, и содомия, и как следствие гонорея. А мафия, кстати, бессмертна, просто в другие места подается… Здравия желаем Семен Петрович, наконец-то, пожаловали в провинцию… своего сына…, так сказать…, да вот – одна печаль, однааа печаль… – Генерал, надо полагать, был родной отец «Петруши» – того самого полковника, бывшего в компании Григория, «Культика» и «Усатого» в бане, внимательно окинул взглядом обеих подчиненных, мельком местность, и нервно бросил, словно в пустоту:

– Майор, ты что разучился по форме докладывать или шкаф Петькин вместе с ним до конца наконец-то опорожнил… Ох, послал Бог сынка пьянчугу и подчиненных… – хитрожопых устриц… Слушаю доклад и почему больше никого, кроме вас нет?!

Пока майор докладывал по форме о произошедшем и уже о снятых, с одного из непосредственных участников событий, показаний, у генерала сложилась вполне понятная версия, и исходя из изложенного, а написанное он посмотрел, бегло конечно, стало ясно, что можно было «зажечь» прямо по горячим следам, и почему бы не воспользоваться прессой…, представ в очень выгодном свете…

* * *

…Григорий седел на своем любимом диване и свесив голову в нервном изнеможении слушал бессвязную речь, все время показывающего на свое разбитое колено «Юрка», вдруг по телевизору, заговорили о том же самом. Кадры были похожи на район боевых действий, толи уже из-за полной темноты, то ли действительно произошедшее там не поддавалось определению «тихий городской двор в спальном районе». Желваки Барятинского заходили, когда он услышал о сразу принятой версии следствием о будто бы уже пойманном организаторе убийства – бывшем спецназовце, будто бы «заказавшем» свою семью, и мало того, жестоким образом во всем этом участвовавшим. Говоривший об этом генерал был ему знаком, правда шапочно.

Эта версия, с одной стороны была не так плоха – больше никого искать возможно не будут, и этому обрадовано хихикал «Усатый», а с другой – с фотографии удостоверения личности офицера, как-то оказавшегося у дававшего интервью, смотрел ОН – тот самый Леха, за происшедшее с которым ему похоже прямо завтрашним ранним утром оторвут голову…

…ОН лежал, хотя явно не ощущал своего места нахождения в пространстве, не ориентировался в нем, ничего не хотел, ничего не мог и, в конце концов, ему все было совершенно безразлично. Мысли его блуждали ни кем не контролируемые, ни сколько не цепляя хозяина, разуму которого принадлежали, ни рассудку, поскольку последний ничего не раскладывал по полочкам и даже не пытался навести хоть маломальский порядок во всем этом бардаке.

Жизнь кончилась или, по крайней мере, на сегодня перестала иметь смысл. Никто не пытался переубедить в обратном, а поддержкой в данной ситуации могла быть только тишина. Неведомой и невидимой капсулой она существовала подвешенной внутри жизни военного госпиталя имени Бурденко в ожоговом отделении, в которое он, тесть и сын Ванечка, попали уже далеко за полночь.

Ильич, с забинтованными, по локоть руками и верхней частью головы, лежал под действием медикаментов, уткнувшись в потолок с полузакрытыми глазами. Оба родственника думали каждый о своем, но в принципе об одном и том же. По идее, тесть должен был спать, но полубред, мучавший его, зашвыривал видениями из прошлого… боевого прошлого, прошедшего не на одном континенте и не в одном боевом столкновении.

Когда-то он был у истоков создания диверсионных групп, в то время, как отец Алексея, еще капитаном, обучал взрывному делу, некоторых, из выбранных лично Виктором Ильичом, военнослужащих для этих подразделений. Они не встречались в жизни – ибо вся подготовка велась на основе взаимоисключения лишней информации не только групп, но и преподавательского состава. Длинная тема, но не об этом…, сейчас они были вместе, рука об руку, объединенные сначала любовью своих детей, теперь общим горем, и проходили это испытание вместе.

Мелькающее, в полудремлющем, сознании меняло времена, ситуации, участников – гибли те, кто оставался в действительности жив, а погибшие товарищи выступали в роли сегодняшних налетчиков, и они с Левой крошили их, но те, вечноживущими наступали, напирая, словно не замечая сопротивления с одной единственной целью: его жена, дочь и внук.

Причины отступления были понятны: не хватало третьего – Лешки, но он, почему-то стоял в отдалении, скрестив руки и опираясь на РПК, стоящем на прикладе и улыбался, покачивая головой… Кончились патроны, да они и не вылетали из стволов, а как-то лениво выползали и застенчиво падали перед самыми ногами наступавших. В ход пошли ножи, проволока, но вместо ран на телах врагов – товарищей, кровавые отметины появлялись на телах женщин и ребенка. Последнее, что оставалось – схватить семью и улететь с крыши, вдруг появившегося под ногами небоскреба, что они с Левой и сделали.

Полет продолжался долго и преследуемый погоней, никак не заканчивался. В каком-то образовавшемся промежутке все впятером успели перекусить в кафе при ленинградском БДТ, в компании актеров и самого Товстоногова, которых он и видел-то всего раз в жизни. Потом погоня продолжалась под водой и бегом, вода сопротивлялась, а преследователи передвигались по суше наверху. Вода закончилась, сопротивление же осталось… Впереди виднелась, казавшаяся спасительной, арка, в ней, в глубине проема, стоял все тот же Леха и махал приветливо рукой. У правой его ноги теперь стоял станковый пулемет «Максим» со снаряженной патронной лентой…, еще чуть…, руки людей или, теперь уже монстров, почти достают, уже рвут одежду, хватают женщин и почти забирают ребенка…, уже над их головами заносят свои кривые мечи…, но неожиданно, почему-то преследователи все бросают и растворяясь в воздухе исчезаю – оказывается свод спасительной арки, оказавшейся куполом Исакиевского собора, уже над головой!..

…Они все: Ильич, Лёвка, Ярославна, Ия и Ванечка, так ловко и быстро передвигающийся в свои годик, стоят у стены со связанными руками, и с грязными тряпками на глазах, смотреть может только он – Ильич. Против них пулемет, из которого Леха целится в них, делает очередь, не попадает, и явно специально…, встает и обращаясь к нему, развязывает руки, говоря голосом «Усатого»:

– Слышь, старый, че-то мне как-то неудобно, давай ты, тебе же привычно… – С какой-то надеждой Ильич ложится у пулемета, целится в откуда-то взявшегося «Усатого», тот улыбается, щелкает пальцами и прицельная планка сама переводится на остальных. Понимая свое бессилие и неизбежность, стараясь спасти дорогих и любимых им людей, он пытается хотя бы вынуть ленту, но пулемет начинает самопроизвольно выплевывать пули, летящие медленно и не падающие, как раньше у ног преследователей, а разрывающиеся в телах родных, предательски попадая точно в цель! Ильич вскакивает и кидается, что бы прикрыть собою дочь, но не успевает, слыша лишь:

– Спасибоооооо… – Следующая пуля должна разорвать его, но подлетая, останавливается и задирая переднюю часть острия, открывает, оказывается бывшее под ним, как под забралом лицо, которое сильно похоже на погибшего Сан Саныча, оно приближается вплотную, вырастает до размеров автобуса и:

– Бу! Что животное, думал не найдем и не узнаем, вяжи паскуду… – На последних словах тяжелые веки пришли в движение и через появившиеся щелки, будто еще во сне Ильич увидел, как четверо здоровых ментов ногами избивают не сопротивляющегося Леху, он словно мешок принимал в себя удары, выплевывая, будто выдавливаемую этими ударами из него, кровь…, молчал и выплевывал… Рядом переминался с ноги на ногу какой-то лысоватый с огромными бровями, он медленно повернулся:

– Во подонок… пригрел ты, батя…, ну ничего мы его на чистую воду выведем… О, кстати… – Пододвинув стул, Верхояйцев подсел к Ильичу, еле смотревшему на него черед затекшие и разбухшие веки, и с явным пренебрежением, совершенно не обращая внимание на его состояние, произнес:

– Пару вопросов и ты свободен… Пистолет там…, весь хромированный такой…, от куда взялся не знаешь? Так, фамилия твоя как?! Давай быстрей…, иначе забьем твоего…, этого… – И уже обращаясь к бьющим:

– Эй, гоблины, не переусердствуйте, мне его еще допрашивать…, давайте в машину, после закончите… – Повернувшись и увидев отсутствующие бессознательные глаза обожженного, пнул ногой его кровать, с ухмылкой поднялся и вышел. Уже идя по коридору, услышал раздающиеся с лестничного пролета протестующие голоса, принадлежавшие матери арестованного, сестре-хозяйке и доктору. Кричали они разное от предупреждения того, что нервный стресс от сегодняшних событий может подействовать необратимо, до:

– Как вы смеете, мерзавцы, дождитесь хоть завтра… – это же военный госпиталь… – фраза не успела закончиться, протестующие так и не дождавшись ответа, увидели отъезжающие милицейскую «буханку», и следом за ним красного цвета «Мерседес-Бенс», весь напомаженный и блестящий.

* * *

Не сопротивляющееся тело молодого человека, грубо затащили в отделение милиции и…, через минуту раздался грохот запирающегося замка двери темной квадратной комнаты – три на четыре метра, которая приняла постояльца на время не известное никому. Грязные, заплеванные стены, наверное единственный раз, еще при сдаче помещения, покрытые «шубой», и видевшие не одну голову, пытающуюся в подобной же ситуации расколоть себя пополам, и тем самым остановить жизнь на этом страшном этапе…

Ему уже не важно было где умирать, как это произойдет и что с его телом станет потом. Он нарочно, что бы сделать себе еще больнее, принял на деревянных нарах положение, при котором нестерпимая боль пронизала все его тело, и так и остался, но привычка втягивать эту самую боль внутрь собирая в одной точке, постепенно превратило ее в горячую попутчицу перипетий, которую даже стало жаль – все ее попытки досадить оканчивались неудачей и лишь помогали отвлечься от уныния и грядущего сумасшествия, в которое он впадал.

Возможно, именно это, через чур болезненное состояние и спасло его. Мысли начали оформляться, приобретать смысл и постепенно упорядочиваться. Одна из них заставила встрепенуться – врач сказал, что сыну требуется…, – что-то требуется…, а раз требуется, значит он жив!!! ЖИВ! ЖИВ! ЖИ-И-И-И-ИВ!!!

От этой мысли Алексей встрепенулся, попытался перевернуться, что бы больше сосредоточиться, но кроме того, что отец куда-то сразу упылил, ничего не вспомнил. Мама наверняка у Ванечки и не на шаг не отойдет. Мысли текли ледяным потоком, охлаждая жгучие воспоминания и восстанавливая события, которые он уже проговаривал иссохшим и окровавленным ртом, пусть и еле слышно: «Хорош отец! Сыну нужна была помощь, а я даже не понял этого!.. А может…, а может и Ия?» – ведь он так ничего и не знал о произошедшем. Все были настолько в шоке, что не смогли ни о чем говорить. Он точно помнит, что люди в машине, которая их везла, чем-то были заняты…, что-то делали, но ему не было видно!

Жена была накрыта простыней…, простыней…, ииии…, и точно – на ней не было пятен крови! Свешивающаяся рука Ии, которую он судорожно сжимал, была белой – не грязной, и ему сейчас казалось, что очень горячей и он чувствовал пульс, хотя в таких ситуациях можно «слышать» и свой. Подумав еще чуть, вспомнил, что был момент, когда ему показалось, будто ее рука сжала, не сильно, но сжала его кисть. И…, иии…, больше он не помнит ничего! Нииичееегооо!..

«Солдат» решил вспомнить все еще раз по порядку, до мельчайших подробностей. Раз за разом он прогонял события и они всплывали все четче и четче. ЧТО ПЕРВОЕ УВИДЕЛ, КОГДА ПОДБЕГАЛ И… КОГО? Именно «кого», ведь кроме родственников были, те кто заскакивал в машину, рванувшую с места перестрелки, он даже вспомнил часть номера, иии… навязчиво всплывало лицо человека, отставшего больше всех и сильно хромавшего… точно, перед самой посадкой он повернулся, но это Алексей видел боковым, периферийным зрением. Пусть так, но он руку на отсечение может дать – это был «Юрок», и это без вариантов!

Расстояние было метров 50 – многовато, что можно разглядеть, да иии…, может он ошибся? Это открытие многое объясняло, многое шокирующе меняло, но…, но не исправляло ситуации. В любом случае, важно одно – жива Ия или нет?! Остальное вообще пока не интересовало, даже то – зачем он здесь, и почему именно так с ним обошлись.

Он так и не смог себе представить ее смерть – такого не могло случиться! Ему казалось, что он чувствует ее присутствие среди живых и даже пытался каким-то образом нащупать супругу в пространстве. Начиная слышать какие-то голоса, наверное те, которые хотел и которые заставил появиться из подсознания. Поймав себя на мысли, что это похоже на сумасшествие, просто провалился в сон на несколько минут. Увидев в забытьи чтото мучительное, очнувшись понял, что должен хоть что-нибудь предпринять…

…Кое как он поднялся, появившаяся надежда дала силы – может все еще не так плохо и то, что сейчас с ним происходит – это самое худшее из происходящего в его семье. Он аккуратно поднялся, подошёл к грязной и обшарпанной двери, постучал и позвал, постаравшись привлечь к себе внимание. Каждый звук вырывающийся из его легких, да что звук, даже дыхание, вызывали боль – ребра видно поломаны, да он ещё и не отошел от последствий происходящего в ангаре.

Не страшно. Дико захотелось пить, но знать о настоящем положении дел гораздо важнее. Барабаня все громче и громче, после прислушиваясь и ничего не слыша, начинал заново, пока не начал приближаться шум, плавно перешедший в мат, ничего хорошего не предвещавший:

– Щас я тебя… научу чужой сон уважать…, ну ты, свиное рыло…, высунь-ка башку… – Маленькое окошечко открылось, Алексей опустил лицо на его уровень, открыл рот, с силой вдыхая воздух, чтобы выдыхая задать вопрос, и именно в этот момент получил заряд струи какой-то гадости из баллончика. Она попала и в глаза, и в глотку, и на руки. Дикая боль от слизистых покровов трахеи до слизистой оболочки глаз, разорвала криком небольшое пространство камеры, сквозь который слышался хохот человека, сделавшего подлость и явно получившего от этого удовольствие.

Не было ни воды, ни тряпки, руки в этой же гадости, боль все сильнее жгла и если хотя бы не попытаться смыть, то «привет» зрению или… С болью в избитом теле мужчина, скинув рубашку и экономно намочив ее собственной мочой – единственной доступной жидкостью, аккуратно попытался стереть хоть что-то или промыть уже выжимая ткань на открытые глаза запрокинутой головы. Что делать!!!.. Чем хуже и сложнее ситуация, тем быстрее он собирался с мыслями и концентрировался в поступках. Думать было некогда, на полную катушку работала интуиция…

Остатками прополоскал горло – никогда Алексей не думал, что будет экономить отходы жизнедеятельности собственного организма. Жидкость содержала соль, а потому хоть и разбавляла, и главное смывала консистенцию из баллончика, сама же продолжала разъедать обожженную слизистую, но уже ни так агрессивно, как сжиженный газ.

Ужасное состояние физическое усугубляла эмоциональная составляющая и еще больше отсутствие ответов на главный вопрос: «Что же с Ией и Ванюшкой!»

Глаза открыть было не возможно – распухли веки, слезились глаза. Каждый вдох и выдох причинял боль уже не только из-за поломанных ребер, но и по причине обожженных трахеи, слизистой полости рта и разбухшего языка. Все это требовало ухода и быстрейшего воздействия медикаментов, а не бездействия.

В результате к утру говорить он вообще не мог. Вся слизистая не просто покраснела и облипла, то ли слизью, то ли лейкоцитами, но и распухла так, что ни то чтобы слюну проглотить но и вдохнуть или выдохнуть составляло большую проблему – он уже начал задыхаться и хрипел, ловя сознанием последние утекающие мысли.

Впрочем, если бы не это состояние, в котором его обнаружили чуть живого, возможно Алексея забили бы до смерти еще до полудня, выколачивая нужные признания. А и не получив, тоже бы забили – другого не дано, ведь генералы не ошибаются!

«Солдат» был найден с утра в обмороченном состоянии, в почти коме, не способный дышать, с бурыми огромными распухшими веками, полностью сравнивающие глазные впадины со лбом. По всей камере кровь, как и он сам, и его разорванная рубашка – от куда в темноте и с обожженными глазами ему было знать, что в его моче больше крови, чем самой мочи!

Везение это или еще что-то – об этом он будет думать после, через несколько дней. Сегодня же бригада реаниматологов, приехавшая лишь через пол часа, хотя сам Верхояйцев ездил за ними, понимая, что если главный подозреваемый уйдет со сцены, его самого разорвут, а перед этим лишат «девственности», сразу взялась за дело, правда предупредив, что в случае летального исхода в документах напишут о состоянии больного, как о раненном и прошедшем через пытки и издевательства.

Состояние офицера, стало стабильным лишь к вечеру, но ни о каких допросах на три – четыре дня и речи быть не могло. Это спасло и его, и Ильича, но…, но поставило Алексея перед очередным выбором, который сделал его жизнь…, а жизнь ли?

* * *

Ничто не стоит на месте, тем более следствие, имеющее столь мощный стимул, и совершенно не разбирающее не только пути, но и человеческие судьбы – подобное отношение, ни в коем случае, не дань времени, а взаимоотношения закона с его исполнителями в случае отсутствия его – гаранта, то есть лица или лиц, имеющих возможность прогарантировать соответствие написанного в конституции государства…

…Найденный пистолет и очевидность произведенного из него, хотя бы и одного выстрела, не потребовали произведения экспертизы, хотя бы потому, что на наградном оружии находится маленькая табличка с обозначением кому и за что сей предмет преподнесен. Не составляло особого труда свести воедино показания очевидцев, которые, как не странно нашлись, и фамилию, имя и отчество хозяина оружия, с лежащим в госпитале Виктором Ильичом.

Не долго думая Верхояйцев выписал постановление об ограничении его свободы и взял с него «подписку о не выезде», предъявив для начала статьи «за хранение огнестрельного оружия и боеприпасов», с подозрением на превышение мер собственной безопасности и покушения на убийство, не пожалев старика, доведя до него, что именно он убил собственную дочь! А так как пределов его воображению не было, так же как и границ самолюбия, то это было лишь начало, концом чего, могло стать все что угодно. Его даже не смущало пользоваться одними и теми же свидетелями и их же брать в понятые, где бы преступление или обыск не произошли: Алексея ли, на месте несчастья или допроса Ильича в госпитале, или обысков в квартирах родителей первого и его же однокомнатной – и там, и там, и там подписи были одинаковые, при том что настоящие понятые – действительно соседи, были только у родителей, правда эти честные граждане отказались подписать протокол с ложным перечнем, якобы найденного. А зачем утруждать себя. Пока «маховик» взведенной системы находится в движении, его не остановить. А когда он остановится, обладатель тучных бровей будет уже прохлаждаться на пенсии в лаврах, почете и уважении.

Подключившиеся сослуживцы Ильича заставили подойти к расследованию серьезнее, но пока результатов это не принесло – все ждали основного фигуранта…

В одном проценте вероятности

«…В беде надежней всех

Не тот, кто мощен и широкоплеч, -

Одолевает в жизни только разум».

(Софокл «Алент»)

Григорий, после произошедшего, уже дважды имел встречу с «Седым», но как-то странно, не получил ожидаемого нагоняя, напротив, хоть и не похвалу, но разрешение на новый запускаемый проект и обещание помощи, если что-то пойдет не так. Алексеем же теперь тот собрался заниматься сам, впрочем предупредив чтобы «Усатого» не выпускали из видимости и пока вывели, вместе с участвовавшими в перестрелке «лианозовскими», из игры…

Сын Алексея был в стабильно тяжелом состоянии, если и витала надежда на его выздоровление, то только у родственников – все дыхательные пути мальчика были обожжены, хотя снаружи не было ни одного ожога, да и вообще ничего, что могло бы угрожать жизни. Если бы всего на пару минут раньше его вытащили из машины, то он отделался бы легким испугом, так как осознать потерю матери был еще не в состоянии.

Этот маленький человек, будто бы боролся со смертью сознательно, хотя бы для того, чтобы дать возможность отцу попрощаться с ним, еще не ушедшим в мир иной. Год жизни, который он прожил в совершенно счастливой семье, останутся всем, что будет напоминанием о жизни вообще Алексею, и о том, что она вроде бы, когда-то была еще долгое время, оставив огромный рубец на всю душу этого человека…

…Уже на третий день, когда все допросы еще были запрещены, а клиент ожогового отделения, охраняемый одновременно четырьмя сотрудниками новообразованного спецподразделения милиции СОБР, с пристегнутыми к кровати руками был посещен человеком, которого он узнал не сразу, а вспомнив, почему-то не был удивлен…

…«Седой», придвинув услужливо поданный стул к самому изголовью и присаживаясь, загадочно улыбался, глядя прямо в глаза больному, но это не выглядело издевкой, а скорее попыткой вернуть понимание многогранности и многополярности мира, в котором еще есть добро, надежда и спасение. Все, что нужно было человеку, одетому в белый халат посетителя – понять доходят ли его слова до сознания раненного арестованного или нет. Получив положительный ответ, моргнувшими глазами, гость начал, заранее попросив всех удалиться из палаты, очень внимательно глядя в, полуприкрытые опухшими веками, но смотрящие на него, глаза:

– Все очень неважно складывается, друг мой, единственный, кто может вам всем помочь, сидит сейчас перед тобой. Не верь ни единому слову, которые во множестве услышишь завтра. Хотя у Виктора Ильича то же далеко не все гладко – предъявленное обвинение в убийстве и…, но ни это главное, против вас включились силы, противостоять которым вам, в одиночестве, по крайней мере без поводыря, будет сложно. Суть – я предлагаю решение всех вопросов моими ресурсами в замен просто обещания подумать о предлагаемой мною службе…, не совсем государству, но Родине, кажется именно ты объяснял мне когда-то разницу между двумя этими понятиями. Я не требую ответа сейчас, просто… – Алексей с трудом зашевелил губами, что заставило пришедшего наклониться:

– Ииияяяя… – «Седой» сразу понял, что судьба супруги точно не была известна прикованному, в прямом и переносном смысле, к постели, а лучшим и полезным для дела станет только правда – по крайней мере сейчас:

– Алексей…, я не вправе лгать…, даже скрывать…, – эх…, ни я должен это говорить! Но раз так…, жив только твой сын, но состояние его не внушает надежд… – Глаза, внимательно слушающего, закрылись, мышцы расслабились распластав ноющее тело с растерзанной душой. Нет, слезы, такой киношной и такой нужной при описании и увеличении чувственности действия описанного, не было. Потухший огонек взгляда, как одиноко упавшая у камина искорка, еще каким-то образом жившая и дающая, пусть и микроскопический отблеск и даже не красного, а желтоватого оттенка, превратилась в пепел, как и все, к чему он теперь будет прикасаться…

Он не чувствовал ничего и не заметил как уходил «Седой», прежде вложив ему что-то в руку. Где-то вдалеке остались слова, произнесенные удаляющимся в никуда голосом о том, что с этим делать. Через какое-то время придя в чувства, Алексей вспомнил о них, взглянул на какой-то брелок, зажатый в ладони, но кроме светлого креста больше ничего не разглядел… Боль пронзила все тело, на немного задержалась в голове и медленно начала сползаться к груди, где все отчетливей проявлялась одной и той же пульсирующей мыслью: «Зачем мне все это, если ее больше нет?!»…

* * *

Следующий день показал правоту слов «Седого», правда на еле слышный вопрос о его жене, Алексей получал неизменный ответ:

– Да чо ты все о ней, забудь с твоим-то сроком и о бабе думать!.. – Правда, по мнению следователя в самый подходящий момент, чтобы расслабить и так уже выбившегося из сил и словно распятого на койке, как на кресте, что забавляло милиционера, он добил «Солдата»:

– А ты разве не знаешь, что твой тесть – «великий стрелок». Именно он первой же пулей и ухлопал дочь, аккурат в височек попал?!.. Нет?… Ну, тогда извини… – Такая ложь, правда, после оказавшаяся правдой, да еще в таком тоне, кроме негодующей ненависти больше ничего не могла вызвать.

Черствеющая душа уже более не могла противостоять желаниям мести, а виновность за происшедшее перекладывалась на сегодняшних мучителей. Ему все казалось, что не попади он сначала в отдел УВД, а после сюда, то смог бы что-нибудь предпринять, из того, что изменило бы ситуацию кардинально.

Совершенно не понятно было сказанное вчерашним гостем о состоянии сына, которое по его словам не позволяло на что-нибудь надеяться, но это была та самая малость, с которой человек начиная верить, убеждает себя, что все уже прошло и опасность миновала. А потом, он был уверен, что и мать, и отец, как бы им трудно не было, сделают все от них зависящее: нужно будет продать квартиру – продадут, нужно будет чем-то пожертвовать – пожертвуют большим, хоть самой жизнью. Но всего этого никому нужно не было – ни людям ни обстоятельствам, ни Господу, в непознанные планы которого ни оживление Ии, ни спасение Ванечки не входило:

– Что же тогда?!.. – Кричал он в своем сознании:

– Что! Почему он! Почему именно с ним все это произошло и происходит именно с ним!.. Происходит именно то, что в принципе не должно было произойти, на что любой разумный человек оставил бы один процент вероятности. Одииин!.. – Мысли, плескающиеся и бьющие по полушариям, причиняя небывалую боль – не физическую, на эту он уже не обращал внимания, а на ту, которая вела прямиком к безумству. Казалось, еще чуть-чуть и мозг отключит разум, оставив работающими лишь участки, отвечающее за жизнедеятельность в образе растения. Пусть так, пусть, лишь бы не чувствовать этой боли!

* * *

Действительно все, что с ним происходило три с половиной года после знакомства с Ией, казалось тоненькой дорожкой, лЕбезной и не видимой, и каждый следующий шаг он опасался делать так, чтобы не промахнуться, теперь же он много дал бы из того, что был в состоянии, чтобы путь его стал иным.

Но во-первых, кроме жизни и здоровья дать не чего, а во-вторых – из этого никому оказалось ничего не нужным, похоже даже следователю…

Прошло две недели после всего случившегося, «Седой» выполнил обещание – все обвинения были сняты, «настоящие» преступники найдены, правда, как оказалось среди них не было действительно настоящих. Сейчас же он стоял и еще слабой рукой держал ручку, которой только что подписал документ – он соглашался… «убить» своего сына, отключив его от аппаратов искусственно поддерживающих его жизнь. Шансов не было – мозг ребенка был мертв…

По левую руку от Алексея стоял отец, по правую бывший, хотя почему бывший, тесть – все в втроем были уверены только в своей вине и совершенной безвинности двух остальных присутствующих. Первым тишину нарушил батя «Солдата»:

– Чего ждем, господа офицеры, может на кладбище – надо все таки договориться о внуке… или нет, наверное сыне… Я никогда не был мстительным, но сейчас еле сдерживаюсь… – На услышанное уголки нижних век, расположенные у переносицы его сына, странно поднялись коснувшись слезными канальцами верхних век, так не понятно слегка опустившимся навстречу, непонятным образом немного уменьшив площадь глаз. Не сощурились, а именно уменьшились. Как это получилось – не известно, наверное само собой и в это время в глаза ему смотреть становилось крайне не приятно, что и заставляло отворачиваться:

– Давай, бать, а мне нужно долг отдать…

– Эээ… Алёх, ну ка погоди, ты что это задумал? А?… Мы с Ильичом… – короче, если уж что-то делать, так нам с Витей. Ты еще молодой… – Лев Георгиевич, в свои шестьдесят с лишним был довольно бодр, крепок, оптимистичен и сверкал взглядом как хищный стервятник, впрочем таковым его взгляд был всегда. Нос с горбинкой, черные глаза, волосы с проседью, тонкие черты лица, среди которых выделялись совиные брови и расплывающийся над ними широкий лоб мыслителя, со всегда спадающей, чуть длинноватой лихой челкой, формировали выражение лица человека прямолинейного, мужественного, не отказывающегося пред сложностями от задуманного, да и вообще никогда не меняющего однажды принятого решения.

Если серьезно, то знающие его прибавили бы озорной взгляд, проявляющийся только исподлобья и никогда не смотрящий так с поднятой гордо головы. Он любил в молодости покуролесить, но сдерживался в этом возрасте, хотя бывали иногда, в особенности, когда чувствовалась поддержка Ильича, дерзкие незлобные выходки, никогда не портящие настроение отдыхающего коллектива. Он обожал книги, взгляд его зажигался при виде незнакомого фолианта, которым он обязательно старался завладеть. Память его впитывала все до мельчайших подробностей, в нужное время вынимая из своих недр необходимое, удивляя собеседников редкой сегодня эрудицией.

Он был горделив, несносен в рассказах о предках, где мог что-то преувеличить, ибо хороший рассказчик не умер в нем, как и знатный насмешник, и прежде всего над собой. Средний рост никогда не смущал его, в случае обращенного кем-то на это внимания, он любил повторять: «Это ни я не высок ростом, а вы неоправданно длинны!» Он любил свою супругу, Татьяну Алексеевну, и был джентльмен. Он был настоящий мужик со своими положительными, и не очень, чертами, впрочем и то и другое считая необходимыми составляющими почти эталона, каковым в шутку себя называл…

§ Пааап, ты чо людей убивать что ли собрался? Вопервых – не дурите… Ну вы даете… А во-вторых, если думать об этом – у меня все равно, и именно по причине молодости, получится и быстрее, и надежнее… А в-третьих – я обещал одному человеку дать ответ и именно сегодня… – При этих словах он вынул брелок, оставленный «Седым» в день посещения им в больницы, покрутил в руках, и приблизив к глазам, прочитал, как будто начало римской проскрипции:

§ «ЧЕРНАЯ СОТНЯ»… Ннн – дааа… Часа через два буду на кладбище, а затем… найдемся…

Оставшиеся вдвоем мужчины, переглянулись – их озабоченность о сыне стала единственным важным занятием на сегодняшний день. Да, да о сыне – ибо для одного он был родным, а для другого стал то же тем единственным звеном, которое соединяло его со смыслом жизни. На самом деле Виктор Ильич Мороз из последних сил держался за это существование и в большинстве своем именно из-за Лёшки, которому было явно тяжелее и который кажется потерял основные ориентиры.

Судьба зятя была очень ему дорога и в тайне от всех он собирался оставить квартиру в Ленинграде именно ему, а сам… – а сам «отправиться» к Ярославне, Ии и Ванюшке. Правда был сон, которых он не видел уже лет двадцать, не считая конечно того бреда в госпитале, а этот прямо цветной, как наяву в котором они отталкивали его от себя, будто бы говоря:

§ Не вздумай! Если решишься покончить с собой, то мы никогда не будем вместе!.. – Он и не решался. Его девочки были верующими, а православие не только подобное осуждает, но и утверждает, что покончившие с собой, даже не захораниваются на кладбище, но вне ограды, и чуть ли не прямиком попадают в ад! А он был уверен, что те, кого он так любил, могут находиться только в раю.

Последнее время он ничего не планировал, только на завтра. Правда не завтра, а на днях он поедет в Рязань, к тому самому батюшке крестившего Алексея и венчавшего их с дочерью, просить направить его на путь… на какой-нибудь, он согласен на любой, указуемый священником, так как первый раз в своей жизни он не знал что делать. Лёвушка и Лёха не могли его поддержать. Лев работал и уже в эти дни отгулял все, что накопилось и даже возможное за будущее. Сын же пропадал днями на кладбище и не желал иного…, пока во всяком случае. Он просил не теребить его еще пару дней, с чем все согласились…

…Странным было то, что никаких последствий со стороны нападавших не было и никто не знал, что с этим делать. Скорее всего они просто попрятались и выжидают суда над теми, кого судят вместо них. Ужасно мало сил, а осознание бессилия делает тем временем человека, без мотива к сопротивлению этой навязчивости, слабым, податливым и апатичным.

Через пол часа, после расставания с отцами, хотя про это он уже забыл…, не то чтобы забыл, просто не обратил на это внимание, Алексей был на месте. Сегодня отсчет времени шел от момента подписания бумаги, которая освободила его сына от мук пребывания его души между тем духовным и нашим материальным миром – именно так он объяснил себе необходимость сделать то, что сделал. Но не желая отпускать Ванечку, пусть и такого, он не дал бы воссоединиться ему с матерью. Поняв это, ему сделалось еще больнее. Сегодняшнее же событие, как не странно, сбросило большой камень с его души…

…Сейчас, уже буквально перед входом в условленное ранее с «Седым» заведение, ему вспомнилось личико его мальчика, видневшееся через стеклянный кофр камеры, где тот находился. Несмотря на его младенческий возраст, выражение лица казалось осознанно-взрослым. Присматривающемуся через наворачивающиеся слезы, Алексею показалось, что младенец улыбался и радовался происходящей вокруг него суете по отключению всяких трубочек, резиночек, гофрированных шлангов и перевязочек с присосками и контактами. Возможно душа чувствовала приближение свободы…, но путь к ней лежал через потерю «Солдатом» последнего мостика со счастливым прошлым.

Он понимал, что сына сейчас увезут, после чего он сможет увидеть его лишь дважды: в церкви при отпевании и на похоронах. Представились физические последствия разложения, маленький гробик, ангельское личико, обрамленное кружевами и бутонами цветов – отец гнал от себя эти мысли, морщась и стараясь дышать глубже. Он пошатнулся, когда завернутое голенькое тельце пронесли мимо за стеклом бокса, хотел постучать и попросить, что бы…, но понял – нужно удержаться прямо сейчас… и навсегда…

…В ресторане никого не было, Алексей, подозвав официанта, показал оставленный ему брелок, как было условлено, последний кивнул, вернул вещицу и отошел, что бы через минуту пригласить к уже ожидающему господину. Им оказался сам «Седой»…

…Заведение было оформлено на китайский манер, восточной кухней, а еще точнее, именно стилизованной под эту самую кухню. В сереньком неприметном костюмчике, из легкой дорогой ткани, в некоторых местах плотно прилегающей к телу, тем самым дающей понять по выпирающим буграм мышц о физической подготовке его обладателя. Спортивность человека не вызывала сомнений, при чем не та, что имеет своей целью удивить окружающих, а та, что стала уже образом жизни и необходима для нормального функционирования организма, часто преодолевающего экстремальные нагрузки. Возраст, в отличии от подготовки был сложно определяем и помещался в предполагаемую вилку: 35–50 лет.

Сказать, что их отношения с Алексеем уже состоялись, значит не сказать ничего. «Седой» был из тех редких феноменов, которые обладают почти идеальной памятью и мгновенной реакцией на все происходящее, при всем при этом развитость этих качеств не была однобокой. Он идеально помнил не только то, что видел или слышал, но и что читал, а так же выводы вместе с анализами, в общем все, с чем когда либо носились в его сером веществе нейроны головного мозга.

Иногда он для большего воздействия на мнения собеседников и убедительности, пародировал… нет, скорее точно повторял не только голос и интонации, но и буквально буква в букву сказанное оппонентом в прошлом, после чего, как правило, необходимости убеждать больше не было. Ничего зазорного он в этом не видел, напротив, ссылаясь на историю, любил приводить в пример М.И.Кутузова, который в молодые годы, за подобное пострадал, и пострадал потому, как использовал свой дар не для дела, а смеха ради.

Обороты его речи были необычайны и прежде всего использованием их из разных времен и всевозможных притч, смысл которых был не всегда ясен. Правда все это не говорило о сложившихся отношениях между ним и «Солдатом», а ведь это отдельная тема, имеющая начало еще несколько лет назад.

Мы никогда не узнаем настоящих данных, этого опытного человека, серьезно подготовившегося к сегодняшнему разговору, кстати, что было совершенно ни к чему – ибо Алексей долги не только признавал, но и всегда возвращал, и к данному им слову, и не важно кому, относился серьезно.

Можно считать, что два этих человека на сегодняшний момент были в некотором смысле загадками друг для друга, все что было у них на душе – глубоко спрятано, несмотря на открытость и максимально допустимую откровенность. Изредка, внимательный глаз собеседника, участвующего в интересном обсуждении с одним из них, мог заметить, несмотря на всю увлеченность в беседе, его почти полное отсутствие.

Странным было, заметив подобное, наблюдать логичность мыслей непосредственно здесь, а так же живую, соответствующую моменту, мимику, нормальную реакцию на тему и на произносимое другими.

Собеседник, ловя себе на подобной мысли ощущал, вроде бы, его нахождение здесь, но при полном его душевном отсутствии, правда получая все интересующие ответы, невольно задавая себе вопрос – а если он не здесь, то где?

Итак, их отношения имели уже несколько лет, хотя представляли собой полное отсутствие общения в течении всего этого времени, но… все же «Седой» всегда помнил о курсанте, кое чем отличавшимся от большинства, из числа проходящих с ним собеседования. Привлечь его после выпуска из училища, значило не воспользоваться полностью потенциалом последнего.

Действительно, тогда селекция выглядела несколько иначе, если не сказать проще – выбрать лучших или же точнее более подходящих, подписать бумагу и по получению чина лейтенанта направить его на какое-нибудь местечко. Все было регламентировано и заранее определено: строитель – значит строить или содержать и обслуживать построенное…, хотя здесь тоже, как и везде свои нюансы, может одновременно и подсматривать и докладывать, правда последнее не для Алексея.

Вряд ли применимо это было тогда, но сейчас с его характером, качествами… – да даже дело не в них, а скорее в полном комплексе их и сочетания, подходил более чем.

У Алексея же не было особых причин вспоминать, а тем более думать о сегодняшнем собеседнике до попадании в больницу. В его жизни он появился, разумеется не случайно и, тем более, неспроста именно в это время. Он полагал, основываясь на своем убеждении, что все неизвестное когда-нибудь проявляется, и именно тогда, когда эта информация наиболее нужна одному и наиболее нежелательна своим открытием другому – всему свое время. На сегодняшний день «Покупатель» помог ему и его семье, то есть тому, что от нее осталось.