Kitobni o'qish: «По ту сторону Разина. Патриарх Никон и крестьянская война 1670–1671 годов»

Автор выражает огромную благодарность кандидату философских наук Исакову Алексею Александровичу (АФ ННГУ им. Н. Лобачевского) и Украинец Игорю Алексеевичу, оказавшим важное содействие в работе над книгой.

Введение

Крестьянская война под руководством Степана Разина – кульминационное событие «бунташного» XVII века. Данная тема всегда была одной из приоритетных в отечественной исторической науке. Это восстание, помимо неурядиц социальных и экономических, выявило еще одну серьезную проблему тогдашнего российского общества – проблему взаимодействия церкви и государства. При этом смеем предположить, что именно она стала одним из главных триггеров восстания, хотя сложилась и развивалась она, так сказать, «по ту сторону» Разина.

В целом проблема взаимоотношения церкви и государства, сотрудничества или, наоборот, соперничества этих институтов принадлежит к числу наиболее популярных в исторической науке. Однако в нашем случае рассматривается аспект этой темы, редко становящийся предметом исследования, – взаимодействие церкви как социального института с антиправительственными движениями. Обычно церковь рассматривается скорее как фактор стабилизации социума или даже как один из инструментов подавления любых выступлений масс против сложившегося общественного и государственного устройства. Поэтому традиционно религиозные элементы идеологии любого народного движения, начиная с городских ересей Новгорода и Пскова и заканчивая гапоновщиной, считаются их слабой стороной.

Однако религия в целом и церковь в частности – гораздо более сложный институт. В истории немало примеров, когда в среде самой церкви происходило некоторое размежевание, что позволяло самым разным социально-политическим силам использовать религию в качестве идеологии, а возможности церковной организации – как существенное подспорье в своей деятельности. К числу подобных размежеваний принадлежит, например, раскол.

Мы хотим обратить внимание читателя на то, каким образом русская православная церковь (или ее часть), взятая не только как священная иерархия, но и как реальная совокупность социальных групп и религиозных деятелей, приняла участие в трагических событиях крестьянской войны 1670–1671 годов. Обратить внимание на очевидное участие в ней опального патриарха Никона и некоторой части русского духовенства, явственно следующее из документов того времени.

Как правило, считается, что Никон играл в этом народном движении опосредованную роль, будучи более символом протеста, нежели его участником. Историки, в том числе историки церкви, отрицали связь Никона с восставшими, одни объясняя сведения о такой связи «агитацией Разина», а другие «дутым, искусственно собранным» врагами патриарха материалом.¹ Однако то, что в «Деле» Никона особое место занимает обвинение его в «государевой измене», указывает, что современники всерьез рассматривали возможность связи Никона и восставших.² Сам царь – Алексей Михайлович Тишайший – из десяти подготовленных вопросов к плененному Разину три посвятил Никону, два из которых – его предполагаемому участию в народном восстании.³ Некоторые факты биографии Никона также позволяют допустить, что низложенный патриарх был больше субъектом, нежели объектом событий, разыгравшихся в конце 60-х – начале 70-х годов XVII века в России.

В дореволюционной науке была поставлена проблема церковных реформ Никона в формировании причин и предпосылок разинщины. Однако рассматривалась она именно через призму противостояния восставших и церкви. Основанием для этого являлись, безусловно, убийство Астраханского митрополита Иосифа и многочисленные примеры прочих антицерковных действий и религиозных девиаций разинцев. С точки зрения первопроходца темы С. М. Соловьева и современного ему историка русской церкви митрополита Макария (Булгакова), движение Разина было антицерковным.⁴ Другие исследователи уже тогда обращали внимание на связи повстанцев с опальным патриархом Никоном, хотя и не приходили к выводу о том, что Никона следует считать действительным лидером крестьянской войны.⁵ Впервые мысль о том, что Никон действительно мог быть союзником С. Разина в борьбе с царем и боярами была озвучена уже в советское время историками С. И. Тхоржевским, и вслед за ним Б. Н. Тихомировым.⁶

В этой связи, важен труд профессора Варшавского университета М. В. Зызыкина. Находясь в эмиграции ученый в 20-х годах XX века написал фундаментальное исследование охватывающее анализ идей патриарха Никона и их влияния на состояние русского общества и историю страны.⁷

Советская историография оказалась зависимой от оценки разинщины основоположниками марксизма. Маркс утверждал, что Разин и его единомышленники «в одном месте… возмущали православных за гонимого патриарха», в другом – «подущали старообрядцев враждою против нововведений этого самого патриарха».⁸ Исходя из этого, А. М. Борисов утверждал, что во время восстания церковь играла исключительно реакционную роль.⁹

Гораздо большее значение для развития представлений о взаимодействии восставших с духовенством возымели предпринятые советской исторической наукой масштабные проекты публикации источников о крестьянской войне и событиях 1670–1672 годов.¹⁰ В цикле этих публикаций особняком стоят источники иностранного происхождения, которые содержат подробности, неизвестные по русским документам.¹¹ В комментариях к изданиям специалисты поднимали вопрос о роли патриарха Никона и вообще духовенства в событиях крестьянской войны, хотя и не делали окончательных выводов. Благодаря этим проектам стало возможным создание целостной концепции восстания Степана Разина В. И. Бугановым¹² и А. Н. Сахаровым¹³, которая, впрочем, оставила за Никоном роль пропагандистского «знамени» бунта.

В постсоветской исторической науке, с одной стороны, получили дальнейшее развитие концептуальные подходы советского времени, с другой стороны, продолжаются исследования в разных областях, имеющих отношение к заявленной теме. Здесь важными стали социально-психологический анализ действий восставших, предпринятый О. Г. Усенко, и комплексные исследования эпистолярного наследия патриарха Никона, сделанные С. К. Севастьяновой, а также новая концепция соловецкого восстания О. В. Чумичевой.¹⁴ Следует отметить новые исследования биографии Степана Разина и патриарха Никона, придворной жизни первых Романовых, которые позволили пролить свет на неизвестные ранее обстоятельства их деятельности.¹⁵ Введение в оборот новых источников, особенно иностранного происхождения, в свою очередь, также дало возможность сделать определенные заключения.¹⁶

Принимая во внимание остроту своих выводов, мы, главной опорой своего исследования делаем источниковую базу, основа которой – документы приказного делопроизводства, связанные с организацией борьбы с восставшими и их последующим уголовным преследованием. Для реконструкции событий основными методами исследования выбраны хронологический (выявляется логика последовательности событий), историко-географический (анализируются цели военных операций повстанцев с точки зрения географии их действий) и биографический (анализируются факты биографий исторических личностей как первого, так и второго плана) аспекты.

Тезисно данная работа освещалась в ряде авторских публикаций в научных изданиях, а также в сети Интернет.¹⁷

Никон и Разин:
штрихи к историческим портретам

Выясняя, что стояло «по ту сторону» Разина, в первую очередь обратимся к главным действующим лицам нашего повествования – Разину и Никону. Никон – «инородец», уроженец глухого нижегородского села Вельдеманово – человек, поднявшийся с самых низов, стал в 1652 году главой русской церкви и заслужил звание «собинного друга» русского царя.

Патриарх Никон – одна из самых масштабных и по-своему трагичных политических фигур русской истории. Его деяния, наверное, еще не осмысленны в полной мере. Профессор М. В. Зызыкин отмечал, что «в то время, когда иностранные ученые, будь то католики (Tondini, Palmieri) или протестанты (Стенли), выставляют Никона, как великого человека, не только национальной, но и мировой истории, русская светская историческая наука XVIII, XIX и XX века упорствует, – как бы под гипнозом построения церковно-государственных отношений, созданного в императорско-петербургский период русской истории, принятого по какому то недоразумению за критерий истинности в данном вопросе, – признавая величие личности Никона, упорствует в утверждениях, что он совершал какое-то дело чуждое русской истории и даже православия, обуреваемый страстями властолюбия и честолюбия».¹⁸

Деятельность Никона по своим последствиям оказала на историю России влияние, сравнимое с влиянием деятельности Петра Великого. Для Руси Никон в период своего могущества был тем же, чем был в свое время для Франции кардинал Ришелье, умерший незадолго до начала активной деятельности Никона. Характерно, что Никон, так же как и «Красный кардинал», имел свою гвардию – патриарших стрельцов.

В период всеобщего действия Соборного уложения 1649 года, когда вся Русь сделалась фактически вотчиной Романовых, за Никоном, как за неким удельным князем, сохранялось его собственное «домовое вотчинное правило».¹⁹ По мнению историка церкви М. В. Толстого, «действия Монастырского приказа и самого Соборного уложения были парализованы сильным влиянием патриарха на царя. Хотя Никон не успел совершенно уничтожить Уложение и заменить его вновь изданною Кормчею книгою, но побудил царя разослать по всем воеводам выписки из градских Законов Номоканона в дополнение Уложения, с повелением производить суд по этим выпискам».²⁰

В церковных делах полномочия Никона даже превосходили полномочия могущественного французского кардинала, например, Никон своей властью судил и запрещал епископов.²¹ Он имел свой двор, тюрьму и нередко исполнял обязанности, сходные с обязанностями Ришелье – государственного секретаря и главы правительства Франции, – правил Русским государством. От имени церкви Никон был крупнейшим феодалом тогдашней России: от Москвы во все стороны света на сотни верст простирались патриаршие земли, и, по свидетельству Павла Алеппского, число домовых хозяйств в вотчинах патриарха достигало 25 тыс.²²

«Патриаршая власть при Никоне усилилась до высшей степени. Патриарх был действительным, а не номинальным только “великим государем”, окружил себя царской пышностью и величием. Он выстроил себе новый дворец, употреблял все средства тогдашнего искусства для украшения соборов и для благолепия богослужения; лучшие облачения в патриаршей ризнице принадлежат ему; на них употреблены целые пуды жемчуга, золота и камней; около митры первосвятителя видим корону».²³

Процессы реформ, инициированные патриархом, при всех его благих намерениях вывернули жизнь русского общества «наизнанку». Исправление церковных книг и обрядов вызвало настоящий церковный раскол, разделивший это общество на гонимых – старообрядцев – и гонителей – «никониан». Противостояние между ними красной нитью прошло через всю последующую российскую историю. В этом противостоянии ни та ни другая сторона не жалела ни сил, ни средств, и очевидно, старообрядчество спустя два с лишним века сумело победить своих гонителей, впрочем, для старообрядцев эта победа оказалась «пирровой».

А началось все с того, что в середине XVII века России, вернувшей свой вес и влияние в Восточной Европе, понадобилась новая идеология – идеология Империи. Московское православие, в течение долгого времени развивавшееся обособленно, могло сделаться такой идеологией только после своего обновления, так сказать, «апгрейда». Россия расширялась на запад, на восток и на юг, и ей были необходимы «духовные скрепы», позволяющие объединить общей идеологией многонациональное население растущей страны. Такими «скрепами» и должно было сделаться «обновленное» московское православие.

Речь шла ни много ни мало о смене парадигмы исторического развития Руси-России. А. В. Пыжиков указывал, что «в соответствии с византийским образом “всея Руси” Малая (то есть Киевская) Русь объявлялась истинным началом всей России, существование последней без Украины подавалось как некая неполноценность или аномалия. А потому необходимо выправить исторический дефект, вернуть страну к истокам, очистить ее от всего наносного. Исходя из этой схемы, долгое пребывание вне “родины-матери”, то есть вне Украины, якобы испортило московитов, требовало религиозно-нравственного исцеления “заблудших”. Лекарством провозглашалось “правильное” православие киевской церкви, через греков сохранившее всю полноту веры…».²⁴ Правильно это было или нет, судить уже нам, потомкам, но отказать Никону в грандиозности замысла нельзя.

Обладая широчайшим умом и организаторскими способностями, патриарх начал обновление идеологической парадигмы «Русской веры», приводя ее в соответствие с канонами православия вселенского.

План реформы был самым масштабным. Обновляя каноны и правила богослужения, Никон и его соратники создавали новую церковь – церковь вселенскую, в которой служение Богу и государю уравнивалось, делалось призванием. Неслучайно патриарх начал строить под Москвой, на реке Истре, точную копию библейского Иерусалима – Новый Иерусалим, давая окрестным селам названия новозаветных селений. Этим самым он как бы «отменял» Старый Иерусалим – место, где убили Христа, и возводил Новый Святой Град – новую столицу вселенского православия. Эти устремления Никона полностью разделял православный царь. Именно по его указу Воскресенский монастырь был назван «Новым Иерусалимом».²⁵

Замысел Никона был воистину космический – сделать Русь новой «Землей обетованной». На путях осуществления этого замысла Никон не только «смирял и наказывал», но и вел большую просветительскую работу. Он собрал богатейшую библиотеку, сам отлично знал Священное Писание, устраивал училища, открывал типографии, собирал вокруг себя ученых людей, строя тем самым новую православную культуру, которая должна была сделать Москву подлинным Третьим Римом.²⁶

«Для него православие было строительной силой, и он хотел, чтобы оно проникало во все поры русского государства. Его Третий Рим значительно отличался от Третьего Рима старообрядцев, видевших в формах русского православия, как оно сложилось до Никона, последнее слово и критерий истины. Никон не сливал, подобно им, православия с обрядностью и церковного общества с политическим. Общество церковное было для него шире политического и призвано служить вехами для последнего, с целью его улучшения и преображения. Он отвергал Аввакумовское отчуждение от науки, выразившееся так метко в словах Аввакума: “Еллинских борзостей и риторских не текох, но пребывал в учении благодатного закона”, или “вера потреба ко спасению, а не риторика и грамматика”; Аввакум называл философов греков и малоросов “песьими сынами”, а Никон заводил библиотеку с сочинениями греческих и римских классиков, мощной рукой стремился к насаждению школ, типографий, выписывал киевских ученых для переводов книг, устраивал школы художественной иконописи, заводил новые производства, и наряду с этим заботился о благолепии Богослужения, уничтожил единогласие, ввел киевское пение в церквах».²⁷ Греческие священники, находившиеся тогда в Москве, называли патриарха Никона «вторым Златоустом».²⁸

Свою миссию он ставил в один порядок с миссией православного царя. Алексей Михайлович Тишайший – сам деятель государственного масштаба, хорошо понимал, с личностью какого полета свела его судьба. По воспоминаниям современников, скромный и набожный царь Алексей Михайлович не отличался крепким телесным здоровьем, и Никон, будучи богатырем от рождения, напротив, таким здоровьем буквально «дышал», был «мужчиной ражим». Его саккос весил четыре пуда, омофор – около полутора пудов, и Никон служил в них и ходил в далекие крестные ходы.²⁹

Казалось, в лице Алексея Михайловича и Никона встретились дряхлеющая Московия, замкнутая в междуречье Волги и Оки, и могучая, бескрайняя Евразия, которая должна была своими богатырскими соками напитать тщедушное тело московского византизма. «Неограниченная дружба соединяла патриарха с царем. Вместе молились они, вместе рассуждали о делах, вместе садились за трапезу, и так было каждый день. Патриарх был восприемником детей царских. Ни одно государственное дело не решалось без участия Никона в течение шести лет. И великий ум, предприимчивый, твердый характер Никона отпечатлены на этих годах, счастливых для государства Русского (1651–1657)».³⁰ Русский писатель и публицист XIX века М. А. Филиппов, написавший о Никоне исторический роман, в предисловии к нему указывал, что, «устроив внутри государства строгий порядок, сокрушив казнокрадство, уничтожив фактически местничество и заставив уважать и беспрекословно исполнять указы, Никон создал армию и артиллерию, выписав из Голландии и Англии не только порох, орудия и оружие, но и инженеров, солдат, то есть образовал рейтарские и драгунские полки. Создав, таким образом, войско, он вступил в союз с Богданом Хмельницким и собрался не только сокрушить Польшу, но воссоединить политически – под главенством русского царя, а религиозно – под главенством русского патриарха – все славянские народы, исповедовавшие грековосточную веру».³¹ М. В. Зызыкин также считал, что «война за Малороссию началась в значительной степени под влиянием Никона, а бояре ею тяготились, как бременем, и историческая задача по объединению России у них отступала на задний план перед их нежеланием воевать».³²

До самой смерти царь благоволил Никону, несмотря на ожесточенное отношение к нему придворных, до самой смерти не исключал возможности примирения с опальным патриархом. По свидетельству Ясского архимандрита, также приравнивавшего Никона к Златоусту, даже в период суда над Никоном царь ночью, тайком от бояр, посещал опального патриарха.³³ Никон, будучи в ссылке, получал от царя деньги и дорогие подарки и не терял надежды на возвращение до тех пор, пока не умер наследник Алексей Алексеевич, а настоятель Ферапонтова монастыря не донес на контакты Никона с донскими казаками.³⁴

Патриарх имел большое влияние на царя и пользовался этим влиянием, любил Алексея Михайловича и искренне считал, что православный царь в делах духовных так же подвластен своему патриарху, как и простые смертные. Его тезис о том, что «священство выше царства», нельзя объяснять только каким-то особенным властолюбием Никона, а именно его осознанием того, что через патриарха вершится воля Бога, действует Провидение. Никон прямо установил тот тезис, что если «Царство не чтит Церкви и священства, то непрочно стоит».³⁵ И, как показало время, оказался прав.

Алексей Михайлович, по христиански смиренный, говорил: «Мне, грешному, здешняя честь, аки прах».³⁶ И, безусловно, отдавал должное власти патриаршей. Неслучайно царь настоял на принятии Никоном титула великого государя, который до него носил только патриарх Филарет, и то по праву отца царя Михаила Романова. Из-за этого патриаршего титула иерархи русской церкви стали называть себя «государями» и говорили: «Мы суду царскому не подлежим, судит нас сам патриарх».³⁷

Этот титул мы еще вспомним в нашем повествовании, а пока добавим только, что ношение подобного титула потом вменяли Никону в вину его недруги. Но он, несомненно, не вкладывал в этот титул того понятия, какое оный имеет для царя. Никон полагал себя великим государем царства духовного, считая себя «самым первым рабом Божьим». А вот примат этого духовного царства над царством земным для него был непреложным. Тем не менее в мирской жизни употребление Никоном такого титула свидетельствовало именно о двоевластии на Руси, и неслучайно историк писал, что «тон грамот Никона прямо указывал на двоевластие…»³⁸

Строя новую идеологию, Никон, сам потомок вчерашних язычников, сделался яростным гонителем язычества. Для православных же он старался быть образцом служения Богу, ревностно соблюдал все предписания своей религии, жестко требуя того же от подчиненных и приближенных. Во время своего послушания на Соловках будущий патриарх, кроме общего келейного правила, ежедневно прочитывал всю Псалтырь и клал по тысяче земных поклонов.³⁹ Будучи патриархом, питался простой пищей вместе с другими монахами, носил простую одежду, участвовал наравне со всеми в строительстве и заготовке продовольствия для нужд братии. Во время постов «проводил жесточайшую жизнь» в отшельничестве, творил молитву со многими поклонами, уделяя сну не более трех часов в сутки.⁴⁰

Подвижничество Никона еще больше привязало набожного царя к патриарху, и, разумеется, сановным феодалам и другим придворным не нравилось такое влияние безродного мордвина на царя. «Враги патриарха не могли простить ему, что он, простой крестьянин, даже не чисто русский, а “вальдемановский мордвин”, стал управителем государства и что уже в течение нескольких лет царь смотрел никоновскими глазами на дела русской церкви и русского государства».⁴¹

Немало противников стяжал Никон и среди церковных иерархов, которые (иные по недовольству преобразованиями, а иные и просто из зависти) ненавидели патриарха. Популярность Никона и его неограниченная власть привели к тому, что яростный враг патриарха Иван Неронов упрекал царя, говоря, что «государевы царевы власти уже не слыхать на Москве, а от Никона всем страх, и его посланники пуще царских всем страшны».⁴² Другие противники Никона шли еще дальше и твердили царю, что «великий государь патриарх не довольствуется в равенстве власти с великим государем царем, но стремится превысить его; вступается во всякие царственные дела и в градские суды, памяти указные в Приказы от себя посылает…».⁴³

Вмешательство Никона в «царственные дела» сослужило ему плохую службу. Неудачно закончилась русско-шведская война, сторонником которой был Никон, в бумагах патриарха обнаружили следы его связи с агентом польских магнатов на Украине – И. Выговским.⁴⁴ Конфликт Никона с царским окольничим Б. Хитрово окончательно рассорил его с царем, и в 1658 году Никон подвергся опале, а собранный в 1666 году церковный собор объявил патриарха низложенным. Опальный Никон не смирился и, отлично понимая, что стало причиной его размолвки с царем, решил продолжить свою борьбу, которую считал не просто борьбой с боярами, не борьбой за патриарший трон, не борьбой за милости и привилегии, а борьбой за душу царя, считал своей борьбой за будущее Империи.

Тут очень важно понимать, что Никон не ассоциировался у жителей Московии с каким-то расколом, хотя историки церкви отсчитывают начало раскола с 1654 года, с момента выступления Аввакума против указа о 12-ти земных поклонах.⁴⁵ Напомним, что первыми раскольниками в 1652 году были названы последователи Капитона Даниловского – «капитоны», однако движение это, хоть и охватившее достаточно большую территорию тогдашней Руси, никак не было связано с церковными реформами Никона.⁴⁶ «Великое дело Никона принималось большинством духовенства и мирян с полной покорностью. Только немногие обнаружили противление пробудившемуся общему сознанию нужды в исправлении книг».⁴⁷

Историк и публицист А. П. Щапов указывал, что «раскольничьи заблуждения» распространялись еще при патриархе Иосифе посредством книг, напечатанных в 1642–1652 годах, которые особенно «заразили молодое поколение», а Никон, «яко бодрый Христова стада пастырь и неусыпный страж», как раз и призван был побороть эти заблуждения.⁴⁸ Щапов отвергал обвинения Никона в расколе, называя их несправедливыми, и считал исправление книг только «поводом к открытию раскола».⁴⁹

Безусловно, с высоты своего времени мы можем сказать, что семена раскола были если не посеяны, то не вытравлены Никоном. Уже в начале реформ явились недовольные исправлением богослужебных книг, главным образом священники. Многие архиереи и протопопы были раздосадованы скорыми и навязываемыми силой преобразованиями. Их ссылали, лишали сана, а в ответ «они злобно хулили патриарха… называя святейшего антихристом и иными ругательствами…».⁵⁰ Но это были именно маргинальные выпады, и реформы принимались народом, ведь проводились они царем и патриархом. Тот же Неронов, после всех метаний явившись к Никону, объявил: «Если патриархи собственноручно написали, что надобно креститься тремя перстами, и непокорных подвергают осуждению, я не желаю быть под осуждением вселенских патриархов».⁵¹

Начало расколу было положено тогда, когда приближенные царя, желая оклеветать Никона, стали использовать недовольных преобразованиями в своих целях. Началось все с клеветы бывших клевретов Никона на своего покровителя, и эта клевета была умело использована придворными интриганами – противниками патриарха, после чего колесо гонений завертелось. Сместив Никона, они достигли своего, но и это был еще не раскол в том понимании, какое мы в него вкладываем.

Это был раскол между церковью и государством, а раскол, приведший, без преувеличения сказать, к расцерковлению Святой Руси, явился уже следствием осуждения Никона и его извержения из сана. Повторимся, что реформы, начатые патриархом, вначале поддерживались в народе. В усмирении несогласных Никону помогал дар убеждения, блестящее знание Писания и церковных догматов, а если это не действовало, то в ход шли порка и другие наказания – церковные и светские, вплоть до патриаршего проклятия и ссылки. Но, проклиная приверженцев старых книг и обрядов, Никон не проклинал самих этих книг. Более того, своему противнику Ивану Неронову патриарх указывал, что «можно служить и по старым служебникам…»⁵² Зеньковский утверждал, что после нескольких лет активной церковной реформы Никон даже разочаровался «в богослужебных нововведениях и грецизации русского устава».⁵³ Митрополит Макарий писал, что «если бы продолжалось служение патриарха Никона… то он, может быть, дозволил бы и всем… приверженцам старопечатных книг то же самое, лишь бы они покорились Церкви и церковной власти… Таким образом, раскол, начавшийся при Никоне, мало-помалу прекратился бы, на место его водворилось бы так называемое единоверие. К крайнему сожалению, по удалению Никона с кафедры обстоятельства совершенно изменились. Проповедники раскола нашли себе… сильное покровительство, начали резко нападать на Церковь и ее иерархию, возбуждать против нее народ и своею возмутительною деятельностью вынудили церковную власть употребить против них канонические меры».⁵⁴

Никон. Икона

Повторимся, что исправления богослужебных книг, перемена многих церковных обычаев и обрядов, несомненно, привели к возмущению среди ряда верующих в центре страны, заставляя этих верующих протестовать и терпеть лишения за свое несогласие. Однако Никон имел поддержку в народе. Демонизация его фигуры началась уже после победы над Никоном его оппонентов при царском дворе. Ведь, чтобы привлечь на свою сторону противников Никона, эти оппоненты уговорили царя вернуть из ссылки Аввакума и его единомышленников и, более того, дали им возможность открыто проповедовать. А уж те не стеснялись в средствах, откровенно клеветали на Никона, который для многих из них был личным врагом.

В Поволжье, где развернутся главные события будущей крестьянской войны, были слышны только отголоски религиозных споров. Здесь немалую часть населения составляли или действительные, или перекрещенные язычники, а также приверженцы других религий, и радикальное изменение православных книг и обрядов вряд ли вызывало «культурный шок». Здесь еще и к действующим обрядам не успели привыкнуть как следует. Местные «инородцы», даже несмотря на главенствующее положение православия в государстве, во многом еще придерживались своих традиционных верований.

Но и здесь не могли не понимать, кем сделался вчерашний безродный мордвин в столице многонационального государства. Великим государем, нередко замещавшим самого царя, был Никон. В самой Москве патриарх также имел серьезную поддержку низших слоев населения. Согласно его жизнеописанию, Никон, в бытность свою архимандритом московского Новоспасского монастыря, своими прошениями перед царем «избавлял многих обиженных вдов и сирот от творящих им напасти».⁵⁵ Немало милостей для простого люда творил Никон и будучи Новгородским митрополитом. Он устраивал богадельни, во время голода ежедневно кормил по несколько сот человек. Никон мужественно вел себя во время новгородского бунта 1650 года, ходатайствуя потом о прощении бунтовщиков.⁵⁶ Не оставил Никон благотворительной деятельности и будучи патриархом.

Как указывал западноевропейский ученый Иоганн Марций, «этот патриарх не только пользовался славой святейшего, но и на деле трудился, используя все свое влияние ради общего блага и попечения о народе».⁵⁷ Жизнеописание Никона, составленное современником патриарха, также говорит о колоссальной народной поддержке гонимого священнослужителя. Неслучайно Никон требовал от вселенских патриархов при своем извержении из сана сделать это публично, при народе. Из своего заточения в Ферапонтовом монастыре Никон «хотел бежать и обратиться к народу с жалобой на напрасное заточение».⁵⁸ Поддержка Никона среди простого люда была значительной, весомой.

Что касается его взаимоотношений с Разиным, то считается, что донской атаман просто использовал фигуру популярного в народе церковного деятеля в своих целях. Цитировавшийся выше Иоганн Марций, характеризуя Никона, указывал, что «…бояре извратили это (деятельность патриарха. – Авт.) и направили все свои усилия на то, чтобы лишить Никона его положения и места, чего они легко достигли несправедливыми обвинениями, опорочив его во мнении царя. Ничто не могло быть так на руку Разину: неуверенный в удаче, он искал поддержки и нашел ее, когда к нему присоединились те, кто негодовал на обиду, нанесенную патриарху».⁵⁹

О Степане Разине написаны тома исследований и художественных романов. Но некоторые грани личности и мотивы знаменитого атамана будет нелишним рассмотреть еще раз.

Можно утверждать, что движение Степана Разина, начавшееся в 60-х годах XVII века, не было стихийным бунтом, восстанием «черни», как представлялось в дореволюционной историографии. Не было оно и этапом «классовой борьбы», как представлялось в историографии советской. Из-за таких подходов к изучению восстания и сам выходец из казацкой верхушки, Степан Тимофеевич Разин, исследователями выставлялся или «душегубом», посягнувшим на Волю Божию, или же мудрым и благородным казаком, «болевшим» за простой народ и поднявшим его на классовую борьбу против эксплуататоров. Доходило до того, что революционные историки – «красные профессора» – называли сторонников Разина «красными», их противников – «белыми»⁶⁰, а народное движение – «крестьянской революцией».⁶¹ Между тем в восстании, как и в фигуре атамана, немало противоречий.

Степан Разин. Европейская гравюра из приложения к «Гамбургской газете» за 1671 год. Взято: Иностранные известия о восстании Степана Разина. С. 122

Сам Степан Разин вряд ли думал о классовой борьбе, хотя и только желанием пограбить его действия объяснить никак нельзя. Считается, что одним из мотивов Разина была месть за казненного царскими воеводами старшего брата Ивана, хотя ни в актовом материале, ни в народном эпосе этот факт отражения не нашел, почему и вызывает сомнения у исследователей.⁶²

Сын зажиточного казацкого старшины Тимофея Рази был, как сейчас принято говорить, харизматиком. Читателю будет небезынтересно узнать, что из-за созвучия фамилии отца с этнонимом «эрзя» возникла версия о мордовском происхождении предков Степана. В переписных книгах XVII века среди мордвы Алатырского уезда представлена фамилия Раонзин (Ранзин) и Раунзин,⁶³ которая в русских говорах легко могла превратиться в Разин. Кроме того, историк В. А. Юрченков указывал, что «появление мордовских казачьих станиц на Южном Урале связано с участием уроженцев мордовского края в российском фронтире еще в XVII веке. Так, в переписи яицких казаков 1723–1724 годов комиссией полковника И. И. Захарова в числе казаков шестой сотни записан рядовой “Микифор Минеев сын Разин, у него сын Алексей двенадцати лет. А по сказке ево, от роду ему, Микифору, шестьдесят пять лет; дед и отец ево и он родиною Саранского уезду дворцового села Ромодановского казаки; пришел он, Микифор, ис того села на Яик во сто восемьдесят шестом году (1677–1678 годы) и служит в казаках с того году”».⁶⁴ Любопытно, что через 100 лет в восстании Емельяна Пугачева принимал участие полный тезка Степана Разина, вероятно, родственник этого Микифора. В перечне списков пугачевского войска упомянут яицкий казак «Стефан Тимофеевич Разин», попавший в плен к царским солдатам. В протоколе его допроса указано, что он «Саранского уезда села Ромодановского крестьянин, ис того села бежал и пришел на Яик и в казаки приверстан при атамане Прокофии Семенове, тому ныне сорок лет».⁶⁵ В одном из донских казачьих сказаний говорится, что «на Дону и теперь много Разиных», при этом сказание называет их потомками Разина.⁶⁶

Теоретически схожесть фамилий или указание на место рождения еще не могут служить верным признаком этнического происхождения. Однако в русском языке фамилия Разин, как и прозвище Разя, другой этимологии, кроме как от этнонима «эрзя», не имеют, и попытки истолковать эти онимы словами русского языка, похожими по звучанию, неубедительны.⁶⁷ А вот в мордовских языках слова «раужо» и raza указывают на цвета – черный и серый.⁶⁸ Добавим, что в источниках первой половины XVI века упоминаются «мордвиновы Расовы дети» как представители мордовской феодальной аристократии, занимавшие высокие посты в Казани.⁶⁹

Сам Степан Тимофеевич – казак всего лишь во втором поколении, а отец его был, как известно, пришлым, «выбившимся в люди» благодаря своим способностям.⁷⁰ Известно, что некоторые родственники Разина проживали под Воронежем, из-за чего исследователи выдвигали версию о воронежских корнях Степана Тимофеевича.⁷¹ Это, впрочем, не противоречит версии мордовского («эрзянского») происхождения предков Разина, так как известно, что казаки, в том числе и мордвины, посылались для службы на любые рубежи Московского царства. И не следует думать, что представители мордовских народов были среди казачества «случайными вкраплениями». Мордвины составляли значительную часть казачьего сословия. Например, в 1663 году в Саранске «насчитывалось 211 казаков русских, 270 казаков из мордвы и татар».⁷² И если в Европейской России уже к началу XIX века казачество представляло собой некий единый субэтнос, соединенный общей религией и языком, то, например, сибирское казачество даже и к началу XX века сохраняло этническую пестроту, в которой одной из основных этнических групп была мордва – выходцы из Оренбургской и Саратовской губерний.⁷³

Впрочем, прямых указаний на этническую принадлежность атамана нет, за исключением того, что его мать была пленной турчанкой или татаркой.⁷⁴ Возможно, поэтому его останки были захоронены в Москве на Татарском кладбище.⁷⁵ Сообщение иностранной прессы о том, что посланный к Разину шведский посол называл его «царем астраханским»⁷⁶, позволяет допустить, что современники что-то знали о его высоком происхождении (возможно, через мать). Крымский хан в корреспонденции к Разину называл того «шляхетным сыном славным».⁷⁷ Сам атаман, очевидно, не сомневался в своем «благородстве» и, будучи уже арестованным, на обвинения князя Долгорукова в том, что Разин – «шельма и изменник», предложил царскому воеводе поединок.⁷⁸ Судя по материалам западной периодики, Разина в Европе и вправду рассматривали как претендента на русский престол.⁷⁹

Спорным является и место рождения Разина. Исследователь М. П. Астапенко опроверг утверждение о рождении атамана в станице Зимовейской, вдобавок и сама станица впервые упомянута в письменных источниках только через год после смерти Разина. В числе других донских городков-претендентов на место рождения атамана называют и Черкасск, и Кагальник, и Раздоры, и другие селения.⁸⁰ Историк казачества Е. П. Савельев указывал, что родиной Разина был донской городок Пяти-избы.⁸¹

Возвращаясь к возможным финно-угорским корням Разина, добавим, что на то, что атаман был потомком недавних язычников, указывают некоторые подробности его деяний. Как рассказывали иностранцы, атаман творил злодейства против церкви, «грабил и осквернял храмы и все, что принесено и посвящено Богу, при этом изгонял духовных лиц из их владений».⁸² После персидского похода Разин «с сообщниками своими возвратился на Дон, где снова принялся творить злодейства против церкви: прогнал многих священников, чинил препятствия богослужениям и вмешивался в церковные дела. <…> Вместо обычного свадебного обряда, совершавшегося в России священником, заставлял он венчающихся, приплясывая, обойти несколько раз вокруг дерева, после чего считались они обвенчанными на Стенькин лад. И еще выкрикивал он разные богохульные слова против спасителя…».⁸³

Очевидцы рассказывали, что Богу Разин «не молится, и пьет безобразно, и блуд творит, и всяких людей рубит без милости своими руками».⁸⁴ Атамана обличали в том, что он вершит «над православными христианы поругательство» и что «он и товарыщи его, казаки, в пост и в пятницу и в среду мяса едят» и «держатся богомерзких сатанинских дел».⁸⁵ Иоганн Марций писал, что вероисповедания Разин «был или магометанского, или никакого».⁸⁶ Справедливости ради добавим, что у Разина был духовник – черный поп Феодосий. Однако, если судить по документам, деятельность этого «духовника» простиралась дальше благочестивого окормления духовного сына, о чем будет рассказано в своем месте.

Исследователи отмечают, что некоторые виды казней, используемых повстанцами, носили «ритуально-знаковый характер», имели «магическую символику» и «ритуально-символическую подоплеку».⁸⁷ Эти данные в совокупности с «венчанием вокруг дерева», а также эпизодами разинских жертвоприношений «речному богу Ивану Гориновичу» или разбушевавшемуся морю⁸⁸ могут указывать на приверженность Разина некоторым пережиткам языческих культов. Исследователи фольклора подобное жертвоприношение соотносят с былинным сюжетом о благодарственном кормлении реки хлебом. При этом отмечается, что данный обычай был заимствован у финно-угров, и бросаемый в воду хлеб есть субститут человеческого жертвоприношения.⁸⁹

Вероятно, из-за этой приверженности древним обрядам современники атамана считали его колдуном и чернокнижником.⁹⁰ Исследователи отмечают, что «во многих старинных казацких преданиях чародейство – неотъемлемый дар, отличающий Разина от других народных героев». В одной из легенд говорится, что «Пугачев и Ермак были великие воители, а Стенька Разин и воитель был великий, и еретик (колдун, волшебник. – Авт.), так, пожалуй, и больше чем воитель…»⁹¹ Костомаров называл Разина «в полной мере извергом рода человеческого» и указывал на народные предания о его чародейских проделках. Патриарх Иоасаф проклял Степана Разина как еретика и вероотступника, а священный собор предал его анафеме. Когда атамана арестовали, то очень боялись, что тюрьма не удержит его, так как он чернокнижник. В Черкасске его сковали освященной цепью и содержали в церковном притворе, «надеясь, что только сила святыни уничтожит его волшебство».⁹²

С точки зрения возможного «мордовства» Разина можно объяснить и предполагаемые нами его «тесные» взаимоотношения с Никоном. Впервые о происхождении патриарха Никона во второй половине XIX века высказался П. И. Мельников. Он указал, что «Никон сам был мордовского происхождения, сын обруселого мордвина Мины», и даже в его портрете находил «мордовские» черты.⁹³ Действительно, как сказано выше, в источниках Никон представлен уроженцем селения, которое в писцовых книгах XVI века названо «государево село Велдеманово Закудемского стана Нижегородского уезда».⁹⁴

«Государевыми» в Нижегородском Поволжье, как правило, были села, населенные «инородцами», так как при присоединении края к России они отходили в непосредственное владение Приказа Большого дворца. Исследователи указывают, что «государевы» села Нижегородского уезда, лежавшие к востоку от реки Кудьмы, были в основном мордовскими.⁹⁵ Название села Вельдеманова, согласно легенде произошедшее от прозвища мордовского разбойника Вельдемы (или Вельдея), также указывает на мордовские корни его основателей.⁹⁶ Однако прямых указаний на мордовских предков патриарха в документах той эпохи не сохранилось.

В «житийных» трудах этническая принадлежность Никона не обсуждалась, да это в XVII веке было и ни к чему: крестьянский сын Никита Минов, крещенный в православную веру, как и его отец и дед, стал «русским» просто по факту исповедания «русской» православной веры.

Конфессиональная принадлежность в Средние века превалировала над этнической, и, допустим, язычник, принявший ислам – «татарскую» веру, «автоматически» становился татарином, как и язычник, принявший православие, – русским. Неслучайно сам о себе Никон говорил, что он «русский и сын русского…»⁹⁷ Биограф Никона, Иван Шушерин, писал, что будущий патриарх родился «от простых, но благочестивых родителей – отца по имени Мины и матери Мариамы».⁹⁸ «Простых, но благочестивых» – означает христиан крестьянского сословия. Судя по документам, население Вельдеманово было крещено уже в XVI веке, так как в селе уже тогда наличествовала церковь.⁹⁹

П. И. Мельников, много путешествовавший по нижегородским весям, наверняка получил сведения о «мордовстве» Никона от кого-то из своих многочисленных информаторов. Однако в вопросе «определения» этнической принадлежности Никона его опередил главный противник патриарха-реформатора – «огнепальный» отец Аввакум. В своих трудах он прямо называл Никона сыном «черемисина», что позволило современным исследователям утверждать о марийских корнях патриарха.¹⁰⁰

В одном из посланий Аввакум писал: «Я Никона знаю: недалеко от моей родины родился, между Мурашкина и Лыскова, в деревне; отец у него – черемисин, а мати – русалка, Минка да Манька; а он, Никитка, колдун учинился, да баб блудить научился, да в Желтоводии с книгою поводился, да выше, да выше, да и к чертям попал в атаманы. А ныне, яко кинопс, пропадет скоро, и памят его скоро погибнет».¹⁰¹ Несмотря на «мнение» Аввакума, есть одно свидетельство, которое заставляет признать, что Никон, скорее всего, действительно, был потомком крещеных мордвинов, однако не забывших свои корни и свой язык. Дело в том, что первый «словник» мордовского языка, составленный западноевропейским путешественником Николаасом Витсеном, был им написан именно с помощью Никона. Посетивший в 1664–1665 годах в составе голландского посольства Москву, Витсен навещал патриарха Никона в Воскресенском монастыре и от него записал 325 мордовских слов, снабдив их голландскими соответствиями.¹⁰² Очевидно, патриарх раскрыл любознательному иностранцу свое происхождение, после чего голландец, интересовавшийся этнографией, и выразил желание зафиксировать язык одного из народов, населявших Россию.

Если взглянуть на взаимоотношения ссыльного патриарха и мятежного атамана с этого ракурса, то по-другому видится считающееся «пропагандисткой уловкой» условие Разина к царю восстановить Никона на патриаршем престоле. По-другому видится широчайшее участие в бунте «инородцев». Разинцы рвались в места, где родился Никон, но и связь патриарха с родиной не прекращалась в ссылке. Источники сообщают, что в ссылке Никона постоянно посещали гонцы из Курмыша на Суре.¹⁰³ И именно Курмыш впоследствии сделался первой ставкой разинских атаманов, где их встретили с почетом.¹⁰⁴

На родине Никона был провозглашен самозванец – мнимый сын царя Алексея Михайловича, якобы не умерший, а бежавший к Разину от «лютости отца и от злобы боярской» и придавший дополнительную легитимность выступлению против властей. Когда восстание распространилось на огромной территории между Доном, Волгой и Окой, этому лжецаревичу присягали и «целовали крест», готовы были умереть за него и умирали. В Нижегородском Поволжье фигура «царевича» сыграла ключевую роль в разжигании бунта.

Кто был этот таинственный «царевич»? Что могло объединить двух таких разных людей, как могущественный патриарх и донской казак, пусть и атаман? Знали ли они друг друга лично? Разин использовал имя опального патриарха для своей пропаганды, но кто кого использовал на самом деле? Кто затеял авантюру с походом в Средневолжье, превратившуюся в одну из самых кровавых боен XVII века? Каким образом участвовало в этом русское духовенство? Мы не обещаем, что дадим исчерпывающие ответы на все эти вопросы, но как минимум мы их ставим.

«Точки бифуркации»

Разрешение вопроса о связях и возможностях взаимодействия патриарха Никона и Степана Разина является основополагающим для подтверждения нашей версии. Установление их может служить прямым указанием на участие Никона в восстании, указанием на его активную роль в этих событиях. Источники, безусловно, позволяют допустить наличие таких связей как до начала восстания, так и во время его. При этом отчетливо выявляются главные моменты, говорящие о возможности взаимодействия Разина и Никона, возможности участия последнего в восстании.

В физике есть понятие точки бифуркации, в которой состояние системы переходит на новый уровень. Верификация связей Никона и Разина, их взаимодействия в различных сферах, действительно, пусть и подспудно, выводят систему доказательств нашей гипотезы на новые уровни, и мы, взяв на себя смелость, назовем опорные «пункты» нашей версии «точками бифуркации».

Первая «точка бифуркации» – контакты. Средоточием контактов Разина и Никона можно считать монастыри – Воскресенский и Ферапонтов. Можно предположить, что они познакомились в 1652 году, когда и тот и другой совершали паломничество на Соловки. Однако даты их путешествий, приводимые в документах, не позволяют это сделать.

В 1658 году Степан Разин находился с казачьей «станицей» (посольством) в Москве. Как раз в это время Никон, после разлада с царем, покинул патриарший престол и убыл в Воскресенский монастырь. Мог ли его там посетить Разин? Вполне. По утверждению историка казачества Е. П. Савельева, встреча Разина и уже опального Никона случилась в Воскресенском монастыре – том самом Новом Иерусалиме. Сам Никон позже указывал, что казаки приходили к нему в Воскресенский монастырь, предлагая: «Если захочешь, то мы тебя по-прежнему на патриаршество посадим, зберем вольницу».¹⁰⁵

Савельев писал, что Разин заезжал к Никону и в ссылку в Белозерье, убеждая узника бежать с ним.¹⁰⁶ Никон с 1666 года находился в ссылке в Ферапонтовом монастыре на Вологодчине. С. М. Соловьев приводит слова самого ссыльного патриарха о том, что приходили к нему казаки «Федька да Евтюшка, а третьего позабыл, как звали, которые были прежде на службе с князем Юрием Долгоруковым, сказались, будто они идут Богу молиться в Соловецкий монастырь, а они не богомольцы… звали меня с собою…» Никон, по его словам, им отказал, «от воровства унял», и «они пропали неведомо куда».¹⁰⁷ Имя третьего казака Никон «забыл», но мы помним, что Разин в свое время был на службе у Юрия Долгорукова.

И уже в 1668 году, непосредственно перед началом восстания, в Ферапонтов монастырь приходили казаки – гонцы Разина, предлагали Никону принять их сторону.¹⁰⁸ То есть контакты Никона с казаками продолжались в течение довольно длительного времени, и не прекратились они и после начала восстания. Схваченный Разин на допросе «со многих пыток и с огня сказал; приезжал к нему под Симбирск старец от него, Никона, и говорил ему, чтоб он шел вверх Волгою, а он, Никон, со своей стороны пойдет для того, что ему тошно от бояр… А сказывал-де ему тот старец, что у Никона есть готовых людей с пять тыщ человек на Белоозере».¹⁰⁹ Визит гонца Никона подтверждали «товарищ его, Стенькин, Лазорка» и брат Фрол.

Отсюда мы допускаем, что Никон и Разин были знакомы задолго до восстания, что, учитывая возможное мордовское происхождение обоих, не покажется таким уж удивительным. Для нашего исследования важнее вопрос: кто же в этом тандеме был «ведущим игроком», а кто «ведомым»?

Патриарх, имевший в своих планах величайшие преобразования церкви и общества, после разлада с царем понял, что его мечты осуществить через Москву вселенское православное царство рухнули. Но вера в свою миссию, в свою «богоизбранность», не позволила упрямому от природы Никону отказаться от задуманного. Все попытки Алексея к примирению ссыльный патриарх отвергал, а посланник Никона говорил царскому чиновнику: «Никон-патриарх на царя гневается».¹¹⁰ Сам Никон беспокоился, что «изменники» хотят царя «очаровать» (околдовать. – Авт.) или уже «очаровали», и предупреждал царя о будущем «разорении козацком».¹¹¹ Именно в этот момент он и мог вспомнить о своем знакомце – донском казаке, с помощью которого решил смирить царя, а если не получится смирить, то и сменить.

Далеко не просто так Разин звал на борьбу с «изменниками, окружившими царя», и далеко не просто так выдвигал московскому престолу требование восстановить Никона на патриаршем престоле.

При этом, начав восстание, в своих воззваниях к народу Разин апеллировал к «великому государю», не всегда называя имя этого государя. Как подчеркивал И. В. Степанов, «вопрос о конкретной личности царя в этих призывах не ставился. Также независимо от конкретного имени царя была проведена и присяга повстанцев в Астрахани».¹¹² Но надо понимать, что на Руси так именовались две персоны – царь и патриарх Никон. Обладание подобным титулом было очень серьезным фактором для современников, неслучайно Алексей Михайлович в момент окончательной размолвки с Никоном требовал от того отказаться от именования себя «великим государем».¹¹³

Царь Алексей Михайлович. Парсуна XVII века

Отсюда возникает допущение, что под «великим государем» в некоторых случаях имелся в виду ссыльный Никон. Разин призывал недовольных послужить великому государю Никону, и такая служба была в глазах обездоленных и почетной, и, говоря современным языком, легитимной. По свидетельствам современников, пленных стрельцов казаки убеждали, говоря: «Вы бьетесь за изменников, а не за государя, а мы бьемся за государя».¹¹⁴ Разинцы, захваченные в плен, «принимали смерть с мужеством необыкновенным, будучи в твердом убеждении, что умирают за правое дело».¹¹⁵

Так не за великого ли государя Никона шли на смерть восставшие? Нам возразят, что «темный люд» не разбирался в титулах, но отнюдь: современники отмечали, что «московиты» с особенным упорством держатся титулов¹¹⁶, и вопросы титулоименования для восставшей «черни» и казаков были не менее важны, чем для придворных. И весьма вероятно, что в данном случае этим великим государем был «батюшка простого народа Никон», как еще называли патриарха в «прелестных письмах» атамана.¹¹⁷ Для восставших казаков и «черни» опальный патриарх был знаковой фигурой, что видно из их высказываний, опубликованных в документах (см. ниже).

Конечно, само по себе это не является свидетельством главенства Никона над восставшими, но некоторые обстоятельства начала восстания позволяют нам утверждать это. Восстание началось, когда весной 1670 года на Дон пришла подложная «царская» грамота о необходимости спасать царя «от изменников-бояр». И грамота эта пришла вместе с письмом, написанным Разину лично Никоном. Казаки говорили, что «Никон-де патриарх к Стеньке Разину на Дон писал, чтобы он, Стенька, собрався с воровскими казаками, шол на бояр к Москве, а ево де, Никона, бояря согнали с Москвы напрасно».¹¹⁸ При этом причиной выступления указывали именно отставку патриарха.

В допросе разинца, включенного в «наказную память» Разрядного приказа, сказано: «Да он же говорит: “Пойдет-де он, Стенька, в Русь, будет с ним заодно чернь да московские стрельцы, и они-де бояр побьют заодно”. Да они же, воровские казаки, говорят меж собой непрестанно и похваляют бывшего патриарха Никона: напрасно-де бояре с Москвы его согнали, а он же, Никон, им был отец. А когда Стенька Разин будет в Казани или в Нижнем Новгороде, и он-де, Никон, будет на Москве по-прежнему. А на што-де было его, Никона, с Москвы изгонять, как-де бы его не изгоняли, а от Стеньки бы Разина такой смуты не было…» Запись другого допроса гласит: «…да они же, будучи на Царицине, многажды слышали, как казаки меж собою похваляют патриарха Никона, он-де патриархом в Москве будет по-прежнему. А придя на Москву, Стенька бояр и всяких начальных людей побьет, а Никона возьмут на патриаршество. А нынешнего патриарха казаки бранят матерно».¹¹⁹

Посланники Никона – священники и черные попы – находились с Разиным и в Черкасске, и под Симбирском, и можно думать, что они исполняли роль эмиссаров опального патриарха. Связь, по-видимому, тоже велась посредством священнослужителей. Подробнее об этом мы будем говорить в следующей главе.

А если рассуждать о ходе и масштабах восстания, то тут намечается еще одна «точка бифуркации» – деньги, или финансирование боевых действий. Деньги – кровь войны, и любое вооруженное выступление стоит немалых средств. Какие бы идеи ни двигали восставшими, вооружение, экипировку, фураж и пропитание одним грабежом добыть невозможно. А деньги нужны были огромные: по сведениям иностранцев, армия Разина насчитывала 30 тыс. «хорошо обученных солдат», уже потом число бойцов оценивалось и в 120, и в 150 тыс.¹²⁰

Патриарх Никон. Парсуна XVII века

При этом бойцов, «которых хорошо оплачивают и кормят».¹²¹ Насколько хорошо оплачивали, видно из отписки алатырского воеводы А. Бутурлина, где сказано, что всем вступившим в армию Разина «будет жалованье по 5-ти рублев, да по зипуну».¹²² Сам Стенька, вербуя в конце 1670 года на Дону казаков, обещал им «хлебных запасов по 5-ти чети, да денег по 7-ми рублев человеку».¹²³ То есть не только агитационная работа, но и снабжение, и денежное довольствие в армии восставших было налажено.

Разумеется, Разин, взявший немалую добычу в персидских походах, мог себе позволить снарядить крупный военный отряд. Однако не надо забывать, что вся добыча, взятая в казацких походах, немедленно «дуванилась» между участниками, доля атамана, какой бы огромной она ни была, все-таки не могла покрыть расходов на содержание целой армии. Армии, ведущей боевые действия множеством отрядов, разбросанных на разных направлениях. Многотысячные группы восставших, действовавшие в Нижегородском Поволжье и в Заволжье, были оторваны от Разина и не могли бы воспользоваться финансовой помощью атамана, даже если таковая и была бы.

Впрочем, указывается, что в Астрахани Разин захватил «казну», которую не позволил дуванить. Хотя откуда она там взялась, если астраханские стрельцы уже несколько месяцев не получали жалованья? Но даже если и так, то потом, из Царицына, большую часть этих денег Разин отправил «с атаманом Якушкою» на Дон, то есть домой.¹²⁴ Видимо, был уверен, что в волжском походе проблем с деньгами на содержание армии не будет.

А вот патриарх действительно обладал настоящей «государевой казной». Никон, на протяжении своей патриаршей деятельности имевший доступ к неограниченным ресурсам, вполне мог себе позволить содержание полноценной армии, тем более что опыт такой у него имелся (вспомним патриарших стрельцов). О том, сколько сделал Никон для организации русской армии, мы узнали в предыдущей главе, но у него имелся и опыт снаряжения войска: историк указывал, что в период могущества патриарха с церковных земель для нужд русской армии выставлялось наибольшее количество даточных людей, лошадей, военных припасов. «Сам патриарх выставлял в поле до 10 тыс. воинов, столько же выставляли монастыри».¹²⁵ То есть наладить организационные и мобилизационные структуры, а также сеть для движения денег по Поволжью было Никону по силам. А денег у него было столько, что позавидовал бы иной европейский государь.

По свидетельству Павла Алеппского, ежегодный доход Никона во время его патриаршества составлял 20 тыс. рублей, а ежегодный доход только с церквей Москвы – 14 тыс.¹²⁶ Н. Ф. Каптерев указывал: «Современники единогласно заявляют, что Никон, будучи патриархом, свою громадную церковную власть, свое исключительное положение в государстве, свое влияние на царя употребил как средство скопления в своих руках громадных имуществ, которые он приобретал всякими способами». И добавлял, что «некоторые современники» даже выражали мысль, что Никон и патриаршества был лишен «не за церковь или за что-либо духовное, а за землю и за вотчины, которые он так неразборчиво приобретал».¹²⁷ Расходы Никона, в которых он отчитывался перед царем, также говорят о том, что он имел доступ к колоссальным суммам.¹²⁸

Неслучайно, уехавший после размолвки с Алексеем Михайловичем в Воскресенский монастырь, Никон в своих письмах к царю оправдывался, отметая царские упреки в том, что он «много казны с собой взял».¹²⁹ Очевидно, при дворе такое мнение ходило: в декабре 1662 года царь поручил расследовать, «сколько Никон во время своего патриаршества… взял из домовой казны денег… поехавши из Москвы».¹³⁰

Содержание огромной восставшей армии было по карману только серьезному бюджету, каким мог обладать всесильный московский патриарх.

Возвращаясь к началу выступления Разина, отметим, что подложная «царская» грамота вместе с письмом Никона, по мнению исследователей, были привезены Разину черным попом Феодосием.¹³¹ Предполагается, что Разин был спровоцирован этой подложной царской грамотой.¹³² Мы же полагаем, что Разин получил «сигнал» к выступлению. После этого черный поп Феодосий стал духовником Разина.

На то, что Феодосий был посланником Никона, указывает жизнеописание последнего. Агиографическое «Известие…» рассказывает о некоем приближенном к патриарху Никону чернеце – дьяконе Феодосии, с которым связана темная история покушения на Никона.¹³³ О подробностях этого покушения и роли в нем дьякона Феодосия речь впереди, а пока добавим, что, как будто бы непосредственно замешанный в покушении, Феодосий тогда вышел «сухим из воды», оказался в ссылке, из которой был, по его словам, «освобожден по государевой грамоте».

Эта «государева грамота», вероятно, и была подписана великим государем Никоном. И уже потом Феодосий обнаруживается как духовник Разина. В. И. Буганов в своих комментариях к допросам разинцев пишет: «Интересно, что черный поп Феодосий, отец духовный Степана Разина, в свое время был у Никона в Воскресенском монастыре “во дьяконех”».¹³⁴

Наш современник, историк С. В. Лобачев, также отмечает: «Любопытно, что духовным отцом Разина был черный поп Феодосий, тот самый, который якобы намеревался отравить Никона в Крестном монастыре».¹³⁵ Государева грамота освободила мнимого отравителя, а на самом деле близкого Никону дьяка, и после освобождения Феодосий оказался рядом с Разиным, стал его «духовным отцом».

Вероятно, старцем была привезена в восставшую армию и личная печать Никона, о которой царь упоминал в своих вопросах к арестованному Разину.¹³⁶ Печать стояла на «воровских грамотах» и стоит особого рассказа. Согласно жизнеописанию патриарха, именная серебряная факсимильная печать («надпись») с текстом о страданиях Никона «за слово Божие и за Церковь» была изготовлена после его ухода с патриаршего престола и была увезена им в ссылку.¹³⁷ Но впоследствии именная печать Никона оказалась у Разина. Объяснить это случайным совпадением нельзя, и царь совершенно обоснованно подозревал патриарха.

Автор жизнеописания Никона, Иоанн Шушерин, которого С. М. Соловьев называл Иваном Шушерой¹³⁸, всячески стремясь «обелить» своего патрона, писал, что «надпись» Никона похитил изготовивший ее «сребродел» – монах Иона – пьяница и плут. Этот «окаянный» Иона бежал из монастыря вместе с печатью, которую «всем показывал, порицая святейшего патриарха».¹³⁹ Таким образом, здесь мы видим следы попытки Никона оправдаться перед царем тем, что печать у него похитили. Личная печать Никона в руках мятежного атамана – серьезный аргумент для колеблющихся и полноценный сигнал для сторонников Никона к выступлению.

Очевидна и еще одна «точка бифуркации» взаимодействий патриарха и мятежного атамана – выставление самозванца на московский трон. «Традиции» самозванчества «сложились» на Руси в самом начале XVII века, и крестьянская война под предводительством Степана Разина не стала в этом случае исключением.

Факсимильная печать патриарха Никона.

Историко-архитектурный и художественный музей «Новый Иерусалим»

Начнем с того, что Никон, будучи в ссылке, в желании вернуться из заточения большие надежды возлагал на сына Тишайшего царя – на царевича Алексея. Будучи при дворе, патриарх имел большое влияние на наследника престола. И когда в Ферапонтов монастырь пришла весть о скоропостижной смерти царевича, эти надежды «все погибли».¹⁴⁰ Вообще, с марта 1669 года по январь 1670 года при дворе скончались царица Мария Ильинична и два царевича – наследник Алексей и Симеон. В народе тогда пошли слухи о боярах-отравителях¹⁴¹, что, безусловно, давало разинцам повод выставить себя мстителями этим «отравителям».

Но через несколько месяцев после начала восстания умерший царевич Алексей «возродился» в новой ипостаси. Обратим внимание, что ни о каком «царевиче» среди восставших весной 1670 года речи не было. «Чернь» и казаков призывали служить «батюшке Степану Тимофеевичу» и «великому государю». Разин представлял себя как мстителя за царя, призывая «всех, кто хочет мстить, а не повиноваться боярам, сходиться к нему и воздать им за их беззаконие».¹⁴²

Впервые о нахождении «царевича» среди восставших заговорили в конце августа – начале сентября 1670 года. Как раз в этот период к Разину прибыл «старец от Никона» (возможно, это был тот самый старец Сергий, о котором упоминал в своих вопросах к пленному Разину государь Алексей Михайлович).¹⁴³ Очевидно, он и доставил к восставшим самозванца, хотя, по слухам, его роль исполнял юный князь Андрей Черкасский – захваченный разинцами в плен шестнадцатилетний подросток, «потомок одного из пятигорских черкесских князей».¹⁴⁴ Впрочем, эти слухи не нашли подтверждения, и самозванцем, очевидно, был другой «отрок». В воспоминаниях иностранцев указывается, что Разин имел при себе «отрока 16 лет», которого выдавал за умершего Алексея Алексеевича.

Судьба этого отрока, как и судьба всякого самозванца, незавидна, и мы о нем расскажем в дальнейшем подробно, а тогда, летом 1670 года, слухи о «спасенном» царевиче мгновенно разлились по всему Поволжью, и благодаря этим слухам десятки тысяч крестьян поднялись на бунт.¹⁴⁵

Тогда во флотилии Разина появились два струга, обитых один красным бархатом – для «царевича», а другой черным – для «патриарха».¹⁴⁶ Весть о том, что вместе с Разиным, кроме спасшегося «царевича», следует и сам опальный «батюшка Никон», также способствовала воодушевлению «черни». И не только «черни». Документы свидетельствуют о том, что имя Никона заставляло переходить на сторону восставших и царских военачальников. Так, разбирательства по факту измены со стороны царских воевод – веневского Д. Солнцева и острогожского И. Дзиньковского – указывают, что важным фактором воздействия на сознание служилого сословия было выступление С. Разина от имени опального патриарха.¹⁴⁷

Но если «царевич» действительно следовал в своем обитом красным бархатом струге, то вряд ли Разин утверждал, что в струге, обитом черным бархатом, сидит сам Никон. В конце концов, такой обман был бы легко открыт его спутниками, и идея присутствия Никона среди восставших сделалась бы чем-то вроде циркового представления.

Никон находился в далекой ссылке, и, конечно, Разин не мог долго дурить сподвижников. Однако сообщение современника о том, что у разинцев был всего лишь портрет патриарха¹⁴⁸, все ставит на свои места. Восставшие имели портрет Никона, как образ духовного руководителя, и надеялись, что он вскоре присоединится к ним. Имя низложенного патриарха было серьезным стимулом для восставших. Кто именно был лже-Алексеем, мы рассмотрим в главе «Нечай-царевич», а сейчас отметим только, что самозванец вряд ли был нужен мятежному донскому атаману, иначе он позаботился бы о нем в начале своего предприятия.

Вместо этого в начале выступления атаман призывал послужить «великому государю Алексею Михайловичу», или просто «великому государю», не забывая только везде прибавлять «батюшку Степана Тимофеевича». Уже после появления самозванца в воззвания добавился «царевич Алексей Алексеевич».

Разин, вероятно, не сильно задумывался о будущей судьбе всех этих «великих государей» и «царевичей» и в случае успеха «предприятия» видел на московском троне себя. Или же не задумывался, будучи орудием в руках более могущественного игрока? Вот Никону в случае победы восстания самозванец был бы очень кстати, тем более самозванец управляемый. Как править Русской державой, Никон знал не понаслышке.

Разумеется, сама мысль о том, что Никон подготовил вооруженное выступление против своего «собинного друга», кажется «кощунственной». Как и мысль о том, что он готовил самозванца, которого в случае успеха ему пришлось бы «помазать на царство». Слишком сильны исторические стереотипы, слишком дорог нам лихой атаман, чтобы считать его лишь игрушкой в руках мстительного церковника, слишком легко отделался Никон по результатам подавления мятежа, чтобы полагать его непосредственным руководителем восстания.

Но эти «точки бифуркации» говорят сами за себя. Только получив исчерпывающее объяснение на поставленные выше вопросы, мы можем говорить о самостоятельности или несамостоятельности Разина. Если целью его выступления было только испугать Москву, а та действительно некоторое время была в замешательстве, и добиться от нее уступок, то какие уступки нужны были практически «самостийному» атаману, руководителю настоящей «ЧВК»? Риторику о том, что сердце атамана разрывалось от мысли о страданиях «черного» люда, давно пора оставить.

Легко говорить о том, что атаман, которому вскружил голову успех персидских авантюр, решился на еще одну авантюру, в успешные перспективы которой мог поверить разве что сумасшедший. Разин им не был и потому знал, что «по ту сторону» его выступления есть и деньги, и разветвленная агентура, и сторонники, ждущие лишь сигнала в виде «прелестной грамоты». Но в таком случае насколько самостоятельной фигурой был он сам?

Был ли Никон его «покровителем» и верил ли Разин в этом случае в «богоизбранность» своего патрона или задумывал «свою партию» в случае победы над царем, мы вряд ли узнаем, но Разин совершенно точно понимал, что апелляция «к спасению царя от изменников-бояр» еще может принести прощение, но провозглашение самозванца «отрезает» все пути назад. Сам он отрезал эти пути или нет? Бесконечная череда вопросов, от которых нельзя отмахнуться в попытке все свести к простым идеям разбоя, «бессмысленного и беспощадного русского бунта», или классовой ненависти.

Духовенство в разинском движении: «бельцы» и «чернецы»

Важным показателем причастности Никона как руководителя (пусть и отставленного) огромной церковной структуры к восстанию может являться деятельное участие в нем духовенства. Попробуем разобраться, за кого сражалось в крестьянской войне 1670–1671 годов русское духовенство, разделенное на «белое» (приходское) и «черное» (монашествующее). Деление это «диффузное», но диффузия работает только в одну сторону: «белый» священник может, оставив мир, стать монахом, но монашеское звание дается пожизненно. Сам патриарх Никон, по свидетельству Павла Алеппского, «сначала был белым священником, оставил жену и пошел в монахи».¹⁴⁹

Надо отметить, что церковников, как правило, причисляют к врагам восстания. В свою очередь Разин и разинцы выставляются гонителями духовенства. Мятежный атаман «говорил про спасителя нашего Иисуса Христа всякие богохульные слова, и на Дону церквей Божьих ставить… не велел, и священников с Дону сбил…»¹⁵⁰ Также «грабил и осквернял храмы и все, что принесено и посвящено Богу, при этом изгонял духовных лиц из их владений».¹⁵¹ Хрестоматийным примером стала расправа разинцев над Астраханским митрополитом Иосифом. Доставалось от них и простым клирикам. Тем не менее документы полны упоминаний священнослужителей, как «бельцов», так и «чернецов», так или иначе выступивших против самодержавия и поддержавших повстанцев.

Участие в бунте «бельцов» историк Н. Н. Фирсов объяснял как тяжелым материальным положением «белого» духовенства, так и их неприязнью к церковным новшествам.¹⁵² Безусловно, священники и монахи (как и миряне), не принимавшие церковные реформы, участвовали в бунте, и, безусловно, ими могло двигать сопротивление новинам, но тут, очевидно, они преследовали свои цели, не звучавшие в общем дискурсе требований восставших.

Современный исследователь Т. А. Опарина считает, что «церковно-обрядовая реформа 1652–1658 годов и затем устранение ее инициатора (Никона – Авт.) породили разлом общества, острый религиозный кризис и размежевание духовенства. Помимо официально признанного канона, в русской церкви возникло два оппозиционных течения – старообрядческое и последователей удаленного Никона. В противостоянии с официальной церковью оказались как сторонники, так и противники реформы. Эта линия была закреплена собором 1666–1667 годов, когда и организатор реформы, и его оппоненты оказались под запретом».¹⁵³

Восстание не было борьбой за «старую веру». Такого лозунга мы у разинцев не встретим. Историк С. Г. Томсинский справедливо указывал, что «раскол, как массовое религиозное движение, начинает развиваться только после казни Разина. Широкие народные массы не были в курсе религиозных споров»¹⁵⁴. Неслучайно тогдашние вожди старообрядцев обошли «козацкое разорение» молчанием. Протопоп Аввакум – один из главных противников обновлений, хотя соловецким бунтарям и сочувствовал¹⁵⁵, о Разине вспомнил всего однажды, и то с явным осуждением, назвав «пагубой».¹⁵⁶

Впрочем, и в «Соловецком сидении» не все так однозначно. Традиционно считается, что соловецкие монахи протестовали против никоновских реформ, однако это несколько поверхностный взгляд. С уверенностью можно сказать, что монахам не нравились исправления богослужебных книг, но протест начался именно из-за нежелания принимать навязанного Москвой настоятеля. Сопротивление монахов продолжалось до 1676 года, причем до 1674 года они молились за царя Алексея Михайловича.¹⁵⁷

Что касается вождя восстания – Степана Тимофеевича Разина, то его некоторые историки также «записывают» в старообрядцы: А. Г. Шкваров счел возможным отнести его к «беспоповцам».¹⁵⁸

Мы думаем, что Разин был равнодушен к церковным спорам и в целом к религии. По мнению исследователя, он, «несмотря на свое паломничество в Соловецкий монастырь, был довольно безразличен к церковным, да и вообще религиозным вопросам и был настроен скорее антиклерикально, почему его трудно подозревать в склонности к “старой” или “новой” вере».¹⁵⁹

Исследователь старообрядчества С. А. Зеньковский указывал, что «само разинское движение было религиозно нейтрально. Среди казачьих и крестьянских повстанческих отрядов были приверженцы и старого, и нового обряда. Часть старообрядцев поддержала Разина, и к нему примкнуло немало священников, недовольных и обрядом, и властями, и епископатом. <…> Во многих селах и городах священники встречали повстанцев с иконами и колокольным звоном… нет никаких оснований утверждать, что “бунт Разина был бунтом раскола… первым явным движением его”, как в 1870-х годах писал Щапов, а вслед за ним и народники».¹⁶⁰

Очевидно, на этом этапе церковных реформ лозунги раскола еще не звучали. Речь шла об исправлении ритуалов и книг, и несогласные с этим церковники скорее попадали в число маргиналов, противившихся воле царя и патриарха. А вот разлад Никона с царем, его оппозиция как раз и могли быть причиной того, что многие «бельцы», особенно в многонациональном Поволжье, вставали на сторону восставших. Дело в том, что среди сторонников Никона из числа духовенства отмечались как раз «попы мирские, яко Никонова предания ревнители, нарицаемии никониане…»¹⁶¹

Эти «попы мирские», зачастую выдвинутые из среды самих верующих, порой даже потомки коренных жителей Поволжья, и были тем отрядом духовенства, который поддерживал Никона. И здесь важно рассмотреть, какие обвинения восставшие предъявляли тому же митрополиту Иосифу. Из документов узнаем, что при казни митрополита повстанцы вспомнили опального патриарха: «Снимайте с митрополита сан, он, митрополит, снимал же и с Никона-патриарха сан».¹⁶² И пусть митрополита Иосифа среди снимавших сан с Никона не было, но он был одним из главных противников и обвинителей патриарха.¹⁶³

Таким образом, и в случае расправ с другими священнослужителями мы можем допустить, что речь шла о противниках Никона, его хулителях. То же – и о сожжении церквей: церкви жгли не везде, и здесь следует согласиться с исследователями в том, что храмы уничтожались именно в приходах противников Никона.¹⁶⁴

Среди восставших «низшее» духовенство играло важную роль, многие руководящие посты занимали люди духовного звания, и здесь, вероятно, главной была приверженность самих священников Никону. Документы пестрят упоминаниями «попов» и «протопопов», находившихся в отрядах восставших и нередко руководивших этими отрядами. Н. Н. Фирсов пишет, что сам Разин, не будучи слишком религиозным, «у себя в войске оставил попов, не желая идти против привычек массы, но это были его попы, “воровские”, разинцы».¹⁶⁵ Таким, например, был «воздвиженский поп Василей Гаврилов», который «за вора, за Стеньку Разина, в ектениях Бога молил и за всех их воровских казаков».¹⁶⁶

В русском монастыре XVII века. Гравюра Адама Олеария. Взято: Олеарий Адам. Описание путешествия в Московию. Смоленск, 2003. С. 199

Эти «воровские» попы были повсюду. Известно, что одним из руководителей крестьянского движения под Козьмодемьянском был соборный поп Михайло Федоров. Сподвижником разинского «полевого командира» Акая Боляева был поп села Никитина, взятый в плен в битве на речке Кандаратке и после допроса казненный.¹⁶⁷ У самого Разина канцелярией заведовал поп Андрюшка.¹⁶⁸ Агитатором был распоп Тимофей Иванов, который «воровские казацкие заговоры писал».¹⁶⁹ Фирсов указывает, что «в актах отмечаются и другие попы, торжественно и соборно, с причтом, с хоругвями, иконами и хлебом-солью встречавшие “воровских людей”… Были и такие попы, которые предводительствовали небольшими крестьянскими партиями и воевали не хуже казацких атаманов. Таков был, например, поп Савва, который во главе 18-ти человек крестьян, присоединившись к казакам, вел партизанскую борьбу со служилыми людьми».¹⁷⁰

Другим подобным «отрядом» Никона было духовенство «черное». Но не архиереи и епископы, хотя и среди них было немало сторонников как самого патриарха, так и его идей. Многие знатные «черноризцы» поддерживали Никона из-за его позиции по отношению к государственному вторжению в дела церкви. Их мотивация вполне очевидна – они тяготились вмешательством боярства, то есть светской власти, в церковную жизнь. Например, об этом говорит челобитная на игумена Свинского монастыря Никодима.¹⁷¹

Говоря о «чернецах», в данном случае мы имеем в виду еще и такую категорию русского духовенства, которую в народе называли «черными попами». Это были крестьяне и холопы, уходившие от мира в монастыри. Там они принимали духовный сан, а затем возвращались к своим занятиям, а порой просто ударялись в бродяжничество. Таких священников называли «черными попами», «чернецами», «старцами», а женщин, поступивших подобным образом, – «старицами». Бывало и так, что беглые холопы самовольно накладывали на себя духовный сан, становясь, таким образом, неподвластными мирским феодалам. Учитывая, что это была сравнительно легкая возможность избежать закрепощения, тех и других развелось на Руси немало, так что Соборное уложение прямо предписывало судить таких «деятелей» в Холопьем приказе и, дознавшись, самозваных «духовников» возвращать владельцам, а действительно постриженных в монашество отдавать на суд церковных властей.¹⁷²

У этих священнослужителей была прямая причина поддерживать Никона, так как он покровительствовал «чернецам», многие из которых были вчерашними «инородцами». И «черные попы», и «старицы» нередко были представителями коренного населения, пытавшимися под покровом монашеской рясы найти облегчение от тягот жизни в крепостничестве. Таким вчерашним «инородцем» была, по-видимому, и знаменитая «старица» Алена Арзамасская, речь о которой впереди.

В значительной своей части разинские агитаторы как раз были «чернецами». Например, из документов известно, что пойманный в Нижнем Новгороде агитатор, «чернец» Дорофей, пришел в город из Астрахани. По мнению исследователей, низовья Волги и Астрахань были гнездом разинских агитаторов, которые под видом «чернецов» бродили в народе.¹⁷³ А если допустить, что это были не разинские агитаторы, переодетые «чернецами», а агитаторы Никона, настоящие «чернецы»? Жившие в окраинных монастырях сторонники Никона всемерно оказывали содействие его борьбе, которая в какой-то мере была и их борьбой, так как Никон в том числе боролся и за не подведомственность монастырей мирским властям, что проводилось в жизнь политикой Тишайшего царя.

Весть о низложении популярного в народе патриарха без внятно высказанных обвинений облетела российское государство «в мгновение ока», и тут уж каждый сам решал, за что пострадал Никон: за выступления против бояр или за «истинную веру». В самой клерикальной среде, видимо, уже проведена была черта между сторонниками и противниками Никона. И эта черта во многом предопределяла мотивы того или иного священнослужителя при выборе стороны восстания.

Клирики-сторонники сменившего Никона патриарха Иоасафа заняли сторону правительства – многие церковники и монастыри активно содействовали правительственным отрядам, помогали фуражом и продовольствием, многие священники и монахи исполняли роль разведчиков и лазутчиков, сообщали царским воеводам сведения о передвижении повстанцев, их планах и количестве.¹⁷⁴

Но немалое количество духовных лиц примкнуло к восстанию. Повторим, что практически при каждом руководителе крупного повстанческого отряда находился поп или черный поп, а некоторыми отрядами впрямую руководили священники. Так не были ли эти священнослужители посланниками Никона, своего рода «комиссарами» этой, без преувеличения сказать, гражданской войны? Представителями «тайного штаба», из которого шло руководство восстанием. После поражения Разина под Симбирском и его убытия на Дон, восстание не захлебнулось, а, наоборот, разгорелось с новой силой, и все главные сражения этой войны случились уже после сентября 1670 года. Кто-то же руководил восставшими, и руководил очень умело.

Приводя конкретные примеры участия в восстании «бельцов» и «чернецов», в первую очередь обратим внимание на «бельца» – священника Никифора Иванова, которого Зеньковский считал «склонным к старой вере».¹⁷⁵ Его дело летом 1670 года рассматривалось сначала Белгородской приказной избой, а затем – Разрядным приказом. Началось оно с того, что московские стрельцы, выжившие после разгрома под Царицыным, донесли на курского попа Никифора Иванова, якобы участвовавшего во взятии города и даже захватившего личные вещи (подушку) убитого разинцами стрелецкого головы Ивана Лопатина. Вместе с ними он бежал из Царицына, причем был настолько настойчив, что даже высадил нескольких стрельцов из лодки, на которой они спасались от разинцев.¹⁷⁶

Никифор Иванов был задержан. Он настаивал на своей невиновности, утверждая, что был захвачен разинцами насильно и был принужден к службе. В связи с последним выяснилось, что он вез с собой синодик с именами казаков, погибших при штурме Царицына. По версии Никифора, этот синодик служил ему пропуском через восставшие территории. В документе приводится список с этого синодика. Он невелик и насчитывал всего 11 имен.¹⁷⁷ Совершенно неясно, как подобный документ мог обеспечить Никифору хоть какую-то безопасность. Кроме этого, Никифор имел с собой серьезное движимое имущество, но доказать его криминальное происхождение было невозможно. Дело было передано в Москву.

И уже в Разрядном приказе выяснились «пикантные» подробности. Во-первых, явные вопросы вызывала легитимность Никифора как священника. Он не имел оригинала ставленнической грамоты. По его воспоминаниям, рукополагали его какие-то греческие иерархи. А вот служил он по копии якобы утерянной грамоты, выданной… патриархом Никоном. Более того, он никогда не служил в том приходе, куда был направлен, а постоянно приискивал себе другие способы заработка, в том числе был полковым священником на войне с Польшей. «Вишенкой на торте» стал факт работы его детей подьячими Поместного приказа с момента достижения ими 8-летнего возраста.¹⁷⁸

Отвлекаясь, добавим, что, судя по документам, нерукоположенные патриархом Иоасафом священники для восставших были вполне «легитимными». Главным критерием, видимо, было их отношение к Никону. Например, убежавший в середине ноября 1670 года из Москвы в мятежный Темников поп Пимин не только писал для восставших «составные челобитные», то есть прелестные письма, но и служил для них в храме, не будучи рукоположен патриархом Иоасафом. При этом он «про бывшего патриарха Никона похвальные слова говорил и молил Бога за него и за воровских казаков».¹⁷⁹

Возвращаясь к попу Никифору, добавим, что хотя сам он утверждал, что его удерживали силой, но, видимо, при Разине он как раз и был полковым священником, учитывая опыт службы в войсках. Из документов видно, что поп имел право на часть добычи. Никифор покинул Разина сравнительно рано (в мае 1670 года), после взятия Царицына, очевидно, с целью установления связи с Никоном, которому, скорее всего, и предназначался синодик для поминовения казаков.

Впрочем, его добровольное участие в восстании доказать не удалось. Однако из приведенных фактов очевидно, что перед нами – эмиссар опального патриарха, пробиравшийся от Степана Разина к Никону, чтобы сообщить о новых успехах, возможно, получить инструкции и обеспечить патриаршее поминание погибшим – это единственный смысл везти с собой отмеченный выше синодик. Однако если Никифор был лишь эмиссаром и связным, то роль черного попа Феодосия, бывшего сначала келейником у Никона, а затем духовником самого С. Разина, была куда большей.

Даже из немногих сохранившихся о нем сведений можно сделать вывод, что личность отца Феодосия многогранна и многослойна. Версии о его деятельности не могут ограничиваться только фактами его службы сначала патриарху, а затем Разину. Сама по себе такая «случайность» не случайна, а другие детали жизни черного попа также могут навести на размышления.

Впервые отец Феодосий «выходит на сцену» в 1658 году, когда в результате конфликта с царем Никон ушел с патриаршей кафедры и подвергся опале. 10 июля 1658 года обиженный патриарх уехал в Воскресенский монастырь на Истре, где около него и появился иеродьякон Феодосий. Чернец перешел к Никону от его личного врага – Крутицкого митрополита Питирима, при этом жаловался на своего бывшего патрона, «называя его мучителем и блудником».¹⁸⁰

Новоявленный служка быстро вошел в доверие к патриарху, который ему не только «благоволил жить в братстве», но и по просьбе Феодосия взял того, «не ведая коварства», с собой в начале июля 1660 года в паломничество в Крестный монастырь.¹⁸¹

Тут вокруг нового служки Никона закрутилась интрига: во время паломничества его патрону сделалось плохо, и на отца Феодосия легли подозрения в отравлении патриарха. Стража Никона схватила чернеца и якобы жестко пытала, после чего возникла повинная от Феодосия к патриарху, в которой он признался, что пытался отравить его по поручению Крутицкого митрополита Питирима и Чудовского архимандрита Павла. Это были бывшие ставленники¹⁸², а потом злейшие неприятели Никона, и он обвинил указанных иерархов в покушении на его жизнь. Уже 7 июня 1660 года Никон направил из Крестного монастыря отписку царю о попытке его отравления, а 28 июня написал письмо боярину Н. Зюзину о подробностях покушения.¹⁸³

Чернец Феодосий тем временем, по его словам, был прислан в Москву от Никона закованным в кандалы и сидел «на Москве, под Красным крыльцом недель с сорок», где ему устроили очную ставку с «доводчиком».¹⁸⁴

Казалось бы, дело ясное: покушение на жизнь патриарха, недавнего «собинного друга» царя, должно караться смертью, но тут и начались странности. Иеродьякона вместе с материалами следствия, проведенного слугами Никона, отправляют в Москву, где 5 сентября 1660 года по указу царя начинается новое следствие. И царские следователи приходят к выводу, что обвиняемый, не выдержав пыток патриарших слуг, оговорил себя, а покушения не было.¹⁸⁵ Тем не менее И. Шушерин утверждал, что попытка покушения все-таки была доказана следствием и иеродьякон Феодосий «вину во всем принес». К Никону был прислан окольничий с вопросом: «…что сделать дьяку Феодосию: смертною ли казнью казнити… или в дальнюю ссылку сослати, или свободному бытии?..» Великодушный Никон ответил, что пусть «о дьяконе том великий государь укажет по своей воле».¹⁸⁶ То есть предложил решить судьбу монаха царю. Патриарх сделал главный упор на вине своих недругов – церковных иерархов, надеялся, что в их отношении последуют репрессии, и даже в ходе суда над ним на соборе 1666 года в присутствии вселенских патриархов вновь обвинял митрополита Питирима и архимандрита Павла в организации попытки отравления.¹⁸⁷

Так что это было? Например, Н. И. Субботин не сомневался в том, что «черный дьякон Феодосий сделал попытку отравить патриарха».¹⁸⁸ В свою очередь Н. А. Гиббенет считал, что обвиняемый оговорил себя, не выдержав пыток патриарших слуг, которые пытались угодить патриарху – «замешать в это дело лиц, влиятельных, стоявших во главе духовенства», к тому же прямых врагов Никона, и полагал дальнейшую судьбу Феодосия неизвестной.¹⁸⁹ По мнению современного исследователя А. П. Богданова, иеродьякона казнили, хотя «патриаршие враги – церковные иерархи – вышли сухими из воды».¹⁹⁰ Но в том то и дело, что дальнейшая судьба чернеца известна и удивительна.

Отец Феодосий остался жив, всего лишь подвергнувшись ссылке в Канбаловский монастырь, и вскоре был «ис того монастыря свобожден по государевой грамоте».¹⁹¹ Достаточно мягкое наказание для человека, покушавшегося на жизнь патриарха, и это можно объяснить той самой недоказанностью покушения, о которой говорили царские следователи, хотя нравы на Руси XVII века были так круты, что простого человека могли казнить или запытать и по меньшему обвинению. Тем более что вердикт по делу Феодосия царь предлагал вынести самой несостоявшейся жертве покушения – Никону.

Но, судя по всему, чернец Феодосий простым человеком не был. Если допустить, что его действительно подослали клирики – враги Никона, то можно думать, что они и похлопотали о мягкости наказания, но им-то как раз и «не с руки» было оставлять такого важного свидетеля, могущего впоследствии дать против них показания. Да и покушения на жизнь и здоровье патриарха больше не случались, из чего мы можем заключить, что история с покушением была разыграна Никоном для приобретения «козырей» в борьбе со своими противниками.

Тогда становятся понятными ссылка и последующее освобождение, объяснимые желанием патриарха «отмазать» нужного и преданного человека для будущих дел. А дела Феодосию предстояли серьезные.

Вспомним, что восстание весной 1670 года началось с получения Разиным некоей «царской» грамоты, в которой говорилось о необходимости спасать царя «от изменников-бояр». О. Г. Усенко допускает, что Разин был спровоцирован этой подложной царской грамотой.¹⁹²

Действительно ли Разин был спровоцирован «царским» посланием, или это была «часть плана», мы можем судить по тому обстоятельству, что грамоту на Дон принес «чернец», и чернецом этим, по мнению О. Г. Усенко, был эмиссар Никона – «наш» черный поп Феодосий.¹⁹³

Таким образом, после ссылки и освобождения, которое случилось не позднее 1666 года, так как освобождался Феодосий, скорее всего, по никоновской «государевой грамоте», Феодосий вновь оказался среди доверенных лиц патриарха, при этом настолько доверенным, что был отправлен к Разину с подложной грамотой и личным его, Никона, письмом.

По показаниям казаков известно, что «Никон-де патриарх к Стеньке Разину на Дон писал, чтобы он, Стенька, собрався с воровскими казаками, шол на бояр к Москве, а ево де, Никона, бояря согнали с Москвы напрасно».¹⁹⁴ Письмо Никона не было секретом для казаков, и привезший его отец Феодосий занял возле Разина подобающее место. Он стал личным духовником атамана, своего рода «комиссаром», как и другие «черные» и «белые» попы и монахи, упомянутые рядом с полевыми командирами разинских отрядов. В документах говорится, что «тот-де старец всякие воровские замыслы Стеньки Разина ведал… и по Черкаскому городку с ним, Стенькой, хаживал с кинжалы, и которые люди к воровству не приставали, и тем многие пакости и поругания чинил».¹⁹⁵ Исследователь указывает, что «он был полезен Разину, как проницательный сыщик и как охранитель».¹⁹⁶ Возможно, им также была привезена в восставшую армию личная печать Никона, о которой царь упоминал в своих вопросах к пленным разинцам.¹⁹⁷ А это письмо было не первым и не последним в корреспонденции из Ферапонтова монастыря – места ссылки Никона.

Вопрос переписки Никона с Разиным может иметь решающее значение в определении причастности Никона к бунту. Неслучайно Никон убеждал своих келейников в Ферапонтовом монастыре, что когда поймают воровских казаков, то его, Никона, писем у них «не вымуть». Видимо, был уверен и в Разине, и в своих людях при нем. В 1673 году Никон писал царю: «…безчестили, будто я своего чернеца отпускаю с воровским писмом. А у меня воровского писма никуды на посыловано и нигде не объявлялось. А слышал я, что была такая речь в народе, будто я с вором Стенькою Разиным списываюся и сам будто у него бываю».¹⁹⁸ Однако вспомним, что брат Разина, Фрол, струсил перед казнью, обещая показать, где спрятана переписка Степана и его пощадили.¹⁹⁹ То есть какая-то корреспонденция существовала, и ее обнаружение было настолько важно, что была отменена казнь преступника.

Возвращаясь к событиям, предшествующим восстанию, отметим, что после освобождения из Канбаловского монастыря чернец Феодосий вел весьма активную жизнь. Во-первых, очень любопытен его «анабасис» при следовании на Дон. С его слов известно, что сначала он побывал в Макарьевском Желтоводском монастыре, а «от Макария сшол на Саратов, и на Саратове жил у игумена Филарета… С Саратова съехал на Царицын, с Царицина на Дон, в Черкаской (городок. – Авт.)».²⁰⁰ Таким образом, старец, выйдя из Макарьева – иноческой обители Никона, «в обратном порядке» повторил будущий маршрут Разина, и можно быть уверенным, что повторил неслучайно. И так же неслучайно из Черкасского городка отец Феодосий направился в Киев, то есть в Малороссию, очевидно налаживая связи с малоросскими казаками-черкасами или вербуя оных в будущую повстанческую армию. Когда весной 1670 года Разин взял Астрахань, в его отряде была «большая половина меж донскими (казаками. – Авт.) хохлачей-черкас».²⁰¹

Сам Феодосий утверждал, что «пошол было в Киев молитца», но по пути был захвачен в плен крымскими татарами. Из плена, по его словам, удалось «уйти», после чего он направился в Москву.²⁰² Был старец в плену или не был, неизвестно, но известно, что Разин вел переговоры с крымскими Гиреями о союзе и помощи в борьбе с Москвой.²⁰³ А старец из Москвы направился в Белгород, где по благословлению Белгородского митрополита Феодосия сделался священником.²⁰⁴ И уже весной 1670 года мы видим белгородского священника в Черкасске, в духовных отцах у Разина ходящего «с кинжалы», что и показали «чорной поп Боголеп да белые попы Любим да Козел да многие казаки».²⁰⁵