Kitobni o'qish: «Рассказы о ветковолосых»

Продавец красок

Со стороны лагеря доносились задорный смех и резвая музыка. Вскоре показались и первые костры; яркими оранжевыми точками горели они во тьме под россыпью голубых звёзд.

Рики подошёл к палаткам из полосатой парусины. Никто из веселившихся у костра не схватился за оружие, ни один человек не посмотрел на путника с подозрением, не нашлось и тех, кто спохватился прятать пожитки. Один улыбчивый паренёк подвинул свой вещевой мешок, но лишь для того, чтобы освободить место приблизившемуся путнику.

Уставший Рики подсел к остальным. Паренёк обрадовался новичку и даже похлопал его по плечу. Откуда-то в руках у Рики появилась деревянная кружка с чем-то тёплым и очень ароматным. Тут же ему дали огромную тарелку с сухарями и попросили передать дальше по кругу. За спиной мелькнул кто-то с молотком. Не успел Рики забеспокоиться, как этим молотком начали вбивать в землю колья, чтобы сделать спинку, на которую можно облокотиться. Рики подался назад и колья скрипнули под тяжестью усталого тела. Чай с пряностями наполнил грудь теплом, а вкус медового сухаря поднял настроение. Рики не успел сказать и слова, а уже стал частью радостной компании, сидящей у одного из множества костров, пылающих в округе.

Этому хожалому человеку не в первый раз доводилось сидеть у костра, заложенного не им самим. Неизвестная компания в глуши редко вызывает доверие; частенько подобные встречи заканчиваются скверно. Однако на этот раз всё обернулось столь благоприятно, что Рики начал подозревать сглаз, порчу или – что гораздо хуже – волшебное забытье. Всеобщее ликование, дружелюбие и щедрость, да ещё столь скорые, Рики не встречал нигде, а странствовал он много. И всё же недоверие постепенно улетучилось, и уставший путник на мгновение почувствовал себя в такой безопасности и таком комфорте, какие возможны только дома.

Дом… Рики захотелось вспомнить…

– Слушайте, слушайте! – раздался в толпе пирующих глубокий бас.

К костру вышел толстый усач в богатом одеянии, расшитом жёлтой вязью и с меховой оторочкой. На голове у него сидел огромный тюрбан. Судя по смуглой коже, усач был родом откуда-то из пустыни.

– Как же здорово, что все мы здесь сегодня сидим и радуемся жизни! – воскликнул он, широко раскинув руки. – Путники из разных уголков земли, странники с полуночи и с полудня, хожалые люди с восхода и заката! Кто-то из нас воин, а кто-то торговец! Но все мы сегодня оказались тут, на поле перед стенами крепости Сайтур Амак! Видел ли кто-нибудь из вас ранее, чтобы люди спокойно подходили к костру, тут же, без лишних слов присаживались и получали радужный приём?

Говоря эти слова, усач указал на Рики. Все радостно загоготали, стали поднимать свои кубки, кружки и блюдца, а потом пить. Радостные возгласы донеслись и от соседних костров. Рики смутился, но тоже поднял кружку в знак приветствия.

– Все наши тревоги, все заботы и все опасения остались в дне вчерашнем, – продолжил усач. – И пусть они вернуться к нам завтра! Сегодня же этого нет! Сегодня ночью все мы друзья!

Снова поднялся гогот и смех. Люди стали обниматься, пить, доставать из своих сумок еду и делиться друг с другом.

– Потому что сегодня все боги, все духи и священные силы дали нам передышку! На восходе солнца объединённые силы кинуться на штурм крепости! А может быть и не кинуться! Кто знает?! Возможно, военачальники решать отложить всё ещё на день! И тогда, на закате мы все снова разведём костры и станем пировать. Мы не знаем, что станется завтра! Но теперь на этом лугу, среди костров, властвует сила, которую лишний раз принято не поминать. И всё же сегодня, я громко произнесу её имя! И вы все можете свободно повторить его за мной. Сегодня миром правит…

Поднялся ор, и Рики не смог услышать окончание фразы. Все кричали наперебой, но это было неважно; ведь уставший, но радостный Рики и так знал, о какой силе говорил усач.

Люди начали вставать и обниматься. Железные кубки ударялись о деревянные чарки. Из сосудов выплёскивались эль, кислое молоко и пряные вина юга. Среди шума и гама Рики снова задумался о доме.

Эх, стародавние времена!

Рики расстегнул один из множества мелких кармашков на своей тунике из грубой кожи и достал оттуда крошечную бутылочку. Обычно такие таскали с собой разные волшебники и им подобные; хранили в них настойки. Помещалось туда не больше одного глотка. Люди говорили, что маги пьют эти настойки, чтобы повысить свои магические способности. Не все в это верили. Но если какой человек в робе доставал бутылочку и выпивал содержимое, люди старались скорее уйти восвояси. На всякий случай.

Но в крошечной бутылочке Рики хранилось вовсе не зелье. Под плотной деревянной крышечкой томилось небольшое количество чёрного порошка.

Откуда ни возьмись появились ряженые скоморохи и устроили балаган. Они шутили, подтрунивали над зрителями, играли на дудке и били в бубенцы. Всё вокруг танцевало и ходило ходуном, а Рики, едва улыбаясь, глядел на чёрный порошок в крошечной стекляшке. Патлатые костюмы, мельтешащие в свете костра, никак не давали сосредоточиться на мыслях о доме.

Скоморохи увели свой хоровод к соседнему костру, а уставшие от смеха и танцев люди попадали на землю. Кто-то подкинул в костёр полено, и к голубым звёздам ночного неба взвилась россыпь оранжевых искр. Звуки веселья отступили и теперь казались запредельно далёкими, раздающимися где-то в ином времени. Рики не удалось уйти в себя, и он стал разглядывать окружающих. По десницу от него сидели двое молодых близнецов. Один из них как раз и подал давеча Рики деревянную кружку. По шуйцу расположился серьёзный бородач и двое мальчишек – видимо сыновей. Судя по одежде, бородач пришёл сюда из Сарварии – большого королевства, где трудолюбивые люди в большом почёте. Разгорающееся пламя освещало щетинистые лица северян, гладко-выбритые щёки людей, непричастных к ратному делу, и даже одного человека со спокойным и гордым взглядом. Рики подумалось, что этот из благородных. Так оно и оказалось.

– Засыпать сегодня будет приятно! – сказал человек с благородным лицом. – Воздух в этих краях остывает медленно! Нигде такого не встречал.

– Много где бывали? – спросил человека с благородным лицом худой мужчина в бардовой робе.

– Довелось, господин маг. Я участвовал во всех походах короля Зигуда. Исходил земли от Вирфалии до Илларии и ещё дальше.

– Так вы атарийский рыцарь? – спросил маг.

– Верно. Если бы Атария поддержала здешних правителей, то я бы сейчас защищал крепость Сайтур Амак. Однако этого не случилось. Я немолод, а больших владений не нажил. Вот и пришёл сюда по своей воле, чтобы ратным делом заработать на достойную старость.

– Я поднимаю кружку этой браги во славу тебя, рыцарь! – раздался грозный бас щетинистого мужика в массивной накидке из волчьих шкур. – Варварийцы любят тех, кто живёт мечом и щитом! Завтра или через день мой народ захватит крепость, и все вольнонаёмники из иноземцев получат достойные подарки за оказанную помощь.

– Да будет так! – воскликнули близнецы, сидящие по правую руку от Рики.

– Будет, вольнокопейщики! – вторил им варвариец.

Все снова загоготали и стали разливать по кружкам чай и пряное вино.

– Войны начинаются и заканчиваются, а торговля идёт своим чередом! – вкрадчиво сказал толстый усач в тюрбане, тот самый, который говорил об особенности этой ночи. – Когда в этих краях появится новый правитель, мы заключим много выгодных сделок.

– Ты говоришь верно, мой полуденный друг, – ответил на это коренастый мужчина, – Если всё пойдёт хорошо, то в будущем году уже мои сыновья привезут в эти края тюлений жир, кость и меха.

– А мы привезём лучших степных скакунов! – вскочив со своего места, воскликнул человек в шапке похожей на луковицу, с оторочкой из полосатого меха. Раскосые глаза этого парня и его товарища выдавали в них жителей далёких северо-восточных степей. И как только они смогли забрести в такую даль?!

– Вот уж кто действительно побывал в дальних странах! – усмехнулся человек в жёлтой робе, сидящий рядом с рыцарем, видимо, тоже подумав о той дороге, которую пришлось проделать этим двум кочевникам. – Похоже, друг мой, – и он похлопал рыцаря по плечу, – звание самого заядлого путешественника у тебя отобрали!

– С радостью отдаю это звание моим друзьям из степей! – рассмеялся рыцарь и чокнулся с мужчинами в луковичных шапках.

– А я думаю, среди нас есть тот, кто знает о путешествиях больше всех! – заметил лысый мужичёк в богатых фиолетовых одеждах, расшитых золотыми нитями.

Народ стал переглядываться. Каждый старался угадать, о ком говорит этот господин. Некоторые в тайне надеялись, что сейчас он укажет на них. Но лысый подвинулся к своему неприметному соседу, сидящему между ним и семьёй торговца из Сарварии, и положил руки тому на плечи. Молодой человек с чисто выбритым лицом и короткой стрижкой смутился. Носил он самую простую серую робу, подпоясанную бечёвкой. Ни украшений, ни других предметов молодой человек при себе не имел.

– Как тебя зовут, Серый монах? – спросил жрец в жёлтой робе.

– Это не так уж и важно, – отмахнулся молодой человек. – А в пути я уже девятый месяц.

Люди у костра стали перешёптываться. Послышались возгласы искреннего восхищения. Те, что были моложе, начали смотреть на Серого монаха, как на героя древних сказаний.

– Это куда же можно добраться за девять месяцев-то? – удивился щетинистый варвариец.

– Я покинул монастырь в начале зимы, – спокойной отвечал монах, сделав глоток из своей деревянной кружки; торговец из Сарварии учтиво подлил ему тёплого вина. – Мы прошли через леса нуониэлей и через Айседолис. Я никогда не забуду Мидверград – самый удивительный город мира, стоящий на расколотой натрое скале! Затем мы прошли здешние края, побывали в Троецарствии и, наконец, прибыли в Местифалию. Потом мы отправились в обратный путь до монастыря. Если повезёт, до начала холодов я поймаю корабль в одной из портовых деревушек Лойнорикалиса. Этим я сокращу путь на месяц или два.

– А этот монастырь, где он? – спросил торговец тюленьим жиром с севера.

– Очень далеко на восходе. Тех краёв ещё нет на картах. Имён тамошним долинам, рекам и горам пока никто не дал. Но если слышали рассказы о Драконьих Землях, то это они и есть.

– И там водятся драконы? – тут же спросил один из сыновей сарварского торговца.

– Кто может это знать?! – ухмыльнулся монах. – Вдали от дома всегда встречаются странные вещи. Но, вспоминая о них, сложно сказать, чем именно они являлись.

– Дом нашего друга, это монастырь, где вечно бьют в барабаны, чтобы наш мир не исчез, – звучным базом пояснил маг в бардовой робе. После этих слов все затихли. Им требовалось время, чтобы осознать и священный барабанный бой, и жизнь монаха, не имеющего ничего, кроме серой одежды и странствий по землям, где у долин и рек нет названий. Рики и сам задумался. Но больше не о дальних краях, а снова о доме. Пальцы касались гладкого стекла бутылочки с чёрным порошком.

Дом. Он был у каждого, кто сидел подле костра. Все эти люди по своей воле покинули родной край, но теперь, на чужбине думали о нём, вспоминали. Каждого тянуло обратно. А Рики сидел и смотрел на чёрный порошок.

– Как на счёт тебя? – произнёс толстый усач в тюрбане.

Рики не сразу понял, что обращаются к нему.

– Да, друг, кто ты? – поинтересовался и молодой сосед. – Мы с братом, вольные копейщики. Пришли испытать судьбу и добыть в бою славу. Остальные тоже рассказали о себе. Пришла твоя очередь!

Что мог сказать Рики после рассказа Серого монаха? Кому удалось бы пуще удивить собравшихся у костра, чем отрёкшемуся от всего человеку из Драконьих Земель? Да что Серый монах?! Братья копейщики, маг, варвариец, успешные торговцы из далёких земель, рыцарь, жрец, коневоды из степей и даже настоящий волшебник из Айседолиса – все эти люди будто бы занимались важным делом. Каждый из них для Рики казался в своём роде Серым монахом. Все они имели вес; были важны.

– Я… – начал Рики, и тут же запнулся. – Я тоже торгую. Немного.

– Чем? – спросил рыцарь. Благородный голос гордого воина не оставил Рики возможности уклониться от ответа.

– Я продавец, – нерешительно произнёс он. – Продаю краски.

– Краски? – переспросил варвариец, нахмурив брови.

Рики заметил, как сыновья сарварского торговца тихонько захихикали, прикрывая рты, чтобы не показаться неучтивыми.

– И как? Стоящее дело? – со всей серьёзностью поинтересовался толстый усач в тюрбане.

– Жить можно, – пожав плечами, сказал Рики. Вопрос усача и его деловитый тон немного успокоили продавца красок. Теперь ему уже не казалось столь странным это ремесло.

– Ерунда! – зарычал варвариец, выкинув пустую деревянную кружку в костёр. – Кому нужны краски! Разве что магам, жрецам или монахам! Записывать своё колдовство!

– Предлагай магам хорошие краски, продавец! – засмеялся узкоглазый коневод. – Чтобы у них заклинания работали как надо!

Над костром раздался дружный смех. Кто-то вдогонку пошутил про магов и их бесполезные заклятья. Смех усилился и даже перешёл на соседние костры: всем нравилось шутить про магов, чьё колдовство никогда не работает. Только сам маг в бардовой робе насупился и чуть было не ушёл; его остановил один из близнецов. Не смеялся и настоящий волшебник из Айседолиса. Он лишь улыбнулся и помотал своей лысой головой.

– Их заклятия не работают, потому что они покупают не те краски! – весело воскликнул жрец в жёлтой робе. – Тебе, маг, надо купить что-нибудь у этого продавца. Тогда твои свитки точно сработают!

Пока остальные смеялись, сарварский торговец подвинулся к Рики.

– Разве можно разбогатеть на красках? – поинтересовался он.

– Мой товар не из дешёвых, – сказал Рики не без гордости. – Например…

Он поднялся и стал осматривать свою кожаную тунику. Только сейчас все заметили, как много маленьких деталей было на одежде Рики. И тут и там под козырьками на латунных пуговицах сидели пузатые кармашки. На поясе уместились разноцветные мешочки. Даже на жёстких наручах умело примостились пазы для крошечных, размером с палец, латунных и серебряных цилиндров с завинчивающимися крышечками.

Рики достал из одного кармашка миниатюрную деревянную шкатулку, перевязанную бечёвкой, и стал размягчать грязными ногтями засаленный узел.

– Вот есть у меня немного медянки, – говорил он, стараясь как можно скорее снять бечёвку и показать людям свой товар. – Сей миг! Я только…

Но верёвочка, как назло, не поддавалась. Рики испугался, что публика утомиться от всей этой безделицы. И вот, чудесным образом, узел ослаб, и продавец красок сорвал со шкатулки резную крышку.

– Глядите! – он спешно подходил к людям и протягивал им открытую шкатулку, чтобы все увидели этот тёмно-синий, отдающий бирюзой порошок, с вкраплениями блестящих белых песчинок, сияющих даже ночью. – Ярь-медянка! Это она! Очень хорошая. Её сделали в Илларии. Уксус берут всегда в одном месте. Там есть остров с прекрасными виноградниками. Семья, трудящаяся там, уже давно в деле и знает, какое сырьё требуется алхимику для работы. Основа – медь из сарварских рудников. Посмотрите! Это чистый товар! Можно сразу разводить!

Люди глядели в маленькую коробочку молча, пытаясь понять соотношение значимости слов Рики и реальной полезности этого мудрёного порошка. Впечатление всё же эта демонстрация произвела посредственное. Тогда продавец красок щедро отсыпал товара на ладонь и выбросил в костёр. Раздался треск, и языки пламени окрасились в зелёный цвет. Тут-то жители степей в луковичных шапках не на шутку испугались. Щетинистый варвариец разинул рот и выпучил глаза, а сыновья торговца от неожиданности ахнули. Трюк оказался эффектным и на мгновение Рики показалось, что кто-нибудь из суеверных иноземцев сейчас примет его за злого колдуна и попытается убить.

– Яркие краски! – воскликнул Рики. – Именно так они и будут выглядеть на ваших свитках, пергаментах или берестяных табличках.

Зелёный цвет пламени постепенно исчез, а с ним ушёл и напряжённый момент. Рики понял, что этим нелепым трюком он разрушил ту особую атмосферу, которая царила до его появления. Он не хотел ничего ломать, не желал пугать этих простых людей. Он всего лишь показал им своё ремесло, как его и просили. И всё-таки что-то невидимое сломалось.

– Такого товара ты здесь много не продашь, господин, – заметил лысый волшебник из Айседолиса. По его взгляду, Рики понял, что этот мудрый и чуткий человек также ощутил появившуюся трещину в ауре, окутывавшей один из множества костров лагеря под стенами крепости Сайтур Амак.

– Да, мой покупатель редок, – пожав плечами, согласился Рики и сел на своё место.

– Так на что же ты надеешься? – развёл руками толстый усач в тюрбане.

– Я надеюсь на кого-нибудь вроде вон того господина, – и Рики указал на неприметную фигуру в зелёном плаще, сидящую возле рыцаря. Этот путник расположился в общем кругу, но чуть дальше от костра, нежели остальные. Голову его и лицо скрывал зелёный капюшон, а из-под пол плаща виднелись почти неношеные красные сапоги. Этот мужчина сидел в обнимку со своим небольшим изогнутым мечом в богатых ножнах.

– Мой молчаливый сосед из Лойнорикалиса, – пояснил рыцарь, а потом привстал и подвинулся к жрецу, чтобы остальные смогли лучше разглядеть фигуру в зелёном плаще. – Он нуониэль: получеловек – полудерево. Позволь, друг, я покажу им твои волосы.

Рыцарь осторожно коснулся плеча своего соседа, а потом аккуратно вытащил из-под зелёного капюшона тёмную прядь. Когда рыцарь разложил локоны на своей ладони, все увидели, что это вовсе не волосы, а веточки, покрытые зелёными листиками граба. Сам нуониэль всё это время сидел неподвижно, будто бы его совершенно не касалось то, что происходит вокруг.

– Мы познакомились три дня назад, – продолжил рыцарь. – И я скажу вам, что мой иноземный друг искусный воин. Он не ведает страха, и выхватывает меч быстрее, чем молния летит от тучи до земли.

– Если твой сказочный друг и впрямь воин, – зарычал варвариец, – то ему нет дела до красок этого парня!

– Ему нет, но он точно знаком с другими нуониэлями, которым мои товары понравятся! – сказал Рики. – Весь мир знает, что ветковолосые – лучшие создатели карт.

– Почему? – спросил жрец в жёлтой робе. С того момента, как Рики окрасил огонь ярко-зелёный цвет, жрец слушал продавца красок внимательнее прочих.

– Всё просто! – улыбнулся Рики. – Нуониэли – полудеревья. Они разбираются в растениях и поэтому делают отменные папирусы. К тому же веточки, растущие у них на головах, отличаются от веток деревьев. Веточки нуониэлей мягче и нежнее. Они по мягкости, вроде как тоненькие грибные ножки! Если отрезать такую и особым образом размять кончик, то выйдет добротная кисточка. Ну а если кончик заострить, то получится что-то наподобие пера, только мягче. Писать и рисовать таким волосяным пером одно удовольствие, если понять, как именно держать и сколь сильно надавливать. Но всё это мелочи! Нуониэли лучшие картографы, именно потому, что у них есть школа, где особливо преподают это учение. А ещё они живут гораздо дольше людей, и за свою жизнь могут побывать во множестве земель. Так что карты им необходимы больше, чем нам – людям.

– Что скажете, господин нуониэль? – обратился к сказочному существу рыцарь. – Есть у вас знакомые нуониэли, рисующие карты.

Нуониэль медленно снял с головы капюшон, беспристрастно оглядел сидящих у костра, а затем, глянув на Рики, медленно и чинно кивнул. В этом движении было и приветствие, и благодарность, и ответ на заданный вопрос.

Рики поклонился, а затем сел.

– Оставим выгодные сделки до утра! – закричал толстый усач в тюрбане. – Теперь же давайте веселиться!

Из полосатого шатра выскочил паренёк и стал яростно бить в бубен. За ним появился ещё один весельчак с дудочкой. Вокруг Серого монаха стали шуметь. Откуда-то появился пузатый барабан. Он шёл по рукам, приближаясь к монаху. Тот вначале смущался и отмахивался, но упрашивающие так яро просили его, что добродушный парень сдался. Рики сразу заметил, что Серый монах знает, что делает: ноги его искусно обняли инструмент, а пальцы, с невероятной скоростью высекли из натянутой кожи замысловатый ритмичный пассаж, причем, не напрягаясь, а так, для разминки. Оценив взглядом настроение публики, монах принялся отчеканивать бодрый ритм, окутывая пространство вокруг огня паутиной мари, в которую, словно мухи, тут же попались путники из самых разных земель.

Кровь всех пульсировала в едином ритме барабанного боя. Никто не заметил, как перед костром возникли женские фигуры в ярких разноцветных юбках. Они кружились, склонялись к огню, вздымали руки к звёздам. Пёстрая ткань хватала свет костра и превращала в размытые вспышки радужного цвета. Радуга в темноте! Ведьменные тела танцовщиц завораживали. Из пальцев и из глаз женщин сочились невидимые радужные паутинки. Они вплетались в сеть барабанного боя и ткали вместе с ним таинственный лабиринт. Его коридоры вели в непонятные места, непохожие ни на что, видимое путниками в дальних странствиях. Краски, краски, краски! Лабиринт из красок! Он ведёт очень далеко. И чем дальше ты углубляешься в него, тем дальше ты оказываешься от дома! «Я ведь продавец этих красок, – думал Рики, старясь ухватиться за что-то понятное в этом танцующем круговороте. – Краски, это моё ремесло! Я не могу вернуться домой! Не могу всё бросить! Нет! Это моё призвание! Нет иного дома, кроме этой дороги красок в лабиринте времени! Иные пути ложны и ведут в тупики! Путь торговца жиром, путь рыцаря и монаха – всё это тупики. Я продавец красок, и в этом моя суть. Без этого пути я – не я».

***

Рики проснулся от озноба. Утренняя сырость и прохлада вытолкнули из сна резко и бесповоротно. От потухшего костра тянуло едким запахом мокрых углей. Приподнявшись, Рики заметил странную фигуру, копошащуюся в мешках, стоящих у одной из полосатых палаток. Когда Рики шмыгнул носом, подозрительный тип вздрогнул. Рики показалось, что такого персонажа он вчера вечером у костра не видел. Подозрительный проныра спешно бросил копаться в мешках и затрусил куда-то в сторону подлеска.

Продавец красок вскочил и что-то крикнул удаляющемуся человеку, но было уже поздно. Кто знает, успел ли этот тип что-нибудь украсть, прежде, чем его спугнули?

Моросил неприятный мелкий дождь. Ветер, который мог бы согнать с неба эти водянистые тучи, ещё спал. А вот все вчерашние кутилы уже давно встали и куда-то ушли. Чьи-то вещи остались, а чьи-то пропали. Волшебство прошедшей ночи испарилось в сером, дождливом утре, пахнущем мокрыми углями.

Рики кинулся искать свой узелок. Тот лежал рядом, правда, в луже. Рики заскулил от обиды; он тут же развязал узелок и стал проверять, насколько намок тот небольшой ассортимент товаров, который он взял с собой из тележки, спрятанной неподалёку в лесу. Кое-что из запасов испортилось, но не столько, чтобы считать день худшим из тех, что случились за последний месяц. Тем более, впереди теплилась надежда на выгодную сделку!

Осмотревшись, Рики понял, что нуониэль – тот ветковолосый воин – как и прочие, проснулся гораздо раньше и теперь покинул лагерь. Как же глупо всё выходило! Стоит расслабиться и забыть о невзгодах, как они наваливаются на тебя неподъёмной ношей! День явно не задался. Да и месяц, по правде сказать, тоже. Что там говорить: вся эта затея с красками…

Из-за полосатой палатки появился человек в знакомой жёлтой робе. Полы светлого одеяния намокли и окрасились в коричневый цвет грязи. Да, это тот самый жрец, что внимательнее прочих слушал вчера о красках.

– Продавец! – обрадовался жрец, взмахнув рукой. Он подобрал полы своих одежд, и поспешил к собеседнику, перепрыгивая лужи.

– Вот дела! – смеялся он, стараясь не поскользнуться и не упасть в грязь. – Все ушли на штурм, а я проспал! Какая радость, что ты здесь! А ведь я тебя и хотел просить об одолжении.

– О каком ещё одолжении? – не понял Рики. Ему и своих проблем с утра хватало.

– Я жрец из Троецарствия, – начал парень, шмыгая носом. – Ну, это и по одежде ясно! Я изучал… Ах! Неважно, что я изучал! Моё учение никчёмно! А вот твои знания о красках меня вчера очень впечатлили! Жрецы призваны служить Учению! Искать его во всех проявлениях! Позволь мне пойти с тобой и учиться у тебя этому ремеслу. Я буду помогать тебе в работе и не возьму платы. Просто расскажи всё, что знаешь о красках!

– К чему тебе это? – нахмурился Рики.

– Я жрец! – удивился парень и вытер шмыгающий нос; он совсем промок под этим мелким дождём. – Я составлю учение о красках и напишу трактат! Я пополню библиотеку нашего учёного дома и обрету уважение мастеров!

– Что за ерунда! – отмахнулся Рики. – Не надо мне никаких трактатов! Я всю жизнь изучаю это дело и не знаю ещё очень многого. Нет у меня времени! Скажи лучше, куда подевался тот нуониэль в красных сапогах?

– Ах, сказочный господин ушёл на штурм вместе с рыцарем, – радостно ответил жрец. – Хочешь, я помогу тебе отыскать их?

Жрец глянул куда-то вдаль. То ли туман окутал округу, то ли тучи стали столь тяжелы, что, казалось, свисали с небес до самой земли, но далече было не видать.

– Бой вот-вот начнётся, – вздохнул жрец. – Но я знаю, какой штандарт у рыцаря! Мы запросто различим его в гуще сражения! Я уверен, что нуониэль с ним!

– Ладно, – махнув рукой, буркнул Рики, – подсоби их найти, коль несложно. Но не думай, что я тебя за это в подмастерья возьму!

– Обещай хоть подумать об этом! – попросил жрец. – Мы ведь идём туда, где будет бой. Я рискую жизнью!

– Уговорил! – отрезал Рики и вскинул на плечо узелок.

– Хочешь, я понесу? – спросил жрец, засеменив вперёд.

– Испортишь! – буркнул продавец красок и проверил кармашек у себя на груди, где хранилась бутылочка с чёрным порошком.

Они шли не дольше двадцати минут. Стены крепости выступили из тумана, угрюмо нависнув над холмистым лугом. Рики заметил, что вокруг уже полно людей; вот они группками прячутся в низинах и впадинах. Капли дождя скатываются с их холодных шлемов. Острые копья шевелятся в тумане – вьют из тонкой дымки белые нити для духа смерти. Земля дрожит от поступи тех, кто тащит лестницы, катит осадные орудия. Народу становиться всё больше, и воздух нагревается. Дымка исчезает, открывая сонм живых, готовых умереть. Гремит боевой рог. Взвиваются над копиями стяги. Запела тетива, предвещая свист стрел. Масса вздрогнула и повалила на штурм.

Стены древней крепости ответили наступающим плотной завесой стрел и сулиц. Испугавшись, жрец и Рики прильнули к земле. Рики пополз к группе людей, копошащихся у осадного орудия, но жрец крепко схватил продавца красок за ногу.

– Нет, нет! – закричал он. – Им сейчас достанется! В первые минуты лучше сидеть на открытом месте и не в толпе!

Рики замешкал.

– Не спрашивай, – продолжил жрец уже криком, потому что луг застлал ор сотен разъярённых атакующих. – Я не всегда был жрецом. Со мной вообще не пропадёшь!

– Не болтай! – хлопнув по плечу проводника, выпалил Рики.

Жрец смолк и пополз в сторону стен. Этот парнишка, жёлтая роба которого окончательно потеряла яркость своего окраса, ничтоже сумняшеся забрал у первого попавшегося трупа щит. Потом он вприсядку добрался до расстрелянной манипулы и добыл ещё три щита. По одному жрец и продавец повесили себе на спины, и ещё по одному взяли в руки.

– Это было очевидно! – кивнув на трупы расстрелянной манипулы, заметил жрец. – Не стоило вообще тратить время на построение перед самыми стенами! Ошибка, древняя, как мир!

Он подполз к одному из мёртвых и вытащил из-под его тела сломанный штандарт со стягом, больше похожим теперь на тряпку. Рассмотрев рисунок на грязном полотне, жрец выкинул никчёмный кусок материи и двинулся дальше.

Вдруг позади, совсем близко, заорала толпа людей. В землю рядом с Рики стали вонзаться стрелы: это палили по наступающим со стен. Жрец метнулся к группе и схватил за руку крайнего в последнем ряду.

– Два медвежьих следа! – крикнул он ратнику в самое ухо. – Стяг с двумя медвежьими следами видел?

Солдат продолжил движение, не нарушая строй манипулы. Уже у самой лестницы под стенами крепости, когда все остановились и накрылись шатким навесом из щитов, солдат ответил:

– Следы, это не наш! А все наёмники шли первые!

Затем он ткнул пальцем вверх. Рики, подоспевший к этому моменту под спасительный навес из щитов, совершенно не хотел глядеть туда, куда указывал ратник. Оттуда сверху постоянно летели стрелы, да ещё падали мёртвые тела. Когда они ударялись о землю, на Рики летели брызги воды, грязи и крови. Иногда падающие кричали.

– Ну что, герой? – обратился к Рики жрец, когда солдаты заорали пуще прежнего и бросились карабкаться вверх по лестнице.

– Чуток вперёд, уважаемый! Если вы не против! – ответил Рики, и бодро ухватился за лестничную перекладину.

Жрец подобрал с земли топорик и последовал за продавцом красок.

Перевалив за бойницы жрец и Рики прижались к стене и огляделись. Солдаты, шедшие впереди ушли влево аршин на пятнадцать и сошлись с защитниками крепости. Справа на стене никого не было до самой фланговой башни, на вершине которой оборонялась группа лучников. Стреляли они жиденько; видимо, с другой стороны на них уже налегли ближним боем.

– Смотри! – крикнул жрец, указывая под эту фланговую башню на крепостной двор. Там сражались несколько разрозненных групп, над одной из которых рдел стяг с изображением двух медвежьих следов.

Солдаты слева пробились к лестнице, ведущей во двор, и встали, ожидая натиска неприятельского подкрепления. Жрец и Рики уличили момент и пробежали на двор.

Один из сражавшихся, залитый чужой кровью и охрипший от ора, кинулся на приближающихся с обнажённым мечом.

– Это же я, дружище! – закричал ему жрец, прячась за щитом, в котором уже торчало две стрелы.

– Подземные твари! Что ты здесь забыл, жрец? – удивился рыцарь.

Тут на них налетело трое защитников крепости. Рики и жрец прижались друг к другу и закрылись щитами. Жрец успел выставить вперёд топорик, но эта бравада оказалась лишней: рыцарь отсёк одному нападавшему руку, и сошёлся со вторым. Тот успел отразить первые два удара, но рыцарь навалился на него всем телом, ударив железным наплечником в грудь. Острой гардой он выколол ему глаз и тут же зарубил третьего врага. Оставалось лишь добить второго, который уже отползал куда-то в сторону, бросив оружие.

Рики отвернулся и сделал глубокий вдох: требовался свежий воздух, чтобы побороть головокружение, но мир вокруг пропитался запахом крови и почему-то ржавого железа. У продавца красок скрутило живот.

– Нуониэль! – обратился жрец к рыцарю, указывая мечом на Рики, стоящего на четвереньках среди бездыханных, но ещё тёплых тел. – Этот парень просто одержим поисками ветковолосого! А вы, вроде, вместе! Узнать, что он погиб, будет тоскливо!

– Погиб? – удивился рыцарь и кивком головы предложил жрецу обернуться.

Позади них в основании стены была дверь, ведущая на фланговую башню. Из неё прогулочным шагом вышел тот самый нуониэль в зелёном плаще. В левой руке он держал меч, спрятанный в ножнах, а в правой сразу три лука. Остановившись посреди двора, он выбросил луки в грязь.

Рыцарь глянул вверх. С башни уже никто не стрелял. Поняв, что его собрат по оружию обезвредил опорную точку, рыцарь захохотал во всё горло и тут же закашлял: связки, уставшие от боевого клича, не выдержали. Нуониэль заметил рыцаря и спокойно направился к нему. Отовсюду доносились звуки битвы, но под башней на время всё стихло. Рики собрал волю в кулак, поднялся с колен и подскочил к сказочному существу.

– Господин нуониэль, помните меня? – залепетал он, показывая свой измазанный в грязи и крови узелок. – Продавец красок! Это я! Вы сказали, что здесь есть картограф. Из ваших! Можете нас познакомить?

Нуониэль глянул на рыцаря. Тот лишь развёл руками. Тогда сказочное существо с листвой граба на голове похлопало Рики по плечу и направилось вдоль стены по внутреннему двору крепости. Рыцарь поднял меч и тут же зашагал рядом со своим другом. Рики и жрец накрылись щитами и аккуратно последовали за воинами.

Если на пути попадался неприятель, то рыцарю удавалось с ним справиться. Нуониэль вступал в бой лишь тогда, когда видел, что в одиночку человек не преуспеет.

На склоне холма, на котором стоял замок – последний оплот обороняющихся – шла ожесточённая битва. Отступающие защитники спешили укрыться за высокими стенами последнего рубежа, а прорвавшиеся за крепостную стену варварийцы и наёмники силились сейчас же, без перегруппировки, штурмовать твердыню. Случилась неразбериха, которая не сыграла на руку ни одной из сторон. Лишь продавцу красок улыбнулась удача.

Сказочное существо с головой, покрытой листвой конского каштана, дралось в луже грязи с двумя солдатами. Схватка этих троих продолжалась по-видимому довольно долго, потому что они все уже потеряли своё оружие. Лишь каштановолосый, которого подмяли под себя два пухлых стражника крепости, ещё держал в руках щит, тщетно пытаясь закрыть им голову от ударов. Один стражник лупил по щиту своей железной перчаткой, а другой использовал шлем.

С неистовством дикого зверя рыцарь кинулся на помощь, и уже через несколько мгновений всё кончилось. Нуониэль воин протянул своему родичу руку и помог встать. После того, как спасённый отчистил лицо от грязи, он бросился к валявшемуся на земле заплечному футляру. Тогда Рики понял, что этот ветковолосый точно картограф.

Нуониэли обменялись несколькими фразами на родном языке. Затем нуониэль-воин представил своему родичу Рики. В этот момент по стенам замка ударили первые горшки с горящим маслом. Все прильнули к земле.

– Неси свет сквозь тьму! – поприветствовал картограф продавца чуть ли не криком: вокруг снова раздались протяжные вопли сражающихся.

– Свет несёт меня, – ответил Рики, как учил отец.

Вблизи сошлись две группы по дюжине человек с каждой стороны. Рыцарю пришлось вмешаться.

– Карпи говорит, ты разбираешься в деле, – сказал картограф. – Мне требуется киноварь!

– Имеется порошковая, – ответил Рики и тут же достал из узелка шкатулку. Ловко стянув бечёвку, он показал содержимое.

– Мне чуть-чуть. Есть куда?

Рики мигом достал из паза на левом наруче латунный футлярчик размером с палец.

На них кто-то наскочил, но нуониэль-воин тут же повалил врага на землю и разделался с ним. Кровь брызнула в лицо Рики, но продавец красок вовремя увернулся, чтобы ничего не попало в драгоценный красный порошок. Отсыпав пару щепоток киновари, Рики туго закрутил латунную крышечку.

– Неплохо, – подытожил картограф, потряхивая футлярчик возле уха. – Не помешают ещё белила!

– Есть свинцовые! – ответил Рики, доставая бутылочку из карманчика на груди.

– Скажи, что у тебя ещё и горной зелени с собой запас! – ухмыльнулся картограф, рассматривая бутылочку с белилами.

Рики тут же извлёк из другого кармашка берестяную трубочку не больше еловой шишки и откупорил один из концов. Нуониэль подставил грязную ладонь, и Рики высыпал на неё щепотку дроблёного малахита. Картограф растёр немного между пальцев и нахмурился.

– Беру всё! – буркнул он, наконец, доставая из кармана мешочек с монетами.

Тут между ними рухнул рыцарь. Неистовый враг насел на благородного воина и приготовился вонзить ему в шею кинжал. Картограф ударил защитника замка своим красным сапогом. Немедленно подоспел и нуониэль-воин. Все краски, баночки и бронзовые монетки чуть не оказались втоптаны в грязь.

– Смотри! – крикнул картограф, открывая свой длинный футляр и вытаскивая оттуда пергамент. Развернув, он показал Рики незаконченную карту. – Глянь на это побережье!

Рики присмотрелся. Изображение берега на карте высохло и стало отваливаться большими кусками, портя рисунок.

– Пигмент на восковой основе не будет держаться! – покачал головой Рики. – Да и охра не даст того жёлтого, который будет хорошо сочетаться с лесом вот в этой области.

– Я выслушаю твоё предложение по этой проблеме, – уважительно сказал картограф; Рики понял, что завоевал доверие покупателя.

– Можно попробовать взять темперную основу и смешать на ней свинцовые белила и глину с нижних течений реки Ирдагир.

– Звучит неплохо! Но я хочу добавить акцент, – пояснил нуониэль.

– Придётся подмешать арсеник! Выйдет дорого, но красиво. Я возьму не меньше одной серебряной монеты за щепотку. Хотя для этого фрагмента больше и не понадобится.

– Я покупаю все эти компоненты, – твёрдо заявил картограф, передал свой мешочек с деньгами Рики, чтобы тот сам отсчитал нужную сумму, и стал аккуратно прятать в футляр незаконченную карту. – И ещё! Извечная проблема – чёрный. Беру всё, что у тебя с собой.

Рики замешкал. Даже перестал считать монеты.

– Чёрный! – повторил нуониэль, заметив нерешительность продавца.

– Обычно не спрашивают. Уголь есть везде. Все делают сами.

– Не я, – покачал головой картограф. – Долго. И мне нужен чистый уголь. Есть?

– Нет, – подумав, ответил Рики. – Вообще-то есть, но я не продаю.

– Углём торгуют все, а продавец красок, оказывается, нет! Невероятно!

Рики достал из нагрудного кармашка бутылочку с угольным порошком. Картограф аккуратно взял её и посмотрел, подняв к небу, чтобы лучше понять качество товара.

– Здесь не много, – заключил он. – Но качество великолепно, сразу видно. Я бы с радостью купил.

– Нет, – ответил Рики, забрав бутылочку и спрятав в нагрудный кармашек.

– Я не понимаю! – покачал головой нуониэль, собирая купленные товары в свою подорожную сумку.

– Рики продавец красок не торгует углём, – хмуро ответил он, пряча честно заработанные монеты. – Но я бы не хотел расставаться на дурной ноте. Возьми два латунных футлярчика в знак моего расположения, картограф. И, если не сложно, скажи, кому ещё могут пригодиться мои товары.

– Ты очень странный человек, Рики продавец красок! – сказал нуониэль, принимая подарок. – Но я расскажу тебе об одном хорошем покупателе. Есть карта?

Рики достал свою простенькую карту, выполненную на тонкой коже. Очень общими чертами на ней значились земли людей, часть южной пустыни и пресное Найноэльское море.

– Не густо, – пренебрежительно буркнул нуониэль, рассматривая недостойную профессионального картографа работу. – Если пойдёшь на полночь вдоль берега моря, дойдёшь до горного хребта вот здесь. За ним будет огромная пуща. Картограф Фраксиний Арсирий должен проходить в тех местах примерно через полтора месяца. У него на голове веточки ясеня. Будет холодно, но, я думаю, листья с его головы ещё не опадут к тому времени.

– Благодарю тебя за хорошего покупателя, господин нуониэль, – приложив ладонь к груди, ответил Рики.

– Это лишнее! – отмахнулся картограф, поднимаясь с земли; сражение уже передвинулось под самые стены и вокруг стало чуть безопаснее. – Лучше передай ему послание от меня.

– Прости, господин, но я не посыльный, – сказал Рики как можно вежливее.

– Ах, вот как, – нахмурился нуониэль. – Тогда прощай, Рики продавец красок.

Он что-то сказал своему родичу и сказочные существа вместе с рыцарем поспешили под стены замка в самую гущу сражения. Рики и жрец отправились проч.

– Если всё же найдёшь его, – раздался позади голос картографа, – скажи, чтобы ни в коем случае не ходил в Драконьи Земли! Пусть немедленно возвращается домой! Скажи: «Фраксиний Арсирий, иди домой! Забудь Драконьи Земли!»

Рики не стал оборачиваться на крик, а лишь крепче сжал свой узелок. Жрец семенил рядом молча; боялся расстроить знатока красок ещё сильнее.

***

Тропинка, ведущая на утёс, виляла между округлых валунов и острых выступов скал. Она забирала вверх так круто, будто сама спешила подняться над макушками высоких елей и сосен, шумящих с восточной стороны горного хребта. Рики взбирался по этой тропинке на четвереньках, постоянно опасаясь сорваться вниз; а камни то и дело выскакивали из-под ног. После получаса тяжкого подъёма, продавец красок, еле дыша, схватился израненными руками за траву, растущую на маленьком выступе, скрывшемся в тени нескольких скрюченных сосен, выросших здесь, наверху, невесть как и невесть когда.

– Несите… Свет… Сквозь тьму! – запыхавшись произнёс Рики, и лёг на спину, раскинув руки. Эти приветственные слова он сказал пожилому нуониэлю, сидевшему здесь у крошечного костерка.

Сказочное существо поправило тоненькой палочкой угольки и ответило:

– Свет несёт меня!

– Да! – обрадовался Рики; он продолжал лежать на спине и смотреть в небо. – Так я и знал! Всё сошлось! Рики продавец красок знает своё дело! Что ты теперь скажешь, жрец! Ха! Этот бедолага разуверился во мне через две недели пути! Нет, моё ремесло ни в какое Учение не уместишь!

Рики рассмеялся, а потом подполз к костерку. Улыбнувшись нуониэлю, он сел рядом и приготовил свой узелок.

– Вы картограф! – бойко заявил продавец. – Я даже знаю, как вас зовут! Вы – Фраксиний! Нуониэль! Веточки ясеня! Карты, пергаменты, кисточки и краски! Именно краски! А что у нас тут?

Рики огляделся. Отсюда сверху открывался бесподобно-красивый вид на долину. Столь величественная картина даже заставила уставшего Рики подняться и подойти к самому краю, чтобы не упустить никаких деталей невероятного пейзажа. А любоваться тут было чем: непредсказуемые изгибы далёкой реки тянулись до самого горизонта, теряясь в синеве то ли облаков, то ли гор.

– Я даже не знаю, как называется эта долина! – снова сев у костерка сказал Рики. – Да это и не важно! Здесь этих долин столько, что названий на всех не напасёшься! Да! Так начинается самый большой лес Эритании!

– Пожалуй, – протянул нуониэль, – и не самый большой.

– Ну, если там и есть что покрупнее в Драконьих Землях, то это не считается! Туда всё равно никто не ходит. А вот вы, Фраксиний, сюда пришли не просто так. И какое правильное место вы выбрали: обзор здесь просто замечательный. Отменная выйдет карта!

– Судя по всему, вы разбираетесь в картах.

– И в красках! Ведь я – Рики! Продавец красок! Меня все знают! Ваш друг, с такими большими листьями конского каштана на голове, мог бы много вам рассказать обо мне и о моих товарах.

– Хотел бы я взглянуть на самую яркую из ваших красок.

Рики удивился. Такой простой вопрос никогда не приходил ему в голову. Все его пигменты отличались острым тоном, если правильно их развести.

– Если говорить о картографировании этой долины, – начал Рики, – то за основу я бы взял яичную темперу, а в качестве пигмента попробовал бы медную лазурь.

Нуониэль поднял брови и ухмыльнулся.

– Знаю, знаю! – Рики заметил перемену в настроении покупателя, – это не самый дешёвый вариант, но и долина ведь у нас не самая простая. Вы только посмотрите на то, во что она начинает превращаться сейчас, в этот предзакатный час. Минут через двадцать здесь всё будет гореть холодными фиолетовыми красками набухающего за горным хребтом заката.

– Я куплю у вас краски, можете не переживать, – спокойно ответил нуониэль, поправляя веточки на своей голове. – Только перестаньте нести всю эту чушь!

– Чушь?! – возмутился Рики. – Это вовсе не чушь!

– Вы не можете всерьёз верить в то, что сейчас говорите.

– Конечно могу! Я ведь продаю краски. Я разбираюсь в этом. Уж кто-кто, а я точно могу сказать, какой цвет точнее передаст долину, лес, луг, гору или что там ещё пожелает запечатлеть картограф.

– Неужели! – засмеялся Фраксиний. – Как это знакомо! Мне они тоже говорили, что если не я, то никто не запечатлеет западные долины великой Амелинской пущи во всей красоте. Так я здесь и оказался. Несмотря на то, что хотел отправиться как раз таки в пресловутые Драконьи Земли.

– Если вам так сказали, то рисовать карты – это ваше призвание! Так же как и моё призвание – продавать краски.

– Я не верю в призвание, – ответил нуониэль, достал из своего мешочка ломтики хлеба и стал запекать их над пламенем костерка. Он жестом пригласил Рики присоединиться к трапезе.

– Если бы я знал, что кто-то встретит в пути моего друга, я бы передал сообщение, – сказал, как бы между прочим Фраксиний.

Рики промолчал. Он помнил просьбу картографа, встреченного у стен крепости Сайтур Амак, но озвучивать её не желал.

– Я продавец красок, а не посыльный.

– Да, да! Это ваше призвание. Краски для вас – всё. Любопытно узнать, какую из ваших красок вы меньше всего желаете продать.

– Это совершенно нелюбопытно, – ответил Рики, отпив из своего бурдюка и предложив воду сказочному существу.

– Нелюбопытные истории самые необычные. В них кроется сама жизнь, и в них нет фальши.

Рики не ответил, а нуониэль больше ничего не говорил. Так они просидели до тех пор, пока всё вокруг и впрямь не сделалось фиолетовым из-за начавшегося заката. Воздух остыл, но от этого лишь уютнее стало подле маленького костерка. Продавец красок и сам не заметил, как достал из нагрудного кармашка бутылочку с угольным порошком.

– Я бы никогда не продал этот уголь, – сказал Рики. – И неинтереснее истории ещё поискать надо. Кого захватит слезливый сказ про разорённую деревню, про сожжённый дом. Знаете, ведь дом – это не просто точка на карте или постройка. Дом – это как раз и есть история. Часто заурядная и никому, кроме рассказчика неинтересная. Дом есть у всех. А у меня от дома осталась лишь горстка этого пепла. Как бы далеко не зашёл путник, он всё равно может вернуться домой. Мне же возвращаться некуда.

– Поэтому вы и решили, что продавать краски – ваш дом.

– Как это? – удивился Рики.

– Призвание! То, что только ваше и ничьё больше. Как дом! Вы потеряли родной очаг, и теперь весь трепет своего сердца направляете в продажу красок.

– Да, продавать краски – это моё. Так же как и рисовать карты – ваше.

– Это не так! Они говорят, что картография – моё. Но я так не считаю. Да, у каждого есть свой дом, или был свой дом. Но это лишь место и время, а картография – деяние. Скорее всего, мы не выбираем место, где рождаемся, а вот то, чем заниматься – можем выбирать. И должны.

– Если я выбрал продавать краски, то это мой выбор!

– Это долина, а я картограф, – рассуждал нуониэль. – Я пришёл сюда, чтобы запечатлеть её на карте. Что касается выбора, то он у меня, видимо, невелик, ибо выбираю я только краску, которую использую на пергаменте. Могу ли я выбрать не запечатлевать долину вовсе? Если я картограф, то нет. Если я Фраксиний Арсирий, простой нуониэль из Лойнорикалиса, то я волен выбрать поступить так, как того пожелаю.

– Не нарисовав карту, вы поступитесь делом всей жизни. Предадите ремесло, если уж говорить откровенно.

– Предам ремесло! – рассмеялся нуониэль. – Я вижу мало толку в ремесле, если оно не ведёт по верной тропинке.

– Если так рассуждать, то всё, что бы мы ни делали, окажется бессмысленным! – вознегодовал Рики. – Захватывать крепость, во имя правителя не имеет смысла, потому что правитель рано или поздно умрёт. Торговать, чтобы обеспечить безбедную жизнь детям тоже плохо, ибо излишний достаток сделает потомков ленивыми и слабохарактерными. Да и карты рисовать не надо, потому что по ним в эту долину придут люди и вырубят здесь все деревья.

– Правильно мыслите, господин торговец! – подняв указательный палец вверх, заметил картограф. – И я совсем не вижу смысла в верности профессии, которая сама по себе не ведёт ни меня, ни всех остальных по тропинке истины.

– Разговоры у костра могут быть очень волшебными, – вздохнул Рики. – Но костры гаснут, а мы остаёмся и зябнем. Вы всё равно нарисуете эту долину, ведь так?

– Нарисую, – согласился нуониэль, и улыбнулся. – А может быть, и не нарисую. Возможно, я оставлю эту долину себе. Было бы здорово, не запечатлевать её ни на одной карте! Ещё можно решить заняться этой картой позже. По памяти. Или, коль пожелаю, нарисую её неправильно и совсем не там, где она должна быть! Вот смеху-то будет! По правде, я ещё не решил, что делать с этой долиной.

– Но краски вы всё же обещали купить! – напомнил Рики.

– Я куплю у вас уголь, что остался от вашего сгоревшего дома, – серьёзно ответил картограф.

– Но ведь угольный порошок не продаётся! – объяснил Рики.

– Потому что Рики продавец красок не торгует простым углём? А ещё Рики продавец красок не посыльный. Похоже, в мире больше того, чем вы не являетесь, и что не делаете, нежели наоборот.

– Я выбрал что-то одно и следую этому! – отрезал Рики. – Никто не может делать всё!

– Жить, это и есть делать всё, – объяснил нуониэль. – Требуется идти по всем тропинкам сразу! Дерево не живёт, если от его ствола не отходят в разные стороны ветви. Недаром дерево – символ жизни. А жизнь, часть той силы, которую лишний раз… Впрочем, вы это всё и без меня знаете, господин.

– Если я брошу продавать краски, то у меня ничего не останется, – тревожно сказал Рики, испугавшись за будущее.

– Когда у тебя есть лишь бутылочка с угольным порошком, потерять всё не такая уж и трагедия.

– Но, бросив это дело, мне всё равно придётся что-то делать! Потребуется искать что-то ещё; какое-нибудь иное ремесло. И что это будет? Что я буду делать?

– Всё, – просто ответил нуониэль, пожав плечами.

– Всё! – нахмурился Рики. – Это не так-то просто.

– Проще, чем кажется! – сказал нуониэль, поднялся и подошёл к краю утёса. Он всмотрелся в сумерки, сгущающие в глубине долины тёмными фиолетовыми клубами с отсветом белёсого тумана по краям.

– Все люди, которых я встречал, делали в жизнь что-то одно! – продолжил Рики, больше размышляя вслух, нежели разговаривая с картографом.

– Это не так. Вы просто сравнивали себя с ними. От этого вам и казалось, что пройденный ими путь длиннее вашего. Но вы смотрели лишь на одну из ветвей древа их жизней. Смотрели, и видели своё отражение. Потому что сами идёте лишь по одной тропе. Однако, как бы далеко вы по ней не зашли, она не приведёт вас обратно домой. И не заменит собой дома. Ваш дом сгорел. Держаться за прошлое бессмысленно. И, если хотите, чтобы появился новый дом, то его придётся построить сызнова.

– Я не умею строить дома! – испугался Рики. – Я за всю жизнь не построил ни одного дома!

– Было время, когда я сел рисовать карту в первый раз.

– Представляю, какая это была карта! – попытался пошутить Рики, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей.

– Это была моя лучшая карта! – мечтательно вздохнул нуониэль. – Её превзойдёт лишь та, которая станет моей последней. А что есть дом? Место, где мы рождаемся, или место, где умираем?

Продавец красок знает все существующие в Эритании пигменты. Он может безошибочно сказать, на какой основе замешаны краски, лишь взглянув на пергамент. Кроме того, продавец красок имеет хорошие связи, благодаря чему добывает редкие минералы, порошки и перья. Он знает точное время приливов и отливов, что позволяет получать доступ к подводным глинистым отложениям в определённое время года. Продавец красок чувствует, что надо покупателю и добивается хорошей цены за свой товар. Ещё он ловок и тих, поэтому неприятные встречи в глуши для него не самая большая проблема. Также он может легко находить общий язык, как со знатными людьми, так и с чернью. Продавец красок всю жизнь оттачивает своё ремесло и не тратит время впустую.

Рики был продавцом красок. Был.

Рики открыл бутылочку и высыпал угольный порошок в костёр. Потом он поднялся, подошёл к нуониэлю, стоявшему на краю утёса, и, последний раз пощупав большим пальцем округлое стекло, выбросил бутылочку в пропасть долины. Пустой сосуд исчез во тьме, не издав ни звука.

– Тот картограф, – начал Рики, – просил передать, чтобы ты шёл домой и не отправлялся в Драконьи Земли!

– Хе! – крякнул нуониэль, явно насмехаясь над советом друга! – Хотелось бы мне знать, что ты сам думаешь по этому поводу.

– Я думаю, что до тех земель и впрямь долго добираться.

– Покупателей красок там точно не много! – улыбнулся нуониэль.

– Разве что Серые монахи! – пожал плечами Рики.

Они вернулись к костерку и сели.

– Переночевать можем здесь, а с утра спустимся в долину и пойдём строго на восход, – сказал как бы между прочим нуониэль.

– Согласен! – ответил Рики и положил сухую ветку в костёр, заложенный не им самим.

Гнездо лаггара

Капитан каравана мечтал увидеть в дымке горизонта башни родного города Фин Илари́м. Ах, давно не просыпался он от шума улиц главного города пустыни! Фин Иларим – это зазывания купцов, продающих товары со всего света; пение ветряных колокольчиков – любимых безделушек горожан; резкие, внезапно появляющиеся и тут же исчезающие звуки дудочки укротителя змей; гул пёстрой толпы, что рекой течёт между бело-жёлтых домов с маленькими оконцами; и, конечно же, жара! Куда в Фин Илариме без жары?! Её несёт горячий ветер, обжигающий кожу острыми песчинками, поднятыми в воздух с бесконечных дюн, окружающих город.

Первые признаки этой жары капитан почуял задолго до прибытия в родные пенаты, когда после десяти дней дороги караван вышел с травянистых равнин на безжизненные пески. В полдень десятка нагруженных огромными тюками верблюдов медленно спустились с бледно-зелёного плато. Теперь путь каравана лежал на юго-восток, вдоль почти отвесного склона, тянущегося за горизонт. Пройдёт ещё дней пять и погонщики оставят отвесный склон плато, повернут на юг и будут идти по барханам, пока из-под песка, в подёрнутой раскалённым воздухом ряби не забрезжат башни Фин Иларима.

Двигаться днём по пустыне невозможно: жара измотает за час любого, будь то верблюд или человек. Впереди ждали холодные ночные переходы и душный дневной отдых под шатрами из плотной ткани, защищающей от палящего солнца. Капитан каравана Иналами́н – или Лами, как его называли друзья – любил пустыню и обладал необычайным нюхом, позволяющим определять путь по запаху верблюдов, ходящих этими песками с незапамятных времён. Ночными переходами, Иналамин каждый час будет спешиваться, брать горсть песка и, вдыхая запах, «видеть» скрытую от всех прочих дорогу, соединяющую мир с далёким, но родным городом пустыни Фин Иларим.

– Эй, Лами, – окликнул капитана Иналамина его верный помощник Биду, – остановимся в нашем обычном месте, или пойдём вперёд до сумерек?

– Больно жарко сегодня, – ответил Лами, почёсывая свою волосатую грудь рукоятью прутика, которым он погонял верблюда. – Остановимся в нашем обычном месте и дождёмся темноты.

– Что это там впереди? – спросил третий караванщик по прозвищу Белый. Он подкатил на своём верблюде к Лами и указал прутиком куда-то вдаль.

– Похоже на камень, – неуверенно предположи пузатый Биду.

– Или на сидящего человека, – добавил облачённый в белый халат, белый чурбан и белые сапоги третий караванщик, прозвище которого соответствовало его облачениям.

Далеко впереди и вправду что-то чернело. Слева от путников тянулась отвесная стена плато, а шагах в пятидесяти от неё зияло тёмное пятно.

– А не наше ли это место стоянки? – спросил Лами, и хлестнул верблюда.

Капитан вырвался вперёд, но вскоре остановился. Его спутники с гружёными верблюдами поравнялись с Лами только минут через десять.

– Это и вправду человек! – сказал Белый, у которого был самый острый глаз.

– Посмотрите в небо! – воскликнул пузатый Биду, вскинув руку.

Под палящим солнцем, чуть ниже самого плато, кружилась хищная птица. Иналамин и Биду, дети пустыни, тут же узнали её.

– Это он? – радостно спросил Биду своего предводителя.

– А как же! – улыбаясь, ответил Лами. – Старый добрый лаггар. – Серые крылья, чёрный хвост, белые щёчки! Разве можно спутать лаггара с другим соколом! Да и станут прочие залетать в пустыню?!

– Возможно, это почтовый, – предположил Белый, наблюдая за птицей, приложив ладонь ко лбу, чтобы солнце не слепило глаза.

– Только не сейчас, – улыбаясь, объяснил Лами. – У лаггаров нынче период гнездования. Никто во всём Фин Илариме не стал бы отправлять почтовую птицу теперь!

– Странно, – покачал головой Белый. – Если время гнездиться, то, что он делает в краях, где совсем нет деревьев?

И вправду, возле этого плато, разделяющего равнины и пустыню, ничего не росло. С севера наверху тянулись сухие луга, а с юга начинались пески, где кроме барханов, меняющих свои очертания под влиянием диких ветров, царило лишь безмолвие.

– Гляньте! – воскликнул Белый. – Лаггар падает!

Птица, сложив крылья, стремительно опускалась прямо к фигурке сидящего на песке человека. Иналамин остервенело хлестнул верблюда и устремился вперёд, что было мочи. Он нёсся, осыпая верблюда ударами прута и громко выкрикивал пронзительный «хэй». Лаггар не успел достичь цели: испугавшись наездника, он взмыл в небо, а потом подлетел к отвесному склону плато и скрылся где-то в его тенистых трещинах.

Капитан каравана Иналамин слыл опытным человеком, и слава его возникла не на пустом месте. Он не только умел безошибочно выбирать путь в пустыне, где нет иных ориентиров, кроме как невидимый запах верблюдов, но и чтил неписанные законы путников. Осадив верблюда рядом с сидящей фигурой, Иналамин резво спешился, тут же схватил одну из фляг, закреплённых на ездовом животном, и кинулся к незнакомцу. Несомненно, тот, кто сидит в пустыне, попросту не имеет сил двигаться вперёд. А если нет сил, значит, нет воды. Иналамин всегда делился водой, даже с врагами. Может быть, поэтому у него, в конце концов, не осталось врагов?

На ходу откупорив флягу, Лами упал на колени, приобнял незнакомца и приложил к его иссохшим губам сосуд. И только когда живительная влага потекла по потрескавшейся коже, незнакомец вздрогнул, будто пробудился ото сна, и принялся глотать воду.

Иналамин, продолжая аккуратно, будто кормящая мать, поить незнакомца, с облегчением вздохну. Он бы и улыбнулся, радуясь тому, что спас от гибели живое существо, но непонятный образ этого одинокого странника встревожил капитана. Лицо, будто точёное, смуглое, с острыми бровями, доходящими чуть ли не до висков, напоминало лицо злодея из детских сказок. Странные брови и борода, цвета жухлой травы дополняли отталкивающий образ. Капитан попытался не замечать нарастающую тревогу. Он держал ослабшего незнакомца, обхватив за спину, и прижав его плечо к своей груди. Опустив взгляд, Иналамин заметил, что шапка или капюшон у этого путника сделан из каких-то веток, но не сплетённых, а запросто ниспадающих на драный балахон. Капитан медленно поднял свой взор и рассмотрел макушку головы незнакомца. Он увидел, что никакой шапки и никакого капюшона вовсе нет, а эти ветки растут на голове существа вместо волос. Шелушившаяся кожа, нарывы и забившаяся в корни веточек пустынная грязь заставили капитана отвернуться. В глазах помутнело. Сделалось дурно.

Собрав волю в кулак, Лами поставил флягу на песок перед путником и поднялся. Капитан отошёл в сторону, но тут почувствовал головокружение и приближающийся обморок.

Подоспели друзья караванщики. Белый спрыгнул с верблюда и подхватил шатающегося предводителя. Толстый Биду медленно слез и спешно подошёл к незнакомцу.

– Благодарю за воду, – просипел тот, отдавая едва-заметный поклон, – Теперь отойдите.

Испугавшийся Биду попятился и чуть не упал.

– Вы видели!? – залепетал смешной караванщик, спрятавшись за верблюдом. – Что это ещё такое? У этого чудовища на голове целый огород! Ветки какие-то вместо волос! Недоброе это! Недоброе!

Биду отцепил от бока верблюда бурдюк, и спешно сделал несколько глотков. Красное вино потекло по подбородку.

– Оставь немного на переход! – рассмеялся Белый, спокойно наблюдая за тем, как его друг вытирает рот рукавом и таращит глаза на незнакомца. – Если выпьешь всё вино до пустыни, то в пути мы помрём не от жары, а от твоего нытья. Верно я говорю, Лами?

Белому удалось подбодрить предводителя. Тот выпрямился и даже усмехнулся.

– А то! – всплеснув руками, подхватил капитан Иналамин. – Не было у нас ещё перехода, чтобы ты, Биду, не выпускал из рук свой винный бурдюк!

– А встречный наш вовсе не чудовище, – нарочито громко произнёс Белый, чтобы и незнакомец его услышал. – Это дети деревьев. Мне рассказывали о таких, когда я купечествовал далеко на восходе, в Имурад Гумэ. Они живут ещё дальше, в землях, где наши караваны не бывают.

– И как же оно называется? – спросил заинтересованный Биду, не до конца поверивший словам товарища.

– А этого я не помню, – почему-то грустно сказал Белый. – Эй, добрейший, как называют вашего брата? И почему ты попросил моего друга Биду отойти от тебя?

– Наш народ зовут нуониэлями, – просипел незнакомец. Дрожащей рукой он поднял флягу и сделал несколько глотков. Затем он медленно поставил сосуд обратно на песок, прикрыл глаза и стал с удовольствием облизывать влажные губы. – Мои леса далеко на восходе. И там мы не очень жалуем вопросы.

– Эээ! – почесав затылок, протянул Иналамин. – От наших вопросов, добрейший, тебе точно не уйти! Так что, заранее прошу простить такую назойливость. В наших родных краях, в песках великого города Фин Иларим, встречающиеся в пути всегда разговаривают. Таков неписанный закон пустыни: добрым словом отвечать на любые расспросы незнакомцев, коль судьба пересекла пути. И, к тому же, мы дали тебе воду. Что бы ты делал без нас?!

Нуониэль медленно поклонился и поднял руки в жесте, обозначающем благодарность.

– Без воды, я бы умер, – шёпотом ответил одинокий путник и прокашлялся. – А где великий город Фин Иларим? – спросил он уже нормальным голосом.

– На полдень, за пустыней! – гордо ответил Иналамин. – Ты бы не дошёл один! Эх, и занесло тебя на край пустыни в одиночку! Кто же так передвигается по пескам?! Сразу видно, ты не здешний!

Нуониэль улыбнулся; сухая кожа смялась, как старая бумага. Обветренное лицо на мгновение просияло. Строгие очертания сменились на ласковые и даже благородные. Биду осмелел и выполз из-за верблюда.

– Ставим лагерь! – скомандовал Иналамин.

– Немного поодаль, если вас не затруднит, – не открывая глаза, заявил нуониэль.

– Хорошо, – нахмурившись, согласился капитан каравана и махнул пару раз рукой своим спутникам, чтобы ставили палатки ближе к отвесному склону плато.

– Но разве ты не присоединишься к нашему лагерю? – недоверчиво спросил Иналамин.

– Я останусь здесь, – отблагодарив поклоном за предложение, ответил нуониэль.

– Как знаешь, – пожал плечами капитан, и стал снимать с верблюда мешок с колышками для палаток.

Биду взялся обустраивать стоянку, а Белый собрал всех верблюдов вместе и отвёл поближе к отвесному склону, чтобы они скорее попали в тень. В небе вновь показался лаггар.

– И всё же это почтовый лаггар, – громко произнёс Белый, глядя на небо.

– И что с того! – ответил сидевший на песке Биду, раскладывая тент палатки. – Пусть и почтовый! Его отпустили на гнездование, вот он этим и занимается.

– Здесь они не гнездуют, – вмешался в разговор капитан; он отошёл шагов на десять, упёр руки в боки и стал задумчиво смотреть на струящиеся пылью барханы. – Так ты и вправду не бывал в лучшем городе пустыни Фин Илариме? – повернувшись к нуониэлю, крикнул он. – Откуда же ты? Расскажи о своей земле!

Капитан каравана приблизился к незнакомцу, но, вспомнив просьбу этого нуониэля, уселся на песок шагах в двадцати от него.

– Наши леса зелены и обширны, – сказал нуониэль, осёкся, поднял дрожащей рукой флягу и сделал несколько глотков. Иналамин понял, что нуониэлю тяжело говорить.

– Точное место моего дома обозначено на карте, – продолжил нуониэль.

Он повернул голову вправо и, медленно подняв руку, указал вдаль. Иналамин приподнялся и стал всматриваться в скучный пейзаж; там что-то лежало. Капитан переглянулся с Белым. Караванщик, без лишних расспросов понял, что хочет от него предводитель. Отвязав верблюда, он сел верхом и помчался к чернеющей вдалеке точке. Биду тут же встал на ноги и поднял с кучи своих вещей саблю. Опытные караванщики знали, как бандиты могут обманывать купцов, и всегда оставались настороже. Вдруг этот нуониэль – получеловек-полудерево – всего лишь приманка? Что, если всё это нарочно подстроено, чтобы разделить караванщиков и напасть на них по отдельности?

Белый поднял с песка суму и двинулся обратно. Вернувшись, он показал своему предводителю вещи, в числе которых был и лёгкий меч. После этого всем стало ясно, что никакой засады бандитов нет. Странник никогда не оставил бы оружие и вещи, если бы не смертельная усталость.

Капитан поднял найденное оружие и стал рассматривать эфес. Белый тем временем откупорил футляр и развернул хранившийся там пергамент.

– Лами, – окликнул он капитана, не отрывая глаза от карты.

Иналамин глянул на пергамент и тут же отложил меч.

– Отменная карта, – со знанием дела заметил капитан, почёсывая покрывшуюся потом волосатую грудь. Он взял пергамент и стал водить по нему пальцем, всматриваясь в надписи и рисунки. – За такую карту легко можно выторговать трёх верблюдов!

– Если не пятерых, – заметил Белый, поднимая меч нуониэля и вглядываясь в разноцветные камешки на эфесе.

– С такой картой невозможно заблудится! – заключил Лами, сворачивая пергамент и засовывая его обратно в футляр. – Соответственно, ты точно знаешь, где находишься. А отсюда вопрос: что же ты здесь делаешь?

– Я помогаю птице свить гнездо, – ответил нуониэль и глянул в небо, где кружил лаггар.

– Ты помогаешь птице? – переспросил удивлённый Лами, усаживаясь на песок. – Ты умирал от жары и жажды, но при этом помогал какой-то птице вить гнездо? Это же нелепо!

– Нет ничего нелепого в том, что птицам нужны гнёзда, – ответил на это нуониэль.

– Нелепо заниматься проблемами птицы, когда сам помираешь от жажды! – рассмеялся капитан.

– Меня учили всегда делать то, что должно быть сделано. Делай должное, и мир будет двигаться вперёд, – произнёс нуониэль, пошатнулся и чуть не упал лицом в песок: он успел подставить руку.

Капитан вскочил, чтобы подбежать и оказать помощь изнеможённому сказочному существу, но тот жестом остановил его. Затем незатейливый путешественник сделал ещё глоток из фляги караванщиков.

– Вот видишь, – тяжело дыша, сказал нуониэль, – ты кинулся помогать мне, потому что не желаешь видеть, как я умру. Ты не хочешь жить в мире, где путники умирают тогда, когда ты можешь помочь им. А я не хочу жить в мире, где у птицы нет гнезда.

Караванщик промолчал. Он знал, каково это, бродить по чужбине и видеть во снах свой город, своё родное гнездо.

– Если помогать каждому встречному, то никогда не достигнешь своих целей, – ответил наконец капитан.

– Неведомо, кто указывает нам жизненные цели, – сказал нуониэль и снова распрямился.

– Но ведь ты зачем-то дошёл досюда!

– Возможно, я пришёл именно за этим, – объяснил нуониэль, глянув ввысь. Лаггар издал протяжный крик, описал круг и стал снижаться. Караванщики замерли. Птица стремительно опускалась на нуониэля. В последний момент она расправила крылья и, выпустив когтистые лапы, села на голову путешественника. Оторвав одну из веточек с головы сидящего, птица поднялась ввысь. Караванщики проводили её взглядом до отвесного склона плато, где лаггар исчез в щелях обветренных скальных выступов.

– Здесь не растут деревья, – задумчиво произнёс Лами, снова глянув на нуониэля. – И ты решил усесться тут, чтобы птица свила гнездо из твоих веток?

– Нет худого в том, чтобы помочь тому, кто не имеет гнезда, – ответил усталый путешественник; его голос вновь стал сиплым, а частое дыхание не успокоилось как после первых глотков воды. Нуониэль делал отчаянные резкие и частые вдохи.

Лами переглянулся со своими караванщиками: капитан видел такое много раз – тяжёлое дыхание умирающего в пустыне.

– Вот что, приятель, – начал предводитель, поднимаясь и делая шаг к нуониэлю, – мы перенесём тебя в палатку. Больше на солнце сидеть нельзя!

Нуониэль резко выбросил вперёд руку, останавливая Лами. Это был жест существа, полного сил. Капитан замер в нерешительности.

– Ещё пара веточек, – произнёс нуониэль.

– А что это вообще за ветки у тебя на голове? – спросил Белый, подходя ближе.

– Ольха, – еле-слышно ответил сидящий на песке. – Моё родное дерево.

Третий караванщик, пузатый Биду, подошёл к товарищам.

– Его надо перенести в тень и уложить, – шепнул толстяк капитану.

– От жары он тронулся рассудком, Лами, – нашептал предводителю в другое ухо Белый. Но сам капитан каравана не отреагировал на советы друзей. Нахмурив брови, он пристально смотрел на нуониэля, и о чём-то усиленно размышлял. Такой концентрации внимания ни Белый, ни Биду не видели в своём капитане уже очень давно. Даже во время песчаных бурь лихой Лами оставался уверенным в себе и спокойным. Теперь же, что-то иное угадывалось в суровом, но растерянном лице предводителя. Капли пота выступали на морщинистом лбе пустынного купца. Увеличиваясь, они скатывались вниз на косматые брови, подёрнутые редкими седыми волосками, струились по вискам и терялись на многодневной щетине, прорастающей сквозь слой дорожной пыли, осевшей на смуглой коже.

Биду кинулся к вьючным верблюдам и стал копаться в тюках. Найдя нужное, он прибежал обратно. В руках он держал белоснежный шёлковый платок. Белый взял у пузатого друга эту чистую вещь, расправил её и стал вытирать капельки пота со лба капитана. Лами не сразу заметил это, но, когда понял, что происходит, вопросительно посмотрел на товарища. Не успел тот объясниться, как заговорил нуониэль:

– Расскажи мне о… – кашель сбил речь истерзанного путника, – …о Фин Илариме!

Капитан призадумался. Хмурый взгляд его сменился прищуром, который неизбежно появляется у человека, который старается вспомнить что-то давно позабытое, но важное.

– Фин Иларим? – переспросил капитан. – Мой город? Да кто не слышал о нём! Ведь это центр всей пустыни! Оазис с пресными ключами священной подземной реки Шафи́н! – от воспоминаний Лами просиял. – Сколько башен возвышается над моим городом! Сколько товаров продаётся на его площадях! А сколько тихих и укромных садов разбито под пальмами в закоулках уютных районов! И лучше всего в нашем городе то, что нет среди его жителей нуждающихся и несчастных! Всем хватает еды и воды! Ах, сколько недругов желали бы овладеть богатствами Фин Иларима! Но разве есть в мире армия, способная одолеть пустыню, защищающую наш великий и прекрасный город! Родовое гнездо всех полуденных купцов!

Капитан аж воздел руки к небу, вспомнив о неприступности своей родины. Биду и Белый, очарованные словами предводителя, блаженно прикрыли глаза и сладостно заулыбались, представляя далёкий город.

Нуониэль ничком упал на песок.

Караванщики, опомнившись от забытья, кинулись на помощь. Биду скинул свой кафтан и расправил его над головой нуониэля, чтобы тот наконец-то оказался в тени. Белый смочил платок в воде из фляги и стал прикладывать к губам сказочного существа. Лами хлестал бессознательного путника по щекам, но тот оставался бездыханным.

– Вставай! – яростно орал Лами каждый раз как ударял нуониэля. – Вставай! Подымайся!

Капитан отчаянно бил лежащего до тех пор, пока Белый не схватил Лами за руку. Поняв, что ничего сделать уже нельзя, предводитель каравана вскочил, выкрикивая проклятья и, сжав кулаки, стал бродить вокруг, время от времени пиная песок. Волны из песчинок взмывали в воздух и, не успев растаять на ветру, летели на караванщиков, застревая в глазах у Биду и Белого, опадали на лицо мёртвого нуониэля. Веточки почившего сказочного существа с увядшими от жары листочками россыпью лежали на песке, будто хворост от только что срубленного дерева.

Друзья отвели капитана в единственную палатку, которую к тому времени успел установить Биду. Там в оранжевой тени толстого полотна колышущихся под порывами ветра стен Лами пришёл в себя. Он даже попросил у пузатого друга глотнуть из винной фляги. Но, забытый на несколько минут под солнцем сосуд так нагрелся, что капитану пришлось сплюнуть кислое пойло. Никакое вино, даже самое ароматное, не смогло бы заглушить горечь смерти странного существа.

– Отдыхайте капитан Иналамин, – сказал Белый, – Мы закончим подготовку стоянки сами. А это дитя деревьев сейчас же похороним.

– Нет, – остановил караванщика капитан. – Птице надо ещё две веточки.

Караванщики пожали плечами и, оставив капитана в палатке, продолжили обустраивать стоянку.

– Это решительно странно, – негодовал Белый, расправляя толстую ткань временного жилища. – Что здесь делает почтовый лаггар?

– То, что он почтовый – это твоя догадка, – ответил ему Биду, притащивший к стоянке вещи нуониэля и флягу с водой, из которой пил умерший. – И какая теперь разница? Несчастный помер! Что толку думать о том, какому лаггару он помогал, почтовому или простому? Вон, глянь!

Биду указал в небо. Там, от склона плато снова полетела хищная птица. Она описала круг и спикировала к телу нуониэля. Откусив от головы ольховую веточку, она взмыла ввысь и скрылась в расщелинах.

– Осталась одна ветка, – заметил пузатый караванщик, бросая сумку нуониэля и его меч к палатке. – Эдакий был парень!

– А почему последние два месяца к нам не прилетали почтовые птицы? – спросил Белый то ли у Биду, то ли у самого себя.

– А ты не знаешь нашего начальника почты Аскера! – рассмеялся Биду, усаживаясь в тени палатки. – Он ведь как напьётся, устроит такой дебош в своей почтовой башне!

– И то верно! – рассмеялся Белый. – Так разгуляется, что потом надо неделю собирать разбросанные птичьи клетки и отлавливать разлетевшихся!

– Работникам после таких попоек несколько дней и ночей приходится разбирать разорванные учётные книги! – добавил Биду. – И ещё хорошо, если он всё не сожжёт! Тогда придётся бегать по всему Фин Илариму и снова спрашивать у людей, кто кому хотел отправить письмо!

– Старый пьяница Аскер! – снова рассмеялся Белый, но тут же нахмурился. – Неужели и в этот раз два месяца не было писем из-за очередной выходки нашего почтового начальника?

– Помяни моё слово! – успокоил растревожившегося друга пузатый караванщик. – Прибудем домой, а там только и будет толков о том, как громыхала почтовая башня!

– Но если этот лаггар почтовый, то почему он не улетел дальше? Ведь если начальник почты два месяца назад устроил дебош, то у этой птицы хватило бы времени улететь очень далеко.

– И прицепился ты к этой птице! – разозлился Биду и, отвернувшись от товарища, стал копаться в сумке нуониэля.

Лаггар снова подлетел к нуониэлю и оторвал от головы покойника веточку.

Капитан Лами вышел из палатки в тот момент, когда птица только набирала высоту. Хмурый предводитель проводил взлетающего лаггара взглядом и уселся на песок рядом с пузатым другом. Тот протянул ему флягу с водой.

– Пей, Лами, не стесняйся. До колодца Аюб отсюда день пути: там восполним запасы.

– Я знаю, сколько идти до колодца Аюб, – отрешённо ответил Лами, сделав глоток и вытерев губы грязным рукавом. – Но вот чего я понять не в состоянии, так это хода мыслей ветковолосого существа.

– Брось, Лами! – раздосадовался Биду. – И ты туда же! Мало того, что Белый теперь места себе не находит, так ещё и ты не выкинешь эту мрачную историю из головы. Во всяком случае, свои две ветки эта птица забрала. Так что, если никто не против…

Биду поднялся и, кряхтя, направился к своему верблюду. Он достал из пожитков лопату, показал её друзьям и, сняв с плеч тяжёлый кафтан, направился к телу.

– А ты что думаешь, Белый? – спросил Лами у друга, который уже поставил вторую палатку и спрятался там от солнца и резкого ветра.

– Я думаю, что лаггар почтовый, – хмуро ответил караванщик.

– Хм… Странно. Но почему же этот нуониэль считал, что помочь птице важнее, чем… Даже не знаю, какие цели преследовал этот чудной путник! Ничего не понимаю! Никогда не встречал такого поведения! Это всё совершенно не укладывается у меня в голове. – Лами помолчал, а потом перебежал в палатку к Белому и уселся рядышком. – Слушай, а если лаггар и вправду почтовый?

– Несомненно, – закивал Белый. В этот момент они напоминали заговорщиков, которые судачили о чём-то секретном, чего их третий друг Биду знать не должен.

– А если на нём есть и письмо? – предположил Лами. – Надо проверить! Но если мы даже засвистим, он не прилетит к нам: у него гнездование.

– Можно поискать гнездо и… – пожал плечами Белый.

– Он бы так не поступил, – задумчиво произнёс Лами, выглядывая из палатки на лежащее у подножья бархана тело нуониэля, возле которого копал яму пузатый караванщик. – Спугнём птицу. А если наш запах останется на гнезде, то лаггар может выбросить яйца! Это неправильно.

– Но если в письме что-то важное! – упорствовал Белый. – Подумаешь, несколько яиц! В будущем году будут новые.

– Так-то оно так, – закивал Лами, обхватив колени руками, – но тогда получится, что этот нуониэль умер ни за что. К тому же, лаггар может статься и не почтовым.

– И то верно, – согласился Белый и тоже обхватил колени руками. – Что же делать?

– Ждать, – ответил предводитель.

Выкопав глубокую яму Биду вернулся на стоянку. Не успел он напиться воды, как Белый сообщил ему план предводителя «подождать, пока лаггар не высидит птенцов». Новость произвела на уставшего от работы Биду чрезвычайно нерадостное впечатление.

– Подождать!? – вознегодовал толстый караванщик. – Как это подождать? Что это «подождать»? – забегал он по стоянке, в отчаянии приседая и хлопая себя ладошами по ногам. – У нас вода на исходе! У нас люди ждут товаров! Я хочу домой! И ты, Лами, хочешь в Фин Иларим! И чего нам ждать? Пока птица насидится на своих яйцах и будет отвечать на наш свист? А если это не почтовая птица? Бедолага тронулся умом от жары, а мы теперь будем искать великий смысл в его смерти? Лами, Белый, вы же оба не первый год караваните! Должны знать, что в пути люди мрут, словно мухи! И никогда в их смерти нет смысла! В смерти вообще нет смысла! А в жизни есть! В моей жизни есть смысл!

– Ты богатый купец, Биду, – спокойно ответил Лами, лежавший на полу в палатке, заложив руки под голову. – Твоё полное имя Бидуани Сим Тагир звучит гордо. Но скажи, усыпана ли твоя сабля такими прекрасными камнями, как меч этого нуониэля? А много ли среди твоих карт таких, которые бы сравнились в точности с той, что мы нашли у этого путешественника? Уверен ли ты, что прошёл больше дорог, чем тот, кто лежит сейчас у подножья бархана?

Капитан каравана вылез из палатки и подошёл к раздосадованному Биду. Он аккуратно положил руки на плечи друга.

– А ведь он счёл, что жизнь его не важнее своевременно свитого птичьего гнезда, – добавил Лами.

– Но ведь он помешался! – попытался урезонить предводителя Биду.

– А может быть, это мы все помешались?

Лами вынул из-за пояса нож и опустился на колени у одного из колышков, к которому верёвкой была привязана палатка. Он отрезал от конца верёвки небольшой кусочек и сжал его в кулаке. Потом он взял из рук Биду полупустую флягу и побрёл к нуониэлю. По предметам в руках своего предводителя караванщики поняли, что сейчас будет происходить. Они поднялись и пошли следом.

Солнце уже опустилось и разбухло, налившись предзакатными алыми цветами. Тени от плато наконец-то накрыли прохладными одеялами уставших от жары верблюдов. Три человека стояли над ямой в песке, на дне которой покоился нуониэль – дитя леса с веточками вместо волос.

– Нет ни нитей, ни верёвок, ни цепей в этом мире, которые не имели бы конца, – произнёс капитан каравана Иналамин, и бросил на мёртвое тело кусочек верёвки. – Пусть эта короткая бечёвка напоминает тебе мир, из которого ты сегодня уходишь. Мы опускаем тебя под пески, чтобы воды подземной реки Шафин унесли тебя в последнее путешествие. – Иналамин поднял флягу над могилой и вылил из неё воду. – А ты, подземная река Шафин, прими эти несколько капель в уплату за то, что унесёшь на своих волнах безымянного нуониэля в мир тёплых теней. Да будут вечно бить ключи твои под Фин Иларимом!

– Под Фин Иларимом! – вторили капитану караванщики.

Все с минуту помолчали, а потом закопали тело. На получившемся холмике Лами начертал знак, похожий на букву «н». Никто из этих людей не знал, почему надо чертить именно такой знак. Никто не знал, почему никак иначе не отмечают могилы усопших. Никто не знал, почему ветер заметает песком такие знаки. Никто не знал, зачем ветер разравнивает и могильные холмики, превращая всё вокруг в одну бесконечную пустыню.

***

Два последних дня бушевала песчаная буря. Даже сюда на стоянку у подножья отвесного плато, ветер принёс массы песка, завалившие палатки и жавшихся друг к другу верблюдов. Где-то за серыми тучами взошло солнце.

Лами стоял у потухшего костерка и потирал руки выше локтей: за ночь он замёрз, а хмурое утро совсем не грело. Лами неустанно вглядывался в изгибы барханов. Из палатки вышел Белый.

– Две недели, – сказал он, не глядя на Лами. – Как раз дошли бы до Фин Иларима.

– Дошли бы, – ответил Лами.

– Переживаешь за Биду?

– Он попал в самую бурю. Ночь до колодца – буря. И обратно ночь – тоже буря.

На вершине бархана появился наездник: это Биду возвращался от колодца Аюб. За время двухнедельной стоянки четыре раза караванщики ходили к колодцу за водой; один из них брал отдохнувшего верблюда и на два дня исчезал в дрожащем от жары песочном горизонте.

Биду, увидев друзей, замахал рукой и что-то радостно прокричал. Белый вскинул руку в ответ возвращающемуся водоносу.

Раздался крик лаггара. Лами глянул в небо и улыбнулся парящей там птице. Он надел на руку мягкую кожаную соколиную перчатку с длинной крагой защищающей запястье и выставил руку вперёд. Белый заложил в рот два пальца и со всей силы засвистел. Лаггар стал снижаться.

– Почтовый! – рассмеялся Биду, подкатывая на своём усталом верблюде к стоянке. – Почтовый лаггар!

Белый кинулся помогать другу спешиться. В это время птица опустилась на перчатку капитана Лами.

– Вот так буря! – сетовал посыльный, подавая друзьям наполненные водою фляги и меха. – Чуть не пропал!

– Ты истинный сын пустыни! – похвалил караванщика Лами, осматривая лаггара. – А вот и письмо! Надо же!

Лами отцепил маленький свёрток от хвоста птицы и передал его Белому, который тут же стал разворачивать кожаный конвертик. Радостный караванщик долго копошился дрожащими пальцами, в предвкушении перехваченных вестей. Откуда же им быть, как не из родного города капитана и Биду!

– Ах, ну и птица! – воскликнул Биду, приближаясь к Лами. – Давно не видывал тебя, приятель! Вестник ты наш надёжный! Что там в письме?

Лами и Биду всё ждали, когда же Белый прочитает развёрнутое им послание. Но чем дольше Белый всматривался в мелкий текст, тем серьёзнее становилось его лицо.

– Что там, Белый? – растревожился капитан и, отпустив птицу, снял перчатку.

Лаггар воспарил в серое небо. Птица попала в пробившиеся сквозь тучи лучи солнца и на миг загорелась ярким оранжевым светом.

– Читай! – приказал Лами.

Белый вздрогнул и посмотрел на друзей каким-то отчаянным взглядом. Он сжал скулы и снова глянул на записку.

– Войска Имурада одолели нас, – читал Белый, дрожащим голосом. – Вчера город пал. Я и ещё несколько человек отошли к бархану Кайро, откуда наблюдали, как враг сжёг Фин Иларим. Не осталось ни башен, ни стен, ни садов. Мы не знаем, уцелел ли кто ещё. Чтобы враг не настиг нас, мы пойдём в Низину Холодных Песков. Работники почты не лучшие кочевники, но мы постараемся дойти! Возможно, там есть вода. Пусть тот, кто получит это письмо, передаст сию скорбную весть всем караванам. Подпись – Аскер, начальник почты Фин Иларима.

Биду кинулся к Белому и вырвал из его рук записку.

– Печать! – кричал толстый караванщик. – Там должна быть печать! Где печать?

– Вот твоя печать! – остервенело ответил Белый, ткнув в записку.

– Это фальшивка! – заплакал Биду, отбиваясь от Белого, пытающегося забрать записку. – Я в это не верю! Это не его подчерк!

Наконец Белый влепил Биду звонкий подзатыльник и выхватил бумажку.

– Понюхай! – заорал он, тыкая клочком в нос товарища. – Нюхай! У старого пьянчуги Аскера все письма пропитаны запахом вина! А то, что это его подчерк, ты и сам видишь!

Увлечённые спором караванщики не заметили, как их предводитель Иналамин тихо ушёл от стоянки и сел на песок у почти исчезнувшего могильного холмика.

– Так вот оно что, безымянный нуониэль! Выходит, за этим ты и пришёл в наши края, – сказал Лами, проведя рукой по охладевшему за ночь песку.

К исчезающей могилке подошли Биду и Белый.

– И что теперь? – спросил пузатый караванщик, вытирая слёзы. – Нет у нас больше дома. Нет родного гнезда. Некуда идти!

– Помнишь, Белый, как ты вытирал пот с моего лба в день встречи с нуониэлем? – произнёс капитан.

– Белоснежный платок из товаров, которые мы везём, – ответил караванщик.

– Мы не должны брать вещи, которые везём на продажу, – напомнил капитан один из непреложных законов пустыни. – Но Биду взял его, потому что так было надо. А ты вытер мне лоб. Так надо, посчитал ты. Что нам теперь делать? То, что надо делать. Пойдём по направлению к Низине Холодных Песков. Попытаемся отыскать пьянчугу Аскера и его людей. Им нужна вода.

– А есть ли смысл? – спросил Белый.

– Если нуониэль нашёл смысл в том, чтобы отдать жизнь за гнездо лаггара… – ответил капитан.

День выдался пасмурный; солнцу до полудня не удавалось пробиться сквозь тучи. Три человека угнали десять верблюдов за барханы. К вечеру ветер стёр цепи оставленных караваном следов. Пройдёт неделя, исчезнет и верблюжий запах. Никто не найдёт Фин Иларим.

Последний вопрос

На первом занятии мастер спросил у нас: «Что помогло великому картографу Мирта́рию отомстить пирату Арду?»

Кто из нас, молодых и наивных первогодков класса картографии, не знал Мирта́рия Ма́рия! Ведь это он – величайший путешественник из когда-либо живших! Он – составитель карты побережья Южного Моря! Он – выпускник класса картографии нашей Школы! О нём знает каждый нуониэ́ль!

И если вы впервые слышите слово «нуониэль», то мне стоит прояснить кое-какие детали. Видите ли, нуониэли – это почти то же самое, что люди. И всё же, есть небольшие различия. Да, мы ходим на двух ногах, у нас две руки и одна голова. Но люди живут в городах, шумящих базарами, площадями и мощёными улочками. Мы же – нуониэли – обитаем в тиши лесов. Ещё у нас нет волос: наши головы покрыты веточками деревьев. Есть нуониэли с веточками берёзы, есть с веточками дуба или лиственницы. Есть такие как я – с веточками и листьями вяза. А бывают веточки таких деревьев, название которых и не выговорить. Чего стоит шевелюра несносной девчонки по имени А́би! У меня от её белых цветков в глазах рябит!

И всё же главное отличие нас от людей не в ветках и не в волосах. Я не бывал в городах людей, но по рассказам хожалых знаю, что человеческие дети не любят ходить в школу. Что до нас, до нуониэлей, то мы свою Школу обожаем. Она совершенно непохожа на школы людей. Да, у нашей Школы тоже есть каменные стены. Штуки три. Но в остальном, она похожа на рощу.

Люди сочли бы нашу Школу университетом: ведь здесь обучают не просто грамоте, а самым разным искусствам, одно из которых – моё любимое – картография. Если вы считаете, что картография – лёгкое дело, то позвольте сообщить: обучение в этом классе занимает в два раза больше времени, чем в других.

Наш первый урок проходил в яблоневом саду. Тут всегда тихо и спокойно. Даже по осени, во время первых занятий, под кронами яблонь светло до самого вечера. Дни умаляются, и солнце всё раньше прячется за огромную гору А́брэ, накрывающую рощи Школы широкой тенью. Но яблоневый сад в восточной части в эту тень не попадает.

Урок вёл мастер Инра́н. Голову этого крепкого нуониэля венчала шевелюра из кудрявых берёзовых веточек с по-осеннему яркими листьями. Начал мастер с вопроса о мести Миртария Мария. Все двенадцать учеников, сидевших на траве, затаили дыхание. Помню, как ощутил вибрацию от яблока, сорвавшегося с дерева шагах в пятидесяти от меня – столь тихо и недвижимо всё вдруг стало. И течение ручья, окаймляющего наш яблоневый сад с северной стороны, будто остановилось, задумавшись над вопросом мастера.

Тут один из учеников поднял руку. Мастер Инран изрёк:

– Ответить придётся каждому. Однако попытка у вас лишь одна. Дадите верный ответ сейчас – сразу получите посох картографа и избавите себя от необходимости ежедневно посещать мои занятия. Но если ошибётесь – не получите посох вовсе, и вернётесь в свои рощи с позором; станете нуониэлями, которых выгнали из Школы!

Конечно же, паренёк, тянувший руку дабы блеснуть догадкой, тут же стушевался. Мы знали, что учиться по классу картографии сложнее, чем где бы то ни было, но мы не представляли, что всё будет столь строго.

Так, с начала обучения в Школе, я стал искать ответ на вопрос о том, что помогло Миртарию Марию отомстить пирату Арду? Спрашивать об этом у тех, кто закончил класс картографии, не имело смысла. Во-первых, потому что все они теперь бродили в неизвестных краях, служили послами в заморских державах или вовсе сгинули невесть где, не сумев пережить очередной снежной бури в горах или бури песчаной в далёких юго-западных краях, где не растут деревья. Во-вторых, они всё равно не ответили бы! Ведь им самим пришлось потрудиться над поиском этого драгоценного ответа. Было бы нечестно просто подарить плод своих стараний кому-то, кто лично не приложил никаких усилий.

Неспешен век нуониэлей. Три человеческих жизни, а то и дольше, призваны мы расти на земле. Обучение в Школе тоже не из коротких. Во времена моей молодости, картографы перенимали у мастеров премудрости наук двенадцать лет. Но чем хорош наш класс, так это тем, что во время обучения мы, в отличие от прочих, должны посетить все остальные классы и, пусть частично, но овладеть и их мастерством. В первый год нас отправили в Класс воинов.

Уроки этого класса проходили на песчаном берегу реки Дэ́ри, бурно спускающейся с горы Абрэ по каменистому руслу, бурля своими токами и питая воздух паром частых водопадов. Тут никогда не бывает тихо; что ни день – от песчаного берега с утра до вечера доносятся лязг железа и стук деревянных учебных мечей. Будущие воины часто тренируются и в боевом кличе. А если вдруг стало тихо, и лишь журчание токов Дэри нарушает безмятежность – значит будущие защитники нуониэльских лесов медитируют. Воины-первогодки большую часть времени проводят в тренировках с мечом и копьём, и лишь изредка посвящают время медитации. Второгодки медитируют гораздо чаще. И чем дольше ученик занимается у реки Дэри, тем меньше он сражается и тем больше медитирует.

В конце первого года, когда мы уже сносно владели оружием, я улучил момент и обратился к мастеру меча:

– Мастер, что вы знаете о Миртарие Марие, великом картографе прошлого?

– Знаю, что с тех пор, как мастер Инран придумал эту загадку, – отвечал недовольно мастер меча с веточками ивы на голове, – незрелые юноши вроде вас, господин Ульмир, носятся по всей Школе и не дают никому покоя! Что до самого Миртария, то этот достопочтенный нуониэль знал, что такое покой, ибо на берегу вот этой самой реки постиг все ступени медитации.

Как это должно было помочь мне в поисках ответа, я тогда не понял. Но, несомненно, любые новые сведения о Миртарие раззадоривали меня, вдохновляли, а иногда подталкивали к размышлениям о жизни.

Миртарий Марий – этот великий картограф происходил из далёкого южного леса, куда нуониэли из наших краёв редко захаживали. Он пришёл в Школу совсем юнцом, в одиночку преодолев сотни вёрст по землям людей и иных существ, отличающихся крайней враждебностью к нуониэлям. Во время обучения мастера заметили тягу Миртария к воде. По окончании Школы Совет отправил его на изучение Южного моря. Многие лета ходил он по морскому берегу, составляя карты, изучая жизнь тамошнего народа. Иногда я представлял его, шагающего по мокрому песку. В руках он держит зелёный посох картографа, пенистые волны накатывают на поношенные сапоги из красной кожи. За плечами у странника небольшой тюк с пожитками и длинный футляр для карт. Чайки преследуют его своими истошными криками. Морские котики, греющиеся на камнях, курлычут, завидев поблизости чужака.

Миртарий Марий временами возвращался в Школу, делился своими изысканиями, брал новые задания, иногда проводил уроки. В один из своих последних визитов Совет предложил ему стать мастером картографии и преподавать на постоянной основе. Но Миртарий считал, что главное дело его жизни ещё не завершено: он грезил составить полную карту всего побережья Южного моря. Совет разрешил ему закончить начатое; снабдил золотом и проводил в долгий путь. Так нуониэль-картограф отправился в самое длинное путешествие своей жизни. Именно тогда он встретил злосчастного пирата по имени Ард.

Вода! Как много значила она для Миртария! Я решил узнать о воде всё. Для этого мне пригодилось бы посетить уроки из другого класса нашей Школы. Класса, в котором больше всего учеников – Класса Воды и Камня. На третьем году обучения, мы – картографы, уже умеющие сносно рисовать карты, разбирающиеся в разных видах равнин, гор, долин, лугов и лесов, появились среди учеников этого класса строителей, изобретателей и новаторов. Столько задора, смеха, совместного труда, и сплочённости, я не встречал нигде. Казалось, самых весёлых нуониэлей специально отбирают сюда! Целыми днями они носились по Школе со своими чертежами, планами, рисунками и записями. Они постоянно строили модели будущих хижин, водяных мельниц, печей и ку́зен. А что за удовольствие ходить с ними в горные походы, где молодые строители изучали разные виды камней! Я перезнакомился там со множеством нуониэлей из самых разных рощ. Каждый раз, как я глядел на их чертежи и рисунки, я вспоминал ту девчонку с раздражающими меня белыми цветками. Ведь Аби тоже постоянно рисовала. Все валуны вокруг её хижины были покрыты образами грибов, зверей, деревьев, звёзд. Меня удивляло, почему она не хотела поступать в Школу. «Ах, если бы только эта несносная Аби, пришла сюда, уж она бы поняла, как тут хорошо», – думал я в ту пору. Лишь намного позже я узнал истинную причину того, почему она не поступила на обучение. А тогда, в кругу новых друзей, в вихре их любознательности и деятельности, я чуть не позабыл о том главном вопросе, от ответа на который зависело, дадут ли мне посох картографа или нет. И когда третий год моего обучения подходил к концу, а с посещением уроков в Классе Воды и Камня настало время прощаться, я обратился к мастеру воды.

– Мастер, скажите, почему Миртарий Марий так любил воду? – спросил я у старого и мудрого нуониэля, когда мы остались одни в каменной башне на южной стене Школы.

– Ох! Какое странное слово вы использовали, господин Ульмир! – воскликнул мастер с тёмными ветками ели на голове. Он говорил, не обращая на меня особого внимания, продолжая подтачивать напильником небольшую деревянную деталь, зажатую в тиски на старом верстаке. – Такими словами лучше не разбрасываться! Их стоит беречь на особый случай.

– О каком слове вы говорите, мастер?

– О том, которым вы, господин, описали отношение Миртария к воде. Да, он действительно обожал воду, если говорить мягко. Самый длинный свой путь он проделал именно по воде. И то чувство, да не будет оно лишний раз названо, помогло ему преодолеть невзгоды.

– Миртарий вернулся из своего последнего пути через семнадцать лет, – выпалил я, стараясь показать, что предмет нашего обсуждения мне хорошо знаком.

– Но известно ли вам, господин Ульмир, что само путешествие заняло у Миртария лишь семь лет, – ответил мастер, положив напильник и взяв в руки киянку.

– Как семь! – удивился я. – Миртарий семнадцать лет составлял карту Южного моря, путешествуя на корабле пирата Арда, которого он нанял за золото, выданное ему Советом. Ард выкрал карту Миртария, а самого картографа оставил на необитаемом острове. Но до того, как Ард успел продать карту одному из людских королей, Миртарий настиг пирата, убил его, забрал карту и сам продал её владыке Айседо́лиса. Все знают эту легенду!

– Ошибаетесь, господин Ульмир, – мягко ответил мастер. – Все знают лишь то, что Миртарий отсутствовал семнадцать лет. Все знают, что он продал карту в Айседолисе. Все знают, что перед этой сделкой, он наведался в портовый городок, где доживал свои годы пират Ард. Всё остальное – сказки! А вот то, что путешествие заняло семь лет, я точно знаю.

– Откуда?

– Когда я изучал корабельное дело, попался мне на глаза один пиратский бортовой журнал, – подмигнув, ответил мастер.

– Всё столь запутанно! Как же мне ответить на вопрос мастера Инрана? – опечалился я.

– А ну-ка, подержи вот тут! – попросил меня мастер и указал на деревянную деталь, лежащую на верстаке. Я взялся за брусок двумя руками, а мастер стал подлаживать другую деталь киянкой. – Вы обмолвились, что Миртарий любил воду. Но, я вижу, вы сами ещё не до конца понимаете значение слова «любил». Пират оставил Миртария на острове умирать, но Миртарий выжил.

– Если путешествие пиратского корабля длилось семь лет, а отсутствовал Миртарий семнадцать, то на острове он провёл целых десять лет! – ответил я. – Как же удалось ему так долго прожить в полном одиночестве?! Неужели не было возможности покинуть остров?

– Мне думается, он мог двинуться в путь в первый же день своего заточения, – заметил мастер воды, в последний раз ударив киянкой по заготовке. – Он картограф, и прекрасно знал, в какую сторону надо плыть, чтобы скорее достичь материка. К тому же, он любил воду, как вы выразились.

– Тогда что же ему мешало просто уплыть?

– Ах, господин Ульмир, – улыбнулся мастер воды, – Миртарий Марий знал, что любовь не только придаёт силы и уверенность, но запросто может сгубить, если броситься в пучину с головой, без оглядки, предостережений и подготовки. Столь любимая им вода, убила бы его, кинься он в неё беззаветно.

– Поэтому он медитировал! – догадался я. – Мастер меча сказал, что Миртарий знал толк в медитации.

– Возможно. Что же ещё делать на клочке земли, где нет ни холма, ни горы, ни луга, ни леса, а лишь серебристая осока? А сам островок шагов сто от берега до берега!

Десять лет медитации! Эта мысль воодушевила меня надолго. Весь следующий год, который прошёл в походах по нашим лесам, я не переставал восхищаться Миртарием. Мы делали зарисовки, составляли свои собственные карты, посещали далёкие рощи, в которые редко заходят путники. Появись у меня минута свободного времени, я находил старый вяз и медитировал. Шёл ли дождь или светило солнце, я беззаветно посвящал время созерцанию внутреннего мира. И это помогло мне в дальнейшем, ведь в начале пятого года обучения, нас пригласили посетить Класс Зелёного Листа. И если вам казалось волшебством и сказкой всё, что я рассказывал до сих пор, то позвольте молвить пару слов об этом классе. Первое: никто не допускается на их уроки. Второе: картографам, которые должны посетить все классы, разрешено провести лишь несколько дней с мастерами Зелёного Листа. Третье: мастеров на этом классе десять, и учеников тоже десять. Четвёртое и последнее: вы не выбираете учиться у них. Если вы подходите, вам самим предложат. Но я ещё не слышал о нуониэле, который отказался бы от такого. Говорят, что в этом классе изучают тайное знание леса и колдовские силы, защищающие нуониэлей от иноземцев. Наверное, врут!

У Зелёного Листа есть своё место в Школе – небольшая хижина в центральной части. Но по большей части она пустует, так как мастера класса в основном находятся в разных концах нашего края. Можно сказать, что мне в этот раз не повезло; меня отправили к мастеру, который находился далеко за восточной окраиной великих лесов нуониэлей, на вершине горы. Путь туда занял у меня двадцать дней. Я нашёл мастера высоко в горах. Он и его ученик обустроили небольшую лачугу в седловине, между двух пиков, высоко над линией леса. Здесь совсем не росло деревьев, а по холодным камням ветер разбрасывал снег, кружа его, поднимая в воздух, забивая им щели в скалах.

Мастера звали Норсиша́й. Это имя ещё из старо-нуониэльского, и перевода его я не знаю. У него были кленовые веточки. Ученик мастера – тоже с веточками клёна – беспрекословно слушался своего наставника. Когда я пришёл, мастер Норсишай отправил этого ученика в леса за хворостом. Мы с мастером остались одни.

– Узнать бы, как дела в Школе, – вздохнул Норсишай.

– Всё по-старому, – ответил я, хоть меня на самом деле и не спрашивали.

– Путь до сюда, видимо, безопасен, раз ученик может добраться без приключений, – сказал мастер.

У нас, у нуониэлей задавать вопросы считается дурным тоном. Это правило не действует только в Школе и том случае, если нуониэли в добрых отношениях; когда они всецело доверяют друг другу. Норсишай понимал это и не задавал мне вопросов, хотя, будучи учителем, мог бы позволить себе это в отношении ученика. Мне показалось обидным, что этот мастер ни разу не произнёс моего имени. У нуониэлей считается хорошим тоном, обращаться к собеседнику по имени. Всё же я ответил, что, пройдя через нуониэльские леса, мне не встретились опасности.

Мастер Норсишай, казалось, совершенно не был заинтересован в том, чтобы рассказывать мне о тайнах Зелёного Листа или учить меня чему-нибудь путному. Вместо этого, он извинялся за скудность припасов, которыми делился со мной, и рассказывал, как мне лучше укрыться шкурами на ночь, чтобы не замёрзнуть и не заболеть. Иногда, в его словах я слышал учтивость, а иногда, полное пренебрежение. Но он никогда не говорил по делу.

Через несколько дней я не выдержал. Я вышел из лачуги и обратился к мастеру, который в это время убирал снег с крыши:

– Господин Норсишай, какими знаниями Класса Зелёного Листа вы можете поделиться со мной?

– Похоже, вы только что задали вопрос, – выговорил он, не отвлекаясь от работы.

– Именно так, господин Норсишай. Так какие знания я могу получить от вас?

– Любые, господин, – недовольно ответил он, снова опустив моё имя. Затем он подал мне лопату, намекая на то, чтобы я начал ему помогать. – Лачуга непрочная: каждый день приходиться убирать с крыши снег. Иначе, всё обвалится.

– Я понимаю, – ответил я, и принялся за работу. – Но, а как же тайные знания Зелёного Листа, господин Норсишай?

– Здесь нет никакой тайны, – равнодушно ответил он. – Да и знаний по большей части никаких нет. Вы наверняка знаете, что мастера Зелёного Листа неплохо справляются на поле боя, когда обычные воины-нуониэли терпят поражение.

– Вы говорите про такие моменты, когда в дело вступают колдуны?

– Колдуны… – мастер задумался. – Я думаю, что силой Зелёного Листа можно одолеть мага. Впрочем, не уверен.

Норсишай смолк. Мы закончили чистить крышу, а он так и слова не проронил. Целый день я помогал ему по хозяйству: чистил шкуры, чинил одежду, таскал камни для каких-то нужд, рубил дрова. Когда солнце стало спускаться к горизонту, Норсишай пригласил меня на прогулку. Мы пошли по тропе, ведущей вверх, к одному из горных пиков.

– Говорят, что с самого верха, в хорошую погоду, можно увидеть далёкую башню, – рассказывал мастер, шагая по крутому склону. – А ещё говорят, никто не знает, как до неё дойти. Увидеть её издалека можно, а приблизиться – нет!

– Господин Норсишай, а что вы знаете о Миртарие Марие? – спросил я, в надежде прояснить хотя бы это.

– Как много вопросов! – ухмыльнулся мастер. – Выбрали бы один, самый важный и остановились на нём. Вот жить-то и стало бы легче.

– Я остановлюсь на вопросе о Миртарие.

– Ох, нет, о таком нуониэле я ничего не знаю, – ответил он.

Помню, тогда я чуть с горы не упал. Я не мог поверить, что есть нуониэли, не знающие о самом великом картографе! Признаться, я даже расстроился. Этот мастер показался мне совершенно не великим и не мудрым. И почему все страшатся Зелёного Листа? Почему все их так уважают? Неужели только из-за их тайной силы? А видел ли кто-нибудь её в действии?

– Знаете ли, господин… – начал мастер.

– Ульмир, – подсказал я своё имя, расстроившись, что он меня ни во что не ставит.

– Да, да! Видите ли, я считаю, что узнать нуониэля можно лишь тогда, когда знаешь, какие у него веточки.

Меня словно молнией ударило. Я остановился на склоне снежной горы. Ветер пытался побороть меня. Снег забивался в глаза и нос, мешая дышать. Мастер Норсишай выждал ещё с мгновение, а потом сказал:

– Выходит, что вы не знаете какие веточки у вашего кумира. Запомните одно, господин: неважно, как зовут нуониэля, неважно, какие на нём одежды, неважно даже то, что он говорит – важна лишь его истинная природа, сокрытая в листве, и которая прорастёт в самый ответственный момент жизни.

Когда мы достигли вершины горы, я увидел красоту в её истинном смысле. Однако никакой башни я не смог разглядеть. Мастер считал, что нам помешал туман. Так и закончилось моё обучение у Норсишая.

Следующим факультетом, который мне надлежало посетить, стал Класс Союзниц – искусных врачевателей и тех, кто умеет говорить с лесными зверьми. Здесь учились исключительно нуониэльки. А я вошёл уже в тот возраст, когда меня интересовали не только карты, мечи и путешествия. Однако сколько я ни присматривался к ученицам, они казались мне хоть и красивыми, но не столь особенными, чтобы я позабыл обо всём на свете. Ко мне приставили двух девиц: Эри – девушку, со стебельками пушицы и Кла́ди, с длинными стебельками, похожими на мечи, да ещё и с шипами. Как и сказал мастер Норсишай, их растительность выдавала характеры. Эри оказалась мягкая и приветливая, а Клади совершенно холодная и заносчивая. Они рассказывали мне о том, как учатся общаться со зверями, познают лечебные травы и практикуются бою на посохах. Дни с Эри и Клади были наполнены новыми знаниям, но лишены радости. Меня снедала странная хандра, какой я раньше не испытывал. Однажды, когда они показывали мне редкие травы, я увидел небольшой куст, полностью покрытый белыми цветками.

– Какое красивое растение! – заметил я.

– Это Эрика, – ответила Эри.

– Ваше растение? – удивился я, ведь у неё на голове были даже не веточки, а трава с пушистыми кончиками.

– Конечно же нет, разве вы не видите, господин Ульмир! – ответила она. – Моё растение – пушица. А это Эрика древовидная. Её называют Эрика Арборика.

И тут я вспомнил, где видел эти цветки ранее. Они росли на голове девчонки Аби, которая мне жутко не нравилась! Значит, её полное имя – Арборика. Я решил, что как будет время – навещу старую знакомую.

– А вы можете сказать, какие у нуониэля веточки, зная только его имя? – спросил я союзниц.

– У меня плохо это получается, а вот Клади почти всегда правильно угадывает! – ответила Эри.

– Дело не в угадывании, а в знаниях, – отсекла Клади, как всегда жестко и категорично.

– Готов поспорить, что не угадаете! – хвастливо заявил я, надеясь задеть гордость Клади. Она строго посмотрела на меня и скрестила руки на груди.

– Миртарий Марий, – отчётливо выговорил я.

– Пфф! – прошипела Клади, закатив глаза. – Это даже Эри знает!

Я глянул на Эри, но она лишь пожала плечами.

– Сколько лет вы уже в Школе? – недовольно спросила Клади. – Вы хоть немного учитесь? Это же Эвкалипт!

Мы с Эри переглянулись. Она, как и я, первый раз в жизни слышала это название. Остаток дня, я и Эри вспоминали имена нуониэлей, а Клади угадывала их веточки. Мне показалось, что, в конце концов, Клади стала ко мне немного мягче. Во всяком случае, мы свободно задавали друг другу вопросы, и никто на это не обижался.

Тем летом я навестил семью и заглянул в рощу, где жила Аби. Она, как и прежде, беззаботно гуляла, рисовала на камнях и помогала отцу собирать разные грибы. На тот момент, я проучился в школе шесть лет. Мои друзья из прочих классов уже закончили обучение и разъехались кто куда. Мне же надлежало вернуться в Школу и ходить по тропинкам, сталкиваясь с первогодками, гораздо моложе меня. За шесть лет я узнал, что искусство врачевания грибами не в почёте среди мастеров, и поэтому в Школе нет класса, где обучали бы этому ремеслу. Аби же, как дочь «грибовика» училась у своего отца. Как же она обрадовалась, увидев меня, идущего по тропинке, среди разрисованных камней.

Мы проболтали с ней весь день. Я рассказывал о школе, а она по большей части молчала. И если раньше её цветки мне совершенно не нравились, то теперь они казались мне лучшими цветками в мире. Я рассказал ей и про Миртария, про то, что он десять лет медитировал на пустынном острове, про то, что у него веточки эвкалипта и что он любил воду и поэтому знал, что она может приносить не только радость, но и страдания.

– Знаете, мне кажется, что вам надо узнать больше об этом острове, господин Ульмир, – сказала она, когда я поведал о том, что никак не могу найти ответ на вопрос мастера Инрана.

– Это проще простого! – отмахнулся я. – В Школе есть библиотека! Там можно найти записи обо всех известных нам землях! И про этот остров там точно есть полный отчёт! Только смысла в этом особого нет.

– А папа всегда говорит, что искать надо не грибы, потому что они слишком маленькие, и их не видно, – ответила она. – Искать надо места, где эти грибы растут. Если это подберёзовик, то надо искать берёзы, которые видно издалека. А если это поганка, то топкую низину, которую точно не пропустишь. Когда знаешь место, найдёшь и то, что там растёт.

Честно признаться, я не думал, что узнаю что-то полезное в библиотеке. Однако я всё равно наведался туда по возвращении в Школу. Здесь, в пыли старых свитков, я отыскал записи об острове. Как и ожидалось – это был клочок земли в сто шагов с севера на юг и столько же с востока на запад. Росла там только жёлтая осока, а в середине островка лежали три валуна, промеж которых бил ключ, струйкой толщиной с мизинец младенца.

Образ этого острова врезался мне в память. Я обращался к нему в течение всего следующего года, пока мы всем классом бродили по нуониэльским лесам и помогали обитателям встречающихся нам рощ. Отсылать учеников Школы в помощь простым жителям – часть обучения. И, по правде сказать, эта часть одна из лучших. Мудрец, просидевший в библиотеке тысячу лет и прочитавший все книги мира, не станет мудрее деревенского жителя, способного бескорыстно помочь соседу в минуту нужды. Так говорил мастер, который водил нас по рощам, обучая помогать тем, кому нужна помощь. Мы же по большей части молчали. Даже между собой мы говорили крайне мало. И уж конечно не о Миртарие. Почему-то мы все негласно решили, что с этой задачей каждый должен справиться самостоятельно. Иногда это напоминало соперничество – то, от чего все мастера школы нас предостерегали. А может быть, в этом и была цель учителей: отбросить предрассудки и работать сообща над поиском ответа? Я решил разобраться с этим и устроил собрание учеников. Тогда мы помогали в маленькой берёзовой роще всего на пять хижин. Как только на лес опустилась ночь, двенадцать учеников собрались на берегу реки у костерка.

– Господа, шесть лет мы проходили обучение в Школе, – начал я, – и уже почти год мы странствуем по лесам, помогая соплеменникам. Год мы трудимся на благо других, но не себя. Это ли не намёк мастеров на то, что вопрос про Миртария Мария надо решить не поодиночке, а совместно? Найти ответ, помогая друг другу.

Поднялось живое обсуждение. Говорили бойко, но шёпотом, чтобы мастер, отдыхающий в одной из хижин, не услышал наш тайный совет. Многие согласились с тем, что совместное решение вопроса гораздо эффективнее раздельной работы. Мы почти договорились, как тут, ученик с веточками сосны сказал:

– Несомненно, господа, мы ничего не потеряем, как группа, если обменяемся сведениями. Однако не будет ли это нечестным по отношению к тем, кто усерднее работал над поиском ответа? Иные из нас могли с самого начала изучать этот вопрос, другие же, посвятить всё время учению предметов, а поиск ответа оставить на последний год Школы. Выходит, те, кто искали, при этом ещё учились и успевали делать задания мастеров, сейчас расскажут всё тем, кто только учился и не занимался вопросом мастера Инрана. Кто-то из нас старался прилежнее прочих. Не связанно ли это с тем, что другие тратили больше времени на поиск ответа? У них не оставалось времени на оттачивание движений в классе воинов. Они выучили меньше названий растений в классе союзниц. А в классе Зелёный Лист они познали меньше тайн, нежели те, кто не желал покамест браться за раскрытие тайны Миртария Мария.

Это была наша первая и последняя попытка совместного поиска ответа. С тех пор, никто из учеников-картографов не поднимал этой темы. А через три недели меня отправили на север помощником посла. Как ученик картографии, я должен был изучить все премудрости общения с иноземцами. Два года мы провели в северных землях за Найноэ́льским морем, вдали от наших зелёных лесов. Но у своего наставника – обладателя посоха картографа – я не смел спрашивать о Миртарие. Он не выдал бы ученику эту священную тайну тех, кто уже закончил самый сложный класс Школы.

– Господин наставник, – обратился я к нему, когда мы однажды сидели и записывали свои наблюдения о тамошних традициях, – эти существа совсем не похожи на нас. Они странные. Совершают непонятные поступки. Да и выглядят неестественно!

– Вы судите о них по внешности, господин ученик, – заметил посол, не отрываясь от работы.

– И по внешности, и по поступкам, и по словам.

– Поступки их обусловлены их жизнью, – медленно говорил мой наставник, скрипя пером по шершавому свитку. – Слова их не более чем боль их душ. Что до внешности, то уж кому-кому, а нам – нуониэлям – про это лучше не заикаться!

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Вы правы, господин наставник, – ответил я и тоже улыбнулся. – С нашими шевелюрами! Представляю, как они величают нас за глаза!

– Ох, господин Ульмир! Ваши вязовые листочки очень даже ничего. А ведь среди наших сородичей бывают и такие экземпляры, что хоть стой, хоть падай! У кого листья размером с собаку! У другого нос кривой, как корень старого пня! А у иных кожа такая, что так и хочется спросить: «вы, господин, в красильне из каждого чана разных красок на себя намазали?»

– Я никогда не слышал о таких нуониэлях! – сказал я сквозь смех.

– У некоторых наших южных сородичей кожа именно такая! Не у всех, но я сам таких видел! Среди эвкалиптов попадаются. Те, у кого родное дерево – эвкалипт радужный. Ох, и не повезло бедолагам!

Такие весёлые моменты, проводимые в разговорах о доме, скрашивали наше пребывание в холодных северных землях.

Когда я вернулся в Школу, я не узнал её: по тропинкам бегали молодые нуониэли, лиц которых я не помнил. Я смотрел на них, не понимая, что они тут делают. И они смотрели на меня так же. Где теперь союзницы Эри и Клади? В каких рощах укрощают они диких зверей? Все, с кем я учился, уже покинули Школу, и лишь иногда я замечал знакомое лицо зрелого ученика-картографа. Мы могли ни разу не сказать друг другу и слова за девять лет обучения, но теперь, мы издали кланялись друг другу, в знак уважения. В такие моменты все тяготы отступали, а сердце наполнялось гордостью за причастность к самому лучшему классу Школы. Внешние проявления гордости считаются у нас дурным тоном, и мне стоило недюжинных усилий, чтобы скрывать восторг.

Последний класс, который мне надлежало посетить перед окончанием Школы, стал Класс Крови Леса. Название может спугнуть, но на самом деле это самый миролюбивый класс из всех. Говорят, нуониэли – это наполовину люди, наполовину деревья. В каждом классе нас учили быть больше людьми: сражаться, приручать зверей, строить, думать. И лишь в Классе Крови Леса учат быть деревьями. Здесь обучают расти. Расти, как растут деревья. Ведь лéса без деревьев не бывает. А кто может лучше ухаживать за елями да берёзами если не нуониэли? Но коль это был бы просто класс, где рассказывали о том, как выращивать деревья, то ученики там немногим отличались бы от садовников. На Крови Леса учат именно тому, как расти нам самим. Ведь есть же среди людей такие, кто бросают всё, отказываются от суеты городов и уходят в монастыри служить богам или волшебным силам. Некоторые из нуониэлей тоже делают нечто подобное. Монастырей у нас нет, но зато есть Школа с классом Крови Леса. Образцовый ученик этого класса после обучения отправляется в паломничество. В конце своего пути он останавливается. Остановиться – означает встать на одном месте и совершить таинство, которому и обучают в Школе. Ноги нуониэля уходят в землю и прорастают корнями. Нуониэль закрывает глаза, перестаёт говорить. Его веточки наливаются крепостью, поднимаются. И вот, тот, кто ещё недавно бродил по рощам и долинам, теперь стал священным деревом. Неподвижным, крепким, живым. И поверьте, вокруг такого дерева лес вырастет очень скоро. Другие выпускники Крови Леса, кто ещё не остановились, часто ухаживают за новыми священными деревьями.

У меня созрел удивительный план касательно этого класса. Я придумал, что мне необходимо найти священное дерево, которое некогда было нуониэлем и училось в Школе в то время, когда там учился Миртарий Марий. И, к моему удивлению, я такое дерево нашёл. Это оказался хорошо известный мне старый дуб в Анарской Дубраве. Я немедленно попросил мастера Инрана отправить меня туда.

– Господин Ульмир, – сказал мне мастер Инран, – Ваша практика на севере затянулась. Остальные ученики вернулись давным-давно. Я уже отправил в Анарскую Дубраву одного из ваших одноклассников. По правде сказать, я распределил всех учеников-картографов по ближайшим священным деревьям. Вам осталось только одно место.

– Мне оно пока неизвестно, – сказал я просто ради того, чтобы что-нибудь сказать. Ведь мне, по правде, было всё равно; я слишком расстроился, что не попаду в Анарскую Дубраву.

– Помнится, вы две недели шли, чтобы посетить урок у мастера Норсишая, – улыбнулся мастер Инран. – В этот раз вам не придётся покидать пределы Школы.

Признаюсь, мастеру всё же удалось удивить меня. Я не знал, что в школе есть священное дерево, которое когда-то было нуониэлем. Как выяснилось позже, этого не знал почти никто. Оказалось, это что-то сродни нашему картографскому Миртарию Марию, но только для Класса Крови Леса; тайна, которую надо разгадать ученикам.

В отдалении от всех тропинок и хижин, полян и опушек Школы, недалеко от обрыва в долину стоит невысокая лиственница. И даже в середине лета, когда всё вокруг дышит зеленью и сам воздух источает жизнь, это дерево покрыто жёлтоватыми иголочками. От мастера леса А́бия – нуониэля с колючими веточками пихты – я узнал, что жёлтый цвет иголочек – это предзнаменование осени для дерева. Оно чувствует, что близится его кончина – его последняя зима. Но пройдёт ещё много лет, прежде чем с этой древней лиственницы опадёт последняя иголочка. Я узнал, что сам Ла́инил – первый нуониэль – сделал здесь свой последний шаг и остановился навеки. А случилось это в такие незапамятные времена, когда и мир был больше, и всё-всё было по-другому, и запад был востоком, и восток западом.

Я провёл на севере два года и совсем отвык и от родных лесов и от Школы. Но именно тайная священная лиственница, под которой я впоследствии часто сидел в одиночестве, рассматривая краски раскинувшейся внизу долины, возродила во мне то чувство к этим местам, имя которого я лишний раз теперь не произношу.

Когда я закончил с Кровью Леса, настало время совершить последнее путешествие в качестве ученика Школы. Каждый на нашем классе получил задание по изготовлению карты. От меня требовалось нарисовать карту южного побережья Аманнского моря. Мой корабль отправился незамедлительно. Я прихватил с собой два ростка вяза, чтобы высадить их в далёких землях, если мне подвернётся возможность. Мастер Абий, который обучал меня в Классе Крови Леса, также отправился со мной в путь. Он любезно сообщил мне, что преподавать в школе ему больше нечего, а настало время остановиться. Я прекрасно понял, что он имеет в виду.

– Мастер Абий, а как выпускник Крови Леса понимает, где ему остановиться? – спросил я, когда мы дрейфовали вдоль южного берега Аманнского моря в полный штиль. Этому добродушному нуониэлю я мог задавать любые вопросы не стесняясь.

– Только этому и обучают в нашем классе, господин Ульмир, – ответил мастер.

– Да, конечно, я слышал это много раз в Школе, но всё же. Как именно вы поймёте, что сделали последний шаг?

– Хм, – ухмыльнулся мастер. – Я много лет пытался растолковать ученикам то, что сам смутно понимаю. Здесь, под парусом, вдали от Школы, я думаю, нет нужды в секретах и недомолвках. Я говорил ученикам, что они почувствуют этот сердцем, что это знание придёт к ним с опытом. Но сам я, похоже, совершенно неопытен, а сердце моё немо. Я не знаю, когда надо останавливаться. Я знаю только когда надо продолжать. Знаю, что надо идти вперёд до тех пор, пока у тебя есть силы. И даже если всё вокруг умирает, рушится и высыхает, лишаясь последней капли надежды, необходимо двигаться вперёд. В подобных случаях надо самому становиться надеждой.

– Именно в таком отчаянном положении когда-то оказался сам Миртарий Марий, – сказал я, совсем не рассчитывая получить от мастера намёк на ответ злополучного вопроса. – Один, на пустынном клочке земли, без шансов на спасение. Он не остановился. А я даже не смог узнать, как ему это удалось.

– Когда я только пришёл в Школу и узнал, что для окончания Класса Крови Леса мне потребуется узнать местоположение Лаинила – первого нуониэля – я не то чтобы испугался, а прямо задрожал! Я захотел убежать из Школы, чтобы не опозориться в самом конце, когда прочие нуониэли узнают эту тайну, а я нет.

– И что же вы сделали? Вы ведь раскрыли тайну. Как вам удалось, мастер Абий?

– Я делал то, что умел делать лучше всего, – серьёзно ответил он. – Я не остановил поиски. Продолжал до последнего дня обучения. Мы не видим ответов на наши вопросы и когда эти ответы на другом конце света, и когда они в шаге от нас.

Мы замолчали. Я смотрел на зеркальную воду и размышлял о своей слабости.

– Знаете, господин Ульмир, высадите меня вон возле тех камней, – задумчиво сказал мастер, указывая куда-то на берег.

– Господин! – закричал я в испуге! – Неужели здесь?

– Что здесь? – удивился мастер. – Или вы подумали, что я хочу остановиться в таком неживописном месте, пустить корни, а потом веками глазеть на скучный туман, который тут по шесть месяцев в году! Нет! Посадим тут ваши вязы, а то они уже начинают вянуть!

«Ответ в одном шаге, – вертелось у меня в голове, пока я стоял на коленях на берегу моря и выкапывал ямку для ростка. – В одном шаге от меня». Мастер Абий сажал другой вяз тут же. Листики на ростках действительно выглядели довольно грустными после длительного путешествия. Теперь, эти два деревца будут расти на берегу моря, которое я нарисую. Моя карта будет храниться в школьной библиотеке, мастер Абий уйдёт, и я никогда его не увижу. Ну а со мной… Что будет со мной? Этот вопрос я не решался задать себе, ведь у нуониэлей не принято задавать вопросы.

– Как считаете, растут? – спросил я у мастера, когда мы закончили работу.

– Терпение, друг мой! – засмеялся мастер. – Прошло всего лишь несколько минут! Надо подождать пару лет!

Я рассмеялся вместе с мастером. Нуониэлям требуется совсем немного, чтобы почувствовать истинную радость. Но радость – это лишь листья, а корни – это само счастье. Именно счастье я ощутил, когда вернулся домой через два года. Моя карта была готова, а мастера оценили её очень высоко. Пришло время заканчивать Школу. Как я выяснил, моё путешествие снова затянулось. Учившиеся со мной нуониэли давно сдали все дела. Как я ни старался узнать о том, закончили они школу успешно или нет, никто не говорил мне об этом. Мастер Инран сказал, что со временем я всё узнаю. Но что если все они нашли ответ, а я один потерплю неудачу? Мне будет стыдно до конца дней. А если я один найду ответ, а никто из них его не нашёл? Мне будет ещё хуже!

Ответа у меня не было. Поэтому, требовалось заняться планированием жизни нуониэля, который не окончил школу. Оставаться в наших лесах я не видел возможности: слишком тяжело будет мне смотреть в глаза нуониэлям после такого падения. Требовалось уйти в изгнание. Единственным утешением для меня могла стать белоцветная Аби. Но пойдёт ли она со мной в чужие края? Бросит ли ради меня свой дом? Станет ли скитаться без родины до конца дней? Узнать об этом я мог только у неё.

Я встретил Аби там, где она и должна быть – на опушке возле своей хижины. За годы моего отсутствия эта опушка сильно изменилась. Теперь разрисованные камни тонули в пушистых белых кустах эрики древовидной.

Аби встретила меня улыбкой. «А вдруг она уже нашла себе другого нуониэля и привязалась к нему?» – подумал я в тот момент. Но эта мысль скоро покинула меня, ведь Аби, кинулась ко мне так радостно, что, казалось, всё это время, только меня и ждала. Мы снова беседовали до самого заката. У меня накопилось много рассказов, но я больше слушал Аби; ждал момента, чтобы спросить у неё о том, зачем пришёл. И вот, когда я уже собрался с мыслями, она вдруг схватила меня за руку.

– Знаете, а ведь я для вас кое-что нарисовала, – проговорила она с горящими глазами. – Только не здесь, не на камнях, а на свитке. Ведь вы путешествуете, и не можете таскать с собой камень. А я так хочу, чтобы мой рисунок всегда был у вас.

Она вскочила и метнулась к хижине. Те мгновения, пока она отсутствовала, оказались для меня очень тяжёлыми. Я смотрел на спокойные белые цветочки эрики древовидной, такие же, как на голове Аби, а сердце вырывалось из груди.

– Вот! – воскликнула вернувшаяся Аби, подав мне свиток.

Я развернул его и увидел странную картинку: это был небольшой островок, весь покрытый деревьями с радужными стволами.

– Это Мариве́л! Похоже? – смеялась она.

– Какой Маривел? – не понимал я.

– Остров! Тот, на котором десять лет медитировал Миртарий.

– Нет. Совершенно непохоже! – ответил я и отдал ей свиток. Мне почему-то стало обидно и грустно.

– А вот и похоже! – сказала Аби, разглядывая свой рисунок. – Между прочим, я не просто так нарисовала. Я была в Айседолисе.

– Как вас занесло в край людей? – выпалил я вопрос, забыв о приличиях.

– Один друг папы попросил вылечить знакомого человека. Он живёт в Айседолисе. Папа приготовил лекарства и послал туда меня. И пока я лечила больного, я разговаривала со всеми подряд! Люди такие болтуны, вы бы знали, господин Ульмир. Я говорила с моряками и просила их рассказать об острове, на котором один пират оставил нуониэля. И многие этот остров видели сами. Так что мой рисунок очень даже похож!

– Аби! – медленно прошипел я, потому что у меня пересохло во рту. Что-то случилось в моей голове. Великий картограф на пустынном острове! Некая мысль промелькнула отчётливым узором истины в моём сознании. Как сильно захотел я тогда сказать что-то важное этому созданию с белыми цветками. Что-то такое, что сложно выразить в словах. Что-то, что, может быть, и не стоит произносить. Как же правы были мастера, говоря, что такие вещи, лучше лишний раз не высказывать! Я схватил Аби за затылок, притянул к себе и крепко поцеловал в губы.

Утром следующего дня, когда солнце едва коснулось верхушки лиственницы Лаинила, я уже сидел в яблоневом саду напротив мастера Инрана. Роса со звоном растворялась в согревающемся воздухе. Яблоневый цвет, застлавший воздух, словно туман, шептал по стволам деревьев парящими лепестками.

– Господин Ульмир Денсий, – начал мастер Инран, – вы славно учились и не посрамили ни Школу, ни мастеров, ни деревья, растущие здесь. Позвольте задать вам последний вопрос. Что помогло великому картографу Миртарию Марию отомстить пирату Арду?

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Нет, я не волновался. Я вспомнил годы, проведённые в Школе. Вспомнил мастеров, вспомнил каждую тропинку, каждое деревце, травинку. Все моменты обучения слились в один: жестокие движения Класса Воинов превратились в танец; твёрдые инструменты Класса Воды и Камня создали устье, по которому потекла мягкая река; острые травинки девушки-союзницы Клади завились в косы, вокруг её мягкой улыбки, произносящей слова, успокаивающие хищного волка; мой наставник-посол на севере заключил правителя тамошних земель в братские объятия; мастер Норсишай, на вершине горы увидел далёкую башню сквозь туман; мастер Абий понял, что пора остановиться, а я ответил господину Аптерокариону Инрану:

– Спокоение!

Это слово вышло из меня без малейшего напряжения. Словно часть вечной череды вдохов и выдохов влилось оно в хоровод жизни, подёрнутый туманом из белых лепестков яблочного цвета.

– Двенадцать лет было у вас, чтобы продумать ответ, ценою в жизнь. Но вы произносите слово, которого даже не существует! Постарайтесь же объяснить, – попросил меня мастер Инран без упрёка, без злобы и без надменности. Как же похож стал он на эти витающие в воздухе лепестки яблочных цветов!

– Миртарий Марий отправился в путь, занявший у него семь долгих лет, – услышал я слова, которые рождались из меня сами собою. – Когда пират Ард увидел, что Марий закончил карту и хочет возвращаться, он повернул свой корабль к необитаемому островку. Никто из ходивших по Южному Морю не знал об этом месте. Сойдя на берег, Ард попытался убить нуониэля. Пират оставил его умирать на ничтожном клочке суши, где из-под трёх валунов бьёт ключ толщиной струи с мизинец младенца. Но Миртарий Марий выжил. Он понимал, что не сможет добраться до материка вплавь, потому что испытывал к воде чувство, которое не стоит называть лишний раз. Но помимо этого могучего чувства, Миртарий обладал спокойствием, что помогло ему в трудную минуту. В медитации своей он увидел, что даже на острове, где некуда идти, всё же есть место движению. Нуониэль с веточками эвкалипта на голове, собрал свои семена и посадил их в песок под серебро жёстких прибрежных трав. Спокойствие родило в нём это решение, но терпение позволило решению вырасти в результат. День сменялся днём, а неделя сменялась неделей. Семена прорастали. Через десять лет Миртарий Марий медитировал уже не на пустом острове, а на острове, усеянном радужными эвкалиптами – родными деревьями великого нуониэля. Радужный остров – так теперь его называют моряки. По-нуониэльски – Маривел. Миртарий не мог переплыть обожаемое им море, но он смог сделать себе деревянный плот из эвкалипта. Я представляю себе удивление старого пирата Арда, когда к нему, умирающему от старости, явился Миртарий! Нет, он не убил старого пирата – ибо не имело смысла лишать жизни того, кто вскорости лишиться её и так, и кто настоящей жизнью не жил. Миртарий забрал у него карту, которую после и продал правителю тамошних краёв. И помогло ему в этом спокойствие и терпение. Одним словом – спокоение.

Моё последнее слово эхом пронеслось по яблоневому саду, коснулось каждого белого лепестка в воздухе, отразилось от зеркальных глаз каждой щебечущей птички и растворилось в паре росы, поднимающемся к облакам, окутавшим склоны горы Абрэ.

Мастер Инран поднялся, взял в руки посох картографа и сделал шаг ко мне.

– Встань, картограф, – произнёс он.

Я поднялся и увидел, как мастер протягивает мне заветный символ выпускника. Я принял драгоценный дар. Посох из только что срубленного дерева был ещё жив; я сразу почувствовал это – сок жизни посоха и мой сок соединились.

– Я надеюсь, ты не забудешь свой ответ, – сказал мастер и посмотрел мне в глаза. Нет, он не улыбался и не хмурился, не радовался и не грустил; он просто был, как настоящий нуониэль. И мне не хотелось ни плакать, ни смеяться, ни радоваться, ни веселиться, а лишь быть в этом яблоневом саду, в этом пении птиц, в этих танцующих на ветру лепестках. И мне стало совершенно неважно, предстоит ли мне идти на край земли или же стоять на одном месте до своей последней зимы – я знал ответ на первый и последний вопрос, который должен задать себе каждый нуониэль-картограф, что бы с ним ни приключилось. И ответ всему – спокойствие, терпение… Спокоение.

Безмолвие ивы

Лёжа в луговой траве, паренёк Ратко размышлял о лете. Оно началось когда-то давно и, по мнению юноши, должно бы продлиться вечность. Семнадцатилетний мальчуган из деревни Излучинка, думал одновременно о множестве вещей, но вместе с этим ни о чём конкретном. Мысли витали то в белых облаках, то в тополиной роще на холме у деревни, то на берегах речки с причудливым названием Нифка. Ратко всегда считал, что это его собственная река. Он так и называл её «речка». Лишь с год назад он узнал, что у неё, как и у всякой реки, есть название. Конечно, услышав имя, юноша тут же возмутился; всем нутром невзлюбил он это насмешливое слово «Нифка». К чему вообще давать название тому, что существует как нечто неповторимое? Разве есть у него, у Ратко, владеющего миром и молодостью, какая-то другая речка, столь близкая и прекрасная в своём неповторимом шелесте плакучих ив?

Молодой человек вспоминал друзей, отца, мать и прочих жителей Излучинки. «Дядя Греж скоро вернётся с войны, – пронеслось в голове Ратко. – Хорошо, что она закончилась». Война миновала, словно туча на горизонте, в погожий день. В тревожном безмолвии жители Излучинки прислушивались к раскатам грома, но треволнения большого мира отзывались в этих краях лишь запоздалыми слухами и тоскливой надеждой на мирную жизнь. Ратко не особо волновали рассказы о чудовищах, с которыми воевали они – люди равнин. Гораздо больше юношу беспокоили мысли о познании мира в его многообразии. По крайней мере так он характеризовал размышления о девушках. Но многообразия в мире Ратко не наблюдалось. На четырёх сорванцов Излучинки не нашлось ни одной девицы. А из двух соседних деревень размышлять можно было лишь о двух невзрачных девчушках, да и то с оговорками и попросту потому, что этими пигалицами мир девушек в здешних краях и ограничивался.

«А скоро приедет дядя Греж, – всё думал Ратко. – Он расскажет, про войну. Чем он займётся? Может, будет как папа – столярничать. Случись так, отец, может, отстанет от меня с этими рубанками да киянками. Будут с дядей сам друг¹ ремесленничать, а я направлюсь иной дорогой. Дела у отца спорятся, и он точно скопил немного денег. Наверняка даст мне, если я сорвусь учиться в стольный град. Как скучно быть столяром! И пусть у меня недурно получается прилаживать доски друг к другу! Не такое уж мудрёное дело! За полдня работы я мастерю столько, сколько отец за две смены не осилит. Наверное, я люблю папаню. Мне нравится, как ласково он обращается с мамой. У недотёпы Заяна батя-то жену поколачивает. Я бы так не стал. Осенью на ярмарке, может, встречу эдакую красивую девицу. Какая она? Ноги скрывает белое льняное платье, поверх надет ярко-зелёный летник², волосы убраны под головной платок, а чудесное личико обрамляет мягкий, розовый барбет³. Зачем я постоянно размышляю о том, как встречу какую-то неизвестную девчонку?! Ведь чем яснее я представляю встречу, перед какой-нибудь поездкой, тем глупее кажусь себе после! Каждый раз придумываю с три короба, а на яву всё выходит так, что никаких девушек вообще не объявляется».

Когда Ратко узнавал, что к отцу или к кому иному в Излучинку едут люди, то всегда воображал, что вот с ними точно будет красивая молодая особа. Но лишь к отцу в мастерскую входили заказчики, то оказывалось, что они сплошь мужики, причём старые, бородатые и пузатые.

«Возможно, всё случиться тогда, когда я не буду себе ничего воображать? – допустил Ратко. – Хотя, на этот раз думай, не думай, ничего и быть не может».

Он лежал на своём лугу в своих цветах и мечтал о всякой всячине, совершенно не придавая значения грядущему событию. Это и не удивительно, ведь встречи с девушкой красавицей тут случиться не могло. Дело это больше волновало его друзей – сорванцов и задир, с которыми он и сам непрочь был всласть поураганить, когда выдавался случай. Ещё о событии говорили взрослые. Говорили много. Молчали ещё больше. Всё, что знал Ратко – война окончена, а для укрепления мира, некоторые семьи с равнин переселялись в леса, а лесные чудовища приезжали жить на равнины. Давно уже ходил слух, что и в Излучинку поселят лесных нелюдей.

И всё же у Ратко была зыбкая надежда, что кто-нибудь из этих нелюдей однажды ночью убежит в соседнюю деревню, похитит там красавицу и спрячет в тополиной роще на холме над Излучинкой. Кто как ни Ратко знал все тропинки в тамошних дебрях?! Кто, как ни он, спасёт эту несчастную девушку?! Вот только в соседних деревнях нет красавиц!

«А что, если стать ратником, как дядя Греж?» – пронеслось в мыслях юноши. Развить столь интересный сюжет не позволил холодный ветерок, внезапно налетевший на цветущий луг. Ратко поднялся и осмотрел бесконечное лето. Всё было лень, но пустой желудок требовал квасу. Юноша потянулся, стеганул прутиком по травинкам и побрёл к Излучинке.

Он вышел на дорогу и оказался в том чудесном пространстве, которым деревня славилась на всю округу. Из тополиного леска на холме изменчивым ветром намывало такие пуховые облака, что невольно вспоминались зимние снегопады. Ратко неторопливо шагал по дорожке, поднимал руки, касался плывущих по воздуху хлопьев, щурился от солнечных лучей, бьющих сквозь шепчущие кроны осин. Пух щекотал лицо. Приятно было закрыть глаза, улыбнуться, вдохнуть полной грудью сияющее лето, услышать музыку собственного счастья. Его луг, его речка, его всё. Лето его и жизнь!

– Да вот-таки где он прозябает! – услышал Ратко совсем близко.

Из подлеска показались три загорелых лица. Мальчишки перепрыгнули через канаву и вскарабкались на дорогу.

– Ты что орёшь?! – вскликнул Ратко, испугавшись столь внезапного появления друзей.

– Каки тебя не орати, коли запропастился и носу не кажешь! – объяснил ему белобрысенький, выгоревший на солнце пуще остальных.

– А чего мне?! Я у отца отработал, – объяснил Ратко. – Теперь волен на все четыре стороны!

– Везёт тебе, валандай⁴! – выругался белобрысый.

– Шибко не в духе нынче Заян, – стукнув в плечо белобрысого, сказал другой мальчишка. – Али батя снова мать поколотил?

– А ну скиснул, Гусля! – налетел на него белобрысый Заян. Пришлось Ратко и другому мальчику, по имени Рюма их разнимать.

– Не кипятись, Заян! – успокоил друга Ратко. – А ты Гусля также не задирай; ну поколачивает отец её. Тут смешного нет. Наоборот, размышлять надо, как исправить дело.

– Верно, – подхватил Рюма. – Нечего петушиться! Чай, не мальцы уже. Но сейчас не то, Ратко. Трогаем домой с нами! Токмо⁵ в скорости!

Юноша не успел опомниться, как его друзья сиганули через канаву в подлесок.

– Эй! А по дороге пойти не судьба? – застонал Ратко, и неохотно поспешил вслед убегающим мальчишкам.

– Так быстрее! – кричал Заян, несущийся как всегда первым, рассекая кусты и загибая ветки, которые потом больно хлестали бегущих попятам. – Ещё спасибо скажешь, что тебя выцепили! Пропустил бы всё!

– Не пойму я! – раздражённо воскликнул уже запыхавшийся Ратко.

– Нелюдей везут! – объяснил Гусля.

– Как?! Сегодня?! – удивился Ратко. – Я думал…

– Шибко много думаешь! – засмеялся Заян, смешно икая от бега. Рассмеялись и остальные. Они весело бежали по своей тайной тропинке, заливались смехом, задыхались, спотыкались, спешили увидеть невероятные вещи. А Ратко, хоть и был чуть старше, но немного отставал. То ли потому что сил в нём имелось меньше, чем у мальчишек, то ли потому что на самом деле он не хотел никуда успевать. Может, он желал, чтобы лето остановилось, чтобы тополиный пух повис в воздухе и никогда не улетел вослед изменчивому ветру. Чтобы всегда была его Излучинка, его Нифка, его лес с тополями на холме… Чтобы скоро вернулся дядя и чтобы никаких чудовищ к ним не подселяли.

Компания выскочила из леса к задам деревни и, ловко махнув через плетень⁶, огородами прошмыгнула к избам, а оттуда через садики на главную дорогу. Весь деревенский люд уже столпился у склона холма. Там наверху, в окружении старых тополей, спал древний трёхэтажный дом. Большой, холодный, из выцветших серых брёвен. Когда-то давно там жили родственники Ратко, но кто именно, юноша точно не знал. Он припоминал, что дядя Греж сильно любил этот дом. Во всяком случае, это двухэтажное строение, некогда нарядное и даже богатое, считалось чем-то вроде достопримечательности. В одно время его хотели использовать для деревенских собраний, но идея не прижилась: местным в тягость было взбираться на холм аж целых пять минут. Да и собраний в Излучинке не случалось. Как их организовывать никто не знал, даже староста. А всё нужное жители изведывали какими-то своими особыми способами. Причём узнавали всё и сразу. На этот же раз никто ничего заранее не знал. Поэтому, когда выяснилось, что вот-вот прибудут переселенцы, местные дюже удивились, ведь они считали, что о таком-то событии точно разведают заблаговременно.

– Глянь-ка! Идут! – услышал в толпе Ратко. Он пробился к забору и увидел, как по деревенской дороге движутся две крытые сукном телеги. Их тянули статные военные кони. Сопровождали прибывающих столичные гвардейцы. Ратко сразу узнал их по блестящим наплечникам и длинным алебардам. Юношу всегда забавляли наплечники: начищенный кусок металла, одиноко торчащий над левым плечом воинов походил на огромную улитку. От этого статные верзилы смотрелись кособоко. Но про гвардейцев Ратко забыл тут же, как увидел нелюдя. Один из них ехал верхом на гнедом⁷ коне. На первый взгляд нелюдь выглядел как обычный человек. Это существо не выделялось ни ростом, ни широкой костью. Лица юноша не разглядел, ведь растущие на голове чудища вместо волос веточки ивы беспорядочно ниспадали на плечи затеняя глаза, рот, щёки. Лишь нос с горбинкой торчал поворачиваясь то влево, то вправо.

– Лободырныя⁸, – прохрипел голос совсем рядом с Ратко. Юноша обернулся и увидел, что это старый Муржиг. Щетинистый мужичёк, вечно с весёлым прищуром, жующий переломленный стебелёк, стоял опираясь на костыли. Он балансировал на двух палках, а единственной ногой касался земли только чтобы не упасть.

– Толку обзываться, мы их совсем не знаем! – отмахнулся Ратко и продолжил наблюдать за диковинным существом на коне.

– Лободырныя, – повторил Муржиг ещё презреннее. – Солдатня!

– Гвардейцы?! – возмутился Ратко. Он любил Муржига, но временами не понимал. – Да ты зри аки баско⁹ вышагивают! Ох, ну и грозные!

– Хобяки¹⁰ и токмо, – скалился Муржиг. – Дотоле как зыбко, все они ходят друг пред другом, хорохорятся, кто побасче будет. А токмо дело, так хрустнут!

– И беспречь¹¹ ты кропочешь¹²! – закипел Ратко. Ему стало обидно, что старикашка его отвлекает от диковинки. – Не завидуй! Ражие молодцы! Ничего не боятся!

– Оттого и фетюки, что не боятся! – ответил Муржиг так серьёзно, что Ратко стало не по себе. – Глянь вон на того!

Юноша всмотрелся и увидел ещё одного нелюдя шагающего рядом с первой телегой. Из-за своих широких плеч он казался низкорослым, но на самом деле выходил на голову выше гвардейцев. У этого вместо волос голову покрывали ветви жёлтой акации. Из-под косматых зелёных бровей диким взглядом смотрел он вперёд. Его дорожная накидка давно выцвела и превратилась в невзрачные лохмотья. На кожаных штанах всюду виднелись заплатки, а изношенные сапоги были подвязаны бечёвкой. Лишь кожаный пояс выглядел иначе: большая металлическая пряжка сияла невиданным иссиня-бирюзовым металлом, а в каждой заклёпке блестел драгоценный камушек. Мелькнула под лохмотьями и рукоять меча. Ратко мало понимал в оружии, но красота этого клинка завораживала. Даже у господина здешних земель меч выглядел скромнее. Двигался переселенец тоже особенно. Казалось, весь он выточен из неподвижного камня и только ноги мерно ступают по неровной земле. Натянутая струной спина, расправленные плечи и полная сосредоточенность превращали всё вокруг него в незначительное и мимолётное. Весь мир, все люди, гвардейцы, Излучинка – всё утекало куда-то вдаль, пока этот нелюдь шёл вперёд, неся с собой новую жизнь.

– Меч у него на бедре под шуйцей¹³. – склонившись к уху Ратко, шептал Муржиг. – Это, чтоб десницей¹⁴ наспех выхватывать и сразу бить. Под шуйцей – это по-боевому. А вот если бы на другой стороне меч висел, то было бы по-парадному. Этот готов драться. А наша лободырня зевает. Да, парень, это один из них. Один из воинов. Их специально тренируют там в лесах.

– Как наших гвардейцев? – спросил Ратко почему-то тоже шёпотом.

– Так, да не так же, – ответил ухмыляющийся старичок. – Этих только убивать и учат. Ничего другого они в жизни не знают. Мальчишками забирают их из дому и десятилетиями заставляют каждый день мечами да топорами махать. А живут эти твари долго. Куда нам за ними угнаться! Ты глянь на этого; лет тридцать каждый светлый день тренировался с утра до ночи. Будь его воля, всех гвардейцев прямо сейчас порубил бы! Поверь, парень, я-то знаю, о чём гуторю¹⁵. Вот такой детка ногу-то мне и отхватил.

– Почему «детка»? – удивился Ратко.

– А это они про меж собой так друг дружку кличут: дети древ. По-ихнему дерево будет значит «niel». А дети «nuo». Вот и зовутся нуониэли.

– А ты как знаешь?

– Да уж знаю, – тяжело вздохнул Муржиг и почему-то потрепал Ратко волосы.

Юноше захотелось непременно выяснить ещё о языке нелюдей, но Муржиг крепче сжал костыли и заковылял прочь к своей избе, скрытой старым яблоневым садом. А процессия тем временем остановилась у крайней избы, прямо у начала восхождения на холм. К жителям вышел староста, а с ним маленький усач в красном кафтане.

– Излучинка! – обратился староста к собравшимся. – Войне с нелюдями конец! Правители держав заключили мир, залогом коего…

Тут он запнулся и стал чесать затылок. Усач в красном кафтане громко вздохнул от негодования, панибратски хлопнул старосту по плечу и сделал шаг вперёд.

– Всё, что вам надо запомнить, – раздался гнусливый голос усача, – это приказ господина уважать переселенцев. Они происходят из знатного рода, поэтому относитесь к ним с почтением.

Усач обернулся и перекинулся с нелюдем несколькими фразами на диковинном языке.

– Господин Ви и его домочадцы, – вернувшись к объяснению ситуации продолжил этот человек, – гости нашего господина и ожидают от вас… Ожидают, что вы не окажетесь уж совсем тупыми ослами и не станете совать нос в чужие дела. А теперь извольте простить! Мне ещё в трёх деревнях переселенцев принимать.

Он спешно запрыгнул в седло, а староста испугано всплеснул руками и заохал.

– Коль бы на час ещё остались, господин толмач¹⁶, – запричитал староста, смявши свою шапку и вытирая ею дорожную пыль с сапог усача. – Нам бы хоть с малость объяснити, как их понимати. Что дозволяется делать, а чего стеречься.

– Не робей, старик! – маслянистым голоском осёк его толмач. – Приветствую – «tamini», до свидания – «minori». Поперву двух слов хватит.

– Вы бы заскочили на недельке, – схватив за узду, взмолился староста. – Будем рады непомерно. Отблагодарим всещедротно, будьте покойны!

Толмач презрительно осмотрел старосту с пят до головы.

– Ладушки, – вырвав из рук старика поводья, надменно фыркнул он, – заеду, коль досуг случиться.

Конь толмача сорвался с места и, покидая деревню, поднял много пыли.

Из крытой повозки появились два нелюдя с веточками берёзы вместо волос, взяли запряжённых коней под уздцы и стали науськивать их подниматься на холм по песчаной дороге. Староста юлой крутился возле переселенцев и громко прогонял деревенских мужиков, которые вызывались помочь с конями. Ратко осмотрелся, желая отыскать отца, но того нигде не было. И так как самое интересное уже случилось, юноша поспешил к дому.

Отец – широкоскулый бородач со светлыми волосами – трудился в столярной мастерской. Пару дней назад пришёл заказ на несколько шестерней. Сына к этому делу единственный столяр Излучинки привлекать не стал: слишком тонкая работа. К тому же в основном сидячая, что для немолодого мастера крайне важно.

– Неужто неинтересно? – с порога ухмыльнулся Ратко.

– Я уж разок поинтересовался, кто там в деревню пришёл, – ответил отец, не отрываясь от работы.

Ратко слышал эту историю много раз: молодого отца, работавшего в мастерской одним погожим летним днём, почему-то потянуло на ту самую дорогу у луга. Он вышел и увидел в кисейной пелене тополиного пуха северянку, явившуюся невесть откуда. Хмурая густобровая девушка с пепельными волосами держала в одной руке копьё, а в другой корзину с дарами леса. Она не знала ни здешнего языка, ни обычаев. Однако, с той поры её копьё висит на стене в спальне, а Ратко и два его младших братишки радуют родителей звонким смехом. Издавна нечто волшебное таилось в лугах и лесах подле Излучинки, в летящем из тополиной рощи пухе, в прохладе, стелящейся по предвечерью от речки Нифки.

– А коли серьёзно? – не отставал Ратко.

– После схожу познакомлюсь, – ответил отец. – К тому же, повод есть. Балки-то им в доме мы меняли. Вот и проведаю, любо им с новыми балками али нет. Авось, господам ещё что понадобится изготовить. Дом-то не нов.

– Я думал, дядя Греж будет там жить, когда вернётся, – заметил Ратко. – То ведь наш семейный дом.

Отец замер, а потом строго глянул на сына.

– Запомни, – буркнул отец, – все избы, вся деревня и вся земля тут принадлежат господину! Река господину, луг господину, тополиная роща господину! И этот дом с мастерской и ты, и я, и все мы ему принадлежим. Ясно?

– И мама? – спросил юноша. – Ведь она пришлая.

– Пришлая, – спокойно согласился отец. – Но и мой дед был пришлым. Тоже явился сюда с полуночи¹⁷.

– Я чистокровный северянин! – гордо улыбнулся Ратко. – Дикий варвариец! Ррр!

– Эй! – прикрикнул отец. – Помалкивай о таких вещах! Народ не любит тех, кто чем-то отличается.

– Эти переселенцы совсем не такие как мы, – призадумался Ратко, не обращая внимание на кратковременный гнев отца. – У них ветки из голов растут! Эко диво!

– Они живут в избах, значит им нужны столяры. Без разницы, кто заказывает работу, если оплата достойна. Не забывай это, когда сменишь меня. Столяр ты будешь отменный. Это уже нынче ясно. Но не зазнавайся…

– Папа, – прервал его Ратко, – А одноногий Муржиг взаправду на войне был?

– Видать, был, – ответил отец, – Вон, нога его до сих пор где-то там воюет.

– Он сказал два слова на языке нелюдей, – объяснил юноша. – Я уж позабыл их. Но мне чудно, что наш Муржиг эти слова знает. А потом ещё толмача видел. Тот ещё слов сказал. Дивно это.

– Тебе-то какая забота? – удивился отец. – Ты и писать не умеешь.

– А журнал?! – возмутился Ракто. – Столярный твой! Как я так писати-то не умею, коли я ежеденно этими вот ручками буквы да слова вывожу?!

– Журнал! – усмехнулся бородач. – Тут много ума не требуется!

Всю свою короткую жизнь Ратко стоял на краю огромной чёрной ямы. Этой ямой была та явь, которую Ратко видел, но не мог объяснить. Он знал все цветы, которые росли на лугу, но назвать мог лишь ромашку и мак. Прочие яркие пятнышки на зелёных травяных волнах он знал только как цветочки. Он смотрел на них, на родных и знакомых с детства, но не ведал их имён. Ратко знал буквы, необходимые для записи деталей, которые они с отцом мастерили, но не имел представления о том, как складывать иные слова. Стыдно признаться, но, живя с рождения в Излучинке, он не знал имён некоторых соседей. Хотя они его имя знали. Перед молодым пареньком из самой заурядной деревушки зияла яма неизвестной жизни. Жизни неназванной, безымянной, смутной и пугающей. И каждый раз, как отец намекал на то, что Ратко будет до старости столярничать в мастерской, эта яма начинала тревожно безмолвствовать. Яма молчала о том, что она может так и остаться непознанной. Ратко проживёт жизнь, но никогда не изведает, что же такое эта жизнь. Время пронесёт его от начала до конца, не дав ощутить то, что лежит между. А юноше так хотелось узнать о жизни всё. Узнать, как называются удивительные луговые цветы. Узнать, зачем они растут возле Излучинки. Узнать, отчего его сердце так сжимается, когда он бежит по солнечным полям в свои семнадцать лет и почему оно рвётся вон из груди, когда он заперт в четырёх стенах тоскливыми зимними вечерами. От бардов и бродячих скоморохов он слышал истории, в которых на подобные вопросы ответ давали девушки. Музыканты пели о всепоглощающих чувствах между мужчиной и женщиной. От этих чувств всё в жизни становится ясно. Отец Ратко напротив считал, что мастерская – это и есть жизнь. Он и многие другие в деревне относились к музыкантам с пренебрежением. Деревенские говорили, что «знают жизнь», а не витают в облаках. Но сам Ратко считал, что именно они-то и не знают жизни! Они создали себе собственное маленькое бытиё, выучили его от угла до угла и носу за порог не кажут. Барды уж точно знают о жизни больше. А вот дядя Греж ведает больше всех!

Ратко не заметил, как оказался в спальне родителей. Он сидел на полу и глядел на копьё матери, висевшее над кроватью. В голове вертелось что-то о войне, о дяде, о том как юная мама, сжимая копьё в руках, идёт по заснеженным просторам, а её преследуют волки. На ум приходил гадкий толмач и грозный нелюдь-воин со своим драгоценным мечом. Думы смешались, спутались, и Ратко уснул.

Следующие несколько дней юноша провёл в мастерской. Забот хватало на двоих. Радовало молодого человека только то, что стояла невыносимая жара и отлучаться куда-либо не сильно и хотелось.

К третьему дню Ратко справился с работой. Не пробил и полдень, а юноша уже собрался по своим делам. Отец немного поворчал, но лишь для виду; держать подмастерье без дела не было нужды. Паренёк спрятал в подорожную суму ломоть хлеба и зашагал по деревне. Временами он перекидывался парой слов с соседями, иногда заходил в сад, где старожилы, радующиеся всякому визиту, одаривали его кто пряником, кто баранкой. Всё это добро он аккуратно складывал в суму.

Вскорости юноша вышел на дорогу и под палящим солнцем дошёл до развилки. Здесь находилась единственная на всю округу конная подстава¹⁸. Ратко ладил со смотрителем; морщинистым мужичком неопределённого возраста по имени Щука. Выгрузив ему сласти, собранные по соседям, парень попросил покататься на коне. Щука охотно согласился, но наказал не гнать животное в столь жаркий день.

Ратко любил свою подставу на развилке. Лишь старая покосившаяся конюшня смущала юношу. Прогнившие доски этого заброшенного строения еле держали замшелую крышу. Когда-то и тут жили кони, но теперь это здание попросту медленно умирало. Ратко не знал, что и думать об этом древнем домишке. Пара зим – и оно развалится, перестав портить солнечный вид раскидистых полей иссечённых жёлтой дорогой.

Первым делом Ратко умчал в лес, где его озорной друг Заян трудился смолокуром. На вырубленной опушке стояла ещё более пущая жара чем всюду. Бородатые мужики валялись в тени, не желая даже близко подходить к липким бочкам и вёдрам с горячей смолой. Друзья чуть поговорили о том, что отец Заяна поколачивает супругу. Ратко прикинул, как бы всё исправить. Заян стал упрашивал приятеля обождать с отъездом, дождаться его и вместе отправиться в деревню. В любой другой день юноша с радостью согласился бы, но нынче что-то его подгоняло. Он седлал коня и поскакал в поля, где хотел отыскать Гуслю и Рюму. Эти двое тоже несильно жаждали работать в знойный день. Они натаскали свежего сена в подлесок и устроили там вольготное лежбище. Вначале Ратко сильно позабавило, как эти двое прячутся от смотрителя, бегающего в поле за ленивыми крестьянами, но вскоре и тут юноше стало томно. Друзья просили Ратко дать поездить на коне, но сын единственного столяра Излучинки поспешил расстаться и с ними.

Вернув животину на подставу, Ракто побрёл в деревню, размышляя о чём-то неопределённом. Поначалу его тяготило решение отказаться от общения с друзьями. Но он быстро понял, что если это его настоящие друзья, то они поймут – иногда хочется побыть одному. Если же они ненастоящие, то нечего на них и время тратить. Только на подходе к деревне, Ратко догадался, что же на самом деле его гложет: «я не уверен, что мастерская – это моё дело». Он попытался отмахнуться от подобных мыслей, ведь очень сильно они походили на томления юнца, который, что-то да получил от судьбы. Он не голодал, не жил под одной крышей с отцом, побивающим мать, и к своим семнадцати годам недурно ремесленничал. Нет, тут крылось иное. Ратко точно знал, что воином ему не быть: кость его не широка, а кулак не крепок. Но богатый меч нелюдя никак не выходил из головы. И к этому мечу присовокупилось копьё матери. Как же случилось, что эти два предмета оказались в Излучинке? Их принесли с собой из далёких земель, оттуда, где говорят на иных языках! Юноша представил эти два мира: Излучинку и невиданные земли. В Излучинке не происходит ничего, а в тусветных краях – случается всё на свете. Оттуда пришёл сначала дед, потом мать. Оттуда явились нелюди. Оттуда скоро вернётся дядя.

Ратко спрятался в высокой траве у самой кромки реки. Это место, совсем недалеко от купальни, мальчишки облюбовали давно. Их тайное место. Их и ничьё больше! О нём никто не догадывался, хотя оно и находилось почти навиду. Юноша смотрел на течение Нифки и на пух, падающий на упругую воду. Глупые рыбёшки время от времени выныривали и клевали пушинки, принимая их за насекомых. Бульк! Отец часто говорил Ратко, что всегда…

Кто-то подошёл к купальне. Не желая раскрывать себя, Ратко тут же откинулся на спину и замер, сокрытый высокой травой.

Фигура прошла совсем рядом, за ветвями раскидистой плакучей ивы. Прошла, будто бы ветер прошептал в ветвях. И вроде не было там никого, но знойный воздух, полнящийся безмолвием не мог обмануть. Листья колебались. Ветви ожили. Ива хотела что-то сказать, но смолчала. Ветви, листики, пыльца и сонное марево окутали купальню. Да, это не человек. Ива, ива! Вон она подходит к ступенькам, кладёт маленькую ручку на притопленое брёвнышко, касается босой ножкой воды. Река замедляет ход, пушинки перестают падать, замирают, оборачиваются посмотреть, кто же это вышел к живой прохладной воде. Существо поднимает другую руку, касается своих веточек, поправляет их так же непринуждённо, как иная девушка поправила бы волосы. Он видит её лицо, но не всё, а лишь часть. Это не может быть она, она самая, ведь она даже не посмотрела окрест. Она даже ничего не знает! Она нелюдь с веточками ивы! И она молода. Но вот она поворачивает свою изящную головку и он видит, как солнечные блики отражённые от его речки играют, пляшут на её ланитах. Никогда не видывал ни он, ни река ни замершие в воздухе пушинки таких больших и раскосых глаз. Никогда и никто не мог представить, что такое тонкое, хрупкое и юркое существо повернётся, подпрыгнет, вскружится на старой и кривой купальне, воскинет руки к небесам, улыбнётся, снимет платье и нагая, с ивовыми локонами до колен, войдёт в воду. Всё грациозно в этих движениях. И слышно затаённое от речной прохлады дыхание. Листья касаются воды, распугивая водомерок и тревожа головастиков, шевелящихся на мшистых ступенях купальни. Ветви ивы, опускающиеся в течение, шипят будто банный веник макают в лоханку перед тем как сбрызнуть с него капли на раскалённую печь, поднять жар и обдать себя со всех сторон ударами душистой листвы. Река дивится, ивы на берегу, пух и он; всем златосказочно видеть, как рассекает воду немыслимое создание. И на секунду бы, на миг бы остановить всё и понять, что же случается! Но она ныряет, изворачивается, ложиться на спину и разводит руки по водам, где тайными узорами вкруг светлого нагого тела её извиваются древесные ивовые локоны.

Ратко закрыл глаза. Он и дышать не решался. Хотел ли он ещё раз глянуть на неё или нет, юноша не понимал. Сложным оказалось просто заставить себя вообще подумать о чём-либо. Однако, что-то требовалось сделать. Он услышал всплеск и тут же, надеясь, что звук воды отвлечёт девушку, метнулся прочь. Не щадя ни дыхания, ни ног, нёсся он вперёд по тропинке к деревне, сиганул через плетень¹⁹, пронёсся сквозь заросли ракиты²⁰, чуть не свернул ногу в дорожной колее.

Отдышаться удалось только на лугу. Здесь, на своём обычном месте, Ратко позволил себе оглядеться. Никого. Всё оставалось ровно таким же, как раньше, но при этом совершенно иным. С луга будто бы забрали что-то важное. Луг опустел. Юноша никогда не задумывался, видно ли отсюда тот старый дом на холме у тополиной рощи. Ратко осмотрел верхушки деревьев за дорогой, потом прошёлся чуть вперёд и немного пробежался в сторону. Нашлось всё же на его цветочном поле место, откуда, сквозь молодняк перелеска виднелся серый бревенчатый дом, окружённый пышными тополями. «Какое мне дело, видно ли отсюда её дом? – пронеслось у него в голове. – Но ведь это её дом! Она оттуда. Дочь господина Ви? Почему я не посмотрел на неё ещё раз? К чему отвернулся? Хоть бы не заметил никто, как я бежал. Толков-то будет! А ведь ей ещё возвращаться!»

Он дважды обошёл деревню, стараясь не упускать из виду песчаную дорогу на холм. И вот, когда девушка появилась, Ратко понял, что надо направится ей навстречу. Вместе с этим в груди тут же стало нестерпимо жарко и больно. Сердце забарабанило так, что немного заложило в ушах. «А если кто увидит? – думал он, уверенно шагая вперёд опустив взор и не решаясь глянуть вперёд. – А если кто увидит? Ох и слухов будет! Ой будет!»

Они прошли мимо друг друга, не сказав ни слова. Юноше показалось, что девушка слегка поклонилась ему, когда они поравнялись. Он сделал вид, что не заметил. Если кто и видел их в тот момент, то не нашёл ничего, о чём стоило бы потом судачить.

Той ночью Ратко долго не мог уснуть. Думы то и дело возвращали его на купальню. Пришлось подняться, на цыпочках пройти по гладким, чистым половицам, зачерпнуть ковшом воды из ведра, стоящего у двери, сделать несколько глотков и усесться на скамейку. Тут Ратко припомнил разговор с отцом и странные слова родителя о том, что всё вокруг принадлежит господину. Этот господин, имя которого юноша скорее всего слышал ни раз, вряд ли вообще бывал в Излучинке. «Мой луг принадлежит господину, – снова подумал паренёк, всматриваясь в темноту за окном. – И моя река. Что уж там! И родители, и я ему принадлежу. Как можно владеть лугом?! Как можно вообще чем-то владеть? Да и к чему?» Ратко тут же осёкся; он вновь вспомнил о встрече на берегу реки и понял, что обладание чем-то вполне осязаемо и желанно любым человеком, даже им самим. От глупых мыслей молодой человек обозлился на себя и, в наказание, вернулся в кровать, чтобы забыться сном.

На следующий день работа совсем не ладилась. То рубанок снимал больше чем требуется и приходилось брать новую заготовку, то неловко вытащенная доска обваливала всю стопку на ногу. А когда отошедшая от бруска щепа зашла глубоко под кожу у основания большого пальца левой руки, пришлось и вовсе остановиться.

– Али не надумал посетить новых соседей? – спросил Ратко отца, когда тот перевязывал ему руку.

– Так вроде не съезжают пока, – ответил тот.

– А хочешь, схожу к Муржигу и узнаю слова диковинного языка? – вызвался сын.

– С чего бы так?

– Вместе к ним пойдём, – предложил Ратко. – Помогой буду в разговоре. Аки толмач.

– Лучше, перерыв сделай! – сказал на это отец, закончив перевязку. – Пусть рана сойдётся: нам кровь на деталях не нужна. Тяжко изводить!

– Так я вот к Муржигу и загляну! – пожал плечами Ратко, выходя на палящее солнце из мастерской. Отец не ответил. – Я недолго! – добавил юноша, помялся немного и зашагал к соседу.

Старичок-мужичок сидел на завалинке в своём старом яблоневом саду. На видавшей виды колоде стояло несколько кружек из необожжённой глины.

– Гостей принимал? – смекнул Ратко.

– Ах! – воскликнул испугавшийся Муржиг. – Ишь ты, колоброд²¹! Полудня нет, а ты ужо труды окончил!

– Осадился! – ответил Ратко и показал свою перевязанную ладонь.

– Хе-хе! – обрадовался старик, – Знаешь дело! Работа – что пёс, не уйдёт за утёс!

– И то правда, не уйдёт. Хочешь, не хочешь, а выполнить придётся. Так у тебя, я погляжу, гостей полон дом был?

– А то племянник с женой приезжал, с садом пособить, – отмахнулся Муржиг.

Ратко оставалось только пожать плечами; не припомнил он, чтобы племянник Муржига из соседней деревни наведывался к своему родственнику так наспех и втихомолку.

– Я дело пытать, – серьёзно начал юноша. – Давеча ты обмолвился словами на языке нелюдей. Скажи ещё те слова.

– Это когда такое случилось? – почесал затылок Муржиг.

– А как они прибыли, так мне и сказал. Сказал, что они дети там какие-то.

– Теперь помню! Нуониэли – дети древ. А тебе к чему?

– Отец на холм идти вздумал. Мыслит, что работы могут дать. Меня берёт с собой на помогу. Заставил вот у тебя слов выведать на их языке, дабы сладить глаже.

– Немного я помню, – зажмурившись, сказал старичок. – Давненько дело-то было. Вот, положим, требуется тебе кого приветствовать. Так и говоришь ему: «tamini».

– Мудрёно! – заметил Ратко, после того, как повторил слово. – А ты сам пробовал?

– Пробовал ли так приветствовать деток? Было дело. Вот только что-то в тот раз всё у нас скверно кончилось. Порубили нас в мелкие кусочки, аки яблок на брагу! Но ты не робей. Коли отец наказал, выполняй. А чтобы легче шло, ты слова записывай. Тебя отец ведь грамоте обучил.

– Эк ты дал! – рассмеялся Ратко. – Одно дело доскам учёт вести, а другое – толмачное учение записывать!

– Неужто разница есть, как слова в книжонке выводить! – отмахнулся Муржиг.

– Эх, малодумный! – покачал головой юнец. – То ведь разное дело!

– А ты мне зубы не заговаривай, – хитро прищурился старичок. – С когда это тебя усердие в столярном ремесле прошибло? Видать, сам напросился с отцом к нелюдям сходить? И что бы это тебя там так привлекло? Али взалкал сызнова на то чудовище с мечом глянуть?

– И зоркий-то у тебя глаз! – посетовал Ратко и пошёл проч. – Я вскорости загляну к тебе опять, а ты временем ещё слов припомни.

К вечеру жара снова доконала. Ратко, не без глупой надежды на счастливый случай, отправился к реке. Но там он встретил своих сорванцов. Ребята купались, ныряли со склонившегося над рекой дерева и судачили о разных пустяках. Ратко пришлось изображать радость от встречи с друзьями. Окунувшись разок, он сел на завалинку так, будто больше не собирался входить в воду. «А вдруг, – думал он, – вдруг придёт?» Друзья не обратили внимания на отстранённость Ратко, так как были увлечены историей, которую во всех деталях рассказывал Гусля. Речь шла о происшествии в полях.

– Подходят они поближе, – продолжал Гусля, держась на середине реки, – и мы зрим, что это одна из берёз держит сей большой зонт над господином Ви! Само собой госпожа тут же по шуйцу от него.

– Ну-ну! – нетерпеливо выкрикнул Заян, который не плавал, а просто лежал в воде у берега, держась за корягу.

– И за ними следом, уставившись в землю, скрючившись, ручонки у груди сложив, семенит чадо.

– И вся голова в ветках! – добавил Рюма, лежавший на мелководье.

– В ветках! – повторил Гусля, – А на лицо дитятка – хоть пращуров выноси!

– Уродина! – кивнул Рюма.

– Кривобокая! – захохотал Заян.

– Кожа белёсая, – живописал Гусля, – Глазёнки кое-как посажены! И неясно, то ли это глаза кривые, то ли скулы помятыя. Брови вразмеж! И паче зелены, абы как у блудной девки, что власа в красильне цветастей делает.

– Ратко! – обратился Рюма к другу, когда смех улёгся. – Почём хмурен? Негож сказ?

– Бойко складываете, да не всё! – отвечал Ратко как можно спокойнее, чтобы не выдать себя. – Токмо, поди там ещё кой-кто шёл. Большой такой. С ветками акации.

– Экий ты хитрый! – удивился Гусля. – Тот рядышком с ними аккуратно был! Здоровый детина!

– А девка-то, девка! – не унимался хохочущий Заян. – Коль ещё пойдут во поля, надо бы их лихим делом насмешить! Эк невзначай их платья чем обмажутся! Али ненароком обронить на шелка им эдакой мягкой да тёплой землицы!

– Обронить, да! Комочков пару штук! Издали! – согласился Рюма.

– Ратко, ты в деле на счёт этого? – спросил Гусля.

– Да разве тут есть какое дело! – отмахнулся юноша.

– А разве нет? Когда у нас ещё такое лето будет! – подначивал Заян.

– Акация ведь с ними не просто так вышагивает, – ответил Ратко. – Я у него под накидкой ещё в день приезда меч видал. Суровый меч, весь в самоцветах да лалах. И носит он его под шуйцей, дабы выхватывать заскоро. А всё с того, что акация у господина Ви телохранителем будет. И если запамятовали, толмач наказывал к переселенцам отношение иметь аки к господам. Глянул бы я, как ты Гусля, будешь лошадиным помётом в нашего господина швыряться. И коль так глядеть, то наш господин высечет тебя до полусмерти и отпустит. А вот господин Ви, а уж тем паче хранитель его акация, тебя за неуважение там на дороге и порубят, яки репу на пирог. Так что, коль шибко чешется иноземных норовов испытати, то я непременно в сторонке постою погляжу, как то у тебя выйдет.

Ребята не ответили. Ратко взял свою мокрую рубаху и молча отправился прочь. Он уходил медленно и тщательно слушал, что за его спиной скажут мальчишки. Но они ещё долго молчали.

Ратко шёл, думая о рассказе друзей. Он глядел себе под ноги и чуть не налетел на девушку-нуониэльку.

Она ахнула и застыла, вперив в юношу огромные раскосые глаза. Тут же за её спиной возник нуониэль-воин. Ратко бы испугался, но видя лицо девушки столь близко, страх внушал не телохранитель, а что-то иное. А её брови действительно оказались подёрнуты зелёной оттеню.

– Tamini, – выпалил Ратко и глупо улыбнулся.

Девушка нахмурилась и шагнула назад. Акация тут же коснулся её плеча и отстранил от Ратко. Нуониэли обменялись несколькими словами на чудном языке и направились к другой купальне.

Сколько же невероятных догадок выстроил Ратко об этом событии! До самой темноты он слонялся по дому и по мастерской стараясь понять, как вышло, что они вновь повстречались так скоро, и расстались столь неловко. Все уже давно уснули, когда Ратко сел за стол в мастерской, затеплил тусклый фонарь и раскрыл рабочий журнал отца. Там ещё оставалось с две дюжины пустых страниц. Юноша открыл самую последнюю, куда отец точно не заглянет и, смочив перо в чернилах, стал выводить слово приветствия так, как оно звучит на языке нелюдей. Ратко запнулся на предпоследней букве: её он писать не умел. Припомнив свой луг, он, вместо буквы изобразил маленький синий цветок, название которого не знал.

Юноша ещё долго сидел и смотрел на это единственное слов, шевеля губами, проговаривая про себя это загадочное «tamini». И несмотря на то, что стояла дикая и сухая жара, парнишке сделалось холодно от своего одиночества и от одиночества этого слова. Знай Ратко, что завтра вечером на этой последней странице слов будет уже семь, он не стал бы так кручиниться. колоброд

«Приветствую», «До свидания», «дети», «древо» – эти слова юноша выведал у Муржига. Щука с подставы на развилке рассказал, что один вестовой, заезжавший к нему временами, постоянно произносил одно странное слово, когда выбирал себе нового коня. Он заходил в конюшню, находил понравившегося скакуна и вскрикивал: «idemini»! Щука не обращал внимания, а потом поинтересовался, что это за слово такое.

– Оказалось, что так лесные нелюди говорят, когда видят что-то красивое, – объяснил Щука, когда Ратко заскочил к нему на следующий день.

– Мудрёно! – мотнув головой, ответил юнец и поспешил вернуться в деревню, чтобы записать слово. И всю дорогу он как завороженный повторял его шёпотом, боясь позабыть.

Соседка, торгующая вразнос, встретила Ратко на улице. Болтушка без утайки рассказала, что когда она приносит к дому на холме что-то съестное, слуги господина Ви, кланяются в знак благодарности и произносят слово «okae».

Седьмое слово Ракто выведал поздним вечером. Группа ратников возвращалась в свои края через Излучинку. Они попросили у кого-то воды и, слово за слово, остались на трапезу и ночлег. Ветеранам оказали добрый приём. Они, в свой черёд охотно рассказывали о войне. Ратко, висевший на плетне с другим ребятами, слушал историю беловолосого и достаточно пожилого воина с седыми усами и широкими скулами. Отличительной чертой этого человека был безобразный продольный шрам вместо глаз. Двое других помогали слепому ходить, брать предметы и вообще, относились к нему с почтением. Сам слепой, несмотря на незавидное положение, сохранил живость речи и движений. Чувствовалось, что это человек с земли, что он повидал много лишений, а слепота ничем не горше иных его утрат. Он не собирался сдаваться и грустить о своей непростой доле.

– Вот на той поляне всех наших гвардейцев и побили, – говорил седовласый слепец, тщательно жуя свежий хлеб, держа его как-то по-детски, двумя руками. – А нас выстроили и руки за спинами повязали. Стоим, значит. Ждём чего-то. Я и не пойму, чего. А оказалось, ожидали мы их начальствующего господина. Явился он наконец. Сам малёхонький, коренастый, а на башке веточки кудрявые эдакие. Вот вроде нашего вереску. С ним свита: все огромныя, аки на подбор! Поперву начальствующий гаркнул что-то на своём. Никто из наших не понял. Тогда один долговязый из свиты – с осокой там али рогозом заместо кудрей, короче, чисто девка с лица – взялся растолковать человеческим языком, что, мол, интересуются, есть ли среди нас благородныя. Мы молчим. Тогда к нам сзади подскочили, по ногам ударили и на колени опустили. Главненький тогда подошёл к одному из наших, что первым стоял в ряду, и как затараторит! Тот опешил, что-то отвечать пытается, а долговязый переводит, что, мол отвечай, как звать, откуда сам, каким оружием владеешь, кто твой господин и прочее. Мужик чуть ли не рыдать! Кучерявый тут как гаркнет: «Tohe»! В миг один верзила саблей сверкнул да по лицу бедолаге. Удар сильный, наотмашь, но аккурат по глазам. Ох и ловкачи они со своими саблями! Засим по очереди стали подходить к каждому, спрашивать, и по глазам рубить. А я последний стоял, и всё слушал: «tohe», потом удар и крики.

Рассказчик стих. Он снова откусил хлеба. Его рука аккуратно опустилась на стол, и стала ощупывать скатерть. Товарищ помог слепому взять кружку. Старик выпил и ещё немного помолчал.

– С тех пор стал хорошо слышать, – продолжил он погодя и даже улыбнулся. – Иной раз приятно, что не вижу рожу приказчика.

Слушатели одобрили шутку. Собравшиеся вообще хорошо понимали ветеранов.

– А что значило «tohe»? – спросил Ратко.

– Глаза, молодой человек, – ответил слепой. – Он приказывал палачу рубить по глазам. Зачем? А затем, что развезли нас после этого по их диким рощам и отпустили. Как бы на корм тамошнему зверью. Слепому-то в лесу несподручно уцелеть. Рано али поздно животина какая хищная тебя нагонит. А меня ранее наши нагнали. Хотели в лечебные палаты списать, но я не дался! Я к той поре в лесу с недели две прожил. И ничего! Слух остёр стал, яки у зайца. Меня в отряд взяли, который ночами к ворогу ходил смуту чинить. На хорошем счету я у командира стоял! А как войне шиш, он мне письмо выдал, чтобы господин мой не серчал с того, что я работу более выполнять не способен.

Когда Ратко возвращался домой, он размышлял о тревожных вещах: о том, что у этого седого и слепого человека когда-то тоже были мечты юности. И что вряд ли лёжа на своём лугу или рыболовствуя в лодке на своей речке, предполагал он остаться без зрения. «Неужели и я когда-нибудь не смогу сам взять в руку хлеб? – думал Ратко, – Неужели стану стариком? Я – семнадцатилетний, и стариком? Вздор! Всё вздор! Ни деревенские, ни ветераны, ни скоморохи не знают жизни! Я знаю! Я вижу её лучше всех! У прочих она за спиной, а у меня впереди! Вот она, передо мной! Я вижу её!»

Ратко тайком проник в мастерскую и записал на последнюю страницу журнала все новые слова. Он чувствовал, что готов подняться на тополиный холм к старому дому.

Приятно было встать утром до рассвета: жара ещё не успела сковать Излучинку сухостью и зноем. Мать и отец гуляли в огороде и рассуждали о чём-то, бережно касаясь уставшей от жары зелени.

– Если и сегодня не пойдёт дождь, то отнесите меня на кладбище! – пожаловался отец, когда Ратко подошёл к ним. У родителя в сухую и тёплую погоду ломило спину.

– Отдохни сегодня, – посоветовала мать. – Не всё же работать!

Отец что-то буркнул в ответ и вернулся в дом.

– Тогда я хоть уборку затею! – сказал матери Ратко и пошёл в мастерскую. Там он пробыл недолго; переставив для видимости пару вещей, паренёк схватил журнал и, только его и видели.

С заветным журналом подмышкой, юный Ратко сиганул через плетень, перепрыгнул канаву и скрылся в подлеске. Он пробежал сквозь липовую рощу и вышел на краю старого поля, засеянного просом. Отсюда он вышел на просеку и дальше уже спокойно пошёл по перелеску к северному склону холма. Тополиный лес, начинавшийся тут плавно, робко, был совершенно не похожим ни на что, виданное Ратко в округе. Кривые, извивающиеся тополя с бледно-зелёным листом, редким и сухим, не скрывали неба и не создавали те массивные тенистые кроны, присущие иным видам деревьев. Здесь всегда дышалось тяжелее, чем в перелеске или липовой роще. С другой стороны, тут стояла приятная тишина, свойственная местам безветренным, потаённым.

Двигался парнишка медленно и аккуратно, страшась быть услышанным существами, для которых лес – естественная среда обитания. И чем ближе он подходил к дому, тем яснее вспоминал вчерашний рассказ слепца. Каждый шорох, каждый хруст сучка рождал в воображении фигуру нуониэля-акации. Его красивый меч почему-то представлялся всё безобразнее и безобразнее.

Ратко подкрался к старому дому со стороны садика. Стенка из замшелых валунов, ветхая, как и всё тут, напоминала змею: она то показывал свой горб над травой, то ныряла под землю, ограждая ухоженную территорию сада лишь условно. Ратко приметил себе один поваленный старый тополь. Этот полусгнивший великан лежал в одном из провалов каменной стены.

Юноша прижался спиной к мёртвому стволу и отдышался. Наметив себе путь, по которому, в случае чего, он сиганёт прочь, Ратко набрался смелости и заглянул в сад.

Иногда мы представляем себе то или иное событие, воспроизводя его в голове во всех деталях. На деле же всё оказывается совершенно иначе. Но тогда, в засушливый день, в тополином лесу на холме над деревней, с юношей Ратко случилось чудо – он увидел именно то, о чём грёзил. Девушка-ива сидела в саду на стриженой траве, среди свежих делянок с молодыми цветами. Ветер ещё не проснулся и тополиные пушинки беспечно парили в косых солнечных лучах. Девушка сидела на коленях и что-то вышивала на яркой благородной материи, название которой юноша не знал. Если бы на месте простого деревенского паренька и обычной нуониэльки оказались дети богов или хотя бы благородные чада, то художники со всей Эритании пожелали бы запечатлеть на своих картинах этот момент. Момент, когда всё очевидно, но, когда ещё ничего нельзя сказать наверняка.

Да, Ратко всерьёз решил тихонько отползти назад и пойти домой. Да, он придумал тысячу оправданий того, что его план попросту детская нелепица. Но потом он вспомнил суровое копьё матери, и то, как папа первый раз увидел свою будущую жену. Он подумал о том, как остро должно быть колет щёки снег, когда идёшь где-то там, на полуночи, а нещадный ветер даже не замечает тебя. Одного. В темноте. И сугробы скрипят под ногами.

Он пошевелился нарочно громко. Девушка посмотрела на поваленный тополь. Ратко медленно выполз из своего убежища. Юноша тщательно следил за реакцией невиданного существа; ожидая, что она вот-вот вздрогнет, закричит и сорвётся бежать в дом, клича на помощь телохранителя. Однако, девушка-нуониэлька, опустив вышивание, внимательно следила за незваным гостем. Ратко поднялся с карачек и шагнул к ней, глупо выставив руку вперёд, будто бы собирается подойти и погладить дикую собаку. Девушка стала оглядываться. Но не ради того, чтобы понять, если ли кто рядом, а для того, как показалось Ратко, чтобы убедиться в том, что рядом никого нет.

– Tamini! – произнёс он, расплываясь в простодушной улыбке.

Но девушка тут же нахмурилась. Она еле заметно подалась назад и чуть было не вскочила с места. Ратко повторил приветствие. Но девушка словно обожжённая вскочила, что-то произнесла и убежала бы, но замешкалась, пытаясь прихватить с собой яркую ткань, которая так и выскальзывала из рук.

– Okae! – затараторил тут же Ратко, – Okae!

Он пытался извиниться, но знал только это слово благодарности, которое хоть и не подходило, всё же имело добродушный посыл. И всё же девушка не поняла намерений Ратко, скомкала ткань и быстро зашагала к дому. Случилась та катастрофа, хуже которой Ратко не мог придумать в своём воображении, когда готовился к разговору. Но для этого крайнего случая он припас последний довод:

– Idemini tohe! – чётко произнёс он.

Девушка мгновенно остановилась. Шелест листиков на её веточках выдал лёгкую дрожь молодого существа. Она обернулась. Ратко указал на неё пальцем и ещё раз сказал на нуониэльском «красивые глаза». Девушка-ива задумалась. Она смотрела то на Ратко, то на открытую заднюю дверь дома. Юноша раскрыл журнал и аккуратно приблизился к ней. Он указал пальцем сначала на записанные слова, а потом на её лицо и ещё раз, почти шёпотом сказал:

– Idemini tohe.

Девушка слегка улыбнулась, и стала разглядывать Ратко так, что ему тут же стало не по себе.

– Я вот тут написал те слова, которые успел выучить, – затараторил он, показывая ей последнюю страницу журнала. – Я думал, что смогу говорить, если ты поможешь. Я выучил слово приветствия, как сказал толмач в день вашего приезда.

Девушка хихикнула. Она покачала головой и стала говорить на своём лесном языке. Она произнесла несколько предложений, но Ратко, конечно же ничего не понял. Ему показалось, что он слышал какие-то отельные слова, и что он даже знал их когда-то раньше. Чётче иных он различил слово Eni, которое и сама девушка говорила с особой интонацией.

– Я ничего не понимаю! – признался Ратко, но, если бы кто увидел их со стороны, не слыша слов, он подумал бы, что молодой человек признаётся девушке в своих чувствах.

Неожиданно, она положила руку ему на грудь и замерла.

– Арбир! Арбир! – быстро прошептала девица и чуть ли не толкнула юношу.

Ратко мигом ринулся к своему укрытию, а девушка села на траву и приняла вид, будто бы ничего не происходит. Через несколько мгновений, Ратко понял, что значит Арбир. Это было имя телохранителя. Он вошёл в сад из-за дома и медленно приблизился к девушке. В тот день он носил разноцветную тогу из очень тонкой и ласковой ткани. Меч был при нём, правда, на этот раз в правой руке. Свои веточки великан аккуратно сплёл в толстую косу и перекинул на грудь через плечо.

Дочь господина Ви встала и Арбир ласково, по-отцовски, коснулся её веточек. Он что-то сказал ей, а она лишь кивнула в ответ не решаясь взглянуть на защитника. Громила недоверчиво окинул взором садик, а затем удалился. Девушка села на траву и продолжила вышивать. Ратко пришлось немного пошуметь листвой, чтобы вновь привлечь её внимание. И только она услышала незваного гостя, тут же глянула на него, приложила к губам палец и шикнула. Отложив затем рукоделие, она подбежала к поваленному тополю, присела возле Ратко и жестами предложила отойти дальше в лес.

Они побежали вглубь тополиной рощи всё выше и выше по холму. Девушка привела его на южный склон. И хоть редкий лес хорошо просматривался насквозь, этот уголок казался укромным. Сев на землю, Ратко жестами попросил, чтобы она говорила на своём языке, а он бы записывал всё в журнал. Девушка улыбнулась и стала произносить неслыханные слова. Если бы она тогда говорила на языке людей, Ратко всё равно ничегошеньки бы не понял, потому что смотрел на её странное и красивое лицо, как заворожённый.

– Tamini, – сказала вдруг она. Ратко повторил, и девушка тут же замотала головой, давая понять, что всё совсем не так. Жестами она начала показывать что-то и произносить странные слова. Всё это поначалу напоминало околесицу, но внезапно юноша начал видеть смысл в её жестах и позах. Она встала, сделала несколько шагов прочь, а потом вернулась к нему и произнесла «tamini». Затем она скрестила перед собой руки и замотала головой. После она произнесла довольно долгую и сложную фразу:

– Freso Eni fi arnae!

Ратко осталось только улыбнуться в ответ и пожать плечами.

Девушка огляделась. Она подошла к одной коряге, подняла её, взвалила себе на спину и пошла, изображая, что коряга очень тяжёлая.

– Fre! – говорила она при этом.

– Ты несёшь ветку. Fre, видимо, означает нести! – догадался Ратко.

Девушка бросила корягу и тут же указала на неё, произнеся приказным тоном:

– Freso!

– Неси! – обрадовался Ратко! – Первое слово «неси»!

Записав слово, он вновь вопросительно посмотрел на девушку. Она сорвала подорожник, взяла у Ратко палочку для письма и проткнула зелёный лист.

– Fi! – смешно произнесла она.

– Насквозь! – тут же перевёл Ратко, забрал у неё свою палочку и вывел новое слово в журнале.

– Arnae! – произнесла она и закрыла глаза ладонями.

– Не видно? – уточнил Ратко. Девушка повторила слово и теперь уже накрыла своими ладонями глаза юноши. Это был первый раз, когда она коснулась именно его самого, а не его одежды.

– Arnae! – снова сказала она, но на этот раз как-то зловеще.

– Сквозь то, что не вижу, – размышлял вслух Ратко, но девушка поняла, что в языке людей должно быть одно слово этому явлению, а не так много, как сказал её ученик. Она снова замотала головой, а потом закрыла себе глаза, ему, и даже подбежала после к дереву и приложила ладони к нему, всё повторяя это слово.

– Ты хочешь сказать, это то, что никто не видит? Ни я, ни ты, ни дерево, – ответил ей Ратко. Ты говоришь о тьме. Это тьма! Тьма!

– Arnae! – зловеще кивнула ему девушка.

– Freso fi arnae! – прочитал Ратко со страницы журнала. Но девушка снова осталась недовольна, замотала головой и тут же поправила:

– Freso Eni fi arnae!

– Опять это слово! Я его услышал ещё тогда у дома! – обрадовался Ратко. – Что это? Что значит Eni?

Нуониэлька вдруг засмеялась, стала кружиться и уселась рядом с ним на траву. Ратко пожал плечами, а она снова мотнула головой.

– Это объяснение или ты просто не будешь мне говорить? – спросил он. Девушка ещё раз мотнула своей миленькой головкой.

– Почему нет! – удивился Ратко, надеясь, что это какая-то девичья игра. – Расскажи мне! Однако нуониэлька упрямилась. Она улыбалась, хихикала, прятала глаза, но никак не хотела рассказывать о слове. В один момент она встала, глянула на солнце и сказала что-то вполне серьёзно. Ратко понял, что настало время возвращаться.

Весь путь к старому дому они молчали. Когда до конца оставалось совсем чуть-чуть, нуониэлька попросила юношу не идти дальше. Он понял это по имени Арбир, которое произнесла девушка. И только она собралась уходить, как Ратко схватил её за руку. Он указал в сторону дома, произнёс имя «Арбир», потом положил руку себе на грудь и назвал своё имя. Девушка едва улыбнулась, коснулась своей груди и произнесла:

– Бини!

– Бини? – удивился Ратко. – Ты такая okae и у тебя такое простое имя!

– Альбиния, – ответила она своим полным именем.

– Пусть так! Minori, Альбиния! – попрощался он и ещё долго провожал свою подругу взглядом.

Когда Альбиния скрылась за деревьями, он остался один в жаркой тополиной роще. Возвращаться в Излучинку не было никакого желания. Ратко вздохнул и побрёл куда-то вниз, не думая, ни о том, куда приведёт его тропа, ни о том, сколько сейчас времени. Он ощущал, что именно теперь повидал в жизни всё. Стал мудрее. Мудрее всех деревенских умников и всех странствующих скоморохов. Вскоре он вышел на какое-то неизвестное ему поле, залитое послеполуденным солнцем.

– Когда ты говоришь, я ничего не понимаю, – произнёс он вслух, раскинув руки, как бы пытаясь обнять весь этот мир. – Но когда ты молчишь, я понимаю тебя лучше, чем кого бы то ни было!

Немного поплутав, он вышел на знакомую дорогу и тут увидел на горизонте две фигурки. Он пошёл навстречу путникам и вскоре настиг их. Это были его друзья Гусля и Рюма. Оказалось, ребята сорвались с полевых работ из-за жары: сил трудиться в столь знойную погоду не нашлось. Да и делать на такой жаре в поле попросту нечего.

– Приказчик заикнулся, что хорошо бы нам с реки в поле в вёдрах воды носить, – пожаловался Гусля. – Да ему мужики сразу объяснили, что таким заниматься не станут. Он враз осерчал, да нас-то много, а он один! Обещал жаловаться господину! Но наши всё равно ушли. Кто куда, а мы на реку.

– А Заян чего? – спросил Ратко. – Он со своей смолы не хочет слинять?

– Слыхал я, он и вовсе не выходил на промысел, – ответил Гусля.

Мальчишки решили отправиться к другу домой. Он жил на краю деревни в ветхом домишке. Когда сорванцы прошли через калитку в сад, Заян вышел из дому. Друг зевал и тёр глаза, будто спросонья.

– От дела мытаешь? – начал Гусля.

– Вы чего тут? – не понимая, зачем пришли ребята, спросил Заян.

– Проверяем! – объяснил Ратко. – Мало ли.

– Если ты про батю, так нет его, – ответил Заян. – Уже второй день. Вот, сижу, жду. Вернётся-то как обычно кривой.

– Уходить вам с матерью надо, – нахмурился Рюма.

– Да куда? – отмахнулся Заян.

– Куда угодно! – настаивал Рюма. – Уж лучше в чистом поле жить да бобыли жевать, чем вот так.

– В чистом поле! – фыркнул Заян. – Видать, мало ты себе представлял по недосугу, яки оно в чистом поле обретаться! Я своё об таком уж наподумал! И тебе скажу, что худая крыша над головой лучше чиста поля.

– Да как же оно лучше-то? – не понимал Рюма.

– Ай, ну тебя! – отмахнулся Заян и побрёл обратно домой.

– Стой! – догнал его Ратко и схватил за руку. – Давай ко мне иди! Я тебе в мастерской стелить буду.

– Куда я без неё! – мотнул головой в сторону входа Заян.

– А ты с матерью! Я отца уговорю. Ты сразу не отказывай. Подумай.

Заян нехотя, но всё же ответил, что подумает. Ратко и сам не знал, сможет ли уговорить отца. Он не был уверен и в том, что стелить другу в мастерской вообще возможно, ведь там ни жировой горелки, ни лучин отец ставить не разрешал – опасался, что всё погорит. И всё же Ратко чувствовал, что надо выручать друга.

Дальше мальчишки пошли по задам деревни к купальне. Там Ракто оставил друзей; он не хотел купаться пока не вернёт в мастерскую журнал. Но добравшись до дому, он понял, что ребята на реке вряд ли дождутся его. Отец приготовился идти на холм и предложил сыну сопровождать его.

– Сходим всё же к новым господам, – сказал он, доставая из сундука старые тростниковые зонтики, которые он раньше мастерил для того, чтобы прятаться от солнца. Были времена, когда такие зонтики часто использовали ремесленники и даже небогатая знать, но теперь эти предметы обихода вышли из моды.

– Подземные твари, вот где мой журнал! – нахмурился отец, заметив в руках сына важную вещицу. – После твоей уборки ничего не найти!

Они раскрыли зонты и побрели на холм по песчаной дороге. Ратко заметил, что подъём нелегко даётся отцу: тот тяжёло дышал, часто вытирал платком пот со лба. Ратко припомнил былые годы, когда отец выглядел сильнее. Возраст сказывался на родителе всё яснее, и молодой сын начинал догадываться, что очень скоро многое в жизни по этой причине может поменяться. Ратко подумал, де, а не спросить ли сейчас про Заяна и его мать, но решил, что лучше сделать это после встречи с нелюдями. Ещё неизвестно как всё пройдёт.

Их встретил один из берёзовых нуониэлей. Отец каким-то образом смог объяснить, что он столяр из деревни. Видимо, нелюдь уже знал, кто перед ним, или, быстро понял, что это за гости. Нуониэль жестами попросил подождать, а сам засеменил в дом через парадный вход. Через минуту на пороге появился господин Ви в белой тоге и с веером в руке.

– Как там Муржиг советовал здороваться по ихнему? – шёпотом спросил отец у Ратко.

– Я сам, – оборвал его сын и шагнул навстречу господину.

– Freso Eni fi arnae! – громогласно произнёс деревенский парнишка.

Господин Ви тут же вытаращил глаза и расплылся в широкой улыбке. Затем он и вовсе радостно закричал и с распростёртыми объятиями заторопился к гостями.

– Eni freu loi! – ответил он, и обнял Ратко. Потом он похлопал по плечу отца и ещё несколько раз повторил эту фразу.

– Доброжалоть! – добавил он, стараясь ясно выговаривать каждый звук. – Доброжалоть!

– Добро пожаловать! – поправил его отец, довольный, что у хозяина дома отличное расположение духа.

– Я – Рознег, деревенский столяр, – представился отец. – Это мой сын Ратко.

– Ратко! – засмеялся господин Ви. – Дело говоришь! Дело говоришь!

– Вы отлично знаете наш язык! – похвали его отец.

– Язык! Да! Дело говоришь! Ракто, дело говоришь язык. Доброжалоть!

Из-за дома вышел телохранитель в разноцветной тоге и с мечом в правой руке. Вместе с ним шли и два берёзовых нуониэля. А из дому появилась она и мать. Их точёные фигуры приблизились к господину Ви и скромно склонили свои головы, покрытые приятно шелестящими ивовыми веточками и листочками.

– Дафния, lia sumi, – произнёс господин Ви, указывая на свою жену. – Альбиния, lia nuo, – добавил он, положив руки на плечи дочки. Потом он представил телохранителя Арбира и двух помощников берёзовых нуониэлей, но Ратко тут же забыл их имена потому что шёпотом всё произносил слово lia, которое, как несложно было догадаться, обозначает «моя».

Разговор перешёл на объяснение отцом своего ремесла и того, что это он ремонтировал дом перед заселением в него нуониэлей. Господин Ви выразил свою благодарность и не забыл добавить своё «дело говоришь». Ратко смекнул: господин Ви когда-то услышал эту фразу, обозначающую, что кто-то сказал что-то верное, хорошее, и теперь использовал её просто, когда надо было сказать «хорошо». Так, фразу «Ратко, дело говоришь, язык» юноша растолковал, как похвалу за хорошее знание иноземного языка. Эта догадка оказалась верной. Господин нуониэль действительно обрадовался познаниям молодого человека и кое-как объяснил, что и сам пытается учить язык людей. Невероятнее всего для Ратко стало то, что господин Ви желал научить языку людей и свою дочь Альбинию. Затем юноша перестал следить за ходом беседы, потому что всё его внимание приковало лицо молодой нуониэльки. Он никак не мог понять, почему оно столь красиво. То ли дело было в её выдающихся скулах, то ли в тонком, даже чуть остром подбородке. Возможно, его привлекали раскосые брови. Они показались ему очень длинными. Или всё дело в бездонных глазах? Таких больших он ещё ни у кого не видел. Днём они казались ему зеленоватыми, но сейчас с чего-то отдавали белизной. У девушки была очень тонкая шея. Ратко припомнил даже шеи свои младших братьев и подумал: «А не тоньше ли у неё шея, чем у детей?»

– Пора прощаться! – гаркнул отец и хлопнул Ратко по плечу. Парнишка пришёл в себя и понял, что пока глазел на Альбинию, взрослые уже обо всём договорились и в целом, недурно сладили.

Покидая двор, Ратко как бы невзначай обернулся и поймал на себе взгляд телохранителя Арбира. Это был холодный и расчётливый взгляд. Оставалось надеяться, что великан ничего не заподозрил. «Но я же ничего не скрываю! – подумал юноша, спускаясь по горячему песку с холма. – Я не сделал ничего предосудительного. Никто ничего не знает. Я и самому себе ещё ни в чём не признавался».

Последняя мысль здорово обрадовала Ратко. Обрадовала тем, что сама по себе являлась внутренним признанием в совершенно безумном чувстве по отношению к Альбинии.

– Ловко слова схватываешь! – оборвал отец мысли юноши. – Большая честь, что господин Ви позволил тебе приходить к ним и учить язык.

– Позволил? – удивился Ратко.

– Да ты же сам слышал! – развёл руками отец. – Ох, и вёдро21 стоят! – потёр он ладонью грудь под рубахой. – Заутре пойдёшь и принесёшь им зонтики от солнца, как мы договорились. А сейчас надо бы мне водицы. Гляди-ка, Муржиг запамятовал калитку затворить! Ну, напросился!

Отец уверенно зашагал к соседу. Они прошли под густыми кронами яблонь и остановились у завалившегося крыльца просевшего домишки. Ратко уже хотел войти, как вдруг отец остановил его. Деревенский столяр почуял неладное. Ратко огляделся и понял, что сосед Муржиг если и дома, то не один. На скамейке у входа стояла початая бутыль яблочной браги. Пойло было тут уже давно и, видать, здорово забродило на жаре. На горлышке пировали мухи, а в самой браге плавали несколько мёртвых ос. Глянув в чёрный дверной проём, Ратко увидел на полу грязную кружку. Из дома пахло кислым пойлом и нечистотами. Отец тихонько попятился и потащил сына за собой.

– Хорошо гуляют, – сказал отец уже на улице, тихонько затворяя калитку Муржига.

– Думаешь, они и сейчас дома пьют? – спросил Ратко.

– Жара. Спят.

– Кажется я знаю, с кем он там, – заметил Ратко.

– Авось и я знаю, – задумчиво ответил отец и пошёл в сторону дома.

– Знаешь, а ведь Заян – добрый малый, – сказал Ратко.

– Кто?

– Заян. Мой закадыка. Ну, отец у него… – Ратко оглянулся на двор Муржига.

– Чего отец? – спросил батя, явно не понимая при чём тут Заян. – Пойдём-ка до дому скорее. Нечего тут делать.

Всё вокруг постепенно заливалось радостным светом жизни, но Ратко замечал, что иногда в его мир врывалась явная тьма. Бесформенные пятна чистой черноты вырастали из ниоткуда. Такой чернотой была та старая конюшня на подставе. Вот и теперь чёрный вход в дом одноногого соседа омрачал один из светлейших дней в жизни простого деревенского паренька.

О стольких разных вещах стоило подумать, но Ратко не хотел. Он желал только одного – потонуть в ярчайшем свете, исходившем из Альбинии, её нежного лица, её шеи. Утонуть в свете, который он впервые увидел тогда, сидя на берегу своей речки.

Однако не свет поглощал Ратко, а непонятная жара. Проснувшись на следующее утро, он обнаружил, что вся его кровать пропитана потом. Коснувшись стены дома, он почувствовал, что брусья влажные. Войдя в мастерскую, юноше пришлось даже тереть себе глаза: он подумал, что повредился зрением, но рабочее помещение и впрямь застлало душное марево.

Ратко выпил аж три ковша воды из ведра у печи. Есть он совсем не хотел. Прихватив журнал и обещанные господину Ви зонтики, парнишка поспешил на холм. На улице он заметил толпу взволнованных людей. Отец тоже стоял среди них. По обрывкам разговора, Ратко понял, что жители обсуждали зной и то, что вода в реке начинает «уходить». Юноша не обратил на это внимания и двинул к старому дому. Босыми ступнями он почувствовал тепло песка на дороге. А ведь песчаная дорога ещё находилась в утренней тени холма. «Не остыл за ночь», – подумал Ракто, и обернулся. Деревня Изнучинка вся будто стояла в облаке жара. Время остановилось, а вместе с ним и дождевые облака стояли где-то далеко от здешних мест. Случись всё это неделей ранее, Ратко всецело погрузился бы в размышления о жаре, Излучинке, Заяне и Муржиге! Но всё происходило теперь, в то время, когда Ратко, наконец, понял, что в жизни важно, а что, пусть и кажется значительным, не имеет никакого веса. Что первопричинно, а что сродни тополиному пуху, уносимому ветром невесть куда.

Взойдя на холм, Ратко отдал зонтики от солнца господину Ви и его помощникам. Хозяин дома велел передать деревенскому столяру благодарность. В знак своей расположенности и памятуя о вчерашнем разговоре, господин позволил дочери остаться с Ратко для изучения языков.

Молодые люди чувствовали себя неловко и, не сговариваясь, устремились вниз по северному склону холма, который почти не видно с деревни. Альбиния всё молчала, теребя в руках какой-то цветочек, а юноша робел, но старался не подавать вида. Заговорил он только как они вошли в липовую рощу, наполненную пряной прохладой и шелестом папоротника.

– Так твой отец говорит, что вы изучали наш язык? – спросил Ратко.

Девушка что-то ответила. Ратко не понял, но остался доволен уж тем, что спутница не игнорирует его.

– Знаешь, – воодушевился он идеей разговорить эту милую особу, – я никак не могу разобраться в вашем приветствии: freso Eni fi arnae! Я знаю, что означает часть этой фразы: «неси сквозь тьму». Но ты не объяснила мне то слово в середине – Eni. Что надо нести?

Девушка остановилась. Ратко испугался, что сейчас вновь случиться нечто необъяснимое. Но Альбиния подошла к поваленной липе и присела, подобрав подол своего шёлкового платья.

– Нет знать Eni, – сказала она, не глядя на спутника.

– Да, я совсем не знаю. Расскажи!

Но Альбиния лишь покачала головой.

– Думаешь, я не пойму? Думаешь, я глупый? Неужели это так трудно?

– Al! Нет спроси! – прошептала она.

– Но почему?! – возмутился Ратко.

– Al! Нет спроси! – погрозила ему пальцем нахмурившаяся Альбиния. – Ienja al idema!

– Некрасиво? – догадался юноша. – Ах вот оно что! Спрашивать некрасиво? Но это же нелепость! Почему? А если я хочу что-то узнать? Как же вы расспрашиваете друг друга?

Ратко замолчал, и, немного подумав, понял, что завалил девушку вопросами, хотя она только что указала, на неуместность такого поведения. Он хлопнул в ладоши, чтобы привлечь её внимание, вытянулся и отвесил глубокий поклон.

– Извини! – сказал он и присел рядом с ней. Его плечо коснулось её роскошных веточек. Альбиния дышала и от этого её листики шелестели. Ратко почувствовал, что от девушки исходит душистый аромат, какого он раньше не знал. Он уже успел утонуть в этом аромате, как тут она резко повернулась к нему. На этот раз юноша увидел её раскосые глаза совсем близко и растерялся.

– Eni! – произнесла она и показала ему три пальца. Однако Ратко уже потерял всякий интерес к словам. По правде сказать, он напрочь утратил способность рассуждать и разговаривать.

Альбиния вскочила и стала что-то искать на земле. Она опустилась к самой траве, отодвинула лист папоротника и стала разгребать пальцами мох и чернозём. А Ратко сидел и смотрел на её тонкий стан, скрытый зелёным платьем с узорчатой каймой. «Она так стройна… А ведь когда-нибудь у неё могут появиться дети», – подумал он.

Девушка подошла к Ратко и раскрыла свою ладонь. Там ползал муравей. Она поднесла к нему испачканный в земле палец и насекомое тут же забралось на него.

– Eni! – объяснила она, показывая юноше свою находку. Потом она аккуратно опустила муравья на землю, и приложила руку к груди. – Eni! – повторила она и тут же коснулась юноши.

Она в третий раз произнесла это слово, а Ратко только и думал, взять её сейчас за руку, или ещё рано. Девушка поднялась и подошла к ближайшей липе. Коснувшись её, Альбиния снова сказала заветное слово. А вернувшись к поваленному дереву и положил руку на его высохший ствол она покачала головой:

– Al Eni!

Ратко пришлось заставить себя думать не об Альбинии, а о том, что она делает. Это далось нелегко, но юноше всё же удалось догадаться, что девушка говорит о жизни.

– Это жизнь! – ответил он и по-дурацки улыбнулся, потому что она внезапно показалась ему ещё красивее, чем раньше. – Жизнь!

– Жжж! – подразнила нуониэлька мальчишку и показала один палец.

Потом она сказала что-то очень длинное и сложное и показала два пальца. Она подняла комок сухой земли, стала осматриваться, а потому пошла к тенистому уголку, где кучно росли молодые ели. Когда юноша догнал её, девушка растёрла землю и сдула с ладони. Пыль блёстками окрасила лучи солнца, пробивающиеся сквозь плотные еловые ветки. Альбиния указала на лучи, но Ратко уже заранее знал, какое слово она произнесёт.

– Свет! – улыбнулся он и показал ей три пальца, в надежде, что она покажет ему и третье значение этого нелёгкого слова. Но девушка подпрыгнула, засмеялась и побежала по роще, кружась словно дикарка. Ратко кинулся за ней, выкрикивал её имя, но никак не мог догнать. Девушка, да ещё и в платье, двигалась по роще столь проворно, что как он ни старался, а подобраться ближе к ней не выходило: то он запнётся о корень, но налети на куст бузины, то потеряет мгновение на то, чтобы обогнуть дерево.

Альбиния внезапно остановилась, и Ратко, запыхавшийся от бега и от смеха, в три прыжка настиг её. Тут он и заметил, что она глядит на появившихся невесть откуда деревенских сорванцов Гуслю и Рюму.

– Эко занесло подмастерье! – воскликнул Гусля так громко, что Альбиния вздрогнула и чуть отступила, спрятавшись за Ратко.

– А вы что тут? – спросил юноша своих приятелей.

– По твою шкуру! – сердито заметил Рюма. – По всей деревне о тебе ни слуху ни духу! Вестей снова не знаешь! Заян с матерью с дому ушли!

– Ты у отца спросил про ночлег? – вмешался Гусля.

– Не сошлось! – ответил Ратко.

– Другу, знать, пособить не сошлось, а с юбкой, – он кивнул на Альбинию, – куры строить час приберёг? Воротимся, Рюма, с этим каши не сваришь!

– Просто не успел! – озлоблено крикнул им во след Ратко. – Я нынче!

– Раньше стоило, – отвечал не оборачиваясь Гусля. – Теперь зазря!

Мальчишки ушли, а Ратко тяжело вздохнул. Альбиния приуныла, поникла головой и, сорвав травинку, стала наматывать её на палец.

– Понимаешь, – начал юноша, – Прогадал я с делом одним! Подвёл товарища. Нехорошо вышло.

Тут нуониэлька как-то злобно засмеялась, с издёвкой и даже с неким вызовом. Она подошла к Ратко близко-близко и заговорила очень быстро. Нахмуривши свои зеленоватые брови, почти сомкнув их над длинным носом, она в сердцах объясняла ему какую-то важную правду, но деревенский паренёк совсем ничего не понимал.

– Ite nili dike linimi Ein? – сурово тараторила Альбиния, а Ратко совершенно запутался.

Внезапно она фыркнула, поправила свои длинные веточки, схватила Ратко за затылок и страстно поцеловала в губы. Потом она показала ему три пальца, сказала что-то ещё, а затем убежала. Остолбеневший юноша ещё долго стоял, не в силах пошевелиться. Мысли его спутались. По правде сказать, он и не хотел ни о чём думать: ни о деревне, ни о том, кем быть, ни о дяде, который вот-вот вернётся с войны, ни о друзьях, ни даже о Альбинии. Он почувствовал, что думать о ней совершенно не требуется, ведь она теперь находится в нём самом. Это было самым странным чувством из когда-либо испытанных юношей. И про это чувство не хотелось размышлять. Оно просто существовало само по себе, за пределами познаваемого. Прошло много времени, и ноги Ратко налились усталостью. Требовалось пойти домой или просто сесть, но юноша не хотел сходить с места. Он не хотел вообще ничего делать. Он боялся сделать что-либо, что закончит этот момент, потому что это была самая вершина лета; самый жаркий миг расцвета всей вселенной. До этого всё только нарастало, а после будет лишь угасать. Ратко чувствовал, что никогда более судьба не вознесёт его на такую высоту. «У неё такие большие глаза, и такие раскосые, – подумал он вдруг. – Я мог бы и поцеловать их».

Остаток дня прошёл для Ратко совершенно незаметно. Он отыскал своего друга Заяна и его несчастную мать, уговорил их отправиться к нему домой. Там он без обиняков сказал отцу, как они теперь все будут жить. И сделал Ратко всё это совершенно спокойно, даже немного отрешённо. Он не кричал, не уговаривал, а просто говорил, ходил, брал вещи, смотрел по сторонам. Люди что-то отвечали ему, спорили, иногда бранились, но он, каким-то образом пропускал это мимо себя. В конечном итоге, всё выходило именно так, как он хотел.

Вечером, когда деревню скрыла мгла и все пошли спать, Ратко и Заян ещё сидели за столом и молчали. Ратко отдал свою кровать матери Заяна, а сам с другом расположился прямо у печи. Они разложили сена, покрыли его старой шерстяной тканью и теперь всё никак не могли лечь.

– Так вот оно и вышло, что это последнее наше лето, – прошептал вдруг Заян, глядя в пол. – Уж более не побегаем, как ранее. Забот – полон рот. Но тебе-то что грустить!

– Куда уж там! – ответил Ратко, тоже не поднимая глаз. – Всё так навалилось, что деваться некуда.

– А Гусля на тебя зол был днём, – заметил Заян. – И ругался всё из-за какой-то юбки.

Заян глянул на друга, но тот продолжал хмуриться и смотреть в одну точку.

– Я тогда ещё подумал, – продолжал Заян, – что за юбка? Где же тут у нас окрест юбка-то.

Ратко не отвечал.

– Подземные твари! – догадался вдруг Заян. – Ты, брат, это чего задумал? Неужто тебя смутила… Брат! Да это как же так-то!

Юноша молчал.

– Эки дела! – прошептал Заян, чуть подумал и пошёл ложиться. Ратко сидел до тех пор, пока не стал клевать носом. Устроившись рядом с Заяном на сене, юноша ощутил страшный гул в ушах: голова разболелась с невероятной силой. Мысли, сомнения, воспоминания нахлынули тяжёлой волной. Кажется, заснул он лишь под утро.

Проснулся Ратко оттого, что два младших братика играли на нём в соломенных лошадок. Мать хлопотала по хозяйству – собирала на стол – а мама Заяна помогала ей. Отец сидел с закрытыми глазами. Его лицо блестело от пота.

– Как работать-то? – стонал он, вытирая лоб платком. – Не можно в эдакий зной! Не осилю.

– А ты и нынче не трудись, – успокаивала его жена. – С голоду не помрём, коль день помытать. Глянь, первый очи разверз!

Ратко поприветствовал родных, встал с сена и пинками отодвинул его в угол, чтобы не мешало. Дети тут же кинулись упрашивать старшего брата поиграть с ними, но Ратко пообещал заняться ими позже. Он выскочил на двор, где Заян склонился над бочкой. Подойдя к нему, Ратко тоже заглянул в сосуд.

– Воды у вас, – сказал Заян, – на самом донышке. Умыться еле хватает.

– Вчера полную набрали, – ответил Ратко и зачерпнул тёплой воды со дна, чтобы омыть лицо. Не прошло и минуты, как кожа снова высохла. Ратко огляделся.

– Тихо, – заметил Заян. – И птиц нет.

– Дождя надо, – согласился Ратко.

– Ты нынче куда? – спросил Заян.

Ратко вдруг понял, что вчерашний волшебный момент в липовой роще завершился, и началась та жизнь «после», которая уже никогда не возгорит столь ярким и обжигающим пламенем, как накануне. «А может быть и возгорит, – подумал он. – Что если тогда всё только началось? Что если отныне каждый день будет, как вчера?»

Дни не спрашивают у людей, какими те хотят их видеть. Дням безразличны человеческие страсти. Дни – солдаты самого времени, и удивительные придумщики; никогда не знаешь, что они принесут тебе. В тот день Ратко ходил к реке. Вся Излучинка шла на купальню в надежде сбить дурманящий зной многодневной жары. Люди по часу сидели в воде, стонали, гадали, когда подует тот внезапный ветер, налетающий ни с того ни с сего и приносящий дождевые тучи. Опрокинутые в русло лесенки купален едва касались воды, и старожилы сошлись во мнении, что так мелко в Нифке никогда не было.

Хуже всего чувствовал себя отец. Ратко и Заяну пришлось дважды водить его под руки к реке, чтобы он окатился и пришёл в себя. Лишь к вечеру, когда солнце стало клониться к горизонту, откуда-то повеяло прохладой. Тогда Ратко и решил сходить на холм. Почему-то он решил снова подойти к старому дому с заднего хода, чтобы его никто не заметил. Пришлось прождать в укрытии дольше часа прежде чем Альбиния показалась в саду. Она услышала зов Ратко и тут же подошла. Она не сказала ни слова и показалась юноше встревоженной. И всё же она согласилась отправиться на прогулку.

Молодые люди спустились с холма по северному склону, прошли по перелеску к дороге, а там вышли на цветочный луг. За всё время Альбиния так ничего и не сказала. Расположившись среди высоких, поникших от жары цветов, они сидели и молчали. Ратко смотрел то на её волшебные веточки, то на руки. Иногда он отрывал взгляд от спутницы и рассматривал увядающие растения, тёмные полосы далёкого леса и косые крыши деревенских домиков. Альбиния сидела опустив голову и перебирая пальцами сорванные травинки. Вскоре молчание показалось Ратко неловким, но тут девушка вдруг заговорила.

– Ты со мной учить слова или… – спросила она с неподражаемым мягким акцентом.

– Мне кажется, у нас Eni, – произнёс Ратко и ласково коснулся её руки – нежной, тонкой и такой далёкой. Но Альбиния хладнокровно отстранилась.

– Ты не знать Eni, – прошептала она.

– Но вчера?! – удивился Ратко. – В роще! Ведь…

Со стороны деревни донеслись крики. Ратко не обратил на них внимания, но Альбиния вздрогнула. Крики повторились. Девушка поднялась. Ратко тоже встал и всмотрелся вдаль: по песчаной дороге на холм к старому дому бежали люди. Снова раздались громкие мужские крики. Даже не взглянув на Ратко Альбиния побежала к деревне. Что-то остановило юношу; он медленно, не отрывая взгляд от далёкой песчаной дороги на холм, побрёл вперёд, стараясь понять, что же произошло между ним и его спутницей. И чем дольше он шёл, тем громче кричали люди и тем больше народу выбегало на ту песчаную дорогу. Что-то произошло, или начинало происходить. Ратко вспомнил о своих друзьях, которые часто выпрыгивали из кустов и тут же заставляли бежать, спешить, стремиться увидеть и поучаствовать. Но друзья не появлялись. Ратко оставался один. И чем громче кричали там в деревне, тем страшнее ему становилось. Страх подстёгивал его. Гнал вперёд. И Ратко побежал.

В деревне царила неразбериха: люди бежали к холму, у кого-то в руках сверкнули вилы. Некоторые размахивали топориками. У своего двора Ратко увидел отца. Тот еле стоял на ногах, опираясь на плетень.

– Греж! – кричал он куда-то в даль.

– Папа! – подбежал к нему Ратко. – Что тут?

– Греж! – не обращая внимания на сына продолжал уставший мужчина.

Собрав остаток сил, деревенский столяр зашагал на другую сторону улицы, расталкивая людей, бегущих на холм. Увидев ковыляющего на своих костылях Муржига, отец закричал:

– Сколько дней он у тебя прятался?

– Не суй свой нос в чужие дела, столяр! – отвечал ему Муржиг. – Братец твой сам о себе позаботиться!

– Дядя Греж?! – удивился Ратко. – Он вернулся?!

– Иди в дом! – рявкнул на юношу отец.

– Ты слеп, Рознег! – кричал Муржиг соседу. – Это не твоя война!

– Он там на холме, правда? – спросил Ратко у отца.

– В дом, сын! – скомандовал разгневанный Рознег.

– Обопрись на меня, – сказал на это Ратко, взял отца под руку и поспешил с ним на холм.

К старому дому было не подступиться: деревенские облепили двор со всех сторон. Сухие брёвна сруба, вымытые временем до сера, горели красным золотом, отражая закатное солнце. Дом походил на гордый храм древнего божества, у основания которого, словно тени, копошились смертные людишки. И только редкие факелы выхватывали из теней изуродованные криком лица. Безумие двигалось хороводом вкруг отряда вооружённых людей. Незнакомые бородачи с копьями, топорами и круглыми щитами, разевали беззубые рты в диком оре, тряся оружием, угрожая дому, отравляя душный воздух затхлым дыханием ненависти. Вёл их человек, которого Ратко хорошо знал – дядя Греж. Он стоял перед своими людьми как военачальник перед дикарями: в порванном красном плаще, с наплечниками из свиной кожи на латунных заклёпках. На спине у него был круглый щит, у пояса ржавый меч и топорик, на бедре колчан, а в руке длинный тисовый лук, украшенный беличьими хвостами. Всё вокруг кричало, спорило, толкалось. Нуониэли – господин Ви, его жена и двое помощников стояли тут же. Их держали за руки и не пускали к дому.

– Эй, полено! Я знаю, что ты внутри! – кричал изо всех сил дядя Греж, мечась из стороны в сторону. – Выходи! Ты был там, пень! Тебя узнали! Ты ответишь за всё, сучколоб!

Ратко разглядел в толпе Заяна, он дёргал за руку отца вооружённого топором, стоявшего вместе с другими бойцами. Рядом с ним копошились ещё люди, которых Ратко уже где-то видел, но никак не мог понять, где именно. И только когда юноша разглядел как по песчаной дороге ведут слепого, он вспомнил, что эти люди проходили здесь недавно и как раз этот незрячий рассказывал о войне. Оставив отца, Ратко пробился через толпу.

– Дядя Греж! – окликнул он родственника. Тот не сразу узнал парня, но потом улыбнулся и дружелюбно потрепал за волосы.

– Не робей, Ратко паренёк! – засмеялся он, бешено глядя на мальца. – Нагнали убийцу! Да свершится правосудие! Люди равнин победят!

– Люди равнин победят! – вторили ему хором бойцы и даже многие деревенские.

Поднесли ведро с горящей смолой. Греж достал стрелу с обмоткой у наконечника, поджёг её в ведёрке, прицелился в маленькое окошко под коньком крыши трёхэтажного дома и выстрелил. Народ возликовал. Стрела угодила в раму. Из окна тут же появилась рука и стала вынимать стрелу, плотно засевшую в старой древесине. Дядя выстрелил снова. На этот раз стрела пробила руку, которая тут же одёрнулась и исчезла во тьме дома. Попадание во врага превратила толпу в неистовую ревущую массу.

– Жги его! Жги! – закричали со всех сторон. Дядя Греж схватил ведро и с разбегу выхлестнул горящую смолу на запертую входную дверь. Тут же из толпы в стены дома полетели факелы и полилось масло.

Ратко испугался. Он кинулся бежать, но выхода из массы бешеных людей не нашёл. Перед глазами мелькнул нахмурившийся отец, прислонившийся к тополю. Потом Ратко увидел мать. Она держала на руках плачущего братишку, а второй, что постарше, обнимал её за ногу и тоже ревел от страха. Ратко пробился дальше и увидел как господин Ви упал в попытке высвободиться из рук двух верзил, не дающих ему двигаться. Его жена Дафния билась в истерике до тех пор, пока один из воинов не влепил ей такую пощёчину, что она потеряла чувства.

Невесть как Ратко оказался в садике позади дома. Тут вооружённые люди забили чёрный ход тюками соломы и уже поджигали их. Юноша пробежал до каменной стены и нырнул за старый поваленный тополь. Не успев отдышаться он увидел перед собой испуганное лицо Альбинии. Она что-то произнесла, но тех слов Ратко не знал.

– Телохранитель! – выпалил он. – Заперся в доме. Арбир!

Как только он произнёс имя нуониэля-воина, лицо девушки побледнело. Она схватила Ратко за грудки, подтянула к себе и, задрожав, издала неистовый крик, который тут же сорвался на отчаянный визг. Альбиния кричала в лицо юноше столь громко, что Ратко на мгновение оглох. Нуониэлька ударила его кулаком в грудь, вскочила и побежала к дому. Он – следом.

Не успел дядя Греж понять, кто на него надвигается, как девушка-нуониэлька подпрыгнула. Её ивовые веточки расправились, а тыльные стороны листиков, отдающие серебром, блеснули последними лучами алой зари. Разрубив рёв толпы валькирьическим визгом, девушка обрушилась на смутьяна, чуть не повалив того на землю.

На помощь своему предводителю кинулись бойцы. Альбинию отбросили в сторону. Ратко метнулся к ней, но здоровый детина поднял её, крепко прижал к себе и приставил ржавый топорик к её бледной щеке.

Из маленького окошка показался нуониэль-воин Арбир.

– Альбиния! – закричал он сверху.

Греж тут же в него прицелился. Увидев это нуониэлька завизжала, как-то странно извернулась, высвободилась из рук бугая, выхватила его топорик и, с разворота тяпнула своего пленителя по лицу. Топорик застрял в черепе у самого уха. С засаленной бороды закапала тёмная кровь. Ратко, Греж и толпа остолбенели. Воин сник. А девушка кинулась к горящей стене дома и, хватаясь за объятые огнём брёвна полезла вверх. В этот момент мать Альбинии пришла в чувства, увидела дочь и завопила. Греж приготовился выстрелить в мерзкую девчёнку, карабкающуюся по занимающемуся дому.

Ратко схватился за лук дяди и что было мочи потянул вниз.

– Не лезь, братыч! – заорал Греж. – Вороги они все! Твари! Нелюди!

Альбиния к тому времени вскарабкалась до оконца, где ей подал руку Арбир. Ратко заметил, как она, рыдая и крича, вцепилась в телохранителя и начала нежно целовать ему руки и губы, хотя он ещё не затащил девушку внутрь.

– Дикари! – продолжал орать Греж. – Поглядите как этот телохранитель сначала испоганил хозяйскую дочку, а теперь и вовсе со свету её изжить взялся! Эти нелюди нам не ровня! Нет у них ни чести, ни законов!

Стены дома к тому времени заполыхали вовсю. Дядя кричал что-то ещё, но Ратко уже не слушал его. Юноша куда-то шёл, а лицо ему обжигало дыхание пожара. Он чуть не споткнулся об окровавленного человека, которого бойцы дяди тащили в сторону. Толпа ревела, огонь гудел и отовсюду валил смрад. И среди этой геенны, Ратко внезапно почувствовал дуновение свежего, прохладного ветерка. Неведомыми путями этот поток живительного воздуха прорвался сквозь тополя, сквозь пожар и вонючую толпу. Ратко знал этот ветер. Он всегда появлялся неожиданно. Он нёс перемены. Тут же в лицо юноше ударила сильная волна холодного воздуха. Это был Сивер – ветер, знаменующий середину лета. Он и всколыхнул пламя пожара, увеличил его до небывалых размеров. Толпе пришлось чуть отступить от дома.

Объятая пламенем входная дверь с грохотом повалилась на землю. По ней из горящего прохода выскочил Арбир. На плече он нёс бесчувственную Альбинию, а раненой рукой держал свой дорогой меч. На телохранителя тут же с рёвом кинулись бойцы и сам дядя Греж. Арбир бесцеремонно скинул девушку со своего плеча на горящую траву и побежал в атаку. Тот боец, что нёсся на врага быстрее всех, рассчитывал поразить нуониэля длинным копьём. Но Арбир метнул в него меч с расстояния, недосягаемого для копья. Так Арбир завладел древковым оружием. Второй смутьян погиб от меткого попадания копья в грудь. Ещё двоих телохранитель зарубил их же топорами. Добравшись вновь до своего меча, Арбир кинулся на остальных. Он сражал деревенских вояк, как набитые сеном чучела. Затем дядя Греж выпустил в нуониэля стрелу. Она поразила его прямо в грудь, но так как расстояние было малым, стрела не успела разогнаться и вошла в лёгкий доспех воина лишь на полнаконечника. Арбир вытащил стрелу и ринулся на Грежа. Тот обнажил ржавый меч и прикрылся им от удара. Но дорогой клинок расколол негожее оружие, оставив дядю с бесполезной рукоятью. Вторым ударом нуониэль-воин рассёк грудь противника.

– Ты заплатишь! – еле держась на ногах, пригрозил нелюдю отец Заяна, стоявший тут же с копьём в руках.

Арбир глубоко вздохнул и чинно приблизился к пьянице. Вояка сделал нелепый выпад, но промахнулся. Телохранитель подрубил врагу сухожилья под коленкой, а когда тот опустился на четвереньки, молниеносно отсёк ему голову. Остальные вооружённые люди попятились. Некоторые побросали топорики и убежали. Нуониэль-воин Арбир Каргиний стёр кровь со своего клинка и спрятал его в ножны. Господин Ви с женой оттащили бесчувственную дочь от разрастающегося пожара. Толпа молчала. Огонь пожирал дом. Переменившийся ветер усиливался.

– Гляньте! – закричал кто-то.

Жители Излучинки побежали к песчаной дороге. Там они увидели, как по ночному небу к их домам движутся десятки тысяч искорок – тлеющих тополиных пушинок.

Когда первые деревенские спустились с холма, горело уже три избы. Ратко остался на верху не потому что его не волновала судьба родной деревни, а потому что тут под горящим тополем сидел обессиленный отец, подле него стояла мать с младшими братьями, неподалёку, над мёртвым отцом плакали Заян и его мать, а господин Ви с женой Дафнией приводили в чувства дочку, чьи веточки обгорели и теперь источали тонкие струйки дыма. Руки девушки почернели от сажи и кровоточили. Она жадно глотала сухой воздух и не переставая смотрела на Арбира. Нуониэль-воин продолжал стоять на фоне пожара. Он невозмутимо перевязывал свою пробитую стрелой руку. Его веточки с редкими цветками жёлтой акации обгорели, и он стал совсем неотличим от человека.

Помощники семьи поднесли телохранителю чистую ткань, которой он тут же скрыл свою обгоревшую голову. Другой чистый кусок материи он принёс Альбинии и аккуратно повязал им голову девушки. Нуониэлька вложила в его руку свою обгоревшую ладонь и спокойно закрыла глаза.

Ратко медленно спустился в деревню. Уже не было ни одного дома, чья крыша не занялась огнём. Юноша сиганул через плетень и добрался до входа в мастерскую. Сухие стены уже лизали жадные языки пламени. Прикрыв глаза, Ратко вбежал под крышу, свернул вправо к проходу в дом и остановился. Зачем он сюда влез? Что теперь делать? Ратко и сам не понимал происходящего с ним. Сквозь дым он заметил, как к лежащему на верстаке журналу отца подбирается пламя. Ещё немного и страницы начнут гореть. В памяти пронеслись те слова, которые молодой деревенский паренёк узнал в последние дни и те цветочки, которыми он заменял неизвестные буквы. В глазах защипало, а на душе стало очень горько. Ратко зажмурился и заплакал. Но в следующий миг он смахнул с себя уныние. Юноша подумал о снеге и волках. Забежав в спальню родителей, Ратко схватил со стены уже горячее копьё матери и, задержав дыхание, помчался прочь на двор. Выбежав, он повалился наземь и закашлял. Позади что-то хрустнуло. Обернувшись, Ратко увидел, как пламя поглощает верстак, журнал и все его семнадцать лет жизни.

Он вышел на деревенскую дорогу и понял, что идти теперь некуда. Не выпуская копья из рук, он сел на землю и стал смотреть на пылающие дома, горящий трёхэтажный дом на холме и на тысячи искорок в небе, спускающихся от тополиной рощи на Излучинку. Люди метались из стороны в сторону, гремели вёдрами и лоханками, кричали и даже ругались на Ратко. Однако со временем они успокоились и даже стали садиться подле него, утративши всякую надежду на спасение домов и вещей. Потом с холма спустились отец и мать с братишками и тоже сели на дорогу. Полночи бушевала огненная стихия, а затем начался ливень, который не остановился и с восходом солнца. К полудню пламя стихло, окрестности окутал дым, а всё вокруг превратилось в жидкое месиво из грязи и пепла. Мокрые, измазанные в угле, в саже и в грязи крестьяне сидели на дороге среди обгоревших остовов мёртвой деревни.

Потом сквозь дым погорельцы заметили, как по дороге с холма к ним приближаются всадники. Первыми ехали двое гвардейцев из столицы. Следом человек в богатом плаще и красивых сапогах с начищенными шпорами. Кто-то из местных признал в нём господина и даже поднялся, чтобы поклониться. Но господин в плаще не обращал на крестьян внимания: он общался с переселенцами, которые ехали верхом сразу за ним в сопровождении суровых ратников. Лошади шли шагом, аккуратно, чтобы сидящих в седле не трясло.

– Я сразу говорил, что надо остановиться в моём поместье, – сказал человек в богатом плаще господину Ви. Тот двигался подле, держа на коленях дочь с перевязанными кистями.

Толмач тут же перевёл слова своего хозяина.

– Крестьяне могут быть жутко неблагодарными тварями! – продолжал владелец здешних земель. – Но вы, господин Арбир, достойно справились с обороной.

Нуониэль-воин вежливо поклонился в ответ.

К процессии подошёл деревенский староста.

– Не стань гневаться, властитель! – обратился он к господину и глубоко поклонился.

Гвардейцы выставили вперёд копья, но господин жестом остановил их.

– Говори! – приказал он.

– Что накажете делать нам, коль вся Излучинка нынче погорела? – спросил старик.

– Бестолочь! – вскрикнул толмач. – Почто тревожишь кормильца ерундой! К подставе идите, там конюшня старая есть. В ней покамест ждите! А там господин решит, куда вас всех справить. Пошёл прочь!

Толмачь пришпорил коня и тот чуть не сбил старосту с ног.

Процессия пошла сквозь сгоревшую деревню. Господин, толмач, нуониэль Ви с дочерью Альбинией, его жена Дафния, двое нуониэлей помощников и телохранитель Арбир. Никто из господ или охранявших ратников не посмотрел на несчастных крестьян. А Ратко всё время наблюдал за девушкой-нуониэлькой. Она обнимала отца и тоже не поднимала взора на происходящее вокруг.

Когда всадники скрылись из виду, народ стал потихоньку подниматься и уходить к подставе. К Ратко подсел Заян.

– Не пойдём мы с матерью туда, – сказал он другу. – Заедят нас за то, что батя на нелюдей полез, а потом вся деревня сгорела. Знаю я людей. Да и вам из-за дяди житья не будет.

Ратко крепче сжал копьё, поднялся, помог встать отцу и матери. Хлопнув Заяна по плечу Ратко взял на руки младшего братишку и направился к северной дороге. Его домочадцы потянулись следом.

За деревней, там, где начинался родной луг Ратко, юноша увидел, как соседи зачем-то рубили полусгоревшие кусты ив и бросали ветки в залитую грязной водой чёрную яму. Ветер стихал, дождь заканчивался. Холодало.

Фиолетовый кристалл

Маленькая Гео потеряла деревянный кубик. Она бегала по дому и по двору, пытаясь отыскать пропавшую игрушку. Садовник Сом, задёрганный расспросами ребёнка, бросил грабли и пошёл по делянкам, заглядывая под колючие кусты крыжовника, в надежде поскорее разобраться с этой проблемой. Досталось и служанке: бойкая, полноватая женщина со смешным именем Уйка долго отмахивалась от Гео, но потом сдалась, заткнула за пояс большую поварёшку, взялась за веник и пошла возить им под кроватями, громко ругая девочку за беспечность. Хорошо, что охотник Зоки не ушёл в Долину; ему удалось унять малышку.

– Твой кубик потерялся, – сказал он Гео. – Я думаю, ты понимаешь, что это означает.

– Конечно понимаю! – топнула ножкой Гео. – Теперь он лежит где-то, а я не знаю где!

– Я мог бы сказать, где, – загадочно произнёс Зоки, продолжая плести верёвку для силков, сидя на завалинке у нашего дома. – Но тебе всё равно не удастся его оттуда забрать.

– Неправда! – фыркнула Гео. – Скажи! Я заберу!

– Всё просто: у тебя был кубик… В прошлом. В настоящем его у тебя нет. И единственное место, где он остался – в воспоминаниях! И если тебе действительно дорога эта игрушка, то ты навсегда сохранишь её в своей памяти.

После этого разговора Гео успокоилась, нарвала одуванчиков и отправилась играть на луг к маминой могиле. Ох, Зоки! Что бы мы без него делали! До недавнего времени только мама была способна успокоить Гео, когда та что-то теряла. А в последнее время сестрёнка, да и я, всё чаще разговаривали именно с Зоки. И нам всё время хотелось, чтобы он скорее вернулся из Долины. Именно Зоки по вечерам рассказывал моей маленькой сестре и малышу Бумо ту же сказку, что раньше нашёптывала мама.

– Есть одна большая долина, – начинал Зоки, когда Уйка гасила жировые горелки, а мы забирались под одеяла. – И в конце этой долины, на горе есть утёс. На том утёсе стоит дом, где в детской комнате разложен игрушечный шалашик. Под шалашом —ковёр, скрывающий люк. Под люком начинается тайный ход к дубовой двери. За дверью – пещера. В пещере – ступеньки, выходящие на другую сторону горы. Там, над долиной с мёртвой рекой, на отвесном склоне есть узкий каменный карниз, ведущий в расселину. В расселине – нора. В норе – комната. В комнате стоит сундук. А в сундуке…

Гео каждый раз слушала эту сказку, открыв рот. Малыш Бумо прижимал свои мохнатые уши к голове и тихонько сопел чёрным влажным носиком. И Бумо и Гео немного боялись сказки, и поэтому держались за веточки Зоки, которые росли у него из головы вместо волос. Гео сжимала длинные мягкие древоподобные локоны охотника маленькими ручками. Малыш Бумо тоже пытался ухватить веточки чёрными лапами с белыми коготками.

– А что в сундуке? – шёпотом спрашивала Гео.

– Я думаю, там карта, – отвечал каждый раз Зоки, отчего Гео начинала недовольно мычать, а Бумо издавать своей мохнатой пастью что-то похожее на рычание. Мы уже знали, что на той карте будет долина, а в конце долины гора, на которой стоит дом, в доме детская комната с игрушечным шалашом и так далее… Но Зоки всё равно рассказывал историю по кругу, до тех пор, пока все не засыпали. После этого охотник отправлялся ночевать к себе в комнату либо, что бывало гораздо чаще, спускался в Долину. Если он уходил, то тревожиться не стоило. Оставался он в основном лишь тогда, когда приходили они. В такие вечера мы запирали дом, а садовник Сом не ночевал в сарае, а стелил себе в кухне на поленнице у печи. Такие ночи были самыми тёмными. Помню, мама говорила, что даже фиолетовый туман Долины не светится из-за появления тех, кого все мы называли просто «они».

***

Как-то солнечным утром, как раз после такой ночи, когда Зоки ночевал в доме, я спустился с крыльца и прошёл вперёд по траве до самого обрыва. Отсюда долина была как на ладони: в ярком свете зарождающегося дня фиолетовый туман таял над далёким речным руслом, поднимался паром над лесами из сплошь синих елей.

– Рузи! – окликнула меня с крыльца служанка Уйка. – Не забывай следить за малышом! Я не хочу снова слышать, как Сом жалуется!

– Не забуду! – отмахнулся я, а потом вспомнил, что сегодня очередь Гео следить за тем, чтобы маленький Бумо не воровал с огорода репу.

– Вон ты где! – окликнула меня сестра, выпрыгнув из-за куста крыжовника. – Пошли смотреть на упавший улей!

Я взял Гео за руку, и мы побежали по утёсу к тому месту, где начиналась тропинка в Долину. Эта узкая дорожка была сразу за маленьким лугом, на котором не так давно похоронили маму. Я всегда боялся, что Гео заиграется тут, упадёт с нашего утёса и разобьётся. Да, я прекрасно знал, что она никогда не приближается к краю луга, где вряд стояли пчелиные ульи. И всё же я переживал за сестру и всегда брал её за руку, если мы выбегали на лужок.

Некоторое время назад, я точно не помню, когда, после обильного дождя, один из ульев подмыло, и он упал с утёса, разбившись о камни. Пчелиный домик пролетел вниз аршинов десять!

Мы ступили на тропинку и сразу же перелезли старый заборчик, чтобы попасть на склон утёса. Аккуратно спустившись, почти съехав по пыльным камням, мы ухватились за большой валун. Под ним шла почти отвесная скала до самой Долины, а справа – небольшой выступ, где и остались обломки улья.

– Смотри, кажется, пчёлы решили поселиться в своём разрушенном доме, – сказала Гео, прижавшись к моей руке.

Над деревянными обломками кружились несколько чёрных пчёлок. Они смешно гудели то опускаясь на доски, то снова взлетая.

– А может, они просто прилетели, чтобы забрать старые соты и мёд? – предположил я.

Тут на нас посыпались камушки. Я поднял взгляд и увидел на тропинке Зоки.

– Подожди, Зоки! – воскликнул я, схватил сестрёнку и стал карабкаться обратно. – Ты обещал, что мы пойдём вместе!

– Не сегодня! – ответил ветковолосый. – Присматривай за сестрой, а я скоро вернусь!

– Это нечестно! – чуть не расплакался я, поднимаясь с колен и помогая Гео забраться обратно на тропинку.

– Увидимся! – не оборачиваясь, ответил Зоки, и помахал мне рукой.

– Ха! Снова тебя не взяли! – стала дразнить Гео.

– В следующий раз мы с ним вместе уйдём! Вот увидишь!

– С чего бы? Он никого никогда не брал с собой. Только Лун с ним ходил, когда жил с нами.

– Ты-то откуда знаешь? – буркнул я, поднялся и направился обратно к дому. – Ты и помнить такого не можешь; совсем маленькой была!

– А ты сам не помнишь ничего! – взвизгнула Гео и показала мне язык.

– Всё я помню!

– Да? Тогда скажи, кто жил в первой комнате налево на втором этаже?

– Какая разница! – ответил я, подобрал с земли веточку и резко ударил ей по кусту крыжовника. – Эти мелочи можно не помнить. А ты сама, раз такая умная, скажи, сколько детей всего жило в доме раньше!

– Я помню, но не скажу! Просто не хочу! – гордо ответила Гео.

– Ах, так! Может, вспомнишь, что сегодня твой день следить за малышом?

Гео ничего не ответила и постаралась незаметно уйти вглубь огорода. Я прошёл на луг и присел у могилки. Я не обижался на сестру, потому что уж лучше она побудет где-нибудь у дома или в огороде, нежели тут, у края утёса. Мне совершенно не хотелось о ней сейчас переживать. Мне вообще не хотелось ни о чём беспокоиться.

Я коснулся ладонью могильного холмика. Земля была холодной и чуть влажной. Я услышал, как почва гудит всей своей массой там внутри, под травой, в горе.

«Есть одна большая долина, – вспомнил я колыбельную сказку, – а в конце этой долины, на горе есть утёс. На том утёсе стоит дом…»

Я поднялся и пошёл в огород. Сом как обычно ковырялся тяпкой на грядках с репой. Гео сидела возле делянки с луком и дёргала мокрицу, складывая сорняки в кучки.

– Знаешь, – начал я, присев рядом, – я ведь на самом деле сам не помню, сколько детей жило в доме раньше.

– Можем спросить у Зоки, – пожала плечами сестрёнка. – Или сосчитать кровати.

– Кто быстрее до крыльца?! – обрадовался я и кинулся в дом. Гео взвизгнула, засмеялась и побежала следом.

Мы зашли в нашу комнату, хотя и так знали, что там три кровати: моя, Гео и малыша Бумо. Я считал, а сестрёнка загибала свои маленькие пальчики. Закончив с комнатами на первом этаже, мы направились наверх.

– Как ты думаешь, – обратился я к Гео, медленно поднимаясь за ней по лестнице и следя, чтобы сестра не споткнулась, – колыбельная сказка мамы – это про наш дом?

– Конечно, про наш! – уверенно ответила Гео. – Где ещё есть такой дом на утёсе над долиной?

– Где-то, наверное, есть, – пожал я плечами.

– Да нигде нет! – остановившись посреди лестницы, сказала Гео и укоризненно посмотрела на меня. – Даже Зоки рассказывал, что такого места нигде не видел! Помнишь?

Я задумался. Гео продолжала стоять передо мной совсем близко, и я заметил, как её лицо постепенно становилось таким, каким бывало, когда пчела залетала в комнату.

– Рузи! – шепнула она дрожащим голосом. – Ты чего?!

– Знаешь, Гео, – произнёс я, придя в себя, – а ведь я очень хорошо помню, как Зоки это говорил. Это было в тот день, когда он взял с собой в долину брата Лу́на. Да-да, точно! Они стояли на лугу у начала тропинки. Ярко-зелёные веточки Зоки развивались на тёплом ветру, а брат хмурился, пытаясь выглядеть взрослым и серьёзным. И так небрежно держал он подорожный посох, будто прошёл с ним сотни вёрст!

Гео звонко засмеялась, а потом продолжила карабкаться по ступеням на второй этаж. Мы заходили в комнаты, я считал кровати, а сестрёнка загибала пальцы.

– А сейчас иголочки на ветках Зоки совсем жёлтые, – заметил я.

– И что? Все лиственницы осенью желтеют.

– Но сейчас же не осень, глупышка! Летом все деревья зелёные. Даже лиственницы.

– Неправда! – воскликнула Гео и, запрыгнув на одну из кроватей, стала неистово скакать.

– Как неправда?! Да ты хоть знаешь, что такое осень и лето?

– Всё я знаю! А ты не знаешь. А Сом мне говорил, что если дерево старое, то оно может и летом стать жёлтым. А когда листья и иголки с него все спадут, то оно считается мёртвым. Вот!

– Ну и ладно! – насупился я. – Это последняя комната. Сколько у нас кроватей?

Гео подняла вверх обе ручки с зажатыми кулачками.

– Десять! – подытожил я. – Значит, нас было десять братьев и сестёр в доме!

И лишь сказав это, я начал припоминать, как по коридору, по лестнице и по гостиной ходили люди, разговаривали, смеялись. Я вспомнил, как и в каких местах скрипели половые доски. И только я захотел подумать о чём-то ещё, как понял, что не могу. Я чувствовал, что в памяти есть нечто, чего можно бы и коснуться, но стоит протянуть руку, как всё сжимается, темнеет и становится вязким, как смола. Воздух поредел, и меня одолело удушье.

Гео внезапно спрыгнула с кровати и схватила меня за руку. Она захныкала и чуть ли не забралась на меня.

– Начинается, – простонала сестрёнка.

Я обнял её, оторвал от пола и кинулся к лестнице. Сбежав вниз, я опустил её на пол. Мы взялись за руки и метнулись на крыльцо. Там малыш Бумо по-собачьи нёсся к краю обрыва. Он остановился у самой кромки, поднялся на задние лапы и протяжно завыл.

– Услышит? – не отпуская моей руки, спросила Гео, глядя в Долину, накрываемую фиолетовым туманом.

– Он всегда слышит, – успокоил я сестрёнку.

Бумо снова протяжно взвыл.

– А успеет? – снова спросила сестра, посмотрев на багровеющее закатное небо.

– Да, – твёрдо ответил я, и погладил её по плечу.

Потом мы втроём сидели у могилки и ждали. Бумо как всегда учуял приближающегося Зоки раньше, чем мы увидели ветковолосого охотника. Малыш фыркнул, играючи зарычал, поднялся из высокой травы и, как обычный ребёнок, побежал к тропинке. Когда мы с сестрой подоспели туда, Бумо уже тёрся о ногу Зоки, вывесив набок длинный язык, а охотник чесал его за чёрным мохнатым ухом. Гео взвизгнула и кинулась обниматься, чуть не повалив Зоки на землю. Я и сам обрадовался столь сильно, что обнял их всех, хотя обычно не делаю этих девчачьих штук.

Зоки еле дышал: видимо, очень торопился, поднимаясь по крутому склону горы на наш утёс. Я захотел посмотреть на его лицо, но он уткнулся в Гео и щекотал её своей травянистой бородкой. Я видел только прядь веточек, ниспадающую на его плечо и грудь. Эти древесные нити, один в один похожие на ветки лиственницы и вправду совсем пожелтели. Иголочки так и горели ярким осенним цветом. Только вот иголочек этих почти не осталось.

– Ты успел кого-нибудь поймать? – спросила Гео, когда Зоки опустил её на землю.

– Конечно, – ответил Зоки. – Но всё осталось внизу. Торопился к вам.

Гео крепче обняла охотника, и мы спокойно дошли до дома. Там мы затворили ставни, заперли дверь и стали готовиться ко сну. Садовник Сом улёгся на поленницу, а служанка Уйка села за стол в кухне перебирать крупу. Зоки взял Гео на руки, дал ей горящую лучинку и пошёл по комнатам зажигать жировые горелки. Так длинный коридор с лестницей залился тусклым жёлтым светом, а на стенах появились дрожащие тени от баляс и мебели. В гостиной, где стоял большой стол, Зоки с Гео зажгли по горелке в каждом углу. А ещё сестрёнка затеплила две свечи на комоде под большим портретом мамы. Он висел там на стене в пыльной резной раме.

Когда спустилась ночь, Зоки снова рассказал сказку.

– Есть одна долина, – таинственно начал он. —Над ней гора. На полгоры вверх выступает утёс, где стоит дом. А там, в детской комнате, под игрушечным шалашом лежит ковёр, скрывающий люк в погреб…

***

Следующие несколько дней всё шло своим чередом. Гео и малыш как будто и не заметили, что две ночи подряд приходили они. Я сначала переживал по этому поводу, но со временем успокоился. Лето стояло вечное, а ветра дули тёплые. Однажды, мы даже остались на полночи на улице. Мы разожгли костёр прямо на краю утёса, чтобы Зоки в Долине, видел нас и не грустил. Мы танцевали, прыгали и кричали, что было сил. Тьма окутывала мир, но там внизу, в фиолетовом ореоле тумана виднелась оранжевая точка одинокого охотничьего костерка.

Одним пасмурным днём, когда выпал мой черёд следить за малышом, мне стало здорово скучно. Бумо свернулся на крыльце калачиком и мирно спал. Я же ходил вдоль дома со стороны противоположной огороду. Здесь нечего делать и поэтому никто сюда обычно не заглядывает. Я шлёпал босыми ногами по лужам, как вдруг заметил среди кустов что-то тёмное. Я подошёл ближе. Это оказался погнутый, ржавый прут, торчавший из земли. Нельзя сказать, что я хорошо знал эту часть нашего утёса, но, если бы этот прут был тут раньше, я бы точно его помнил. Пошатав железяку ступнёй, я присел и попытался вытащить искривлённый кусок металла. Но ржавая зараза будто вцепилась в землю невидимыми когтями.

Что я очень хорошо помнил, так это как Зоки часто говорил о ценности металлических вещей. О том, как тяжело добывать железо. А тут увесистый железный прут попросту торчит из земли и ржавеет! Я направился в огород к Сому и попросил у него лопату. Садовник без вопросов выдал мне инструмент.

Бумо, заинтересовавшийся моими действиями, фыркнул, потянулся и засеменил следом по мокрой траве. Я раздвинул кусты и уже взялся за лопату обеими руками, как тут малыш зарычал. Бумо стоял прямо за мной, вперив взор в ржавую железяку, и напряжённо сопел. Шерсть у него на холке вздыбилась, будто он готовился броситься на добычу, как волкодав на загнанного зверя.

– Что делаете? – спросила высунувшаяся из окна Гео.

– Нашёл железо! – похвастался я. – А малышу завидно.

Сестра отворила оконные створки, свесила вниз ножки, повернулась на живот и спрыгнула на траву. Ей не удалось удержать равновесия, и она бухнулась на колени. Поднявшись и отряхнувшись, она подошла к нам.

– Покажи! – попросила сестрёнка.

Я посторонился. Малыш всё рычал и рычал, испытывая моё терпение.

– Бумо! – рявкнул я, склонившись над ним. – А ну перестань!

Мне пришлось взять его за мордочку и подтянуть к себе. Круглые глаза собакоподобного братишки не говорили ничего о его чувствах. Судить о настроении Бумо я мог только по мордочке, которая дрожала от злобно рычания.

– Я сказал, хватит! – прикрикнул я.

– Рузи… – окликнула меня Гео.

– Немедленно брось рычать! – приказал я несмышлёнышу, но он не унимался.

– Рузи-и… – снова простонала сестра.

– Ты мне ещё скалиться будешь!

– Рууузик!

– Что тебе?! – не сдержался я.

– Мне страшно, – дрожащим голосом пропищала Гео; в глазах у неё стояли слёзы. – Мне не нравится это, – она указала на ржавый прут и потихоньку стала отступать к дому. – Я думаю, что это могут быть… Это могут быть… Они.

Гео со всех ног дала стрекача.

Не успев опомниться, я уже бежал следом, бросив лопату. А когда Бумо, встав на все четыре лапы, обогнал меня, я чуть не застонал от страха. На углу дома я поскользнулся на мокрой траве и крепко ушибся щекой о землю. Гео помогла мне встать, а малыш описал пару кругов у края утёса и юркнул в дом: в тот день не требовалось звать Зоки из Долины, потому что он отдыхал в одной из пустых комнат.

Забежав в дом, мы тут же заперли дверь.

– Гео! – обрушился я на сестру. – Что ты наделала? Ты что-то помнишь об этой железяке?

– Нет, – чуть не плача, отвечала сестра. – Но я так испугалась.

– Ничего не помнишь и испугалась? Какая же ты глупая!

– Это ты глупый! Ты сам не понимаешь! Не понимаешь, что они приходят не тогда, когда ты помнишь, а когда ты не помнишь, но внезапно начинаешь вспоминать.

Я встал на четвереньки и обнял сестру.

– Не плачь, Гео. Расскажи, что ты вспомнила? – спросил я, гладя её по спине.

– Я уже забыла, – зарыдала она. – Это было что-то плохое. Оно было там, в прошлом. Никто этого не видел, кроме меня. Но все вокруг знали, что это такое. Знали, как оно называется. Я хотела понять, что это, но я была одна. И потом я увидела, что эта железяка была тогда там в прошлом. И она находилась совсем близко. В доме. Она очень большая и… И она двигалась.

Я поднял сестру на руки и побежал в комнату к Зоки. Он лежал на одной из пустых кроватей, сложив руки на груди, как покойник.

– Как громко вы кричите, – с улыбкой произнёс он, посмотрев на нас.

Я положил Гео на постель, и Зоки тут же приобнял её. Сам я уселся рядом на пол. Бумо прижался ко мне и даже лизнул в ушибленную щёку.

– Не бойтесь, – спокойно сказал Зоки, когда мы рассказали ему о случившемся. – В конце концов, всё станет хорошо. Всё уйдёт. Останется только самое светлое.

Он лежал на кровати и говорил так мягко и уверенно, что нам сразу стало легче. Гео даже начала рассказывать что-то совсем другое, смеяться и быстро позабыла о случившемся. А я всё смотрел на пол у кровати, куда опало много пожелтевших иголочек с веток Зоки. Я поднял глаза и увидел, как его жидкие локона, беспорядочно лежали на серой подушке из мешковины, обрамляя старое бледное лицо.

Скоро наступила ночь. Мы снова слушали сказку про Долину, утёс с домом, тайный ход в пещеру и про секретную комнату, где стоит сундук.

***

Через несколько дней всё успокоилось. Я сидел на краю утёса и смотрел, как по Долине стелется фиолетовый туман. Гео играла на лугу у могилки. А Бумо…

– Ах ты сорванец! – услышал я крик Сома. Старик, размахивая тяпкой, семенил меж грядок куда-то к колодцу.

Я метнулся следом. Перепрыгивая делянки, я заметил несколько свежих ямок и разбросанную репчатую ботву.

– Сколько можно терпеть это безобразие! – негодовал Сом, грозя тяпкой малышу Бумо, который сидел у колодца с полной пастью украденной репы.

И хотя я знал, что воровать с грядок неправильно, мне совершенно не хотелось ругать братишку. Глядя на выпадающие из его маленькой пасти недожёванные кусочки репы, я хохотал так, что чуть не лопнул. Виноватый вид и прижатые уши незадачливого воришки, беснующийся Сом и невообразимый бардак у колодца сводили меня с ума. Я держался за живот и смеялся, еле держась на ногах. А садовник, подобрав хворостинку, подскочил к Бумо и ударил его по ляжке.

Братишка заскулил и убежал, спрятавшись под крыльцо.

– Эй! Не обижай! – возмутился я. – Он ведь не понимает!

– Ты давай не покрывай его тут! – пригрозив мне прутиком, ворчал Сом. – А то и тебе достанется.

И хоть Сом порядочно злился, мне он показался забавным. Не сумев сдержать смеха, я кинулся прочь. Гео, которая примчалась на шум, увидела меня, и мы вместе кинулись бежать куда-то, неважно куда. Мы носились по утёсу, пока не упали на лугу от усталости. Однако у сестры ещё хватило сил на то, чтобы подняться и начать скакать от цветочка к цветочку.

– Сом – бом! – всё повторяла она, прыгая по лугу, посматривая на ульи и на жужжащих там пчёл. – Сом – бом!

Сначала я смеялся, но со временем, её бубнёж мне жутко надоел. Особенно, когда она стала перебирать другие имена.

– Рузик – друзиг! Рузик – друзиг!

– Замолчи уже! – застонал я, не выдержав.

– Рузик – друзиг!

– Геода – живода! – рявкнул я, но это только её подзадорило. – Сколько можно! Ты же не маленькая!

– Ой, нашёлся мне взрослый! – кривляясь, ответила Гео.

– Я старше!

– Да, да, да!

– Мне уже двенадцать! Понятно?

– Как же!

– Ну, может быть, одиннадцать, – поправил я. – Десять мне точно есть.

– Ты не помнишь, сколько тебе ле-ет! Ты не помнишь, сколько ле-ет! – дразнилась она.

– Гео! – серьёзно рявкнул я.

Девочка перестала прыгать и уставилась на меня испуганным взглядом. Потом она глянула на ульи и села на траву.

– Рузи, а сегодня Зоки вернётся? – спросила она мирно.

– Сегодня точно вернётся, – ответил я тоже как можно более сдержанно, но дрожь всё равно пробрала моё тело. Откуда-то повеял холодный ветерок.

– Пойдём-ка в дом, – предложил я. Гео тут же поднялась и пошла прочь с луга.

Потом у себя в комнате мы играли в гляделки. Гео и Бумо прятались в игрушечном шалашике, а я валялся на ковре. Было весело, но, когда стало смеркаться, сестра приуныла.

– Они ведь не придут сегодня, правда? – спросила Гео.

– Конечно! Зоки ведь не дома, – объяснил я.

– Он уже три дня не приходил… – сказала сестра и замычала какую-то мелодию.

Бумо вылез из шалашика и бухнулся к себе на кровать.

– Рузи, а почему мама никогда не читала нам сказку про чудовищ?

– А ты точно помнишь, что не читала?

– Помню. Но я бы хотела послушать. Сказка про домик скучная. А ты знаешь, кто такие чудовища?

– Чудовища, это плохие люди, – объяснил я.

– Значит, Зоки не чудовище?

– Ещё бы ему быть чудовищем! Он добрый. Это он нарисовал маму, когда пришёл к нам. Мы с тобой тогда ещё не родились. Мне Лун рассказывал, что у Зоки тогда были краски. Много красок.

– А брат Лун тоже не чудовище?

– Нет. Он был обычный.

– Он ведь не настоящий наш брат, да?

Я пожал плечами.

– А Бумо? – не унималась сестрёнка.

Услышав своё имя, Бумо, который уже дремал, смешно повёл ушком, и мы захихикали.

– А Сом и Уйка? – спросил я у Гео. – Как думаешь, они могут быть чудовищами?

– Нет! Их же мама нам оставила!

В этот момент хлопнула входная дверь. Я выглянул в коридор: это Сом пришёл ночевать.

– Он на кухне спать сегодня будет? – поинтересовалась Гео, будто бы между прочим, но я различи в её голосе тревогу.

– Может, он просто горелки хочет зажечь? А потом уйдёт к себе в сарай.

– Я бы хотела, чтобы мы зажгли горелки, – сказала Гео дрожащим голосом.

Я вышел на кухню и попросил Сома помочь с лучинкой, но садовник будто не замечал меня. Тогда я попросил Уйку, но и она сидела за столом неподвижно.

– Не надо их просить, – шепнула мне Гео, прибежавшая из комнаты. – Они не станут.

– Почему это? – удивился я.

– Они ведь прозрачные, – сказала сестра, будто бы это что-то само собой разумеющееся.

Я присмотрелся к садовнику, к служанке и заметил, что их зыбкие, чуть синеватые оболочки действительно не более чем цветной воздух.

– Ты не знал, что они духи? – спросила меня Гео. Я покачал головой, взял сестру за руку, и стал медленно пятиться обратно в комнату.

– Не бойся их, – успокаивала она меня, хотя её голос сильно дрожал. – Они не чудовища. Их ведь мама нам оставила!

Когда мы вернулись в комнату, Бумо не спал. Он сидел на кровати, причём не как обычный мальчик, а по-собачьи. Сидел и смотрел на нас собачьим взглядом. Всё в малыше стало более собачьим, чем раньше. Бумо не дышал, высунув язык, не скулил, а просто следил за нами стеклянным взглядом.

– Давай запрём дверь, – попросила Гео, и я тут же потянул за ручку, отрезав тьму коридора от нашего маленького мирка.

– Нет, – простонала сестра и посмотрела мне прямо в глаза. – Надо входную!

Запереть входную дверь не так и сложно, если бы она не находилась в конце тёмного коридора. И если бы на кухне не сидели два духа, оставленных мамой. И, конечно же, было бы легче, коль в комнатах дома не стояли пустые кровати братьев и сестёр, о которых сложно было что-либо вспомнить.

– Гео! – прошептал я, крепко сжимая маленькую ручонку. – Сейчас мы возьмём малыша Бумо и пойдём к печке. Там возьмём лучинку и затеплим все горелки: на кухне, в коридоре, в гостиной! И потом мы плотно запрём дверь и затворим все ставни!

– А как же Зоки? – забеспокоилась сестра.

– Если он в долине, в фиолетовом тумане, то он справится.

– А если он тут?

– Он в долине, – повторил я и, затаив дыхание, распахнул дверь.

Держась за Гео и Бумо, я прошёл сквозь тьму коридора на кухню. Взяв щепу и затеплив её в печи, мы стали подносить её к фитилькам жировых горелок. Сом и Уйка не обращали на нас никакого внимания. Поборов страх, мы добрались и до входной двери. Не раздумывая, я тут же запер её на ключ и опустил засов.

– Надо зажечь в гостиной! – сказала Гео.

– Пошли! – я потянул её с Бумо за собой.

– Нет, – упёрлась сестра. – Боюсь!

Пришлось одному пойти в гостиную и зажечь всё, включая свечи у маминого портрета. После этого я схватил брата с сестрой, и мы спрятались в спальне. Когда Гео немного пришла в себя, я поинтересовался, почему ей стало страшно идти в гостиную.

– Нам нельзя вспоминать, понимаешь, – объяснила она. – Когда мы вспоминаем то, что когда-то забыли, приходят они. А я совсем не помню маму. Её портрет… Он меня тревожит. Мне кажется, что он другой.

– Ты не помнишь маму? – искренне удивился я. – Но как?!

– Я помню, – уточнила сестра. – Просто я не могу увидеть, как она выглядела. Я помню образ, но если зажмурюсь и постараюсь представить её лицо, то ничего не получается. Оно всё время разное. Каждую секунду меняется, и мне становится страшно. А картина… Я и сейчас помню, какая мама нарисована там. Но это совсем не она. Точнее, это она, но это всё же просто изображение. А настоящая мама была другая.

– Другая… – задумался я.

– Рузи, – захныкала сестра. – Если ты тоже не помнишь маму, то не начинай сейчас вспоминать, пожалуйста!

– Я помню, – успокоил я сестру, но по моему дальнейшему молчанию, она поняла, что тьма вокруг нашего дома становилась плотнее. – Знаешь, давай сейчас пойдём в гостиную вместе и посмотрим на маму. Тогда всё станет на свои места.

– Не надо! – застонала Гео.

– Чего там бояться? Мы уже зажгли свет!

– Со светом страшнее. Ведь видно того, второго. Второго, нарисованного на портрете…

– Какого второго? Там же только мама.

– Рузи… Ты разве не видел, рядом с ней того чёрного?

– Гео, что ты такое говоришь! Ты всё напутала. Там никого нет! Это, наверное, просто тень от мамы или от дерева, или какой-нибудь куст.

Но Гео упорствовала. Она мотала головой, закрывала уши руками и жмурилась, пытаясь сдержать рыдания. Я заставил малыша Бумо встать у двери в спальню и следить, чтобы она не захлопнулась, а сам отправился в гостиную.

В полумраке коридора я ступал по знакомому полу, слушал скрип досок, и в моей памяти всплывали звуки иных шагов. Кто-то другой ходил тут, а я слушал будто бы из-под одеяла в своей кровати. Издалека доносились разговоры, переходящие на крик и какую-то неприятную возню. Всё вокруг сжималось и делалось вязким, непроходимым. Не без труда я добрался до гостиной, повернул к большому столу, прошёл к комоду и посмотрел на картину. Там, в обрамлении потемневшей зелени кустов, была мама, а рядом с ней, чуть позади, кто-то ещё. Его массивное тёмное туловище выпирало из картины и нависало над комодом ворсящейся, дрожащей массой.

Я услышал, как к дому приблизился глубокий гул. Он нарастал, будто это огромные шершни медленно подлетали к стенам. Ещё я услышал шаги, но они больше походили на прерывистое сипение, одышку, хрип. Я обернулся и понял, что мы не закрыли ставни.

Снаружи по стене будто провели большой шелестящей веткой.

Сквозь полупрозрачный козий пузырь окна я увидел, как у дома кто-то стоит. Горбатое создание цокало и щёлкало чем-то, что находилось у него на месте головы. На цыпочках я отступил к коридору. Но, сделав несколько шагов, я застыл: незнакомец снаружи повернулся к окну. На его бесформенном туловище я различил большую, размером с тыкву, чёрную осиную голову, кривую, дрожащую, с пустыми, сетчатыми глазами. Он не задержался у окна, а прошёл дальше. За ним последовали ещё несколько таких же.

Я со всех ног метнулся в спальню и запер дверь. Гео сидела в обнимку с Бумо и хныкала. Малыш жалобно поскуливал.

– Скорее! – скомандовал я. – Укладывайтесь спать!

Крышу дома будто бы ощупали гигантские старческие пальцы. Сестра завизжала от ужаса.

– Торопитесь! – снова вскрикнул я.

Сестра и Бумо кинулись под одеяло.

Где-то на втором этаже хлопнула дверь.

Я подбежал к кроватке сестры, взял Бумо за лапку, а Гео за ручку, и стал вспоминать сказку.

Из коридора донеслись крики. Я не различил слов и не узнал голоса. Потом наш дом задрожал. Что-то большое надавило на стены, и брёвна в них затрещали.

– Есть одна долина, – дрожащим голосом начал я, зажмурившись от страха.

Крики в коридоре снова сбили меня с толку. Орали всё громче, а слова я никак не мог понять. Я чувствовал лишь огромную ненависть в голосах тех, кто там находился. И после каждого громкого хлопка дверью, я ощущал, как Гео и малыш вздрагивают.

– В конце долины есть гора, а на горе – утёс, – выговорил я, хотя мои дрожащие губы пересохли и совсем не слушались.

Всем нутром я почувствовал, что в коридор зашли они.

– На том утёсе есть д-дом…

Крик вновь обрывает сказку. От удара двери я вздрагиваю.

– В доме есть к-комната…

По скрипу половиц я понял, что они подходят к нашей спальне. И тут у меня в ушах зазвенело: это раздался очередной крик. Но теперь он был такой силы, что заглушил всё, ввергая меня в оцепенение. Этот озлобленный вопль проник в меня и разорвал внутри что-то важное, без чего невозможно существовать. Мне стоило заплакать, но я не смог. Я застыл, скованный страхом. И лишь несколько резких ударов захлопывающейся и открывающейся двери, где-то на втором этаже, вернули меня в чувства.

– В комнате есть детский… – продолжил я, но тут Гео выглянула из-под одеяла и показала дрожащей ручкой на наш игрушечный шалаш.

– Детский шалашик! – произнёс я, сорвал с сестры и малыша одеяло и потащил их на ковёр.

– Под шалашом ковёр! – и я потянул угол ковра на себя. Гео помогла мне поднять крышку люка.

– Под ковром есть ход в подпол, – читал я, когда мы забирались в тёмное, сыроватое пространство под комнатой.

– Погоди! – воскликнула сестра, метнулась к тумбочке, схватила там зажжённую горелку, и немедленно прыгнул за мной.

Стоило мне закрыть люк над нашими головами, как сверху на него упало что-то тяжёлое, по звуку похожее на кривой ржавый прут. В свете тусклой горелки я заметил, как Гео жалобно взглянула на меня заплаканными глазами.

– В подполе длинный ход, – твёрдо сказал я, крепче сжал руку сестры и пополз на четвереньках в узкий земляной лаз.

Снова раздался лязг: на крышку люка упал второй прут. А потом ещё один. И ещё. Ржавые железяки сыпались откуда-то сверху, оглушая нас, резонируя в земле, осыпающейся нам на волосы. Мы ползли всё дальше и всё глубже, но звон ржавого железа не утихал. Прутья сыпались, казалось уже не только на люк тайного хода, но на весь наш дом. И так много их падало, что скоро всё слилось в безостановочное шипение, неотличимое от треска миллионов крыльев ржавых шершней.

А мы продолжали ползти. Я не замечал холода земли под ладонями, влаги спёртого воздуха и земляной пыли, обжигающей щёки. Я мог думать только о братишке Бумо и о сестрёнке. И чем глубже мы спускались, тем крепче я убеждался в том, что Гео видит мир совсем не так как я. Она не видела многое из того, что казалось мне очевидным, но и я упускал те вещи, которые она ежедневно наблюдала, не подозревая об их особенности. И только я полностью осознал видение сестры, я понял, что вовсе не пчёлы жили в ульях над утёсом: то были странные точки чёрного бархата, кружащиеся в воздухе. Вода из колодца, которой Бумо мыл ворованную репу, больше походила на тягучую чёрную смолу. Всё на нашем утёсе оказалось иным. Трава была не зелёной; её там вообще не росло. Грядки, сарай, поленница – всё извратилось и предстало в жутком, но истинном свете. Я хотел понять, как же описать все те известные мне с детства предметы, но не находил слов. Всё было заперто в доме на утёсе. Стоило мне приблизиться к нему, как дом запирался на тысячи замков. Они сидели в доме, а я никак не мог вытащить их оттуда.

Наконец, мы доползли до конца.

– Тоннель ведёт к дубовой двери, – сказал я Гео и налёг двумя руками на тяжёлую дверь.

Бумо заскулил и, юркнув мимо нас, убежал вперёд. Мы с сестрой поспешили за ним и оказались в просторном помещении.

– Должно быть, это пещера, – предположил я.

– Вон там! – воскликнула сестра, указывая на убегающего братика.

Около двери лежал старый хворост и куча другого хлама. Краем глаза я заметил две палки, обмотанные тряпьём. Взяв у сестры горелку, я зажёг эти факелы. Неровные стены пещеры тут же заблестели влажными острыми камнями.

– Вперёд, за ним! – выпалил я и побежал за малышом.

И только мы с сестрой настигли беглеца, как он рванул в узкий проём. Мы подбежали к этой норке и глянули внутрь. Это углубление оказалось совсем небольшим. Но Бумо нигде не было. Вместо него мы увидели на дальней стене рисунок собакоподобного существа, похожего на нашего малыша.

– Что с ним стало? – спросила Гео.

– Я думаю, он выпил слишком много чёрной воды и теперь не может пойти с нами дальше.

– Я не останусь и не вернусь! – твёрдо заявила Гео. – Пошли!

Мы поспешили дальше и почувствовали, как воздух стал свежее.

– Пещера выходит на другую сторону горы, – продолжил я сказку, когда мы заметили впереди мерцание голубых звёзд на тёмном небосводе.

Как мы и ожидали, выйдя из пещеры на узкий каменный карниз на отвесной скале, мы увидели мёртвую долину. Там внизу извивалась белая полоса каменного русла высохшей реки, и чернели обгорелые стволы мёртвых сосен. Держась за руки, мы прошли по карнизу в расселину и отыскали нору с тайной комнатой. Пришлось заползать в узкое отверстие по-пластунски. И всё же нора постепенно становилась просторнее. Когда мы снова могли стоять во весь рост, мы нащупали незаметный вход.

Пройдя в тайную комнату, мы заперли за собой дверь, опустили факела в железные держатели и склонились над старым, пыльным сундуком.

– И в том сундуке, – закончил я сказку и поднял тяжёлую крышку этого древнего ящика.

Маленькую комнатку с земляными стенами озарил приятный фиолетовый свет. Сестра без опаски опустила руки в сундук и вытащила оттуда сияющий кристалл, размером с молодой кабачок или небольшое берёзовое полешко. Я коснулся гладкой поверхности прохладного камня. Закрыв глаза, я представил себя в долине, застланной фиолетовым туманом. Я шагал сквозь мягкий папоротник, касался колючих веток синих елей. И хоть был вечер или даже ночь, тени меня не страшили. За деревьями блеснул тёплый оранжевый огонёк. Я пошёл к нему и вскоре очутился на окутанной дымкой полянке. Тут у походного костра стоял Зоки. Он улыбнулся мне. Глаза его полнились радостью, а пышные веточки на голове сияли волшебным зелёным светом. Я захотел кинуться к Зоки, обнять, но потом понял: сейчас этого делать никак нельзя. Так мы и стояли там, безмолвно радуясь друг другу. Я знал, что Зоки не пойдёт со мной дальше. Но мне было тепло оттого, что я могу навсегда оставить дорогого друга в своём фиолетовом тумане.

На следующее утро мы с Гео выбрались из норы и спустились в мёртвую долину. Преодолев полосу бурелома, мы ступили на гладкие белые камни русла высохшей реки. Гео прижимала к себе кристалл, завёрнутый в старые тряпки, будто это её любимая кукла.

– Смотри, не потеряй! – ласково сказал я сестре.

– Конечно, не потеряю, – улыбнулась Гео.

– Да, ты не потеряешь! – согласился я, и взял её за руку. Впереди нас ждал долгий путь.