Kitobni o'qish: «Алые маки «Арваза». Южная граница: люди, события, факты (1970-2000 гг.)»

© Малинский А. П., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

* * *

Моим товарищам по совместной службе в Краснознаменном Бахарденском погранотряде и Среднеазиатском пограничном округе, живым и ушедшим в Вечный дозор, посвящается.

Охрана границы – занятие лишь для сильных духом, настоящих мужчин

Дорогие друзья!

Книгами о границе, защитниках государственных рубежей Родины наш читатель не избалован. Тем приятнее познакомиться с литературной новинкой на эту тему. Ведь сам автор – профессиональный пограничник, знает специфику службы изнутри, пишет обо всем правдиво, образно и от души.

Будучи полярником, на самом краю земли я не раз встречался с защитниками наших рубежей и всегда поражался их мужеству, самоотверженности, особому характеру и силе воли. Экстремальные условия, в которых им приходится каждодневно нести службу, – на заснеженных просторах Севера и знойного Юга, в таежных дебрях Дальнего Востока и у кромки морей и океанов – занятие лишь для сильных духом, настоящих мужчин. В этом я убеждался много раз.

Однажды вместе с главой ФСБ России Николаем Платоновичем Патрушевым мы совершили полет на вертолете на Северный полюс. А по пути следования воспользовались гостеприимством воинов в зеленых фуражках, вникли в специфику их службы, обсудили с руководством накопившиеся проблемы. Личные впечатления лишь укрепили нас в убеждении: безопасность рубежей Родины – задача приоритетная!

В течение ряда лет мне довелось возглавлять Межфракционную региональную депутатскую группу «Граница России». Проблемы границы, будни ее защитников всегда находились в центре внимания государства, депутатов Государственной Думы. И я горд тем, что нынешняя граница – это непреодолимый рубеж для наших недругов, крепкий стальной обруч, обеспечивающий целостность страны, безопасность ее граждан.

Уверен, романтика пограничной службы, самоотверженный труд стражей границ, отраженные в книге, доставят немало удовольствия как военному, так и гражданскому читателю.

Артур Чилингаров,

Герой Советского Союза,

Герой Российской Федерации,

Специальный представитель Президента России по международному сотрудничеству в Арктике и Антарктике

«Никто тебе не друг, никто тебе не враг,

но каждый человек тебе учитель».

Сократ

Глава 1
Под крылом – Каракумы, держись лейтенант!

– Хотите холодной минералки? – мило улыбаясь, спросила худенькая стюардесса с большими карими глазами, украшенными густыми, чуть загнутыми махровыми ресницами, и приблизила ко мне поднос с напитками.

Прядь ее вьющихся каштановых волос нечаянно коснулась моих погон, и я уловил довольно редкий по тем временам запах французских духов Climat, стоимость которых в советские времена составляла добрую половину месячной зарплаты стюардессы. Это был какой-то особый, ненавязчивый, но глубокий и по-своему завораживающий запах дорогого парфюма, с доминирующими нотками мускуса, спелой груши и бергамота. Он проносился по салону всякий раз, когда эта очаровашка, с фирменным голубым платочком «Аэрофлота» вокруг шеи, неспешно курсировала по салону, собирая оценивающие ее безупречную фигуру мужские взгляды.

По правде говоря, в тот момент меня совсем не интересовали (ну, или почти не интересовали) внешние данные стюардессы или еще кого бы то ни было. И все же грешно не отметить: ее выбор невидимого благоухающего шлейфа точно свидетельствовал об изысканном вкусе mademoiselle и, вне всякого сомнения, «пробивал броню» самой стойкой мужской части авиапассажиров. Аромат ее духов не кричал и не отталкивал, как весьма резкий и распространенный в офицерской среде одеколон «Шипр». Этот скорее намекал на женские чары, их красоту и пороки, побуждал к неприличным фантазиям, свойственным молодым, еще не обтесанным жизнью лейтенантам.

Заглянув в глаза стюардессы, я рассеянно улыбнулся ей в ответ и… невольно вспомнил спецкурс «honey trap», проще говоря, «медовой ловушки», сломавшей карьеру не одному десятку профессионалов-кагэбэшников, носителей секретной информации. Опытные преподаватели пограничного вуза тогда весьма скептически оценивали наш защитный потенциал: под натиском гормонов словесные увещевания и доводы были явно бессильны. И все же, добросовестно отрабатывая свой хлеб, они делились с нами секретами женской психологии, методами противостояния женским чарам, пониманию их основ, языка дамских жестов, соблазнительных взглядов, нечаянных прикосновений. Они буквально вдалбливали в наши легкомысленные головы правила формирования зрелого, без разрушающих эмоциональных всплесков, выстраивания отношений с противоположным полом.

Несколько забегая вперед, могу свидетельствовать: знания «деликатного характера» подсознательно укоренились где-то в кладовых наших мозговых извилин. А гармония в отношениях с прекрасным полом, которую нам предстояло выстраивать, действительно сыграла важную роль в предупреждении будущих семейных драм и бытовых конфликтов. Особенно среди тех, кто выбрал для себя романтику «медвежьих углов», тревожных ночей, вынужденное общение урывками с самыми близкими и родными тебе людьми ради призрачной и никем не гарантированной успешной карьеры.

– Угощайся, лейтенант, – добродушно поддакнул эффектной «принцессе неба» мой сосед по креслу, капитан-армеец, потертые погоны которого и легкая седина на висках придавали убедительность его словам. – Еще немного, и ты будешь вспоминать этот стаканчик с живительной влагой как самое желанное в окружающем тебя зное. Уж поверь, я знаю, о чем говорю.

Равнодушно отхлебнув искрящейся пузырьками воды, я бросил рассеянный взгляд в иллюминатор. Под размеренный гул реактивных двигателей ТУ–154 внизу проплывали Каракумы: почти безжизненные волнообразные пески, с редкими вкраплениями светло-серого кустарника ковыля, перекати-поля и верблюжьей колючки. Лишь редкие кошары с парой-тройкой стреноженных двугорбых верблюдов и погонщиками у дымящегося костерка привлекали внимание. И то лишь на миг, пока крыло самолета не стирало белоснежным ластиком и эту унылую, ничем не примечательную картинку.

Тяжело вздохнув, я прикрыл глаза и усилием воли попытался навсегда похоронить в подсознании случай, который надоедливо, раз за разом, всплывал в моей памяти и над которым в последующем безудержно ржала вся наша 10-я учебная группа. Надо же было мне, наивному тупице, развесить уши и так досадно проколоться!

В коротком изложении это выглядело так.

Чем ближе день выпуска из Голицынского пограничного училища, тем чаще каждый из нас, курсантов-переростков, мысленно обращался к тем местам, где предстояло служить в новом, уже офицерском статусе. Слепо уверовав обещаниям замполита курса майора Осипенко, не раз публично заявлявшего: «Товарищи курсанты! Все зависит от вас. Красный диплом – ваш пропуск к желаемому месту службы после выпуска!», я полагал, что Тихоокеанский пограничный округ, с его морями-океанами, романтикой окраинных мест и славной историей вскоре заключит меня в свои объятия!

Мы – курсанты-выпускники. И нам все – нипочем!

К этой встрече я готовился основательно, с большим эмоциональным подъемом. Черпал в училищной библиотеке информацию о дальневосточном крае, засыпал вопросами служивших в тех местах преподавателей и курсовых офицеров, старался упаковать в кладовых памяти любую полезную для будущей службы мелочь. А еще при первой возможности спешил заглянуть в магазин военторга, чтобы встретиться взглядом с шапочно знакомой мне Еленой Андреевной, ведавшей, по слухам, дефицитными товарами. Мой заказ на вожделенную тельняшку, с частыми напоминаниями о себе, ее заметно раздражал, но ответить прямым отказом она, как женщина сердобольная (у самой сын курсант-второкурсник), не решалась. Вероятно, жалела. И меня, и всех нас, худощавых, неугомонных, чудаковатых курсантов со стипендией в тринадцать с копейками рублей, включающих компенсацию за табак. «Нищеброды! А туда же, к дефициту руки тянут», – возмущалась в кругу близких подруг хозяйка военторга, продолжая, тем не менее, кормить нас обещаниями.

«В Тихоокеанский пограничный округ распределяюсь, – доверительно шептал я в очередной раз училищной благодетельнице, клянча заветную тельняшку. – Ну как без нее на морском участке границы?!»

С горем пополам, через каких-то знакомых, бело-голубая тельняшка ивановского пошива все же досталась мне и была тщательно припрятана на дне простенького, местами потертого, курсантского чемодана. Дело оставалось за малым – получить предписание и…

Тут-то и случилась со мною первая крупная жизненная неурядица. Тщательно скрываемая до самого предпоследнего дня перед выпуском информация о местах будущей службы наконец-то сбросила завесу секретности. Быстро расписавшись в «амбарных книгах» и получив пачку продовольственных, вещевых и прочих аттестатов, вскоре я выскользнул за порог небольшого кабинета отдела кадров. Протиснувшись через толпу таких же, как и я, выпускников и найдя укромный уголок, не без волнения развернул сложенный вдвое лист предписания. Фирменный бланк с «шапкой» – Комитет государственной безопасности СССР. Отпечатанный на машинке короткий текст. Синяя гербовая печать. Солидно!

Прочитал и… обомлел! После планового отпуска мне предписывалось убыть в распоряжение командования Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа. Сокращенно – КСАПО.

В расстроенных чувствах, никого не замечая вокруг, я устремился в сторону расположения курса и неожиданно уткнулся в крепкий, заметно выпирающий живот нашего замполита.

– Ты чего такой потерянный? – бросил он мне как ни в чем не бывало.

Я протянул ему листок предписания:

– Вы же говорили, что красный диплом – пропуск к желаемому месту службы. Говорили?

– Говорил, и что?

– Красный диплом у меня есть, а вот предписания в Тихоокеанский пограничный округ нет! – выпалил я, едва сдерживая вспышку нахлынувших эмоций.

Майор все понял. В другой раз, возможно, он и поступил бы иначе, помягче. В данный же момент включил начальственный тон и строго произнес:

– Не мы выбираем службу, а служба выбирает нас. И ты, дружок, поедешь служить туда, где крик ишака тебе соловьиной трелью покажется! Понял? – И зашагал прочь, поскрипывая новенькими хромовыми сапогами.

Всеобщий смех и дружеское похлопывание по плечу моих однокашников, с которыми я поделился своей «трагедией», стало для меня еще одним холодным душем и горькой пилюлей. И ведь ничего не поделаешь! Пришлось проглотить это со словами… благодарности. А иначе – никак! «Жизненный опыт сладким не бывает, – попытался утешить меня наш курсовой офицер Виктор Иванович Камаев. – Не всякому начальственному слову нужно верить. И не потому, что начальство плохое, а потому что над ним еще и других вершителей судеб хватает!»

Не знаю, у кого как, но из меня свойственная молодости наивность и доверчивость выветривались крайне медленно. Несмотря ни на что я старался доверять людям, ведь этому меня долгих четыре года учили в пограничном училище. Разговоры о дружбе, взаимопомощи, высоких морально-нравственных качествах были нескончаемы и довольно убедительны. Жаль, что в ходе таких разговоров никогда не рассматривалась обратная сторона медали. Я не припомню, чтобы преподаватели затрагивали тему человеческих пороков – вранья, эгоизма, лицемерия, других низменных качеств. Как будто их и не существовало вовсе. Пробелы по этой части знаний были слабым местом для многих из нас. Даже тех однокашников, кто тогда откровенно посмеивался надо мной.

Встряхнувшись от этих воспоминаний и бросив короткий взгляд в иллюминатор, я мысленно перескочил на другую тему.

Резкая смена климатического антуража после утопающей в зелени и приятной во всех отношениях Украины, где в кругу родных и друзей я провел свой первый офицерский отпуск, вгоняла меня в некоторый психологический ступор. Новое, к тому же первое место предстоящей офицерской службы обдавало холодком неизвестности, откуда, видимо, и проистекали мои неуверенность и тревожность. Эти назойливые ощущения не сглаживали ни мои новенькие лейтенантские погоны, коими я незаметно для окружающих любовался, ни привилегированный статус уже дожидающейся меня ответственной должности – заместителя начальника пограничной заставы по политической части.

Застава. В этом коротком, придуманном нашими далекими предками слове действительно скрывалось что-то загадочное, окраинное, преисполненное суровости и неизвестности. Как «засечная черта», деревянный идол или сложенная пирамидой замшелая груда камней. Установленные на продуваемых колючими, злобно завывающими ветрами бескрайних просторах, они являли собой молчаливое напоминание: земля не ничейная, чужим здесь не место.

Прошло время, и идол, как и «засечная черта», канули в Лету. Где-то на их месте появились приземистые, умело замаскированные посреди равнин, песчаных барханов, горных ущелий или зарослей тайги пограничные заставы. Их антураж не спутаешь ни с одним другим: наблюдательная вышка с неизменным часовым, спортгородок, конюшня, баня, навевающий тоску строевой плац, опорный пункт… Разработчики типового проекта, с точки зрения уюта или особого благоустройства, похоже, не заморачивались. Главное – безопасность, защита от возможного нападения. Суровый быт вполне гармонировал с суровыми условиями службы. Здесь все для крепких духом и телом, ответственных парней, живущих единственной целью – службой. Государевой, государственной – это как кому больше нравится.

Подполковник А. И. Емельяновский с курсантами на занятиях

Под размеренный, убаюкивающий гул самолета, хочешь не хочешь, а невольно переносишься мыслями в те области, которые волнуют тебя больше всего. Вот и я, как желторотый неофит, в который раз улетаю мысленно в недавно покинутую альма-матер.

– Предупреждаю, обольщаться не надо! Настроишься на худшее, возрадуешься лучшему! – поучал нас, выпускников, в училищной курилке один из гуру пограничной службы – подполковник Александр Иванович Емельяновский, чей опыт и авторитет среди курсантов Голицынского пограничного училища КГБ СССР были непререкаемы.

– Попадешь, к примеру, служить на «пляжную» заставу в Серахсе или Тахта-Базаре, пиши пропало: вокруг – безжизненные пески, тысячу раз взболтанная комендатурской водовозкой привозная теплая жидкость, призванная утолять жажду всех страждущих. Скудные блюда на базе опостылевшей тушенки, а из развлечений – разве что кобра с зашитым ртом, которая все еще норовит встать в угрожающую стойку и сделать бросок в сторону протягивающих руки вяло гогочущих солдат-первогодок.

Но случается и удача. Это когда застава укоренилась в одном из ущелий горной гряды Копет-Дага. Скажем, на участке Каахкинского, Бахарденского или Кара-Калинского пограничных отрядов. Здесь она обросла огромными чинарами, тополями и кустарниками, а кое-где и ветвистыми грецкими орехами.

Памир – не в счет, там своя высокогорная «музыка» повседневной жизни и службы, с собственной неповторимой экзотикой.

– В чем же тут экзотика? – вторгается в разговор старшина курса Володя Киселев, чей опыт пограничной службы в качестве срочника всего на год с небольшим перекрывает наш, курсантский.

– Экзотика в том, что спускаешься с гор, где ты летом с комфортом спишь под одеялом, и попадаешь в царство огромной пустыни, занимающей примерно девяносто процентов территории Туркменистана. Ранней весной она еще благоухает, великодушно радует зеленым соцветием верблюжьей колючки, ярко-красных тюльпанов и маков, но уже с середины мая накрывает округу пеклом всепроникающей жары. Днем она набирает силу под белым – действительно белым по восприятию! – солнцем пустыни и примерно до четырех утра отдает этот жар всему окружающему. В таких условиях элементарно выспаться невозможно, даже завернувшись в мокрую простынь.

Поутру голова от усталости мало что соображает, а ведь решения повседневных задач, требующих максимальной сосредоточенности, никто не отменял. В этом случае спасает лишь крепкий зеленый чай, без которого аборигены и опытные офицеры-азиаты своей жизни просто не представляют. Пробовали, нет? Эх вы, салажата!

Аппетитно попыхивая сигаретой «Опал», подполковник Емельяновский делает небольшую паузу и, неожиданно улыбнувшись, добавляет:

– В нашей службе – экзотика на каждом шагу. К примеру, лето не лето, жара не жара, а каждую пятницу, ближе к вечеру, товарищи офицеры и прапорщики управления отряда весь вечер проводят в бане. В раскаленной парной, до умопомрачения истязая себя вениками из арчи или привозными из отпусков – березовыми, дубовыми, эвкалиптовыми. Это называется вышибать «клин клином».

– Баня в пустыне – да вы шутите, товарищ подполковник? – недоверчиво восклицает курсант Василий Быченков, чей опыт срочной службы был ограничен пределами западной границы и разглядыванием в бинокль расположившегося неподалеку от заставы уютного польского городка с симпатичными «коханками». Реплику сослуживца курсанты пропускают мимо ушей, вслушиваясь в каждое слово опытного преподавателя.

– Так вот, – глубокомысленно продолжал Емельяновский, – тому, кто попадет на горную заставу, считай, повезло. Здесь по местным меркам – курорт: буйство зелени, родники с хрустально-чистой ледяной водой, мимо которых не пройдет ни одна заставская лошадь на выпасе, нетронутая природа и краснокнижная живность. Благодать!

Ну, а наступит зима, она тоже как подарок судьбы. Всю округу заметает снегом под два метра высотой, и участок становится фактически непроходимым: ни для нарушителей границы, ни для внезапных проверок отрядного начальства. Что тоже, согласитесь, приятный бонус!

Помню, лейтенант Леонид Гурбо с «Арваза» – а это как раз участок Бахарденского пограничного отряда – попытался на спор, на излете декабря, преодолеть весь маршрут в конном строю до самого стыка с соседней пограничной заставой Ореховая. Куда там! Лошади по грудь проваливались в снег, хрипели, гарцевали, то и дело норовили встать в «свечку», но дальше по дозорке никак продвинуться не могли. Словом, пришлось даже этому упорному в достижении цели офицеру и отличному кавалеристу от своей затеи отказаться. В конце концов, лучше, проиграв спор, расстаться с бутылкой отменного армянского коньяка, чем пытаться доказать недоказуемое.

– Но как же в таких условиях нести службу? – поинтересовался курсант Виктор Никаноров, всегда щепетильный в вопросах организации службы, старающийся детально разобраться во всех ее тонкостях.

– Так в том-то и дело, что службу никто не отменял! – назидательно воскликнул подполковник. – Есть лыжи, маскхалат, приборы наблюдения. Нетронутый снежный покров – лучше всякой сигнальной системы. В ясную солнечную погоду – видимость на сотни метров превосходная. Тут главное – тщательное планирование и организация службы, включая охрану самой заставы!

А знаете, чем печально знаменита упомянутая мною пограничная застава «Арваз»? Точнее, еще та, старая застава, которая раньше дислоцировалась в этом высокогорном районе? В 30-е годы, в самый разгар борьбы с басмачеством, с территории сопредельного Ирана была осуществлена дерзкая вылазка против пограничников, жестко пресекавших здесь деятельность вражеской агентуры, контрабандистов, эмиссаров английской разведки, вьющих подрывные гнезда из состава «идейных противников советской власти», и прочих нарушителей государственной границы.

Месть была холодной и по-изуверски тщательно продуманной. А предшествовала ей, скорее всего, утечка информации. Ввиду продолжительных снежных метелей, плотно накрывших горную гряду в районе «Арваза», пересменка личного состава затянулась. Выслужившие установленный срок бойцы убыли в запас, молодежь же ждала «климатическое окно». Этим обстоятельством и воспользовался расположившийся неподалеку за кордоном басмаческий отряд.

Малочисленный состав заставы стал своего рода приманкой для отморозков из банды Джунаид-хана. В предрассветный час, когда большинство пограннарядов уже вернулись со службы и бойцы спокойно отдыхали, восполняя силы безмятежным сном, на заставу незаметно проникла небольшая группа боевиков. «Сняли» часового. Полоснули ножом по горлу нечаянно задремавшего у горячей печки дежурного по заставе. Проникли в казарму, в спальное помещение. Орудовали только ножами. Жестоко и беспощадно. Ясно, что крепко спящие солдаты были легкой добычей, а последствия – ужасными!

Операция «Возмездие», к разработке и осуществлению которой тогда привлекли офицеров разведотдела не только отряда, но и пограничного округа, резерв отряда, не заставила себя долго ждать. Установили каждого нападавшего басмача пофамильно. И по зубам дали крепко! Даже тем, кто спокойно отлеживался в близлежащем ауле на сопредельной территории.

Это ЧП прогремело тогда на весь округ. Шифровками и политдонесениями о случившемся проинформировали каждого солдата, сверхсрочника и офицера. Волной воспитательных мероприятий и тренировок учебных тревог накрыли все без исключения пограничные заставы, подразделения и погранпосты. Цель – больше никогда, ни при каких обстоятельствах не допустить ничего подобного.

Громкий резонанс после бандитской вылазки имел место и на сопредельной территории. Переполошившиеся руководители иранской жандармерии, ранее упорно «не замечавшие» противоправных действий антибольшевистских групп, даже подготовили ноту с официальным протестом, намереваясь передать ее по дипломатическим каналам в Москву. Однако, поразмыслив, от этой затеи все же отказались. Логика проста: уж лучше бандитам с обеих сторон не потворствовать. Граница ведь не только разъединяет, но и объединяет общностью целей. Законность и порядок на передовом рубеже одинаково важны для всех без исключения соседствующих государств.

С тех пор много воды утекло. От развалин старой заставы почти ничего не осталось. Лишь кроваво-красные маки, пышно цветущие здесь ранней весной, хранят в себе страшную тайну. Они и сейчас напоминают молодым пограничникам, делающим свои первые шаги в службе, о судьбе «вырезанной заставы». О нечаянно вздремнувшем у печки дежурном и утратившем бдительность часовом. Кровавый опыт – шокирующий опыт! Зато он накрепко врезается в память, формирует качества, без которых профессионалом на границе не станешь.

Наступившую паузу, заполненную до краев тягостным молчанием, каждый из нас, без пяти минут лейтенантов, воспринимает по-своему. Я бросаю беглый взгляд на своих однокашников – Валеру Зуйкова, Володю Некрасова, Гену Мишенина, словоохотливого Шуру Панкратьева и дружелюбного, всегда подтянутого в строевом отношении Володьку Денисова. Каждый мысленно погружен в свое, переваривает ту грань службы, о которой нам прежде не рассказывали.

– М-да, процесс познания бесконечен, – неожиданно не в тему философски замечает явно склонный к научной работе курсант Юра Курносов, захлопывая книжку философа Канта «Критика чистого разума». – Вот сдам экзамен по философии и – гора с плеч! Считай, к службе готов.

– Кантом, Махом и Авенариусом границу не перекроешь! – упрямо гнет свою линию подполковник Емельяновский, бросая на нас свой выразительный, ироничный взгляд. – Философскими изысками барышень в парке развлекать будете. А сейчас надо сосредоточиться именно на подготовке к экзамену по службе и тактике пограничных войск. Вот уж где философствовать я вам точно не позволю! Спуску не ждите!

Сказал – как отрубил. И зашагал прочь.

В унисон моим воспоминаниям самолет ТУ–154, глубоко вздохнув гулом реактивных двигателей и чуть качнув крыльями, приступил к плавному снижению с высоты около десяти тысяч метров. В бесконечном голубом пространстве белоснежный лайнер казался чудо-птицей, причудливым элементом сказочной «машины времени», ставшей реальностью. Ну разве не удивительно: еще позавчера я купался в Днепре, веселился с друзьями на дискотеке, а уже сегодня, с разницей в несколько часов, окунусь в мир жары, туркменских халатов, тоскливо-однообразных звуков дутара, доносящихся из всех радиоприемников, и скрытых за яркими платками лиц местных барышень в пыльных, стоптанных сандалиях. Запад и Восток, такие непохожие друг на друга, стали географически близкими, но пока еще не родными. Да и станут ли?

Вероятно, почувствовав мое минорное настроение, словоохотливый капитан, явно маясь от скуки, осторожно повернулся спиной к вздремнувшей толстухе-жене, которую он называл не иначе, как Любаша, и едва слышно произнес:

– Первое назначение?

– Первое.

– Ничего, брат, привыкнешь. Не ты первый. Главное – постарайся сразу же осознать: ты сюда надолго. Вполне возможно, до самой пенсии. Так что запомни эти «чудные мгновения». Запомни вкус холодной минералки, комфортный салон самолета с кондиционером, милые женские личики вокруг. Совсем скоро все это превратится в сладостный сон, в иллюзию, миф.

– Ну, зачем же так мрачно, – буркнул я. – Лет пять послужу, а затем рвану в академию. А там, глядишь, перспективы откроются. И место службы найдется послаще. Не всю же жизнь по соседству с пустыней маяться!

– Надежды юношу питают! – криво усмехнулся капитан. – Таких как ты, «оптимистов» – пруд пруди, а академия не резиновая. Захочешь локтями поработать – товарищи офицеры, кто постарше да поопытней, быстро приземлят. Здесь тебе, брат, не Москва, нравы суровые. Да и от горячо любимого личного состава срочной службы только и жди «засады». Глазом моргнуть не успеешь, как схлопочешь взыскание. Уж я-то знаю!

В чем мой сосед-капитан оказался однозначно прав, так это в комфортной среде белоснежного лайнера. С первым же моим шагом на трап самолета в лицо ударил сухой, раскаленный воздух, хорошо знакомый по финской сауне. Пространство вокруг плотно накрывало густое, чуть колыхающееся марево. Спускаясь вниз по трапу, я невольно обратил внимание на немногочисленную группу встречающих, до последнего прячущихся под ветками акаций и раскидистых чинар с шелушащимися кусочками коры стволами.

В загнанных в бетон арыках лениво журчала проточная вода, неспешно унося пожухлые на солнце, рано опавшие листья. У стоянки такси сгруппировались пять-семь автомобилей с шашечками. Их водители, сидя на корточках, неспешно грызли семечки, сплевывая шелуху прямо себе под ноги. Лениво о чем-то переговаривались. Прислушивались они лишь к объявлениям о прилетающих рейсах. И не потому, что в клиентах был недостаток. Из общей массы прилетевших нужно было безошибочно вычленить тех, кто оставит чаевых побольше. Молодые, неженатые офицеры всегда были в их числе.

Ашхабад – столица Туркменистана – встречал прибывших авиапассажиров непривычной пустотой прилегающей к аэровокзалу площади, чуть пожухлыми желтыми бархатцами в цветочных клумбах и алыми, немного выцветшими на солнцепеке лозунгами «ССКП – ШОХРАТ!», что в переводе с туркменского означало «Слава КПСС!».

Оглядываясь по сторонам, я немного замешкался.

– Удачи, лейтенант! – бросил мне на прощание капитан и поспешил со своей Любашей к стоянке такси. Под тяжестью двух огромных чемоданов он заметно сутулился, семенил шагами и все же, как не знающий усталости туркменский ишак, настойчиво двигался по намеченному маршруту.

«А что? – подумал я. – Вполне вероятно, что эти два огромных баула и жена в придачу как нельзя лучше символизируют и мои „прелести“ предстоящей офицерской службы».

И от этих мыслей мне стало совсем не по себе.

Глава 2
На первом месте – служба

Надо признать, что многие мои опасения оказались напрасными, а первые впечатления весьма неточными. Едва попав в управление Среднеазиатского пограничного округа КГБ СССР, разместившегося в центре города, в солидном по местным меркам здании по адресу: проспект Свободы, 80, я ощутил себя в вполне дружелюбной, товарищеской обстановке. Нас, прибывающих молодых офицеров – а мне уже встретилась довольно многочисленная группа однокашников, после вполне сносного обеда разместили в просторном, охлажденном кондиционерами актовом зале.

Пока кадровики уточняли формальности с документами, согласовывали с каждым состав семьи (число брачующихся в первый офицерский отпуск, как выяснилось, приобрело характер эпидемии), мы приходили в себя, обменивались дежурными шутками и гадали, кого же из нас судьба действительно забросит в приснопамятный Серахс или не менее экзотичный Тахта-Базар.

Прознав о наших страхах, офицер отделения кадров политсостава майор Лев Николаевич Щетинин, широко улыбаясь, лишь развел руками: «И рад бы в этом посодействовать, но вакансий для вас в этих пограничных отрядах нет!»

– Тяготы и лишения офицерской службы должны идти по нарастающей, – пояснил он. – Вот если зарекомендуете себя по службе с наилучшей стороны, тогда и подумаем о вашем переводе в Серахс или еще куда, но уже с повышением. Стимулы должны работать!

О чем умолчал кадровик группы политсостава, так это о том, что перевод на «пляжный» участок государственной границы был предусмотрен не только для перспективных офицеров, но и «пролетчиков», грубо нарушивших требования службы или воинской дисциплины. Причем неоднократно. Эта мера воздействия, безусловно, была не самой страшной, но с воспитательной точки зрения весьма действенной. При этом, если уж быть совсем точным, оступившимся давался шанс начать свою служебную биографию, что называется, с чистого листа.

Нередко это срабатывало. На участках, где труднее всего, офицеры, во-первых, зарабатывали себе удвоенный авторитет, как среди сослуживцев, так и вышестоящего командования. Их действительно уважали и ценили, по принципу «за одного битого, двух небитых дают». А во-вторых, зарекомендовав себя добросовестной службой в крайне тяжелых даже по среднеазиатским меркам климатических и бытовых условиях, офицеры могли на равных рассчитывать как на карьерный рост, так и перевод в другие подразделения с лучшими условиями службы и жизни – по выбору. Но этими подробностями наши неокрепшие офицерские души тогда никто травмировать не решался.

Пятидневный семинар в управлении округа, как и последующая, под медь нескладного духового оркестра, встреча выпускников училищ в Бахарденском пограничном отряде, куда я (о, счастливчик!) и еще четверо молодых офицеров получили назначение, пролетели на удивление быстро. Поток информации об особенностях обстановки на участке границы, наставления и практические советы офицеров командования, политотдела, руководителей отделений штаба и тыла части пролетали мимо наших ушей со свистом, не задерживаясь, как и все новое, тяжело воспринимаемое на слух. Усвоить огромный массив самой разнообразной информации – от последних приказов командования, особенностей организации службы и специфики воинских коллективов до важности работы с населением приграничья, ухода за лошадьми, заготовки сена и работы с комсомольским активом, сержантским составом – без привязки к конкретной заставе было практически невозможно.

Если что и осело в голове, крепко врезалось в память, так это появление начальника разведотдела отряда капитана В. Литвинова. Во время короткого перерыва мы стали свидетелями того, как к штабу части, скрипнув тормозами, подрулили два запыленных УАЗика. Из головного не спеша вышел сухощавый, подтянутый капитан и жестом подозвал к себе дежурного по части старшего лейтенанта А. Сальникова. Из другого автомобиля неожиданно для нас появился закованный в наручники иранец. Он был высокого роста, худощав, в широкой, свободного кроя национальной одежде. На босых ногах – пыльные сандалии. Иссиня-черные, с легкой проседью, волосы на голове растрепаны. Взгляд – испуган, растерян. Задержанный то и дело жалобным тоном о чем-то сыпал скороговоркой на непонятном нам языке, будто оправдывался. Однако все его сетования оставались без внимания.

В окружении трех крепких солдат-караульных иранца направили в камеру предварительного задержания. Ну а капитан Литвинов поспешил вместе с нами в зал совещаний, где ему предстояло ввести нас в курс дел, касающихся сопредельной стороны.

– Товарищ капитан, неужели нарушителя границы задержали? – поинтересовался мой однокашник Валера Роман.

– Да, поэтому не будем терять время, – отозвался спокойным, почти равнодушным тоном Литвинов. – На ближайшие несколько дней мне и так дел предстоит невпроворот.

– Но почему он так напуган? – не унимались мы.

– Потому что жандармы регулярно запугивают население приграничных аулов, распускают о нас всякие небылицы. Чуть ли не пытками и жестокими расправами стращают тех, кто попадет «в лапы» советских пограничников. Страх неминуемого наказания – основа их идеологии в работе с бесправным, в подавляющем большинстве неграмотным населением. Кстати, в выборе методов физического воздействия они себя также не ограничивают. Наказание розгами, а то и палками – обычная практика воспитания строптивых и непонятливых… Ничего страшного. Накормим задержанного, успокоим, пообщаемся. Все будет нормально, – произнес капитан, и деловито подошел к карте.

Спустя пятьдесят минут мы уже хорошо представляли себе сопредельную сторону: нравы и обычаи, образ жизни иранцев; их беспросветную бедность и тяжелый труд от зари до зари; систему контроля за государственной границей; место расположения погранпредставительского дома, где ведутся все официальные переговоры, и многое другое. Особое внимание в разговоре было уделено деятельности жандармерии и органов безопасности САВАК, рекомендациям по линии нашего поведения на государственной границе, в том числе при встрече с представителями погранохраны сопредельной стороны.

Интересным и содержательным стало погружение в детали закрытого характера, поскольку напротив участка пограничного отряда время от времени активно действовали американские кураторы местных спецслужб и жандармерии. Они тщательно изучали малейшие изменения с нашей стороны на государственной границе, фиксировали появление новых офицеров, анализировали действия пограничников по команде «Застава, в ружье!», при проведении пограничных поисков. Немало внимания уделяли работе с местным населением, особенно в плане добывания важной оперативной информации.

Рассказ капитана Литвинова, подкрепленный примерами из реальной практики, на многое открыл нам глаза. Как выяснилось, охрана границы со стороны Ирана осуществлялась преимущественно пешими парными нарядами. Иногда одиночными выездами с проверкой участков на японских мотоциклах «Хонда». Редко – в конном строю. Высокопоставленные жандармы, взаимодействуя с армейскими чинами, предпочитали объезжать участки и проверять погранзнаки на американских открытых «Доджах» повышенной проходимости.

Жандармов с погранпоста «Ашрафталь» наши офицеры хорошо знали в лицо. Впрочем, как и они нас. При встрече неизменно следовал обмен воинскими приветствиями, но и только. В разговоры никто не вступал. Это было запрещено. Переговоры и обсуждение служебных вопросов, будь то чрезвычайные ситуации или задержание нарушителей границы, «хозбытовиков» или контрабандистов, – прерогатива специально назначенных для этих целей должностных лиц.

– Помню, в конце марта представители жандармерии выехали к Сумбару уже поздним вечером, – рассказал капитан В. Литвинов. – Светили фонарями. Сверяли с картой прохождение реки, фиксировали изменения рельефа местности, вызванного грозовыми дождями и недавним прохождением мощного селевого потока. А утром следующего дня наш пограннаряд доложил о поднятом иранцами в условном месте флаге. Это был специальный сигнал с предложением об официальной встрече.

Общение с помощником погранкомиссара Ирана прошло в конструктивном ключе. Все вопросы решили в рабочем порядке, хотя на одном из участков наши бульдозеристы, устраняя последствия селя, чуть было не накосячили, задели кусок сопредельной территории. Совместный выход на участок позволил на месте устранить все «шероховатости». Обменявшись рукопожатиями, мы завершили деловую встречу, как всегда, в духе добрососедства.

Состоявшийся с начальником разведотдела пограничного отряда разговор оказался весьма полезным и содержательным. Не в пример очередной паре часов нудных лекций по теории и практике ведения войскового хозяйства, сохранности вооружения и специальной техники. К концу занятий, утомленные жарой и общей усталостью мы откровенно клевали носами и мечтали только об одном – поскорее добраться до офицерской гостиницы.

Полковник Владлен Черняев

Финальный аккорд в длинном перечне запланированных мероприятий принадлежал командиру. Бросив пристальный взгляд на притихшую аудиторию, он ободряюще улыбнулся.

– Да вы не волнуйтесь, – пробасил приглушенным, с хрипотцой, голосом полковник Владлен Андреевич Черняев. – Не боги горшки обжигают! А чтобы по-настоящему прочувствовать доверенный каждому из вас участок государственной границы, его нужно для начала протопать на своих двоих. И не однажды.

Не стесняйтесь задавать вопросы и учиться. В том числе у солдат-срочников, сержантов и прапорщиков. Нарабатывайте опыт, вживайтесь в коллектив и помните, что авторитет в придачу к дипломам и офицерским погонам никто не выдает. Его надо сначала заработать, а затем подтверждать каждодневным трудом, поступками, взвешенными решениями.

Немного смущаясь от пафоса произнесенных слов, явно не свойственных командирскому стилю общения, полковник Черняев на миг задумался и добавил:

– В любом деле, потоке информации важно научиться вычленять главное. Для вас это самое главное заключается в осознании простого правила: пока на ваших плечах погоны, вы несете персональную ответственность за надежную охрану порученного участка государственной границы. Служба для вас всегда должна быть на первом месте. Занятия, тренировки, стрельбы и даже личная жизнь, да простят меня коллеги по службе и ваши юные жены, – второстепенны. Именно способность надежно закрыть границу определяет степень вашего профессионализма. Вот и выстраивайте приоритеты!

И еще. Всегда живите по правилам офицерской чести. Ни на шаг не отступайте от них. И у вас все получится.

Седовласый полковник знал, о чем говорил.

Он крепко пожал каждому из нас руку, коротко бросив на прощание: «Удачи!»

В следующий раз командирского рукопожатия я буду удостоен лишь через два с половиной года, получая свою первую грамоту за успехи в службе.

Глава 3
Сермяжная правда майора Подолякина

Ровно в пять тридцать утра, что называется, «с петухами», в комнату отрядной приежки, чуть шаркая подкованными сапогами, зашел дежурный по части капитан Ата Гашаев. Как всякий родившийся и воспитанный на восточных традициях человек, он даже в неурочный час старался быть подчеркнуто доброжелательным и участливым. Для капитана такая манера общения была характерна еще и потому, что он был не просто отрядным офицером, служакой, а главным отрядным… стоматологом. Молва о нем как о рекордсмене по удаленным зубам, вполне возможно, была преувеличена, но допотопная бормашина, работавшая на ножной тяге, с которой Гашаев разъезжал по пограничным заставам для лечения всех нуждающихся, была чистой правдой.

Заглянув однажды в бытовую комнату, где разместился офицер-стоматолог, я с фотографической точностью запечатлел в памяти сидящего на крепком табурете перепуганного солдата. Его широко открытый рот и выпученные глаза, полные обреченности и ужаса, говорили сами за себя. В такой ситуации любой бы струхнул. Своеобразной «палочкой-выручалочкой» для изнывающих от зубной боли пациентов были спокойствие и уверенность в действиях Аты Гашаева.

Приглушенным, умиротворенно-воркующим голосом, с шутками и прибаутками он живо рассуждал на самые разные пустяшные темы, отвлекая страждущего от боли и страха бойца. При этом капитан не забывал весьма энергично работать начищенным до зеркального блеска сапогом сорок третьего размера, дабы придать максимальное ускорение ремням бормашины и безостановочно сверлить больной зуб. Когда же на несколько секунд этот жуткий, посвистывающий звук умолкал, Гашаев старательно доводил до нужной консистенции замазку для пломбы, «паковал» кариес и уже под занавес процедуры участливо интересовался: «Нигде не жмет, может подправим?» Желающих продлить сеанс с мастером-универсалом, как правило, не находилось!

Вспыхнувшая под потолком яркая лампочка гостиничного номера, потревожив рой недобитых нами накануне мух, никак не смутила глубокий лейтенантский сон.

– Товарищи офицеры, подъем! – совмещая нотки требовательности и сочувствия, произнес дежурный, тормоша некоторых лейтенантов за плечи.

Впечатление – как будто не ложились. Только и помню: трижды за ночь мы поочередно бегали под холодный душ, смачивали простыни, поглощали стаканами теплую воду из графина – бесполезно! Всепроникающая жара, потное липкое тело, духота не оставляли никаких шансов на скорый сон. Чертова пустыня, раскаленное дыхание которой ощущалось каждой клеточкой организма, похоже, испытывала нас на прочность. В бездну сна, точнее, какое-то полузабытье мы провалились лишь после двух часов ночи. А тут – что за ранний подъем?

Поспешный сбор, чисто символический перекус в офицерской столовой, и вот мы уже в распоряжении старшего офицера отделения службы штаба части майора Анатолия Васильевича Подолякина. В отличие от нас он выглядел бодрячком. В очередной раз нетерпеливо взглянув на свои новенькие, со светящимся циферблатом, часы «Командирские», он хорошо поставленным командным голосом напомнил: «Шесть минут до отъезда, товарищи офицеры. Едем по утреннему холодку, это ценить надо!»

Всякая поездка из управления отряда на участок границы, как и в обратном направлении, тщательно продумывалась заранее. Экономию бензина, материально-технических и человеческих ресурсов никто не отменял, поэтому мы идем колонной. Видавший виды УАЗик, куда мы вчетвером погрузились, шел во главе колонны. За нами – ГАЗ–66 с продовольствием и овсом для лошадей, следом – груженный под завязку сеном ЗИЛ–130. Замыкал колонну старенький, сразу после ремонта в «хозяйстве» капитана Ивана Ивановича Тихого ГАЗ–66 с несколькими солдатами, прибывшими из госпиталя, и отпускниками.

Наш путь лежал на правый фланг пограничного отряда, в Койне-Кесыр, где размещалось управление комендатуры, пограничная застава и одноименный туркменский аул.

– Ну, что, лейтенанты, смотрите, слушайте, запоминайте, – поглядывая на нас с ободряющей улыбкой, произнес майор Подолякин, едва колонна выехала за ворота КПП. Справа по борту взгляд упирался в ничем не примечательный бетонный забор с венчиком жидкой проволоки-«колючки», огораживающий территорию части. Слева – только-только просыпался пэгэтэ (поселок глинобитного типа), он же районный центр, Бахарден.

Незамысловатый быт туркменских семей

В некоторых дворах по холодку жизнь уже бурлила: женщины в длинных, без намека на приталенность национальных платьях и в платках, привычно прикрывающих нижнюю часть подбородка, хозяйничали у тандыров. Разводили огонь, согревали воду в чайниках. Тут же, неподалеку, широко двигая по горизонтали большими желтыми зубами, неспешно пережевывала траву пара двугорбых верблюдов. У загона блеяли барашки. Высокие, с человеческий рост, глинобитные дувалы скрывали большую часть территории, но отнюдь не бедность и однообразный быт многодетных туркменских семей.

– Ассалом-алейкум, яшули! – махнул рукой в окно Подолякин, когда наш УАЗик, подпрыгивая на рельсах, преодолел железнодорожный переезд.

Дедушка-аксакал, с красной повязкой на рукаве видавшего виды халата, приветливо улыбнулся беззубым ртом и неспешно, как в замедленной съемке, помахал нам в ответ худощавой кистью руки. Его взгляд был долгим и вполне дружелюбным.

– Ветеран ДНД (добровольной народной дружины) Дурды Оразкулиев, наш человек, – бросил в салон майор. – Виноград у него – пальчики оближешь! Да и по части бдительности он молодец. Ни одного постороннего с прибывающего пассажирского или грузового поезда не пропустит. Ведь у нас тут пограничная зона, чужих не жалуют.

Железнодорожная станция, как и одноколейка, соединяющая Ашхабад и Красноводск, были местной достопримечательностью. Пару раз в день шумно вздрагивающий, дымящий трубой тепловоз, наполняя округу запахом прогорклой солярки, тащил за собой с десяток пассажирских или грузовых вагонов. Здесь же, параллельно железной дороге, проходила прямая, как по линейке прочерченная, асфальтированная трасса. Движение по ней было незначительным, но аварии случались. Водители, включая военных, расслабленные жарой и однообразием несменяемой до самого горизонта «картинки», иногда за рулем засыпали. Благо отсутствие глубоких кюветов и сравнительно небольшая скорость движения редко доводили до тяжелых последствий.

Спустя тридцать минут езды, притормозив на повороте, наша колонна окончательно распрощалась с ровным асфальтовым полотном и съехала на каменистую, с выбоинами грунтовку.

– На Койне-Кесыр ведут два маршрута, – пояснил майор Подолякин. – Один – сравнительно короткий, через Арчман и Нохур, с традиционным перекуром на самом водоразделе горной вершины, в районе «Белого камня». Мы им пользуемся в весенне-летний период, пока погода и не размытые селевыми потоками дороги позволяют. Отличительная особенность этого маршрута какая? Правильно, – не дождавшись ответа, продолжает майор, – ухабы. Вместо дорог здесь одни направления: между валунами, крутыми подъемами и спусками, пересохшими руслами родников. Так что к концу маршрута ваши задницы станут деревянными. Это я вам гарантирую!

– Кстати, – поучительно задирает вверх указательный палец майор, – сразу предупреждаю: если кто из ваших жен вздумает рожать, для них этот маршрут в любом случае не годится. Горные серпантины, бездорожье – всю душу вытрясут!

К счастью, мы пока холостяки и нас эта проблема не касается.

Другой маршрут в Койне-Кесыр был более приятным, хотя и намного продолжительным. Он пролегал через в чем-то схожие с крымскими субтропики Сумбарской долины.

«Субтропики по соседству с раскаленной пустыней, возможно ли такое?» – не верили мы своим ушам. Оказывается, чудеса случаются. Высокогорный Копетдаг двумя своими нисходящими хребтами, подобно заботливым женским рукам, прикрывал этот благословенный уголок земли от горячего дыхания Каракумов, а извилистая речка Сумбар хоть и заметно пересыхала знойным летом, но все же помогала сохранять здесь мягкий и комфортный микроклимат. В его ореоле буйно цвели весной и щедро плодоносили осенью яблони и инжир, абрикосы, персики и алыча, плантации граната, виноградников и арбузов. Каменные дувалы повсеместно прикрывали густые заросли ежевики и шиповника. Они же служили преградой от вездесущих ослов, разгуливающих по аулу без всякого хозяйского присмотра.

В последующем каждый раз проезжая по Сумбарской долине, мы невольно любовались устроенным здесь бытом, тщательно продуманной системой орошения участков, утопающими в зелени частными домами, заботливо ухоженными россыпями плодородной земли. Редкий хозяин не имел тут пары верблюдов, коров или хотя бы вечного трудяги осла – лучшего транспортного средства в горах.

По всему маршруту то и дело встречались кошары с блеющими овцами. Здесь же, неподалеку, ютились приземистые, сложенные из подручных материалов овчарни, рядом с которыми резвились родившиеся всего пару-тройку недель назад шаловливые ягнята. С детской непосредственностью они носились по округе, бодались, куролесили, а подустав, отлеживались, мирно пощипывая зеленую травку, ни о чем не беспокоясь. Их безопасность обеспечивали не столько мальчишки-пастухи, жующие краюху лепешки и отхлебывающие из пиал зеленый чай, сколько огромные сторожевые псы – алабаи. Хищных волков, шакалов и лисиц они чуяли за версту, не оставляя им ни малейшего шанса подкрасться незамеченными.

Алабаи

На высоте здесь всегда была и безопасность жителей. В районном центре Кара-Кала («Кала» в переводе с туркменского – «крепость») дислоцировался штаб одноименного пограничного отряда. Местные жителы, вспоминая рассказы своих убеленных сединами аксакалов, любили называть эти места на старый лад «Карры-Кала» («Старая крепость»). Лишь спустя годы название населенного пункта постепенно трансформировалось в Кара-Кала («Черная крепость»), да так и закрепилось на веки вечные.

К концу XIX века здешние места были надежно прикрыты от враждебных вылазок с территории Ирана. Слишком уж тягостные воспоминания оставили о себе работорговля и разорительные набеги. А вот процветавшая пышным цветом контрабанда через границу долго считалась вполне себе обыденным занятием. «Разве торговля с иранскими сородичами преступление?» – удивлялся местный люд, ловча, изворачиваясь и охотно подпитывая взаимную нелегальную торговлю. Искоренить эту дурную привычку пограничникам долго не удавалось. Так и жили, постепенно наводя «революционный порядок». Поначалу этим занимались русские казаки – надежные стражи границ царской империи. После эстафету охраны государственных рубежей подхватили, сменяя друг друга, солдаты-срочники, призываемые из Украины, Молдавии, Сибири, некоторых центральных районов России и Урала. Причем делали это на совесть. Стерегли рубежи Родины как порог отчего дома. Отсюда и уважение, которое ни за какой бакшиш не купишь.

Когда-нибудь время безжалостно сотрет следы крови и пота защитников этих рубежей. Исчезнут, превратясь в пыль веков, камни, на которых кто-то старательно нацарапал штык-ножом свое личное послание потомкам: «Держим границу крепко». И подпись – есаул Голота. «С нами Бог» – казаки Голованов, Чеметьев, Ряшкин, Матузин. Надпись ротмистра Сотникова уже почти нечитаема. Впрочем, как и хорунжего Астахова. Кто они, эти безвестные ныне герои, стражи границ? Мы наверняка никогда не узнаем подробностей их биографий, но, когда присядешь на помеченный автографом камень, коих все еще немало на участке Среднеазиатского пограничного округа, сердце наполняется чувством гордости и уважения. А еще – сопричастности к тому великому делу, которому они служили и которому ныне служим мы, пограничники 70-х.

Примечательно, что солдатский труд всегда высоко ценился местными жителями, а пограничники были желанными гостями в любом доме. В исторической памяти туркмен применительно к русским не сохранился уничижительный термин «завоеватель». Скорее это был брат и добрый наставник, привнесший разрозненным, вечно враждующим между собой кочевым племенам ростки цивилизации, духовности, технического прогресса и всестороннего развития. Брат, который ничего не навязывал, не диктовал свою волю, но с готовностью делил пополам последнюю лепешку чурека. А еще удивлял своим упорством в преодолении трудностей, достижении поставленных целей.

В той же логике складывались отношения пограничников, преимущественно славян, с коренными жителями туркменских аулов, приверженцами ислама. Разгром басмачества в 30-х годах прошлого века, победа русских войск над многочисленными, но слабо обученными бандами местных баев некоторое время саднили сердца воинственной части туркмен. Однако продолжалось это недолго, поскольку не было питательной почвы для конфликта. Продвигаемые иноверцами лозунги о свободе и справедливости, передаче наделов земли беднейшим дехканам, образовании детей и уважительном отношении к женщине-матери грели сердца подавляющей массы местных жителей, множили число сторонников «победы социализма».

Мне могут возразить: лозунги хороши, но жизнь часто вносит свои коррективы. И далеко не всегда в лучшую сторону. В этой связи уместен вопрос: а что же подпитывало на протяжении свыше полувека взаимные дружеские чувства? Скажу определенно: отнюдь не партийные лозунги и начальственные установки. Дружба пограничников и жителей этих удаленных мест складывалась постепенно, кропотливо, по кирпичику. Каждый из которых состоял из поступков, готовности по первому зову протянуть руку помощи, поделиться последней лепешкой чурека, не колеблясь спасти чью-то жизнь. И, конечно, из духовной близости, общих моральных и нравственных принципов людей, не привыкших держать камень за пазухой. Пограничники всегда говорили то, что думали, не допускали подлости и предательства, умели прощать и ладить, находить выход из общих проблемных ситуаций.

О двух таких случаях, вполне себе будничных, рассказал нам по пути следования майор Подолякин.

– Под гусеницу трактора во время уборки урожая случайно угодил мальчишка лет двенадцати. Сложный перелом ноги, большая кровопотеря. Малейшая задержка по времени и – неминуемый летальный исход. Семья в отчаянии! Что предпринять?

На машине заставы, что оказалась поблизости, быстро доставили пострадавшего в больницу, а затем еще и прямое переливание крови произвели, благо группа крови одного из солдат подошла. Новость о «кровной дружбе» пограничников и туркменской семьи тогда молниеносно облетела не только местный аул, но и весь район, была опубликована даже в республиканских СМИ. К счастью, жизнь подростка была спасена. Семья пострадавшего, как и весь приграничный аул, отныне были накрепко, «кровными узами», связаны с пограничниками. И это был только один такой «кирпичик».

В другом случае, совсем недавно, экзамен на высокий профессионализм пришлось держать находящемуся в служебной командировке поблизости от туркменского аула Дайне капитану медицинской службы Сергею Маринину. Внезапные роды у молодой женщины спровоцировало ее нечаянное падение у горного ручья. Большая кровопотеря, угроза жизни ребенку. И снова счет шел на минуты. Эвакуация больной была проведена силами санитарной авиации. При этом наш военный врач до последней минуты не отходил от больной, сделал все, чтобы она поправилась, стала счастливой мамой. Разве такое забудешь!

Но чаще всего на характер взаимоотношений влияли ситуации чисто будничного, прозаичного характера. Скажем, местный колхоз при случае всегда выручал пограничников сеном, соляркой, тракторами для вспашки контрольно-следовой полосы, запчастями для машин. Никто не говорил вслух, но все понимали: не о себе хлопочут пограничники, о нуждах надежной охраны государственной границы страны пекутся. Именно осознание важности общего дела, взаимное бескорыстие были той цементирующей основой, которая сплачивала воинов в зеленых фуражках и жителей приграничья, придавали их взаимоотношениям особую ценность.

Урывки встреч с нохурлинцами, а также опытными пограничниками то и дело приходили мне на память, пока наша колонна с черепашьей скоростью, не более 5–7 километров в час, медленно ползла по намеченному маршруту.

Майор Подолякин деликатно помалкивал. Он давно обратил внимание на провалившихся в утреннюю дрему молодых лейтенантов, вырвать из которой их не могли самые крутые раскачивания УАЗика и резкие скачки на ухабах. По неписаным правилам старший машины даже слегка вздремнуть права не имел. И дело здесь не столько в уставных требованиях, сколько в жизненном опыте. Поглядывая на спящего старшего машины, тут же начинал клевать носом водитель. А это уже опасно! Тут под угрозой жизни всех попутчиков.

– Тормозни-ка вон у того ручья, – приказал Подолякин водителю.

Минутная остановка. Умылись ледяной водой, размялись – и снова в путь.

Сопят лейтенанты. Поглядывая на них, майор о чем-то задумался. Как выяснилось, о том, как сам когда-то, получив приказ, добирался на свою первую пограничную заставу Тагарёво. Самую трудную, высокогорную, зимой просто недоступную в силу суровых климатических условий. Следовавшая с ним молодая жена, невысокого росточка, совсем хрупкая симпатичная девушка, которую Подолякин неизменно называл «мой Галчонок», наверняка испытывала ужас от нависающих горных скал и обрывов, узкой, извилистой дороги, ведущей, казалось, к вратам самого ада.

На границе полно непредвиденных ситуаций. Вот и в этот раз случилось так, что старенький автомобиль заглох у самого подножия горного хребта и добираться далее к месту службы молодой семье пришлось в конном строю. Хорошо кобылу для жены молодого офицера солдаты подобрали смирную, с ленцой. Своего же коня он тогда едва сдерживал, не особенно беспокоя шенкелями, притормаживая натянутыми поводьями. Как умелый кавалерист, получивший превосходную выучку в Алма-Атинском погранучилище, Подолякин прекрасно знал: если один конь выходит из-под контроля и срывается в галоп, остальные понесутся за ним с той же резвостью и неукротимостью. Ахнуть не успеешь, как шею свернешь!

Почти двенадцать километров по грунтовой извилистой дороге вверх, через заросшие травой и можжевельником распадки, нагромождения камней и глины, принесенных селевыми потоками. Эти суровые километры стали тогда первым серьезным экзаменом для молодой пограничной семьи. Ничего, добрались. Обжились, не спасовали перед трудностями! Ну, а уж застава, особенно жены начальника заставы, замбоя и старшины, расстарались от всей души: полевые цветы, образцовый порядок в выделенной квартире, праздничный обед с пельменями собственного приготовления и даже компот из сухофруктов. От былой опаски лейтенанта Подолякина и его Галчонка тогда не осталось и следа!

Женщины Тагарёво – ментально те же декабристки!

В последующем, в очередную годовщину начала службы, Подолякины частенько седлали лошадей и, прихватив вина, яблок, инжира и сладкого винограда, выезжали на пикник в тыл участка своей заставы, к небольшому, искрящемуся кристально-чистой водой роднику. Их роднику! Окружающая тишина, выразительный перезвон птиц, плескающаяся в прозрачной воде небольшого озерца мелкая рыбешка создавали неповторимую атмосферу единения с природой, нежности чувств, красоты и романтики отношений, которую хотя бы на пару часов не мог потревожить никто.

Бросив укоризненный взгляд на беззаботно посапывающих молодых офицеров, Подолякин повернулся ко мне и повел неспешный рассказ о том, как, едва прибыв на заставу Тагарёво, он тут же попал… «под раздачу».

– Через три недели нам предстоит инспекторская проверка. Проводит группа офицеров управления отряда и пограничного округа – озадачил меня тогда без особых предисловий начальник заставы. Проверяющие «лютуют», на служебную нагрузку скидок не делают. Многим солдатам ставят тройки и даже «неуды».

«Короче, – притормозил сам себя НЗ. – Слабое звено у нас – огневая подготовка, особенно стрельбы в ночных условиях, и марш-бросок на шесть километров с полной боевой выкладкой. Ну, или кросс на три километра. Это уж как проверяющие решат. Первое я беру на себя, ну а кросс, дружище, за тобой. Небось после училища навыки не растерял?» – хохотнул тогда начальник заставы.

С ретивостью молодого офицера я взялся за дело. Кроссы и марш-броски через день следовали один за другим. Многие из них я проводил лично, задавая нужный темп на дистанции. Как-никак перворазрядник! – войдя в азарт, рассказывал Подолякин. – В училище я часто тянул за собой учебную группу, подхватывал у отстающих курсантов автоматы или пулеметы, ведь время на финише дистанции фиксировалось по последнему.

Как ни старался, но мои заставские «орлы» до выполнения нормативов никак не дотягивали. Особенно тормозили четверо «дембелей», срок окончания службы которых неумолимо приближался. Серьезных причин, чтобы «рвать жилы», у них явно не было.

В один из дней, как назло, случилось так, что всю ночь мне пришлось мотаться по сработкам сигнальной системы, отдавать приказы на службу пограннарядам. А с утра понеслись вводные из отряда. Срочными поручениями по самое «не могу» загрузили офицеры штаба и тыла. Ясное дело – глаз не сомкнул. Устал как собака!

А в 17 часов, как водится, в дверь канцелярии постучал дежурный по заставе сержант Корниенко, призывавшийся из Ворошиловградской области. Доложив о построении заставы на кросс, он уже перед строем произнес:

«Так шо, товарышу лейтенант, вы ж не спамши. Може треба вам видпочиты? А кросс – ну его к бису, на завтра перенесем…»

«У меня-то силы найдутся, а вот вы, слабаки, когда норматив выполнять научитесь? Моя жена быстрее вас всех бегает!» – выпалил я в сердцах.

«Ваша жена?» – загудел строй.

«А давайте на спор, товарищ лейтенант, – поймал меня на слове ефрейтор Мовчан. – Если ваша жена хотя бы последнего на кроссе солдата обгонит, мы на инспекторской проверке сдохнем на дистанции, а норматив выполним. А если нет, я и еще двое моих земляков поедем в отпуск. Как вам такое предложение? – не унимался он. – Слово офицера для вас что-нибудь значит или нет?»

Эмоции накалялись. Мои солдатики вошли в спортивный раж и уже предвкушали легкую добычу. Как ловко, дескать, они провели молодого летёху!

«Согласен», – огласил я, наконец, заставе свой вердикт. И мы в присутствии всего личного состава ударили с ефрейтором по рукам.

А потом был кросс на три километра, на котором моя жена вначале бежала где-то в конце группы, подбодряя отстающих, а на финишной прямой без особых усилий обогнала первого, самого спортивного пограничника заставы. Причем метров этак на тридцать. И все это она проделала с такой легкостью, что у моих парней глаза от удивления округлились.

«Как такое могло случиться? – недоумевали мои парни. – Ну, как?! Худенькая, хрупкая, в полтора метра росточком женщина всю заставу на кроссе сделала!» Конфуз вышел грандиозный! Всю ближайшую неделю только об этом и говорили.

Уже после инспекторской проверки и вполне успешного забега личного состава заставы, включая моих дембелей, я признался: «Моя жена – мастер спорта по легкой атлетике, серебряный призер чемпионата России по бегу на десять километров!»

Мастер на все руки сержант Лазарев.

Когда народ малость пришел в себя после моих слов, я предложил: «Ну что, бойцы, может устроим соревнования на перекладине или брусьях? Моя жена горит желанием показать вам мастер-класс».

Желающих соревноваться в этот раз не нашлось. Зато интерес к спорту на заставе вырос многократно. Почти все свободное время мои погранцы стали проводить в «качалке», на волейбольной площадке, гимнастическом городке. Половина – бросила курить и бесцельно вылеживаться в выходные дни в кроватях. Спорт стал тем инструментом, который буквально преобразил заставу, укрепил ее морально-боевой дух.

– М-да, было дело! – довольно крякнул майор Подолякин, окончательно стряхивая нахлынувшие воспоминания.

* * *

…На подъезде к Нохуру машину резко бросило из стороны в сторону, и мои однокашники, больно ударившись о сидения спереди, наконец-то проснулись.

– Товарищ майор, разрешите долить воду в радиатор? – спросил водитель, подъезжая к роднику. – Что-то опять движок греется…

– Перекур, – громко объявил Подолякин, покидая машину. – Все за мной, познакомимся с местными жителями!

Прикладывая на восточный манер правую ладонь к сердцу, мы приветливо поздоровались с почтенными белобородыми аксакалами, а затем мужчинами помоложе, принимая из их гостеприимных рук пиалы с кристально чистой ледяной водой. В глаза невольно бросились рыжие и блондинистые туркмены. Да и среди окружавшей нас детворы рыжих «светлячков» было более чем предостаточно. «Чудеса генетики или последствия набегов завоевателей?» – задумались мы.

Аксакалы и молодежь всегда начеку!

Пока майор Подолякин общался с аксакалами, пересыпая русскую речь словосочетаниями на туркменском, мы с любопытством оглядывались по сторонам, оценивали каменные дома нохурлинцев с их самобытной архитектурой. Разбросанные широким жестом по всему горному плато, они были густо увиты зелеными виноградниками, обсажены миндальными и гранатовыми деревьями. Некоторые крупные плоды на них уже потрескались, обнажив зернистую, рубинового цвета сердцевину. Шумная ребятня искоса поглядывала на созревшие плоды, но приближаться к ним не рисковала. В эту пору мальчишки лакомились в основном крупными ягодами спелой ежевики, царапая пальцы, стараясь добраться до самой середины куста.

Плодородной земли в ауле было немного. Часто ее добывали вручную из грязевых потоков, приносимых очередным селем. Тем удивительнее казались плоды рук человеческих: ухоженность территории, продуманность системы водоотведения и озеленения. Огромные валуны – и те как-то приспосабливались к месту: где становились частью каменного забора, а где – местом для сушки белья.

– Ну, как впечатления? – подошел к нам Анатолий Васильевич и, жестом притормозив наши вопросы, голосом опытного экскурсовода произнес: – Мы с вами сейчас находимся на горном плато западной части Копетдагского хребта. Высота – примерно 1200 метров над уровнем моря. Нохур, между прочим, аул необычный. Природа здесь уникальная по своей красоте. Округлое горное плато, где разместились дома нохурлинцев, отвесные скалы – это еще не все. Здесь неподалеку находится самая высокая точка Копет-Дага под названием «Учкуи» (три колодца), а еще водопад Хур-Хуры, высотой около 50 метров. А вон там, в горной расщелине, – показал Подолякин, – есть пещера. Родники и горные ключи не иссякают здесь ни зимой, ни летом. Их-то и используют нохурлинцы в целях орошения своих участков.

– Ну, а что это за чудо природы – рыжие и светловолосые туркмены, я сроду таких не видел? – не удержался с вопросом Виктор Курбатов.

– Я не раз пил чай с нохурлинцами, организовывая с ними взаимодействие…

– Наверное, не только чай? – вклинил кто-то шутливую реплику со стороны.

– А вот и нет, – оживился майор, решив подкрепить свои слова конкретным примером. – Однажды при завозе продуктов питания сюда ошибочно доставили целую бочку пива. Настоящего «Жигулевского»! Сваренного по всем правилам ГОСТа. Случись это где-то в другом туркменском ауле, ее бы распродали за пару часов. В Нохуре же бочка простояла нетронутой целых две недели, после чего незадачливый продавец перевез дефицитный товар в другой магазин, в Дайне. Спиртное, включая пиво, в Нохуре никогда не было в почете.

Нохурлинцы, компактно проживающие в ауле Нохур, а также в Большом и Малом Койне-Кесыре, Чокур-Юрте, считают себя самыми правильными туркменами, потомками Александра Македонского. По одной из легенд, полководец, возвращаясь после неудачного военного похода на юг, оставил в этих местах группу раненых воинов-греков и римлян. Со временем, выздоровев, те стали активно заниматься охотой, скотоводством, земледелием. Укореняясь в этих местах, они предпринимали регулярные набеги на соседей, где похищали молодых девушек – будущих жен, отвоевывали наделы плодородной земли. Постепенно бледнолицые чужестранцы положили начало роду нохурлинцев и основали большой аул Нохур. Отсюда – рыжие и белокурые туркменчата, блондинистые мужчины и женщины, гены которых то и дело напоминали о своих древних пращурах.

– Кстати, – понизил голос Подолякин, – расскажу вам строго по секрету. Однажды, уже в наши дни, потомков нохурлинцев за их разбойные набеги на соплеменников и похищения молодых дев все же настигло жестокое отмщение. В ауле Нохур, по заведенной традиции, использовали труд только ишаков. Они неприхотливы в еде и уходе, при этом очень выносливы и трудолюбивы. Так вот, проезжая как-то поздним вечером через Нохур, шутники из аула Дайне, где компактно проживали в основном текинцы, оставили в «подарок» своим обидчикам… молодую ишачку.

То, что последовало затем, сложно описать словами. Местные ишаки буквально взбесились. Они подняли в ауле такой переполох, разрушили столько загонов – не пересчитать! Понесенный ущерб был сравним разве что с землетрясением!

– Но это секрет! – загоготал во весь голос майор Подолякин. – Лучше нохурлинцам об этом случае не напоминать!

А вообще местные жители тщательно берегут традиции и обычаи своих предков. Очень трудолюбивы, доброжелательны, открыты для общения, но при этом всегда на страже семейных и нравственных ценностей. Скажем, своих жен и подростков-девочек они до сих пор не пускают в кино. Не жалуют они и женщин или девушек со стороны. Были несколько случаев, когда парни из этих мест во время срочной службы в армии знакомились с девушками из центральных регионов России, даже брали их в жены. Издевкам и холодному неприятию по отношению к ним со стороны жителей аула не было конца. И жены-славянки, не выдержав морального прессинга, вынуждены были покидать эти места, уезжать к себе на родину, несмотря на решительные возражения мужей.

Не менее популярна здесь и другая легенда. По преданию, именно в этих местах, в горных отрогах Копет-Дага, после утомительного сорокадневного плавания причалил ковчег библейского пророка Ноя. Помните, «каждой твари по паре»? Щедрой рукой Ной отсыпал нохурлинцам зерен пшеницы, цветов, саженцев миндаля, винограда, грецких орехов, выпустил на волю множество птиц и животных. Если подняться выше, на высоту 1600 метров над уровнем моря, можно увидеть возделанные нохурлинцами поля, где произрастает немало культурных растений, отличающихся высокой урожайностью. Словом, народ здесь самобытный, ничего не скажешь!

– А пограничников они воспринимают тоже как чужаков или терпимо? – поинтересовался мой земляк лейтенант Валера Роман.

Затянувшись сигаретой, Подолякин не спешил с ответом.

– Нам с ними детей не крестить. Тут главное другое. Нохурлинцы – люди слова, наши надежные друзья. Они прикрывают тыловые подступы к границе. Не было случая, чтобы на этом участке местности появился кто-то из посторонних, без пропуска в пограничную зону, и прошел в сторону границы никем не остановленный. Отсутствие «зеленых фуражек» отнюдь не означает, что участок неконтролируем. Наше наблюдение за обстановкой осуществляется глазами простых водителей и чабанов, колхозного сторожа в саду или обычного поливальщика огорода, дедушки-аксакала, отдыхающего возле арыка, или неугомонной детворы, школьников, да мало ли! На этот счет мы с ними как братья. Одно дело делаем!

Сфотографировавшись на память рядом с огромной чинарой, пустившей здесь свои корни пару сотен лет назад, мы наконец двинулись в путь. Радиатор остыл. Остыли и мы, все еще не веря своему счастью. Оказывается, Туркмения – это не только безжизненные пески и потрескавшиеся от безводья такыры, напоминающие с высоты птичьего полета грубый черепаший панцирь. «Имеющий глаза да увидит!» – хитро прищурясь, произнес Анатолий Васильевич, приглашая нас жестом к машинам.

Нохурлинский чинар

Натужно ревя моторами и раскачиваясь на ухабах, колонна двинулась в путь, по направлению к все еще неведомой нам границе.

* * *

Остаток пути мы провели в неспешном общении. Тягуче длинная, монотонная дорога, скрашенная стараниями интересного, вдумчивого собеседника, к этому невольно располагала. Майор Анатолий Васильевич Подолякин был именно из таких: с тонким юмором, наблюдательный, посвященный во все тонкости пограничной службы, легко переходящий с командного тона на товарищеский, даже отцовский. При этом – ни намека на занудство, высокомерие, всезнайство. Не случайно мы в оба уха впитывали в себя его поучительные рассказы, массу полезной информации, основанной на реальных фактах и событиях службы. Временами наш УАЗик буквально вздрагивал от оглушительного хохота, при котором даже водила-второгодник был вынужден притормаживать и, прыская от неудержимого смеха, склоняться лицом к рулю.

«Как же удивительно могут раскрываться люди в неофициальной обстановке», – невольно подумал я, вспоминая нашу первую встречу у офицерской приежки. Тогда, по первому впечатлению, перед нами предстал типичный майор-служака: под два метра ростом, с крепкими ручищами, в старательно отутюженной, хотя и порядком выцветшей офицерской рубашке цвета хаки. Он был гладко выбрит и расточал густой запах «Шипра». Поначалу строгий и официальный, в обращении только на «вы» и «товарищ лейтенант», он буквально подчеркивал окружающим свой высокий статус старшего офицера штаба пограничного отряда. Здесь же, украшенный басовитым хохотком, перед нами солировал колоритный персонаж шукшинских рассказов. К сожалению, не познанный и не описанный великим мастером.

За остаток пути мы узнали от майора Подолякина больше, чем от всех «лекторов» управления погранотряда, вводивших в обстановку молодых офицеров. Как оказалось, Бахарденский пограничный отряд – важное звено в системе охраны государственной границы в масштабах всего округа. Его участок, в силу транспортной доступности – рядом железная дорога и аэропорт, – довольно часто испытывают на прочность нарушители границы. Со стороны Ирана – контрабандисты, хозбытовики и невинные, на первый взгляд, пастухи, тщательно проинструктированные службой безопасности САВАК. С нашей стороны – психически неуравновешенные чудаки, в поисках «свободы» и лучших условий жизни, а иногда и уголовники-рецидивисты.

За успехи в службе отряд много раз признавался лучшим в войсках пограничного округа, удостаивался почетных наград. В конце шестидесятых – начале семидесятых годов занимал первое место в пограничных войсках страны по количеству используемого конского состава. На погранзаставах Яблоновка и Каранки численность лошадей порой доходила до 70 голов. Многие заставы были полностью кавалерийскими, а на оставшихся сформированы кавалерийские отделения.

Насыщать пограничные части современными автомобилями, адаптированными для выполнения служебно-боевых задач в условиях бездорожья – легковыми ГАЗ–69 (для доставки тревожных групп) и грузовыми внедорожниками ГАЗ–66, прожекторными станциями на базе грузового ЗИЛ–130, стали лишь после боестолкновений на острове Даманский, советско-китайского участка государственной границы. Пролитая пограничниками кровь притянула тогда всеобщее внимание к вопросам безопасности передовых рубежей страны. Словом, когда «гром грянул», советское правительство тут же изыскало необходимые финансовые, оргштатные и материально-технические ресурсы для решения возникших острых проблем.

После печально известного хрущевского указа под кодовым названием «миллион двести» (по числу одномоментно сокращенных военнослужащих Вооруженных сил СССР) это был вполне разумный шаг в сторону укрепления частей и подразделений, занятых не учебной практикой, а именно боевой работой, охраной государственной границы.

Двадцать три заставы, три пограничные комендатуры, три заставы отрядного подчинения, прикрывающие направление вероятного движения нарушителей границы. Плюс КПП «Гаудан», подразделения гарнизона: комендантская и автороты, рота связи, объединенная ремонтно-техническая мастерская, спецсвязь, небольшие по численности тыловые подразделения и, конечно же, гарнизонная гауптвахта. Стандартный и самодостаточный вариант войсковой части, призванной успешно решать поставленные перед нею служебно-боевые задачи.

Управленческое звено: штаб, политотдел, тыл, разведотдел, небольшое подразделение, выполняющее задачи контрразведывательного обеспечения, – максимально оптимизированы. Это значит, что, к примеру, при обострении обстановки на границе штатного резерва в части не существовало. Он формировался из имеющихся сил и средств исключительно на период проведения поисковой операции. Аналогично – в управленческом звене отделов и отделений. Если, скажем, твой коллега в отпуске или командировке – будь добр замещать его в полном объеме. Рассчитывать на какие-то поблажки или (страшно сказать!) дополнительное денежное вознаграждение не стоит. Не только отругают, но и засмеют!

Сумбарская долина, как и заставы отрядного подчинения, – направление вероятного движения нарушителей границы. Здесь зона ответственности пограничной комендатуры Койне-Кесыр. 72 километра государственной границы СССР. И все бы ничего, но проблема заключалась в том, что на большинстве застав первой комендатуры до линии границы было буквально рукой подать. От дороги, которой пользовались пограничники и гражданское население, до сопредельной территории каких-то 15–20 метров. Здесь же места активных сельхозработ, выпаса скота, заготовки сена. На огромном протяжении – участки границы не упреждаемые. Что это значит?

Лицо майора Подолякина, толкующего нам об этом, становится вдруг серьезным и непроницаемым:

– В случае попытки прорыва на сопредельную территорию, при наличии условий, четко оговоренных в служебной инструкции, вы должны принять решение о применении боевого оружия. Поступите правильно – медаль на грудь. Ошибетесь – в тюрьму! Или как минимум вылетите из войск с «волчьим билетом».

– Как вам такой расклад? Я не шучу! – гремел суровым басом майор, сосредоточенно вглядываясь в наши лица. Это вам не американо-мексиканский рубеж, где контрабандисты и наркодилеры снуют по разным направлениям почти беспрепятственно. Здесь – Государственная граница СССР. И мы за порученный участок отвечаем головой!

– Да, но на дворе 1975-й! Мирные будни, разоружение! – попытался я возразить скорее для проформы. Мне казалось, что истории про шпионов, нарушителей границы – для писателей и киношников, забавляющих публику.

– Докладываю вам, товарищ лейтенант, – ехидно улыбнулся, бросив на меня ироничный взгляд, майор. – 19 февраля сего года сработала сигнальная система на девятом участке правого фланга заставы Дайне. Тревожная группа во главе с начальником заставы старшим лейтенантом Леонидом Масловым немедленно выехала на участок. На колючке обнаружили обрывок ткани. Грунт – каменистый, визуально следы не просматривались, но служебная овчарка уверенно взяла след. Примерно в трехстах метрах от сигнальной системы, в зарослях ежевики, был задержан иранец. Как выяснилось, попытка контрабанды и якобы установления родственных связей с семьей, проживающей в близлежащем туркменском ауле.

– Родственные связи – это святое, – попытался раскрутить я майора на большее.

– Да, сначала шурпу вместе покушают, диковинным подаркам из-за бугра порадуются. Потом захотят к другим родственникам, не афишируя того, в глубь территории нашей страны съездить. А у нас тут, в южном регионе, испытания новейшего вооружения и ракетной техники проводятся. Понимаете, к чему клоню? – сурово посмотрел на меня Подолякин. – Холодную войну и противостояние двух мировых систем никто не отменял. Захотите подробностей – в отделе военной контрразведки или на заседании партийной комиссии при политотделе отряда вам доходчиво объяснят, что к чему.

Инструктора службы собак, первым обнаружившего и задержавшего нарушителя, представили к медали «За отличие в охране государственной границы СССР». С задержанным иранцем, как и с предполагаемыми «родственниками» на нашей территории, качественно поработали офицеры разведотдела. В итоге был пресечен на корню канал поставки контрабанды, получена важная информация по сопредельной стороне.

Тренировка по жесткому задержанию нарушителя границы

Кстати, факты прощупывания наших рубежей на надежность охраны и попыток установления нелегальных связей с сопредельной стороной – обычное дело. Иной раз задержишь нарушителя границы. С виду – обычный дехканин, худой, с натруженными мозолистыми руками. Якобы случайно попавший на сопредельную территорию с целью поиска двух-трех затерявшихся барашек. Копнешь поглубже, а там «уши» представителей жандармерии или САВАК – министерства госбезопасности Ирана – торчат.

– Запомните, лейтенанты: в нашем деле самое трудное не по сработкам сигнальной системы мотаться и нарушителей государственной границы преследовать, – подвел черту под сказанным майор Подолякин. – Труднее всего – неделями, месяцами, а иногда и годами ждать своего «часа икс». Жить в состоянии сжатой до предела пружины. И при этом не расслабляться, не терять бдительности, быть готовыми к решительному броску. Именно в этом суть и потаенный смысл пограничной службы, термина «надежность», так часто произносимого в связке с охраной государственной границы.

«Черт возьми, а ведь майор прав!» – подумал я.

Над его словами мы, молодые офицеры, часто размышляли в последующем, стараясь реализовать их смысл в повседневной практике.

Глава 4
«Мы все тут устали, но…»

– Я же просил меня не беспокоить! – рявкнул обычно сдержанный комендант пограничного участка подполковник Чернецкий, едва завидев в приоткрытой двери физиономию конопатого круглолицего сержанта с повязкой дежурного на рукаве. – У меня молодые офицеры. Что неясно?

– Телефон, – коротко бросил тот и мгновенно скрылся за дверью.

– Докладывайте! – комендант нажал на кнопку громкой связи.

– Товарищ подполковник, – докладывал начальник заставы Дузлы-Тепе. – Сработала сигнальная система. Я поднял заставу по команде «В ружье!», в составе тревожной группы выехал на участок…

– Ну, не тяни!

– Два пролета сигнальной системы как корова языком слизала! Дикий кабан, килограммов под сто, со всем своим выводком рванул в сторону Ирана. На контрольно-следовой полосе характерные следы парнокопытных. Проверка соседних участков на 300 метров в обе стороны человеческих следов не выявила. Разрешите после восстановления поврежденных участков снять обстановку?

– Разрешаю. Только с полуночи и до 4.30 утра прикрыть данное направление «Часовым границы». И доложите оперативному дежурному по отряду. Все, отбой!

– Что приуныли? – обратился он наконец к нам. – Обычное дело. То кабаны через границу шастают, то дикобразы. Волки с лисами, шакалы – никакого покоя!

Уж кто-кто, а комендант пограничного участка хорошо себе представлял: на всю предстоящую ночь личному составу «Дузлы-Тепе» глаз не сомкнуть. Сигнальная система должна работать круглосуточно, как часы. Пахота предстояла серьезная. А после восстановительных работ, уже на следующий день, – восстановительный сон, после обеда – физзарядка, стрельбище, политзанятия, чистка лошадей и амуниции на конюшне… Обычная пограничная колея, с которой не свернешь.

– А вы как думали? – смачно затянувшись прикуренной сигаретой, комендант бросил короткий взгляд на часы. – Задержали нарушителя границы, медаль на грудь и айда в академию? Нет, братцы, граница – это тяжелый труд. Черновая работа, с кровавыми мозолями на руках и ногах. Суровая и неблагодарная! Каждый день!

Комендант участка «Койне-Кесыр» подполковник Чернецкий обычно был большим скупердяем по части слов и эмоций. Говорил он всегда кратко, строго по существу, требуя от подчиненных исключительно цифр, фактов и оценок с конкретными предложениями по устранению возникших проблем. Жалобные стоны и упования на трудности, включая хроническую усталость личного состава, он пресекал на корню: «Мы все тут устали, но проблема требует решения. Завтра я буду лично у вас на участке и всех „падающих от усталости“ оттащу в тенек передохнуть. А до тех пор будем работать! Вопросы?»

Обычно вопросов к коменданту не поступало.

Отпахав в беспокойной должности начальника инженерного отделения пограничного отряда много лет, он досконально знал состояние инженерных сооружений, специфику местности и особенности каждой заставы. Как и объемы технических, человеческих трудозатрат на случай самых непредвиденных обстоятельств. И уж если он вдруг упоминал о «черновой работе» и «мозолях на руках», то вовсе не как о фигуре речи, а скорее о пределах физических возможностей людей в выполнении запланированных задач.

«Трудяга, каких мало!» – так охарактеризовал его начальник Бахарденского отряда полковник В. А. Черняев, подписывая сразу два представления. Одно – к назначению на должность коменданта пограничной комендатуры Койне-Кесыр, другое – на присвоение очередного воинского звания «подполковник».

Знакомя нас со стилем работы коменданта, его заместитель по политчасти капитан Александр Иванович Михайлов, по-своему оценив наши кислые, подуставшие за день физиономии, неожиданно произнес:

– Покажите-ка мне свои ладони, товарищи офицеры… А теперь взгляните на мои. – И он протянул нам свои тяжелые, явно не авторучкой политработника натруженные, мозолистые пятерни. – Разницу видите? Я – капитан, замполит комендатуры, для всех вас начальник. Согласны?

– Так точно, товарищ капитан, – вскочили мы с мест.

– Только какой из меня замполит, если я из кабинета буду вами руководить? За одни ведь лозунги и призывы на партсобраниях вы меня уважать не станете. Верно? Та же логика применима и к вам. Вот почему авторитет офицера здесь, на переднем крае, укрепляется только напряженной службой, делами, поступками. Когда возникают чрезвычайные обстоятельства, мы тут на должности и погоны не оглядываемся, все пашем по полной.

– Это как? – подал голос лейтенант Анатолий Турулов. Для меня лично подполковник, лейтенант и рядовой – всё же разные по статусу военнослужащие. И обязанности у каждого свои, разве не так?

– Хорошо, поясню вам ситуацию в более доходчивой форме, – переминая заскорузлыми пальцами незажженную сигарету отозвался Михайлов. – Вот вам конкретный пример. Пару лет назад, ближе к полуночи, у меня на заставе сработал третий участок левого фланга. Во главе тревожной группы выезжаю на место, а из головы не идет недавний звонок соседа – НЗ–5 капитана Славы Чумакова, его предупреждение: в Сумбаре резко поднимается уровень воды. За окном автомобиля – темень непролазная, что в это время года дело обычное. А вот то, что остатки звездного неба поспешно накрывали черные тучи, как-то настораживало. Не доезжая до ущелья Пур-Дэре, а это примерно в 50 метрах от места сработки, неожиданно вижу поток заливающей дорогу воды. Остановились. Заглушили двигатель. Внезапно ощущаю, как дрожит земля и с территории сопредельного государства доносится нарастающий гул.

Руководитель пограничного поиска капитан А. И. Михайлов (в центре)

Ору водителю: «Разворачивайся! Срочно двигаемся в тыл участка. Дави на газ, мать твою!», – а рука уже на тумблере радиостанции: «Дежурный. Срочно снять все пограннаряды с района „Рогатки“. Это приказ! Заставам на сработки сигнальной системы не реагировать! Идет сель! Повторяю – сель!»

На следующий день, с выездом на место, мы с комендантом участка обследовали размытую дамбу и широкую, под три метра глубиной, промоину, где еще до недавних пор располагалась сигнальная система. Мощный поток, неся огромные камни и потоки грязи, легко свернул в огромный клубок десятки метров колючей проволоки и столбов, деревьев и кустарников, до неузнаваемости изменил привычный ландшафт. На сохранившихся кое-где нитях колючей проволоки висели безжизненные, испачканные грязью, обезображенные туши овец, телят и другой домашней живности. Атмосферу накалял отчаянно громкий плач женщин-туркменок из близлежащего аула, чье домашнее хозяйство было просто разорено.

Мощная гроза, которой я не случайно опасался, заметно усилила накат селевого потока. Частично он ударил по каменным строениям питомника служебных собак, задел стены конюшни заставы Койне-Кесыр. Слава богу, инструктор и вожатые службы собак, дневальные по конюшне вовремя эвакуировали овчарок и лошадей.

Оперативно сработала и дежурная служба: с опасных участков были поспешно сняты и перемещены в безопасные места пограничные наряды и личный состав, не занятый по службе. Обошлось без жертв и серьезных травм! И на том спасибо!

Еще пример. Помню, мы с женой, Фаиной Петровной, только вернулись из отпуска. Настроение приподнятое: морской загар, встречи с родными и друзьями, веселые застолья. Словом, не жизнь, а праздник. На попутном транспорте благополучно добрались из управления пограничного отряда домой, в «Койне-Кесыр». Мысленно я уже набросал себе план предстоящей работы, подготовки к инспекторской проверке, посещения застав с целью проверки качества службы, состояния воинской дисциплины. А тут…

Последовавший вслед за продолжительными весенними грозами мощный селевой поток, неожиданно примчавшийся из ущелий сопредельного Ирана, разрушительным катком прошелся не только у соседей. Незваным гостем перескочив на нашу территорию, он в считанные часы уничтожил около 40 километров сигнальной системы, малозаметных препятствий и других инженерных сооружений. А еще подмыл бетонное основание наблюдательной вышки, разрушил дороги и мосты, линии электропередач. В числе пострадавших оказались многие жилые и хозяйственные постройки, в том числе в туркменских аулах. Застывшая, успевшая потрескаться на солнце грязь, в ряде мест ощетинившаяся обрывками колючей проволоки, лишь усиливала впечатление хаоса и нагрянувшей беды.

Доложили по команде. С учетом огромных масштабов происшедшего данное ЧП стало событием не только отрядного, но и окружного масштаба. По команде начальника штаба войск округа генерал-майора Ю. А. Нешумова была оперативно сформирована рабочая группа из резерва Бахарденского и Кара-Калинского пограничных отрядов. Не мешкая ни часу, военные срочно выехали на место, установили палатки и немедленно приступили к ремонтно-восстановительным работам.

В этих условиях на нас с комендантом навалилась двуединая задача: с одной стороны, в максимально сжатые сроки восстановить инженерно-технические сооружения, а с другой – надежно закрыть границу, поскольку природные катаклизмы – наиболее благоприятный вариант для заброски на нашу территорию агентуры, контрабанды, партий наркотических средств и идеологически вредной, экстремистской литературы. Курировавшие иранские спецслужбы американские советники таких «подарков» природы старались не пропускать. Действовали решительно, по заранее намеченным планам и отработанным легендам.

Тогда еще майор Чернецкий, его заместители, координируя работу инженерно-саперной роты, личного состава резерва застав и окружного звена, сами сутками пропадали на участках границы. В сжатые сроки удалось восстановить дамбу, укрепить ее бетонными плитами. Благо из отряда непрерывным потоком шли бетонные блоки, пакеты с деревянными столбами, опорами, козырьками, мотками колючей проволоки, изоляторами и всем необходимым.

– Представьте себе, – вглядываясь в лица молодых офицеров, горячился капитан Михайлов, – ночью солдаты и офицеры несли службу по усиленному варианту, а после короткого сна и перекуса направлялись на тяжелые физические работы. Вручную копали ямы для сотен опор! И при этом даже соревновались, кто лучше и быстрее выполнит и перевыполнит суточную норму.

Скрывать не стану, многих пограничников не то что мозоли беспокоили – у них ладони кровоточили. Их наскоро бинтовали, прикладывая мазь Вишневского, и снова бросали за работу: если не копать, то переносить деревянные опоры, набивать к столбам изоляторы, крепить колючую проволоку. Офицеры, между прочим, после ночной службы работали наравне с солдатами. А иначе морального права требовать ударного труда и надежной охраны границы с подчиненных не получишь. Я лично видел работающего на участке коменданта, офицеров и прапорщиков застав, прибывших для усиления резерва. Их личный пример множил силы подчиненных, заставлял всех работать через «не могу»!

Поучительно и то, что, несмотря на чрезвычайные обстоятельства, приоритет все же отдавался охране государственной границы. Как это было возможно без наличия работоспособных электронно-технических средств? В числе других, мы были вынуждены задействовать даже «дедовские» методы. Помню, каждому пограничному наряду, выходившему на службу, вручалась для растяжки катушка белых ниток, а последующие дозоры проверяли их целостность. На направлениях вероятного движения нарушителей границы выручали приборы «Кристалл», реагировавшие на разрыв сигнальных нитей. Широко использовали на угрожающих направлениях МЗП – малозаметные препятствия, – преодолеть которые без специальной подготовки было весьма затруднительно.

Период природных катаклизмов стал безошибочным мерилом дружбы и взаимопомощи пограничников и местного населения. Помогали друг другу, чем только могли. При этом одним из вариантов «помощи» со стороны гражданских лиц было условие не приближаться к пограничной полосе, не допускать туда домашний скот. То есть не отвлекать наши силы для дополнительных контрольных мероприятий. Сказано – сделано!

А сколько усилий потребовало восстановление контрольно-следовой полосы на сплошь каменистых участках! Землю порой приходилось высевать из грязи селевых потоков. Затем ее собирали в мешки и таскали на участок рядом с системой, формируя таким образом достаточно видимый ребристый рельеф.

В условиях нехватки тракторов вспашку нередко осуществляли свободными от службы лошадьми. Именно они, тяжело дыша, таскали плуг или бороны, спотыкаясь о камни и корни саксаула. Я сам видел, как искры летели из-под металла, гнулись плуги, но работа не прерывалась ни на час. В качестве финального аккорда наблюдательная вышка с сопки у мусульманского кладбища была перенесена на новое, недосягаемое для селей горное плато, правее пограничного знака 198. Только после этого, с одобрения коменданта, мы облегченно выдохнули и устроили сразу недельную разгрузку для отсыпания и отдыха всего личного состава, не задействованного в службе.

Восстановить в сжатые сроки сорок километров сигнальной системы, ликвидировать последствия селевых потоков – это был серьезный экзамен для каждого. Но и радость от того, что мы справились с этой крайне сложной задачей, была огромная. «Мы сделали это!» – не без гордости повторяли пограничники. В самом деле, таких трудовых подвигов в течение всей своей жизни не забудешь!

Эмоциональный, искренний рассказ капитана Михайлова произвел на нас, молодых офицеров, сильное впечатление.

– Так я доходчиво объяснил вам смысл своих слов, когда социальный статус, должность и воинское звание не разъединяют, а, напротив, делают всех нас единой командой, крепко сжатым кулаком? – поинтересовался заместитель коменданта, демонстрируя нам свой увесистый кулак как символ единства действий.

Под занавес встречи капитан Михайлов крепко пожал каждому из нас руку, оценивающе заглянул в глаза.

– Прощаемся ненадолго, – произнес он. – Уже завтра я выезжаю на одну из пограничных застав. Мой вам совет: по прибытии долго не раскачивайтесь – знакомьтесь с коллективами, вникайте во все мелочи обстановки, охраняемого участка, намечайте планы работ с личным составом. Времени на раскачку нет!

Глава 5
«Шал-Чеклен» нас встретил без фанфар

Пограничная застава Шал-Чеклен проходит с таким названием в оперсводках и служебных документах о боестолкновениях еще со времен борьбы с басмачеством, с 30-х годов прошлого века. Позднее, непонятно в силу каких причин, оно трансформировалось в «Шаличекен» и иные производные от него. По всей видимости, мастера рубить шашками и гонять по горам нарушителей границы явно преобладали над хорошо образованными, владеющими штабной культурой командирами, кто мог бы грамотно составлять документы, точно фиксировать географические названия.

Пограничная застава Шал-Чеклен

Именно на «Шал-Чеклен» мы с лейтенантом Гельды Амановым – я замполитом, а он замбоем – прибыли для дальнейшего прохождения службы. Застава встречала нас буднично, без фанфар. Всем своим видом она отражала казенную простоту и уныние заброшенного на край земли пограничного гарнизона.

– Представлю вас личному составу на боевом расчете, – после крепкого рукопожатия и цепкого, явно оценивающего взгляда произнес начальник заставы капитан Александр Николаевич Шаровский. – А пока дежурный проводит вас по территории, покажет, где и что. Квартиры – на ваш выбор!

Одноэтажное типовое здание пограничной заставы, с высоким каменным крыльцом, ничем особенным не отличалось. Справа, под сопкой, баня и конюшня. Чуть пониже – журчащий ручей, из которого то и дело черпали воду коноводы, занятые чисткой лошадей. Живительной влагой родника питалась и огромная дуплистая ива, прикрывая зеленью своих развесистых ниспадающих ветвей небольшую беседку – любимое место времяпрепровождения солдат. Повыше от казармы – складские помещения, место стоянки прожекторной станции АПМ–90 на базе автомобиля ЗИЛ–130. Чуть в стороне – контуры наблюдательной вышки с часовым. Слева, поодаль от служебной суеты, ДОС (дом офицерского состава) с полуразрушенной песочницей для детских забав.

– Здравствуйте! Вы, наверное, Раиса Михайловна, жена начальника заставы? – почти в один голос поздоровались мы с молодой привлекательной женщиной, прижимавшей к себе худенького мальчугана.

– И где же ваши жены, товарищи офицеры? – с подчеркнутой укоризной ответила она вопросом на вопрос, приветствуя нас доброжелательной улыбкой. – Я так надеялась обрести новых подруг, но, похоже, снова буду коротать время одна.

Вежливо попрощавшись, мы снова двинулись в сторону заставы.

Перед крыльцом казармы, с редким зеленым кустарником вдоль всего фронтона, – старательно утоптанный солдатскими сапогами строевой плац. Его пределы обрывает подножие высокой пирамидальной сопки. Местные умельцы, видимо чтобы согреть сердце начальника политотдела отряда подполковника Льва Мефодьевича Брагина, выложили камнями и аккуратно покрасили белой краской надпись «Решения XXV съезда КПСС – в жизнь!». Рассуждали вполне здраво: на ближайшую пятилетку свою актуальность лозунг не потеряет, да и в идеологической зрелости личного состава никто не усомнится.

Просторная конюшня, куда мы с Гельды Амановым в первую очередь заглянули, сразу же за порогом обдала нас пряным запахом свежескошенного сена, сыромятных ремней и конского навоза. Девятнадцать лошадей, каждая в своем стойле, не спеша пережевывали пучки сена, старательно собирали с пола нечаянно просыпанный овес. Иногда некоторые из них недовольно фыркали и стегали себя по бокам хвостами, отгоняя назойливых мух и оводов. Большинство же пребывало в приятной дреме, лишь изредка поглядывая в сторону дневального по конюшне, энергично шаркающего метлой, из-под которой живо вылетали кругляшки навоза и ломти перепревшей соломенной подстилки.

У каждого станка, на высоту человеческого роста, подвешено седло. Строго лукой вперед, с уздечкой, строевым оголовьем и поводьями, надраенными до блеска стременами. На кожаных крыльях каждого седла – аккуратная бирка с фамилией ответственного коновода.

Пройдя курс кавалерийской подготовки в стенах пограничного училища, мы с Гельды Амановым хорошо знаем: закрепление лошадей за конкретным хозяином – процедура обязательная. Именно он отвечает за повседневный уход, чистку, правильное кормление и водопой, наблюдает за поведением и настроением лошадей. Наука эта несложная, но крайне ответственная.

– О правилах ухода за лошадьми, как «Отче наш», хорошо знает каждый срочник, – поясняет нам дежурный по заставе сержант Петро Франчук. То и дело поправляя штык-нож на широком поясе с надраенной до блеска медной бляхой со звездой, парень по-хозяйски оглядывается вокруг. Сам он из луганских. До призыва на службу работал в колхозе и с лошадьми был на «ты». В его образной, колоритной речи часто встречались украинские словечки. Обращение «Петро» – оттуда же. К его манере общения все давно привыкли, ведь больше половины личного состава заставы призывались с Украины. Суржик – устоявшаяся смесь русских и украинских слов – воспринимался солдатами и офицерами вполне нормально, как само собой разумеющееся.

– Тут у нас минувшей весной «чепок» приключился, – неожиданно хмурится сержант. – Один сердобольный солдат-первогодок из самых добрых побуждений сыпанул втихаря своему коню дополнительную мерную кружку овса. Да еще сухого, не замоченного. Спустя час-полтора живот коня от разбухшего овса и образовавшихся газов стал похож на барабан. Срочно вызванный из комендатуры прапорщик-ветеринар долго гонял Икара в поводу по территории, лечил, использовал все возможные в таких случаях манипуляции. И все же спасти бедолагу не удалось. Пришлось забить коня на мясо и использовать на корм служебных собак.

Провинившегося, впавшего в депрессию солдата строго наказали дисциплинарно и по комсомольской линии, а главное – в воспитательных целях – перевели только на пешие виды пограннарядов.

«Раздолбай! – коротко вынес ему свой вердикт сержант. – Не можешь ухаживать за лошадьми – меряй дозорку своими двоими. И на мозоли не жалуйся!»

– Нетрудно представить, каких «люлей» получил от начальства Александр Николаевич Шаровский, – сочувственно вздыхает дежурный. – Сам-то он это ЧП переживал внешне спокойно: эмоции не афишировал, злость на подчиненных не срывал. Личный состав это оценил. Только ведь беда в одиночку не ходит. Уже спустя неделю солдатская молва разнесла еще одну паршивую весть: помимо дисциплинарного взыскания, в течение полугода капитану было предписано ежемесячно выплачивать четверть должностного оклада в качестве компенсации за причиненный государству ущерб. А у него семья, сынишка подрастает! Такие дела!

– Дневальный по конюшне ефрейтор Виктор Конивец! – бодро представился подбежавший к нам пограничник, поправляя на рукаве видавшую виды замусоленную красную повязку.

– Показывай товарищам офицерам свое хозяйство! – бросил ему дежурный и, с нашего разрешения, вышел покурить.

Клички и характер лошадей Виктор знает, похоже, наизусть. Рассказывает подробно, широко при этом жестикулируя. Особенно выделяет молодую длинноногую кобылу Ночку, отмечая ее буйный, неукротимый характер и представительный экстерьер.

– Для нее встать в «свечку» или сбросить неопытного наездника – плевое дело. Лошадь тонко чувствует всадника всеми фибрами своего осанистого тела. И если тот хоть самую малость менжуется, проще говоря, побаивается лошади – даже оседлать себя не позволит. Не любит неожиданностей. Зайти к ней ночью в станок без предварительного громкого оклика – прямая угроза здоровью: взбрыкнет, мало не покажется.

Ночка – кобыла начальника заставы. У нее персональный, отлично подготовленный коновод – ефрейтор Николай Жилин. Он хорошо знает все установленные правила и следит за их выполнением. Днем кобыла всегда на коротком чомбуре, ночью – на длинном. Заботливо, строго по нормам накормлена, ухожена, вычищена до блеска, как и все снаряжение. Настроение лошади зеркально отражает состояние ее здоровья. Скажем, всякая попытка прилечь в станке – верный признак недомогания. Тут уж хлопот не оберешься!

Лучший кавалерист заставы ефрейтор Николай Жилин

– Зато на службе она неутомима, – перескакивает на позитивную тему Конивец, заходя в станок. Он ласково гладит, пошлепывает Ночку по сильной, упругой шее, поправляет ее густую гриву, подносит к вздрагивающим разборчивым губам кусочек припасенного сухаря. – Ночка – красотуля, легко переходит с шага на рысь и обратно, но как только почувствует ослабленный повод всадника или подталкивание стременами, запросто может сорваться в галоп, увлекая за собой остальных, менее темпераментных лошадей.

– Выбирая себе коня, – доверительно сообщает Виктор, – имейте в виду: все они как дембеля… извините, солдаты второго года службы на финишной прямой. Придешь, к примеру, в пять утра седлать коня на службу: окликнешь, погладишь по шее, кусочек сахарку сунешь к морде – а он лишь тяжело, продолжительно вздыхает, сопит недовольно, толкается. В его печальном взгляде я всегда отчетливо читаю: «Как же вы мне все надоели, с вашей бесконечной службой! Элементарно выспаться не даете!»

Однако служба есть служба. Первейшее средство тут – силой воли задушить в себе эту временную слабость. Опытные пограничники так и поступают, а вот лошади…

– Выезжаешь, бывало, с заставы на фланг, – рассказывает подошедший к нам ефрейтор Александр Бударин, – только и работаешь шенкелями, поторапливаешь крепким словцом. У нас ведь приказ: в строго установленное время доложить с фланга о результатах проверки контрольно-следовой полосы, сигнальной системы, убедиться в отсутствии подкопов и иных признаков подготовки к нарушению границы. Время идет, а ленивая кобыла еле-еле ноги тащит, всем своим видом подчеркивая свой особый, дембельский статус. Зато едва встав на обратный путь, к заставе, эти паршивцы того и гляди норовят сорваться в галоп.

Отличник пограничной службы ефрейтор Александр Бударин

Такое случалось почти с каждым из нас: несется конь так, что слезу из глаз вышибает. Не остановишь! Но на то ты и всадник, чтобы этот дикий нрав, вспышку эмоций быстро и бескомпромиссно погасить. Вот почему опытный старший пограннаряда всегда двигается первым. Именно он в ответе не столько за себя, сколько за солдат-первогодок. Для них ведь вылететь из седла, полететь кубарем по каменистому грунту, вслед за споткнувшейся лошадью, обычное дело.

Слушая рассказы бывалых пограничников, мы с Гельды ловим себя на мысли: умению быть на коне, а не «под конем», постараться обойтись без травм при падении, уверенно преодолевать естественные препятствия – дотошно, целых четыре месяца учат молодых солдат на учебном пункте. А далее, практически каждый день, знаний и навыков добавляет «академия границы», дислоцирующаяся на заставе. Именно здесь каждый из них со временем становится профессионалом!

Поблагодарив Виктора Конивца за обстоятельный рассказ, мы с Гельды Амановым возвращаемся в кабинет начальника заставы.

– Представляешь, этот ефрейтор по возрасту на год старше меня, лейтенанта, – отмечаю я, – но парень тактичный, виду не подает. После первого курса техникума сам попросился в пограничные войска. В Мариуполе у него осталась невеста. И чего парню не хватало?

– Наверное, романтики, – улыбнулся Гельды. – Ведь мы с тобой тоже добровольно от пива, девчонок и шумных дискотек отказались. Но не переживай, мы тебе подыщем подходящую красотку из близлежащего аула.

– Да уж, ближайший аул здесь в шестнадцати километрах от заставы, на свидания не наездишься! – поддержал я его шутливое настроение.

– А свиданий и не будет, – не унимался Гельды. – По туркменским обычаям, решающее слово принадлежит близким родственникам жениха и невесты. Я готов действовать от твоего имени. Ударим по рукам с родителями невесты, и тебе останется самая малость: выплатить калым, профинансировать свадебный пир, подарки невесте и ее родственникам. А там – пожалуйста, твое законное право уединиться с невестой, заглянуть под скрывающую личико накидку, возрадоваться ее молодости и красоте.

– А вдруг там прячется отнюдь не красотка Гюльчатай?

– Ну, брат, не всем же везет! – заливаясь смехом, хлопает меня по плечу Гельдышка. – Как там у вас, русских, говорят: «Стерпится – слюбится!»

Гельды Аманов – отличный парень! Еще в Ашхабаде, на сборах в управлении Среднеазиатского округа кто-то рассказал, что при поступлении в Алма-Атинское пограничное училище он весьма слабо владел русским языком. На элементарные вопросы экзаменаторов отвечал невпопад, путая слова, потея и бледнея от смущения. Однако физически был достаточно крепок и, что особенно важно, буквально горел желанием обязательно поступить в училище, доказать всем силу своего характера, готовность преодолеть любые трудности и невзгоды.

И несмотря на конкурс в 14 человек на место, он поступил. Командование и преподавательский состав училища Аманова поддержали. Во-первых, национальный кадр! Туркмен среди офицерского корпуса страны можно было пересчитать по пальцам. И те трудились в основном в разведотделах, добывая важную оперативную информацию в интересах надежной охраны государственной границы. Стиль их деятельности кардинально отличался от войсковой практики, повседневной работы с личным составом срочной службы. А во-вторых, первейшая задача преподавателя – «зажигать огонь» познания в каждом, создавать условия для максимальной самореализации, а никак не следовать казенным предписаниям о набранных баллах и наличии пролетарского происхождения. Внутренний стержень, наряду с природным трудолюбием, скромным, уживчивым характером, сыграли свою решающую роль.

Курсант Гельды Аманов за время учебы в Алма-Атинском пограничном училище КГБ СССР умудрился не только успешно усвоить учебную программу, хорошо изучить разговорный русский язык, но, что особенно важно, стать своим «в доску» парнем в воинском коллективе, сыпать поговорками и даже песни строевые петь, четко выговаривая слова, попадая в такт музыкальному ритму. Неслучайно, услышав о распределении нас на одну заставу, я очень обрадовался. Мы сразу подружились.

Генерал-майор Г. А. Аманов (в центре) с офицером пограничной жандармерии Ирана

Пройдут годы, и Гельды Аманов станет генералом, возглавит штаб пограничных войск независимого Туркменистана. Правда, ненадолго. Подчеркнутое чинопочитание и угодничество перед вышестоящим начальством активно противились всей его правдорубской натуре. Впитав в себя лучшие традиции российского офицерского корпуса среднеазиатской границы, он следовал им неукоснительно. За годы службы Гельды Атаевич так обрусел, что предпочел отставку новым веяниям политической жизни и подковерных схваток за власть среди основных туркменских кланов. И этот его выбор, как мне кажется, достоин всяческого уважения.

Завершив «обзорную экскурсию» по территории заставы, мы с Амановым вернулись в канцелярию. Капитан Шаровский все еще размышлял над планом охраны границы на сутки, энергично орудовал карандашом и ластиком. Посвященные знают: у каждого пограничника заставы – свой личный номер. Именно он заносится в план. На боевом расчете каждый узнает время выхода на службу и тех, кто пойдет с ним в пограннаряд. Место службы и вид наряда до момента отдания приказа на охрану государственной границы засекречены.

Ни один план охраны границы на сутки не повторяет другой. Шаблон здесь сродни преступной халатности! И на то есть ряд причин. Судите сами: обстановка на границе постоянно меняется. Почти ежесуточно из управления отряда либо погранкомендатуры поступают ориентировки о разыскиваемых преступниках, нарушителях погранрежима, вызывающих подозрение пассажирах поездов, междугородних автобусов или туристах. Учитываются проводимые поблизости армейские учения и другие важные обстоятельства. Под строгим контролем ситуация непосредственно в тылу заставы, где часто ведутся сельхозработы, будь то заготовка сена или дров, выпас скота или сбор урожая. В плане охраны границы на сутки обязательно фиксируются все эти обстоятельства, анализируются варианты возможных действий заставы на случай обострения обстановки.

Иранская территория в приграничной полосе – также предмет пристального наблюдения пограннарядов, как и специальных групп, возглавляемых офицерами разведотдела отряда. Особенно если замечены подозрительная активность или скрытое наблюдение за нашей территорией с сопредельной стороны. Скажем, приграничный аул посетили офицеры иранской жандармерии или армейские офицеры. Отмечено их общение с местными жителями, осмотр скрытых подступов к линии государственной границы. Любая, на первый взгляд, незначительная мелочь тщательно анализируется начальником заставы и учитывается им в рамках планирования служебно-боевой и оперативной деятельности.

Нельзя не учитывать и аспекты внутреннего, чисто служебного характера. Скажем, теоретически можно назначить инструктора службы собак, того же Василия Белова, на наблюдательный пост, но кто проверит охраняемый участок с рассветом и перед наступлением темноты? Кто выедет в составе тревожной группы, если неожиданно возникнет обстановка? Та же логика применима к составу наряда радиолокационной и прожекторной станций. Они должны нести службу синхронно и именно на тех участках, которые нужно прикрыть в первоочередном порядке, в зависимости от складывающейся обстановки.

Вечная проблема почти каждого начальника заставы – нехватка двух-трех пограничников, чтобы в полной мере реализовать свой замысел по охране порученного участка государственной границы. Ведь штат заставы, как правило, не укомплектован на треть и более. Дефицит военнослужащих – основная причина постоянных перегрузок по службе. Помимо этого, каждый пограничник – специалист в определенной области и вопрос его замены на равнозначную фигуру не так прост, как кажется. Вот почему начальник заставы и его заместители в ходе занятий по боевой и спецподготовке постоянно решают проблему взаимозаменяемости, дополнительного обучения пограничников, стимулируют обретение ими смежных специальностей.

Немало коррективов вносит повседневная жизнь. Скажем, кто-то из военнослужащих находится в отпуске, командировке или на лечении. Выпадающее звено требуется не только заменить, но и логично вписать в общий замысел организации службы. Не менее важный фактор в этой связи – служебная нагрузка личного состава. Злоупотреблять ею недопустимо, поскольку физически уставший солдат может элементарно уснуть на службе. И вовсе не потому, что он разгильдяй. Просто его физические и моральные силы не беспредельны. Восемь часов сна, как и два выходных в месяц, – его законное право, нарушать которое недопустимо. Исключение могут составлять лишь чрезвычайные обстоятельства. Скажем, усиленный вариант охраны границы, внезапная попытка прорыва, длительный поиск и преследование нарушителей границы, природные катаклизмы. В этом случае, с учетом складывающейся обстановки, начальнику заставы важно с математической точностью все рассчитать и отрегулировать, учесть в плане охраны государственной границы на предстоящие сутки.

В жерновах хронической нехватки времени, вечного недосыпа находятся и сами офицеры. Вот почему прибывающие в командировку из управления отряда на заставу многоуважаемые «вечные майоры», знающие до тонкостей пограничную кухню, первым делом… направляют офицеров и прапорщиков на «досып», замыкая решение всех текущих проблем на себя. Тертые калачи и вечные пахари границы – майоры Анатолий Васильевич Подолякин, Леонид Григорьевич Гурбо, Юрий Александрович Семехин, Семен Павлович Беседин, Анатолий Яковлевич Маматенко, Евгений Семенович Сизиков, капитан Борис Александрович Донцов и другие – по себе знают: один выходной офицера заставы в неделю – это всего лишь один шанс непрерывного восьмичасового сна в течение трудовой круглосуточной семидневки. Почему шанс? Да потому, что о каком законном выходном может идти речь, если, скажем, на заставе всего один офицер? Кто-то в отпуске, кто-то в командировке на учебном пункте, длящейся долгих четыре месяца, кто-то уехал на отбор личного состава в центральные регионы страны или откомандирован проводить до места призыва демобилизованных солдат. А ты, офицер заставы, крутись как хочешь!

В круговороте пограничных будней, помимо текущей мелочевки, есть важные правила, нарушать которые недопустимо. Скажем, каждый выход на охрану государственной границы – это важный пограничный ритуал. Приказ на охрану должен отдавать только офицер (в крайнем случае, прапорщик), будучи строго по форме одетым, в начищенных до блеска сапогах, туго перетянутый портупеей и с пистолетом в кобуре. Таких нарядов выходит за сутки 8–10. Подавляющее большинство из них – в ночное время. Ясно, что в этом случае можно лишь обрывочно вздремнуть в служебном помещении, уронив тяжелую голову на письменный стол.

При наличии второго офицера обязательна пешая проверка службы пограничных нарядов непосредственно на охраняемом участке. Причем километрах в шести-восьми и более от заставы. Время проверки не знает никто, кроме дежурного по заставе. Для всего личного состава это секретная информация. Предупреждение пограннаряда о времени выхода офицера на проверку – грубое нарушение воинской дисциплины, чреватое строгим взысканием или отправкой провинившегося для дальнейшего прохождения службы в тыловое подразделение.

С этим всегда строго! Да и офицеры штаба отряда периодически названивают и лютуют: почему, скажем, редки повторные проверки или проверки в праздничные дни, в период затяжных дождей или крепких морозов? И не только со стороны заставы, что ожидаемо для пограннарядов, но и со стороны тыла, флангов участка?

Личный пример офицера – лучшее средство повышения бдительности, гарантия высокого качества службы. Скажем, для старой гвардии заслуженных майоров неожиданно предстать перед пограничным нарядом в новогоднюю полночь, пожать рядовым бойцам руки, тепло поздравить и даже по-отечески приобнять – именно там, на заснеженной дозорной тропе, под бездонным, сияющим мириадами звезд морозным небом, – считалось одной из пограничных традиций. Тех, что запоминаются солдату границы на всю оставшуюся жизнь.

Вся эта «высшая математика» пограничных будней строго учитывается и ежесуточно заносится в Книгу пограничной службы. Она прошита, пронумерована и скреплена гербовой печатью, содержит практически всю информацию о поступивших ориентировках, организации службы, проверках, прикомандированных лицах и т. п. Хранится Книга службы в сейфе начальника заставы и по мере ее использования передается на хранение в Центральный архив пограничных войск КГБ СССР.

Нечасто, но бывали случаи, когда спустя несколько лет при задержании нарушителей границы, те рассказывали, где и когда, на участке какой заставы им удалось совершить безнаказанный прорыв. Если выяснится, что данный факт не был зафиксирован, – это серьезнейшее ЧП, повод для служебного расследования и привлечения к ответственности всех виновных, в зависимости от последствий. Причем без срока давности. Вот почему, работая над планом охраны границы на сутки, капитан А. Н. Шаровский всегда внимателен и сосредоточен. В последующем и мы с Гельды Амановым будем неукоснительно следовать этому правилу.

На часах – 19.59. Раздается стук в дверь, и дежурный по заставе ефрейтор Николай Жилин докладывает:

– Товарищ капитан, личный состав заставы на боевой расчет построен!

Ровно в 20.00 по всей необъятной границе СССР начинаются новые пограничные сутки. Безупречная строевая выправка, надраенные до блеска сапоги и солдатские бляхи. Чистые подворотнички, отутюженные брюки. Лица пограничников спокойны и сосредоточенны.

– Застава ра-а-авняйсь, смирно! – Капитан Шаровский скользит взглядом по двум шеренгам. – Представляю вам двух офицеров. Приказом начальника пограничных войск КГБ СССР лейтенант Малинский Алексей Павлович назначен заместителем начальника заставы по политчасти. Лейтенант Аманов Гельды Атаевич назначен моим заместителем по боевой подготовке. Вопросы к ним – по ходу службы.

За минувшие сутки обстановка на охраняемом заставой участке особо не изменилась, однако в тылу участка, в 15 километрах западнее Дузлы-Тепе, приступила к работе геологоразведочная партия. Продолжится заготовка сена колхозниками против участка нашего левого фланга. По информации начальника заставы Кара-Калинского пограничного отряда – наш сосед справа, – на сопредельной территории было зафиксировано передвижение двух жандармов на мотоциклах «Хонда». Возможно их появление и против нашего участка, на что всем нарядам приказываю обратить особое внимание. Сержант Полищук!

– Я, товарищ капитан.

– Обращаю ваше внимание на недопустимость освещения прожекторной станцией сопредельной территории. Нам только протеста со стороны иранцев не хватало! В дневное время провести тренировку с составом прожекторной и радиолокационных станций, уточнить рабочие сектора. Об исполнении доложить мне лично. Вопросы?

– Никак нет!

– На охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик назначаются: шестой, девятый, четырнадцатый – с 0.30 минут. Четвертый, двенадцатый, восемнадцатый – с 23.30…

По окончании боевого расчета капитан Шаровский жестом приглашает нас в канцелярию и знакомит с графиком введения в должность. На все про все – пять суток. Завтра подъем в 6.00, выезжаем в конном строю на правый фланг. С собой – личное оружие и… хорошее настроение. Как-никак, начало офицерской службы.

– Кстати, – лукаво улыбается он, – напомните мне, какова протяженность государственной границы между Ираном и Туркменией?

Мы с Амановым в растерянности чешем затылки и пытаемся припомнить то, что осталось за пределами нашей памяти.

– Стыдно, товарищи офицеры! Правильный ответ: 1148 километров. Протяженность охраняемого нашей пограничной заставой участка по линии границы 15 километров 426 метров. Правый фланг покороче будет, а левый у нас «воспитательный». Он не просто длиннее, а, я бы сказал, скучнее. Еще одна особенность левого фланга – близость к Сумбарской долине. Опасное направление! Того и гляди, непрошеные «гости» объявятся. Имейте это в виду.

– Ладно, – в заключение добавляет он, – о службе поговорим завтра, на выезде, а пока – милости просим к нашему шалашу. Раиса Михайловна обещала пирогами с зайчатиной попотчевать.

Глава 6
Горькая чаша первых испытаний

Участок 1-й пограничной заставы Шал-Чеклен имел свои особенности. Она была самой удаленной от пограничной комендатуры Койне-Кесыр и правым флангом граничила с Кара-Калинским пограничным отрядом. То, что именно стыки наиболее часто пытаются использовать в своих планах нарушители границы – азбука службы. Вот почему, по взаимной договоренности с соседями, каждый пограннаряд, помимо своего, тщательно контролировал примерно 200–250 метров участка соседа. Такая взаимная подстраховка себя полностью оправдывала.

По заведенной традиции, начальники соседних застав не реже одного раза в два месяца встречались на стыке, обсуждали детали обстановки и взаимодействия, а заодно, в укромном месте, перекусывали сухим офицерским пайком. Отпивая из фляжки маленькими глотками, они неизменно желали друг другу здоровья и спокойных ночей, делились свежими анекдотами, видами на предстоящий сенокос и результатами работы с ДНД (добровольными народными дружинами), обеспечивавшими оперативное прикрытие тыловых подступов.

В этот раз невольными участниками «взаимодействия» оказались и мы с Гельды Амановым. Скрепили знакомство крепким рукопожатием. Сосед-капитан, крупного телосложения, косая сажень в плечах, с чуть вытянутым, волевым подбородком, оказался не только опытным службистом, но и прекрасным рассказчиком. За словом в карман не лез. Смешно вспоминал, как сам когда-то «вползал» в специфику пограничной службы и однажды по неопытности даже заблудился в тылу своего участка, преследуя стадо кабанов.

– Вы только представьте, – прищурил он хитрые, с искорками, глаза, – заприметил я у подножия сопки семейку диких кабанов. Ну, думаю, прослежу. А те недолго думая нырнули в глубокий, поросший травой овраг и как будто растворилась. Я притормозил своего коня, пытаюсь разглядеть на каменистом грунте следы – ни-че-го!

Если кабан атакует – жди беды!

Спешился, прислушался. Прошелся полукругом метров семьсот, обследуя близлежащие сопки. Пусто! Раздосадованный, уже собрался было следовать на заставу, как вдруг из соседнего овражка выходит мне навстречу хряк-трехлетка, килограммов под семьдесят, а то и больше. Между нами, не поверите, всего-то с десяток метров. Замер зверь. Стоит и испытующе смотрит мне прямо в глаза. Темно-бурая шерсть на его загривке испачкана грязью, видно, только с лежки возле родника пожаловал. Вытянутое рыло с задранными вверх желтыми клыками судорожно втягивало воздух. Неожиданно кабан ударил в землю копытом и угрожающе опустил голову.

Как утверждают иные литературно одаренные люди, в момент большой опасности перед глазами человека проносится вся его жизнь. Не могу сказать ничего подобного о себе, – продолжает свой увлекательный рассказ наш капитан-сосед. – В те несколько секунд реальной опасности мне было точно не до воспоминаний. Сработали чисто защитные рефлексы. В долю секунды я сорвал с плеча автомат и всадил короткую очередь кабану прямо между глаз.

Уже потом я включил голову и подумал: может, погорячился? Тогда-то и вспомнились мне слова опытного наставника капитана Матвея Ивановича Калачева, сибиряка и отличного охотника-следопыта. В его рассказах часто фигурировала поговорка: «Идешь на медвежью охоту – позови врача и приготовь место в больничке. Идешь на кабана – закажи себе гроб». Эта фраза, как не раз я убеждался в последующем, лучше всякого отражает характер кабана, исходящую от него опасность. И мощный секач, и добродушная с виду дикая свинья с приплодом совершенно непредсказуемы в своих действиях. Очень часто вместо бегства они предпочитают нападение, яростную атаку. Особенно если зверь ранен. Стоит на миг растеряться, и все может закончиться очень плачевно.

Но вот что интересно, – с охотничьим азартом в голосе говорит капитан, – завалить-то хряка я завалил. А дальше что есть силы пытаюсь вбросить тушу на спину коню, а он, вражина, вырывается, копытами землю бьет, боится зверя. И так, и этак пытался я, придерживая одной рукой поводья коня, другой прямо с плеча взвалить на него ценный груз. Ни-хре-на!

Что делать? Рации у меня с собой нет, так уж получилось. Место это я хорошо заприметил, поэтому решил пойти ва-банк. Вскочил на коня и поскакал галопом на заставу, за подмогой. Думаю, минут в сорок обернулся. И что же вы думаете? По прибытии на место застали мы с помощником-сержантом только остатки шакальего пира. Всё до последней косточки растащили и обглодали, канальи! Лишь куски окровавленной шерсти да огромные обглоданные мослы хребта нам оставили.

Охотой на кабана грешили не только мы

Вот вам наука, лейтенанты. У нас тут зверья дикого и непуганого – предостаточно. С оружием не расставайтесь никогда, даже по выходным. И ухо всегда держите востро, – поучительно завершил свой рассказ начальник соседней заставы.

Кивком головы своего коллегу поддержал и капитан А. Н. Шаровский. Но как-то без особого энтузиазма:

– Если бы молодежь следовала советам опытных офицеров, то не жаль было бы львиную долю времени на рассказы и наставления потратить. К сожалению, в жизни так не бывает. Лучшего способа обретения опыта, чем лейтенантские «грабли», человечество не придумало. Вот набьешь «шишек», пройдешь через трудности, дисциплинарные взыскания, ошибки, выпьешь свою горькую чашу испытаний до дна – тогда только и поймешь, что к чему. Все остальное – от лукавого!

Поездка на правый фланг с познавательной точки зрения оказалась даже выше наших ожиданий. На обратном пути было над чем поразмышлять. Покачиваясь в седле под цокот копыт, мы с Амановым внимательно наблюдали за окружающей местностью. Старались запомнить названия ущелий и родников, участки, которые часто прикрывали «секреты», «дозоры», «часовые границы» и другие виды пограннарядов.

Капитан Шаровский говорил негромко, то и дело жестами обращая наше внимание на примечательные ориентиры. У родника, двигаясь через зеленые заросли травы, я невольно скосил глаз в сторону и заметил ускользающий хвост потревоженной нами грациозной кобры. Мир вокруг нас был явно богаче и разнообразнее, чем выдели его мы, молодые лейтенанты, еще не привыкшие к звенящей тишине границы, всполохам и внезапному угасанию птичьего перезвона, то и дело перебегающим дорогу зайцам, издали провожающим нас настороженными взглядами шакалам. Где-то в этом районе, как отметил Шаровский, ему однажды повстречался камышовый кот, большая редкость в предгорьях Копет-Дага. Но случилось это с ним лишь однажды.

Последовавшие затем выезды на левый фланг и «линейку», то есть линию прохождения государственной границы, позволили нам с лейтенантом Амановым более детально разобраться в особенностях охраняемого участка. В отличие от других пяти застав, входящих в состав пограничной комендатуры Койне-Кесыр, где граница проходила по небольшой речушке Сумбар, наш участок был на всем протяжении сухопутным. Отроги Копет-Дага здесь плавно растекались по округе приземистыми сопками, оврагами и распадками, крутыми скатами и водоразделами. Участков с плодородной землей было совсем немного. В основном же преобладал безжизненный каменистый грунт, с полувысохшими пятнами ковыля, мятлика и полыни. А еще невысокого карагача и приземистых, причудливо изогнутых беспощадными зимними ветрами зарослей арчи.

Равнинным участок заставы никак не назовешь, но и на высокогорный он явно не тянул. Возвышенностей в 1500 метров в округе, к сожалению, не наблюдалось. Как и дорог. Одни направления, утрамбованные грузовыми вездеходами ГАЗ–66. Так что претендовать на особые условия и усиленный паек личный состав никак не мог. Зато здешние расщелины, как и у соседа-капитана, приглянулись диким кабанчикам. Дружными стаями, по семь-девять особей, во главе с заботливой кабанихой весом под сотню килограммов, они рыскали по всей округе, игнорируя любые режимные ограничения. Часто подкармливались на полях, распаханных и старательно возделываемых на иранской территории, а затем приходили отоспаться и понежиться у наших прохладных родников. Таким образом они нагуливали жирок перед грядущей ветренной и холодной зимой с весьма ограниченным рационом.

Иногда со стороны сопредельного государства звучали одиночные ружейные выстрелы. Заслышав их, наш конный наряд в составе трех пограничников демонстративно днем проезжал по «линейке», давая понять иранцам, что от нашего внимания это не ускользнуло. Иногда короткие автоматные очереди звучали и на нашей территории, ближе к тыловым подступам. Так, чтобы эхо выстрелов гарантированно растворялось в близлежащих сопках.

Стрельба на границе, особенно в зоне заложения пограничных нарядов, категорически запрещена. Кто бы возражал! Однако чем заполнить редкие часы досуга, скажем, в законный выходной, если вокруг тебя несменяемая, опостылевшая до чертиков «картинка» гарнизона пограничной заставы, строевого плаца и выжженной на солнце степной травы на многие километры вокруг?

Эмоциональной отдушины, психологической разрядки – никакой! Телевидения, как и постоянной электроэнергии, нет и в помине. По радио – нескончаемый концерт виртуозов двуструнного дутара, с громкими, истошно-протяжными вкраплениями гласных, издаваемых солистами в самый неподходящий момент.

Говорят, дутар – музыкальный инструмент, отражающий душу туркмен. У меня с этим совсем плохо. Как ни стараюсь, в моем сознании дутар всегда вызывает одну и ту же ассоциацию: безмерные страдания и тоску пересекающих пустыню кочевников о тенистом привале и глотке холодной родниковой воды. В унисон настроениям этих несчастных путников я и сам испытываю ощущения человека, который бесконечно долго варится в собственном соку. Без соли. В растворе горькой полыни. В такие минуты невольно думаешь: «Ну хоть бы начальство позвонило, наорало, потребовало чего-то – все веселей!» Но начальство, как назло, решает свои, более значимые проблемы и о минорном, почти депрессивном состоянии своих подчиненных даже не догадывается.

Вот и тянется рука к автомату, а ноги сами ведут тебя на конюшню. Прошерстить взглядом и неспешным кавалерийским шагом тыловые подступы, скрытые кабаньи тропы-расщелины всегда полезно. Хоть какое-то развлечение, психологическая разрядка!

Следуя негласному джентльменскому соглашению с жандармерией сопредельной державы, мы частенько делали вид, что не слышим стрельбу с их стороны. Они же, в свою очередь, не замечали случаев явной охоты на нашей территории. Ничего плохого в таком способе «добрососедства» ни мы, ни они не находили.

Внешне мало чем привлекательный участок «Шал-Чеклена», где служба медленно-тягуче текла своим чередом, был лишь частью полученных впечатлений. Видимой и вполне определенной. Куда важней было погрузиться в человеческий материал, попытаться объективно оценить потенциал воинского коллектива, его сильные и слабые стороны, понять, кто здесь лидер, особенно теневой, а кто ведомый, послушно-покладистый.

Всякий воинский коллектив – сродни действующему вулкану: то он спит, мирно посапывая, то вдруг взорвется неожиданным конфликтом, столкновением мнений или интересов. Держать руку на пульсе, предвидеть неизбежно возникающие большие и малые конфликтные ситуации, анализировать причины их возникновения – в этом и состоит одна из главных задач офицера-политработника. В теории все так, а вот на практике…

Вот они, простые и надежные пограничники «Шал-Чеклена»

Головы молодых лейтенантов-выпускников всегда под завязку набиты теорией вопроса, этого не отнять! Но в отсутствие практики эти знания напоминают чемодан без ручки: и бросить жалко, и нести тяжело. А ведь надо! Не случайно классики марксизма вывели формулу: теория без практики мертва.

В какой-то мере мы завидуем великовозрастным офицерам. Уже один этот фактор приподнимает тебя над подчиненными. Солидный майор или капитан, с хмурыми кустистыми бровями и зычным голосом, враз поставит на место зарвавшегося солдата. Мы же с Гельды – практически ровесники рядовых и ефрейторов, находящихся в нашем прямом подчинении. В глубине души мы такие же пацаны, с той лишь разницей, что на плечах у нас погоны и ответственность офицеров. Полученный с дипломом высокий командирский статус дает нам право приказывать, требовать, ругать, решать «казнить или миловать» провинившегося военнослужащего-срочника. Однако пользоваться «административной дубиной» мы не спешим. Наказать провинившегося солдата – просто. Куда сложнее добиться поставленной цели, не впадая в крайности.

С первых дней пребывания в коллективе к нам приходит ясное понимание: одних погон и должности явно недостаточно. Нужен авторитет, уважение, о котором нам говорили на всех управленческих уровнях отцы-командиры. Ключ к нему – повседневная работа, служба, а главное – поступки, за которые не стыдно. В этом направлении мы с Гельды и потянули каждый свою арбу. У Аманова это получалось лучше, а вот у меня, если быть откровенным, «рабочий движок» почти сразу же стал давать сбои.

Пограничные сутки – это тебе не «день прошел – и ладно». В них спрессовано столько всего, что не только за восемь, двенадцать рабочих часов не уложишься. И почти все поручения – с грифом «срочно», со сроком исполнения «вчера». Профессионализм матерых НЗ в этой связи, как мне показалось, заключался в умении в ходе доклада начальству незаметно переключать его внимание с невыполненных задач на другие, якобы более приоритетные и важные, по которым работа на заставе уже успешно проводится. Этот психологический прием довольно часто срабатывал, приносил желаемые результаты.

Лично у меня это не получалось. Я отчетливо осознавал: до профессионалов границы мне как до Луны. Несмотря на все подсказки и советы старших товарищей, я регулярно огребал замечания и упреки, жил с чувством неполноценности и даже обиды на собственную неразворотливость. Скажем, ночью я отдавал приказы пограннарядам. Спал не раздеваясь, урывками, а значит, к утру голова – никакая. После обеда у меня два часа политзанятий, но где взять материалы по теме? Звонить заместителю коменданта по политчасти как-то неловко. Скажет – ну вот, отвлекает от дел по мелочам.

На ближайшую неделю, по плану начальника заставы, мне предстоит организовать работы по очистке сигнальной системы от травы на шестом – девятом участках левого фланга. Сержанту-срочнику такого не доверишь, поскольку тяжелая физическая работа на солнцепеке мало кого вдохновляет, особенно дембелей. Хотя кому как не им в первую очередь знать: в случае ухудшения погоды, тумана, дождей густая высокая трава будет замыкать нити сигнальной системы и всей заставе придется днями и ночами мотаться по ложным сработкам!

Памятуя о совете капитана Михайлова, в составе рабочей группы я не просто старший, проверяющий качество работ. Ловко орудую штыковой лопатой и сам, подрубая под корень многочисленные сорняки. Благо в полевом учебном центре «Ярославль» нас, курсантов, этому хорошо обучили. Работа спорится, но от графика мы всё же отстаем. На ладонях неожиданно появились первые мозоли, вскрылись пузыри. Неприятный конфуз! Вижу, что и у солдат взмокли спины, а широкие поля панам на головах пропитались потом. Сейчас бы холодной воды, но на ремнях давно позвякивают пустые фляжки, лишь обостряя чувство жажды.

«Перекур!» – бросаю командирским голосом тем, кто поближе. «Пе-ре-кур!» – эхом дублируется моя команда метров на двести-триста вперед, от одного бойца к другому. Располагаемся в тени невысокого кустарника, минут десять травим байки. Любимая тема – чем нынче живет «гражданка» – затухает быстро. Зато сладковато-терпкий дымок сигарет тонкими синими струйками растекается по округе, навевая дрему, усиливая нескончаемые солдатские грезы о доме.

Откинувшись на ветки можжевельника, чуть сощурив глаза, я рассеянно смотрю на теплое безоблачное небо, прислушиваюсь к отдаленным пересвистам кекликов и крикливых сорок. Ладно, думаю, лирики на сегодня достаточно. Командую: «Парни, еще час ударной работы – и возвращаемся на заставу!»

Вечер. Боевой расчет. В 0.30 я ухожу на проверку пограннарядов. По возвращении пытаюсь набросать конспект по теме политзанятий, но замечаю, что в голове гуляет ветер, а глаза слипаются от навалившейся усталости.

«Успехи в развитии промышленности и сельского хозяйства страны в свете решений XXV съезда КПСС» меня, конечно же, впечатляют. Я хорошо осознаю, что темы политзанятий утверждены на самом верху и контроль за их проведением вдвойне жестче, чем, скажем, по тактике или строевой. Подготовка к ним, как и содержательность текста, – важная составная часть моих должностных обязанностей. Однако монотонно тикающие в канцелярии настенные часы фиксируют 5.07 утра. С ручкой в руках я неожиданно проваливаюсь в сон, уронив голову прямо на письменный стол.

А в десять утра нового дня к заставе подкатил видавший виды, с запыленным брезентовым верхом ГАЗ–69. Бодро выскочивший из машины мой куратор и прямой начальник – замкоменданта по политчасти капитан А. И. Михайлов, игнорируя приглашение в столовую, на чай, предлагает мне зайти в пустующую Ленкомнату.

– Ну, как дела, вживаешься? Покажи-ка мне, Алексей Павлович, свой конспект по политзанятиям. А где план политико-воспитательной работы на текущий месяц? О, сегодня у вас, оказывается, запланирован диспут «Дружба истинная и мнимая», – явно иронизирует он. – Как интересно! Поприсутствую обязательно. А что насчет индивидуально-воспитательной работы с пограничниками? Вижу, к педагогическим дневникам ты даже не притрагивался. Досадно! Но может, ты выявил предпосылки к конфликтным ситуациям в коллективе, так поделись.

Я потею и бледнею, потупив взгляд. Неловко переступаю с ноги на ногу, чувствуя, как румянец стыда разукрашивает мои обветренные, загрубевшие щеки. Что ни вопрос замполита комендатуры, то жесткий мяч в мои ворота. Причем ни на одну из его претензий я возразить не могу. Все законно и оправданно. Признаю. На придирки грех жаловаться.

Капитан Михайлов, конечно же, в курсе, что я часами пропадаю на службе, целую неделю вкалывал с солдатами на очистке сигнальной системы от травы, во главе группы народного контроля полдня пересчитывал банки с консервами на складе ПФС, решал множество других больших и малых задач. Но суть работы замполита заставы не в этом. Текучка буден никак не оправдывала мои промахи в сугубо профессиональной сфере деятельности.

Вывод Михайлова по моей персоне был неутешителен: конспекты – формальные и неполные; правильно организовать свое служебное время я не умею; на молодых коммунистов и комсомольский актив в работе опираюсь слабо. «Короче, полная профнепригодность» – поставил я сам себе окончательный диагноз.

Беда, как известно, одна не приходит. Не успел я малость прийти в себя после отъезда с заставы капитана Михайлова, как догнала меня еще одна неприятность: ночью простыл на службе. Думал: ерунда, само пройдет. В очередную же ночь, как назло, разыгралась непогода. Небо заволокло свинцовыми тучами, по земле забарабанили первые крупные капли дождя. Вдобавок ко всему из близлежащих ущелий подул холодный, пронизывающий ветер. В такую погоду укрыться бы с головой под одеялом, раствориться в тишине сна хотя бы часов на шесть. Напрасные надежды! У меня по плану охраны границы в ноль тридцать ночная проверка. Пограннаряд «часовой границы», во главе со старшим мастером по электроприборам, ефрейтором Володей Вербицким, уже меряет километры на охраняемом участке, и оставлять его без должного контроля никак нельзя.

Собрав волю в кулак, захожу к дежурному, просматриваю свежие ориентировки. На лбу предательски выступил пот. Чувствую, температура ползет к отметке «тридцать восемь». Общая слабость и недомогание подсказывают, что «плыву». Надо бы аспирин в аптечке поискать, но время поджимает, не до того.

– Да на вас лица нет, товарищ лейтенант, – говорит мне дежурный по заставе сержант Чуба. – Может, останетесь на заставе, подлечитесь?

И я остался.

Капитан Шаровский – ко мне без претензий: «Лечись. Таблетки в аптечке есть». Но вот проблема: запись в Книге службы о запланированной проверке с моим участием уже была сделана, а сама-то проверка, как несложно догадаться, не состоялась. Решили, в виде исключения, втереть очки. Понадеялись, что пронесет. Но не тут-то было!

Четыре дня спустя корплю над конспектом, готовлюсь к занятиям. Краем глаза замечаю вошедшего в канцелярию незнакомого старшего лейтенанта. «Странно, – подумал про себя, – обычно о прибытии на заставу посторонних офицеров дежурный всегда докладывает».

– Старший лейтенант Власов, – представился стройный, в безупречно отутюженных брюках и рубашке, офицер. Приветливо улыбнулся, пожал мне руку и, пока я отвечал на телефонный звонок, исчез из кабинета так же внезапно, как и появился, оставив после себя тонкий терпкий запах дорогого одеколона.

Вошедший в канцелярию начальник заставы переключил мое внимание на новую вводную.

– Завтра с утра вдвоем едем на партсобрание в комендатуру. Аманов остается на хозяйстве, а ты на всякий случай подготовься к выступлению. Можно будет рассказать о работах по очистке и настройке сигнальной системы, подготовке к ночным стрельбам, итогах работы группы народного контроля. Остальное – на твое усмотрение.

Сказано – сделано!

Глава 7
«Удар под дых» от особиста

Партийное собрание комендатуры – важный общественно-политический ритуал, о котором следует рассказать особо. Проводилось оно не реже одного раза в месяц и посвящалось рассмотрению одного-двух актуальных вопросов, с обязательной привязкой к служебной деятельности подразделений. На собрание приезжало большинство офицеров-коммунистов застав, а также кандидаты в члены КПСС из числа прапорщиков, сержантов и солдат срочной службы.

В президиуме, за покрытым красным сукном столом, тройка наиболее достойных и уважаемых офицеров. Все – из числа руководящего состава. Трибуна со стаканом воды. Наглядная агитация – по теме обсуждения. Привычный антураж партийно-политического действа.

Первые ряды в зале традиционно занимает «молодняк», солдаты и сержанты – молодые коммунисты. На галерке – опытные начальники застав, офицеры управления комендатуры, замыкающие собой рассадку «по старшинству». Докладчик – секретарь парторганизации или представитель политотдела части бойко читает текст по бумажке, обильно цитируя классиков марксизма-ленинизма и современные партийные установки, усиливая их актуальность примерами из служебной деятельности застав и подразделений.

Ничего нового. Никаких свежих идей или предложений. По этой причине докладчика все слушают краем уха, явно томясь происходящим. Проинструктированные заранее молодые коммунисты старательно записывают тезисы доклада в рабочие тетради. «Фактура» пригодится для подготовки собраний партгрупп, функционирующих на каждой заставе. Здесь они также пройдут по заранее известной, формальной схеме, никого особенно не задевая.

Используя свое привилегированное положение, коммунисты с галерки режутся в «морской бой», разгадывают кроссворды, чуть слышно перебрасываются репликами. Выступления по обсуждению доклада также идут в соответствии с принципом демократического централизма, начиная с молодых солдат и далее по старшинству. Право подвести итоги партийного собрания – у старшего по должности – коменданта пограничного участка подполковника Чернецкого или у докладчика. Их мнение – решающее, хотя в соответствии с нормами партийного устава права у всех коммунистов, разумеется, одинаковы.

После широко растиражированного в СМИ публичного высказывания Председателя КГБ СССР и секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова о том, что «пограничные войска – политические войска!», оперативный состав частично вышел из тени и стал активно проявлять себя на партийных собраниях и активах всех уровней. Наш случай – не исключение.

Право предпоследнего, а значит весьма высокого по статусу выступающего, застолбил за собой наш особист – старший лейтенант Владимир Власов. В кулуарах до начала собрания он всегда подчеркнуто дружелюбен и остроумен. За словом в карман не лезет. Может запросто поделиться свежим скабрезным анекдотом и порадоваться произведенному эффекту. При этом внимательно слушает реплики окружающих. Старательно впитывает и фильтрует информацию, вдруг кто-то сболтнет лишнего.

Но вот начинается партийное собрание, и офицер преображается буквально на глазах. Его взгляд – серьезен и сосредоточен. Формулировки жесткие, максимально откровенные и безапелляционные. Кого на этот раз пригвоздит к позорному столбу наш особист, заранее не знает никто. Его «козырные карты» до самого последнего момента спрятаны так же надежно, как все мы прячем свои грехи, наивно полагая, что пронесет.

Уверенным шагом, с неизменно красной папочкой в руках, старший лейтенант не спеша поднимается за трибуну. В зале Ленкомнаты наступает тревожная тишина. Даже галерка, отложив свои «морские сражения», навострив уши, прислушивается к происходящему. У Власова свой характерный ораторский почерк. Используя специфику оперативной работы, он владеет всей полнотой негативной информации по каждой заставе, каждому из нас.

По идее, на всякое выявленное им и его коллегами грубое нарушение по службе или воинской дисциплине, факты «дедовщины» или той же охоты должна быть немедленная реакция командования. Однако делиться этой информацией с начальниками застав, а тем более их заместителями, наш особист не считает нужным. Не его уровень! В части он лицо независимое даже от начальника пограничного отряда. У Власова – своя властная вертикаль. Добытая им информация, после доклада непосредственному начальнику, тут же направляется в округ, а иногда и выше. Именно это обстоятельство собственной важности переполняет офицера, дает ему право и возможность не особенно церемониться с низовым контингентом границы, резать правду-матку со всей пролетарской откровенностью.

В любом театральном действе важна пауза. Надо привлечь всеобщее внимание к словам, которые будут произнесены. Следуя этому психологическому приему, выявленный негатив старший лейтенант Власов в течение всего текущего месяца старательно складирует, анализирует, выстраивает в очередность – от страшного к самому страшному. И наконец дождавшись высокой партийной трибуны, безжалостно выплескивает на головы собравшихся. Наши грешные головы!

В нескольких предложениях он формулирует положенные в таких случаях партийные мантры, ссылается на документы ЦК КПСС, указания Председателя КГБ, а затем…

– Не с того начинаете, товарищ лейтенант, – вслед за коротким жестом устремляет он на меня негодующий взгляд, – где ваша совесть коммуниста?

От неожиданности я немею. Такое жесткое обращение в свой адрес я испытываю впервые за все годы службы, включая курсантские. Мой растерянный взгляд опускается все ниже и ниже. И наконец упирается в пол. Лицо заливает пунцовая краска. От нахлынувшего стыда я словно сжимаюсь в комок, не понимая, как погасить внезапно нахлынувшие эмоции, взять себя в руки.

Между тем довольный произведенным эффектом особист сознательно обостряет ситуацию. Его голос буквально звенит, пылая праведным гневом:

– Как вы могли не пойти на проверку службы пограннаряда и в то же время сделать запись о проведенной проверке в Книге службы? Ведь это же должностное преступление! Какой пример вы, замполит заставы, подаете подчиненным?.. Коммунист Шаровский, вас, как начальника заставы, это тоже не красит! – ставит он логическую точку в оценке работы командования подразделения.

– Товарищ Яшонков, – взгляд особиста на этот раз устремляется в середину зала, – не слишком ли часто вы бываете в аульном магазине? Запасы спиртного и дефицитных товаров там, я думаю, не безграничны! Скромнее надо быть, ведь вы партгрупорг заставы, подумайте об этом на досуге!

Кстати, коммунист Рыбаков – того же поля ягода, – вгоняет он в краску теперь уже начальника пограничной заставы Ореховая. – Нет, по-человечески я все понимаю. Взяли вы себе выходной, отметили в кругу семьи день рождения. Возражений нет! Но зачем же после этого идти на заставу, к личному составу, расточать повсеместно запах спиртного? Зачем устраивать выволочку сержантам, ссылаясь на требования устава, который вы сами же и нарушаете?

А вас, товарищ Саламов, я хочу в очередной раз предостеречь со всей партийной откровенностью. Личный состав вас не уважает. Причина тому – леность и прохладное отношение к службе. Может, хватит уже под предлогом укрепления взаимодействия с местной добровольной народной дружиной поедать шашлыки с пастухами, запивая их привезенным вами «Агдамом»!

– И еще, – распалял себя Власов. – Ваши перлы на последних политзанятиях о положении негров в США годятся только для сатирического журнала «Крокодил»! Вместо осуждения агрессивной политики американских империалистов, классовой оценки происходящего вы провоцируете на занятиях дружный хохот и, по сути, дискредитируете нашу внешнюю политику!

Узбек Анвар Саламов – человек простодушный и незлобливый. Впрочем, и весьма неорганизованный, часто равнодушно реагирующий на критику в свой адрес. Именно по этой причине он частый объект «атаки» нашего особиста. Терпеливо принимая удары судьбы, Саламов растерянно улыбается, ищет взглядом хоть какой-нибудь поддержки у сослуживцев, но не найдя ее, лишь тяжело, обреченно вздыхает. В этот раз хлесткий удар «под дых» от особиста ему особенно неприятен. Временами он пытается что-то возразить, но под повелительным жестом Власова быстро смолкает.

После серьезной взбучки на последнем партсобрании, где по мне мощным катком критики прошелся капитан Михайлов (и вполне заслуженно!), выступление особиста меня просто добило. Вроде бы старался, пахал как пчелка, себя не жалея, и вдруг один какой-то досадный случай начисто перечеркнул все усилия, грязным пятном остался на руках и где-то внутри, в душе, в лабиринтах совести.

В расстроенных чувствах я возвращался на заставу. На моральную поддержку капитана Шаровского почти не реагировал. Обидно было не только потому, что кто-то из горячо любимого личного состава слил информацию особисту. Важно, что всё переврали. А ведь полуправда – это ложь! Люди, которым я по наивности всецело доверял, фактически поставили мне подножку.

– Не бери в голову, все мы не без греха, – утешал меня сочувственно Александр Николаевич Шаровский. – Я как-то тоже допустил оплошность, передоверился одному товарищу. В результате как следует огреб от особиста. И как всегда публично, на партсобрании, в присутствии всего коллектива, даже солдат, молодых коммунистов.

– Кстати, ты знаешь, чем отличается разведка от контрразведки? – попытался отвлечь меня от тягостных мыслей начальник заставы. – Разведка в куче дерьма (врагов) ищет крупинку золота (источник ценной информации), а контрразведка в куче золота (это весь наш замечательный коллектив!) пытается найти частичку дерьма. Интересно подмечено, правда?

По-видимому, информация с партсобрания докатилась-таки и до нашей заставы. Во всяком случае, спустя несколько дней инструктор службы собак младший сержант Ветров во время получения приказа на охрану государственной границы заявил мне, что он, дескать, сильно устал и ему надо снизить служебную нагрузку.

– Ветров, тебе погоны не жмут? Может, путевку в санаторий выписать или сразу на гауптвахту за невыполнение приказа? – не сдержался я.

– А почему вы мне тыкаете, товарищ лейтенант? Я ведь к вам обращаюсь на «вы». Не по уставу это! – нагло ухмылялся он, ища поддержки у сослуживцев.

Усилием воли я погасил тогда этот небольшой конфликт, но ясно понял, что стиль работы с личным составом надо действительно менять. Негоже мне, политработнику, размахивать административной дубиной, «тыкать» подчиненным, срываться на грубость, даже если тебя на это откровенно провоцируют.

Офицеру всегда полезно оценивать ситуацию с точки зрения противной стороны, то есть рядового солдата. Он ведь не машина, и его морально-психологическое состояние тоже подвергается серьезным перегрузкам. Отсюда – микроконфликты, словесные перепалки, взаимные обвинения. В замкнутом воинском коллективе постоянные стрессы часто выбивают человека из привычной колеи, привносят в его жизнь психологический дискомфорт. В этой ситуации, как мне показалось, очень важно уметь нейтрализовывать, а не усугублять конфликтные ситуации.

Раздумья на эту тему сподвигли меня к более частому неформальному общению с подчиненными. Скажем, заметив у кого-то из них подавленное настроение, внутреннюю озлобленность, вспыльчивость, я старался, не откладывая в долгий ящик, встретиться и поговорить с ним тет-а-тет. Лучше всего – где-то на наблюдательной вышке, конюшне или на совместной проверке. Там, где можно пообщаться в спокойной обстановке, без лишних глаз и ушей. В непринужденной беседе удавалось не только докопаться до сути проблемы, волнующей пограничника, но помочь ему переосмыслить случившееся, вернуть общий позитивный настрой.

Кстати, после словесной перепалки с младшим сержантом Ветровым я решил кардинально изменить свою линию поведения. И начал с обращения ко всем без исключения солдатам и сержантам исключительно на «вы».

Но если бы все было так просто! Спустя неделю ко мне подошел водитель заставского газика Мыкола Осадчий. Человек он колоритный, с юмором. Постоянно с чистой тряпочкой в руке, до блеска натирающий панельную доску, ветровое стекло и бока своего авто. Как при его росте в 187 сантиметров и растоптанных сапогах «эксклюзивного» сорок четвертого размера он умудрялся помещаться к тесной кабине ГАЗ–69, для меня оставалось загадкой.

Обычно, пока едешь с ним по ночной сработке, он выплеснет на тебя всю горечь своих бессонных ночей, страданий от отсутствия нужных запчастей, надоевшей до чертиков каши-перловки и так далее. «Шо це таке, знову сработка! От бисова погода, вона мэнэ доконае!» – возмущался он, ловко орудуя рычагом переключения передач и мастерски лавируя между лужами на разбитой, тряской дороге.

С Осадчим мы земляки. Его суржик для меня, закончившего среднюю школу с преподаванием на украинском языке, почти как любимая симфония. Трудяга парень, несмотря на весь свой бесконечный зудеж, обладал удивительным свойством характера: располагать к себе людей, снимать беспокойство и тревогу, смешить до коликов в животе!

Любимым занятием Осадчего во время поездок был пересказ случившегося с ним «грандиозного события». Однажды на заставу Шал-Чеклен пожаловал сам председатель КГБ Туркменской ССР генерал Киселев. К его приезду застава готовилась днем и ночью: драя полы, посыпая мелкой галькой и песочком тротуары и подходы к конюшне, до зеркального блеска начищая оружие и конское снаряжение, стирая и отутюживая порядком выцветшее на солнце солдатское обмундирование.

В зоне особой ответственности был легковой газик Осадчего, ведь именно на нем генерала предстояло доставить от места посадки вертолета до казармы.

В день «икс» генерал действительно прилетел на заставу на пограничном МИ–8 и, покинув борт вертолета, подошел к сияющему чистотой газику Осадчего. Увидев высоченного хлопца и оценив свои впечатляющие габариты, генерал спросил:

– Как зовут?

– Мыкола… звыняйте – ефрейтор Осадчий, товарышу гэнерал!

– Ты вот что, сынок, езжай на заставу, а я пешочком пройдусь. А то, боюсь, в машине нам с тобой тесновато будет.

В сто первый раз пересказывая эту историю, Осадчий заразительно хохочет, а затем, неожиданно смахнув с лица улыбку и нахмурив брови, повернувшись ко мне, спрашивает:

– Вы шо, обиделись на меня? Так скажите прямо, в чем мой косяк?

– Нет, Микола, все нормально. Я даже и не думал обижаться.

– Тогда перестаньте мне «выкать», – выпалил он в сердцах, – а то обидно очень. Как будто стена между нами образовалась. Сплошной официоз! Як на занятиях по политике! Если дело в Ветерке, то бишь Ветрове, то я его… – крепко сжал он в кулак свою могучую промасленную пятерню.

Улыбнувшись, я тогда по-дружески хлопнул Осадчего по плечу и крепко пожал ему руку. Тем не менее своему правилу обращаться к подчиненными на «вы» так и не изменил.

Спустя два с лишним месяца на заставу вновь прикатил капитан Михайлов.

– Чаю не предлагаю, – пошутил я, – зато конспекты в порядке. Занятия и воспитательная работа с личным составом проводятся регулярно. Педагогические дневники заполнены, нарушений по службе и дисциплине не выявлено!

– Да подожди ты со своими конспектами, – озабоченно произнес заместитель коменданта. – Дело есть. Понимаешь, старший лейтенант Рыбаков с «Ореховой» один совсем зашивается. Ему бы в отпуск надо, да на кого коллектив оставить? Словом, предлагаю тебе новое место службы. Пока на равнозначную должность замполита заставы, а там посмотрим. Ты как? – ошарашил он меня неожиданной новостью.

– А орехи на «Ореховой» есть или это только красивое название?

– Застава – классная, буквально утопает в зарослях грецких орехов, – не сразу распознав мою шутку, вполне серьезно заметил Александр Иванович. – Участок интересный. Правда, правый фланг не упреждаем, беспокойный. Зато левый – горный, красивый, до самой пограничной заставы Арваз тянется. Ну что, подумаешь?

– А что тут думать? Наше дело военное. Я согласен.

Глава 8
Откровения у «Белого камня»

Шестая пограничная застава, замыкающая собой левый фланг комендатуры, в полной мере отражала колоритное наименование «Ореховая». Разместившись в неглубоком подковообразном ущелье, она прятала под густыми кронами грецких орехов свежевыбеленные одноэтажные помещения казармы, конюшни, складских помещений и находящийся на некотором удалении от них добротный жилой дом офицерского состава.

Пограничная застава Ореховая

Как и на «Шал-Чеклене», постоянной электроэнергии здесь не было, поэтому движок дизель-генератора, дающего свет с наступлением темного времени суток, использовался с максимальной эффективностью: для подзарядки следовых фонарей ФАС–4, аккумуляторных батарей, питающих сигнальную систему, освещения канцелярии и комнаты связи с круглосуточным дежурным, Ленкомнаты, столовой и для чисто бытовых нужд.

По субботам и воскресеньям будни службы скрашивались высоким и самым доступным из всех искусств. На «ура» шли буквально все художественные фильмы, доставляемые из клуба части. Для притихших, внимательно наблюдающих за экранными перипетиями зрителей это был единственный глоток вожделенной «гражданки». Той далекой, беспечной, счастливой жизни, которая часто вторгалась в солдатские сны, но оставалась такой же недосягаемой, как звезды в бездонном южном небе.

Ярким природным украшением территории заставы был полноводный, живо скользящий между каменными валунами ручей. Деликатно огибая высокий бетонный фундамент казармы, он устремлялся к бане и конюшне, наполняя собой небольшой затон. Здесь кристально-чистой водой коноводы поили лошадей. А у большой лужи, образовавшейся прямо на каменистой дороге, шумно выясняли свои отношения неугомонные, нахохлившие серые грудки воробьи. А еще – горлинки, удоды и даже крикливые белохвостые сороки. Их соревнованию в поиске зерен случайно просыпанного овса и беззаботному купанию, казалось, не было конца. Стремглав разлетались по сторонам потревоженные птахи лишь в одном случае: когда заставской ГАЗ–66, с составом тревожной группы на борту, со всего маху влетал в лужу, разбрасывая вокруг россыпи искрящихся на солнце или под светом фар водяных бликов.

Капитана Михайлова, приехавшего, чтобы официально представить меня личному составу заставы, встречал старший лейтенант Виктор Егорович Рыбаков. После доклада начальник заставы, добродушно улыбаясь, приобнял и меня, как старого доброго знакомого:

– Ну что, послужим, лейтенант?

Пользуясь субботним днем, мы вволю попарились в бане. Выскакивая из раскаленной парилки в чем мать родила, окунались прямо в обжигающе-ледяной ручей, углубленный и специально огороженный из подручных материалов умелыми солдатскими руками. Пару глотков домашнего кваса из личных запасов Рыбакова, короткий передых, и вот мы снова на верхней полке парилки. Плеснув на каменку плошку горячей воды с ароматом мяты, поочередно стегаем друг друга можжевеловыми, источающими густой аромат хвои, вениками.

– Ну, где еще отомстишь начальству за критику, как не в бане! – выпалил я, пряча под войлочной шапкой голову.

– Главное, чтобы критика учила! – отозвался Александр Иванович, весь красный как рак, но довольный и блаженствующий. – Тебя-то как, мои товарищеские наставления чему-нибудь научили?

– Еще как научили! – искренне полыхая чувствами, приложил я ладонь правой руки к сердцу. – Перед вами, как на духу, признаюсь: после жестких оценок старшего лейтенанта Власова чертовски обидно было. И я дал себе зарок – не подставлять больше самого себя. С подчиненными – исключительно на «вы», всегда стараюсь быть сдержанным и заботливым. На службе – почти каждую ночь, донимая пограничников внезапными проверками и решением неожиданных вводных. Занятия и политико-воспитательную работу провожу. Правда, каюсь, когда на заставе очередная запарка, делаю это в сокращенном варианте. Зато никто меня не обвинит в очковтирательстве или лености, не достанет обидными формулировками, типа «забыл провести», «не справился», «проигнорировал распоряжение командования».

Кстати, после того памятного для меня случая Володя Власов не раз бывал у нас на заставе. В процессе личного общения он вел себя вполне по-свойски: щеки не надувал, интересовался моим мнением о подчиненных. И мы вполне ладили. Одно время, шутки ради, я даже хотел было «перевербовать» одного из его явных информаторов, но Шаровский показал мне на это большой кулак. И от легкомысленной затеи я благоразумно отказался.

На Власова я не в обиде. Понимаю, у каждого своя работа. Важно другое: как ни старался в последующем старлей-особист, но компромат на меня раздобыть никак не мог. К спиртному я был равнодушен, это мой природный изъян. Даже годы спустя, на офицерских посиделках в ресторане, я никогда не терял головы, вечно оставался «на стреме», в готовности охладить пыл, притормозить или провести до гостиницы допустившего перебор товарища. Охотой тоже особо не грешил.

Однажды, правда, было дело. Бродил неподалеку от заставы волк-одиночка. В кромешной тьме всё песни протяжные распевал. Долгие. Тоскливо-заунывные. Аж леденящий холодок по спине пробегал. Некоторые пограннаряды в полусотне метров сопровождал. Иногда бойцы на секунду-другую направляли в сторону волка луч следового фонаря ФАС–4 и фиксировали два светящиеся желтизной огонька глаз. Но лишь на мгновенье. Ощутив на себе вспышку света, волк будто растворялся в пространстве.

Исчезал на неделю, иногда больше. А затем снова появлялся и долго солировал по ночам, пугая заставских детишек. Пришлось принять меры.

А вообще я вел себя образцово-показательно. Даже к прибывшей погостить на некоторое время родственнице Раисы Михайловны Шаровской, молодой фигуристой девице-хохлушке, обладательнице выразительных форм, абсолютно никакого внимания не проявлял.

«О, так это уже патология!» – наверняка заметят, читая эти строки, мои сослуживцы. Спорить не стану. Вполне возможно, что все так и есть. Но тут я бессилен что-либо изменить. Просто я такой: амбициозный, иногда малость обидчивый, но не утративший способности работать над собственными ошибками молодой офицер! А молодость, как известно, и не такие недостатки списывает.

Больше волк заставских детишек не пугал

Короче. Лишив старшего лейтенанта Владимира Власова возможности накопать на меня свежий, забористый компромат и вволю «оттоптаться» на очередном партийном собрании, я заметил, что отношение ко мне начальства стало понемногу меняться к лучшему. Критика в мой адрес поутихла. Пару раз, мимоходом, даже слегка похвалили.

Оказалось, это так приятно, когда тебя не песочат, а хвалят, выделяют в лучшую сторону среди остальных. Замечу: дело тут не столько в эмоциях, сколько в конкуренции, здоровом соперничестве, которое никогда не затухало среди офицеров застав, комендатур, да и управления пограничного отряда. Вслух на эту тему никто никогда даже не заикался, но данный фактор постоянно присутствовал и был важной составной частью карьерного роста каждого моего сослуживца.

Капитан Михайлов хорош тем, что с ним легко и понятно. Он всегда искренен, не надувает щеки и дает дельные советы. Не подставит. Перед начальством защитит, но и по голове настучит, если потребуется. Характер достойного человека! Именно поэтому я с ним всегда откровенен. Ему, при необходимости, изливаю свои сомнения, тревоги и «непонятки». Задаю вопросы, ни один из которых не повисает в воздухе, не остается без аргументированного ответа.

Там же, на «Ореховой», я как-то высказал Александру Ивановичу свой упрек, о сути которого стоит упомянуть особо. Это было в тот начальный период моего лейтенантского взросления, когда злосчастные «грабли» неудач и ошибок безжалостно колотили меня по лбу и другим болезненным местам. Я же никак не мог нащупать точку опоры, чтобы переломить этот негативный тренд.

Однажды мы, офицеры Койне-Кесырской комендатуры, возвращались с важного совещания, проходившего в Бахардене. Нас было достаточно много, и поэтому все на равных тряслись в открытом кузове грузового ЗИЛа, испытывавшего на прочность наши спины и задницы. После выезда из отряда в полной мере насладились солнцепеком и мучавшей каждого жаждой, а затем наша изначально нарядная, отутюженная к партактиву форма – кители, рубашки и галстуки – покрылась заметным слоем пыли. Словом, настроение было паршивым. Особенно для меня: ведь в тот день, 27 апреля, мне исполнилось 23 года. Дата, до которой, увы, никому не было дела.

Тем не менее – кто бы мог подумать – свой подарок, очень дорогой для меня, я все же получу. Во время перекура на «Белом камне» ко мне подсел офицер разведотдела капитан Хамит Исмагилович Абиров.

– Что, настроение ни к черту? – начал он издалека.

Согласно кивнув головой, я доверил ему свои печали. Рассказал о навалившемся прессинге со стороны начальства и неспособности вырваться из замкнутого круга неурядиц, уничижительной критики и общей неуверенности в своем будущем.

– Молодец, что вспомнил ключевое слово – «будущее», – с улыбкой отозвался Абиров. – Все что тебе нужно сейчас, так это остановиться, успокоиться и с холодной головой проанализировать сложившуюся ситуацию. Усвоить нужно два простых правила. Первое: за вновь прибывшими молодыми лейтенантами командование пограничного отряда наблюдает ровно год. По его итогам о каждом из вас сложится определенное мнение. Его изложат в служебной характеристике и воткнут в личное дело. Когда впредь где-то будет звучать фамилия офицера, у всех руководителей будет готовый ответ. Этот – трудяга, инициативный, дисциплинированный, ответственный. А этот – лентяй, службой тяготится, без перспектив. Одним словом, это называется «репутация».

– Если в течение первого года ты не застолбишь за собой позитивную оценку, изменить отношение командования к тебе в последующем будет очень трудно. Поверь, я знаю, о чем говорю, – четко проговаривая слова, заявил Абиров.

Над вторым пунктом тоже стоит задуматься. Вот смотри: в отряде двадцать три пограничные заставы, тридцать шесть подразделений, где служат твои коллеги – заместители командиров по политчасти. А вышестоящая должность, по большому счету, только одна. Я не беру во внимание возможные вакансии замполитов комендатур. Туда, как правило, назначают только многоопытных, прослуживших немало лет офицеров. Поверь мне, не все подают вид, но все тридцать шесть офицеров-политработников не прочь занять вышестоящую должность. И дело здесь не только в амбициях. Есть еще большое желание доказать всем свою профессиональную состоятельность.

Таким образом, к уже упомянутой репутации добавляется еще один фактор – здоровое соперничество или конкуренция.

Если поймешь, о чем я толкую, реально перестроишься, начнешь не просто изо дня в день тянуть лямку службы, а пахать, не жалея ни сил, ни времени, будет успех. Если же нет, извини, брат…

В последующем я часто вспоминал слова Хамита Исмагиловича Абирова, сыгравшие важную роль в моей судьбе и профессиональном становлении. Не однажды размышлял на тему о силе слова, доброго наставления, откровенного напутствия. Сколько их, водопады напыщенных, пустотелых слов извергались на наши лейтенантские головы с трибун партийных и комсомольских активов, партсобраний, служебных совещаний, из уст начальников самого разного уровня. Почему пролетали они мимо наших ушей, не побуждали к активным действиям, серьезным раздумьям, самокритичной оценке собственных действий и решений? А тут, на горном плато, у «Белого камня», вдруг настигло меня озарение. И я четко понял, в какую сторону направить паруса своей дальнейшей офицерской судьбы. Понял и успешно стал двигаться в этом направлении в течение всех двадцати восьми с половиной лет своей пограничной службы.

Ну, а Михайлову, в порыве откровенности, я как-то высказал легкий упрек. Почему, дескать, офицер разведотдела, а не коллега из политотдела открыл мне на многое глаза, заставил задуматься? Почему путь к сердцу молодого лейтенанта не нашли коллеги-политработники, «инженеры душ человеческих», считающиеся таковыми по определению?

– Да потому, что он из обоймы настоящих, неравнодушных, – последовал прямой и честный ответ. – За плечами у Абирова, казаха по национальности, вволю хлебнувшего тягот жизни в многодетной семье, большой жизненный опыт. А еще – «академия границы»: служба срочника, старшиной, начальником заставы, учеба в Высшей школе КГБ. Добавь к этому аналитический склад ума и сердце настоящего товарища, участливого, искреннего друга, готового всегда протянуть руку помощи. И ты поймешь ценность и потенциал этого человека.

Капитан А. И. Михайлов умеет быть убедительным. Этому его качеству я немного завидую, стараюсь многое перенять для себя. Важен для меня и главный вопрос: как ему удалось выковать таким самого себя? В поиске ответа мне удалось раздобыть довольно интересную информацию. Как оказалось, Александр Иванович человек весьма любопытной и не типичной судьбы. До призыва в пограничные войска четыре года (!) отслужил срочную на подводной лодке Северного флота.

У моряков служба, как оказалось, сродни пограничной – только успевай заступать с вахты на вахту, вариться в небольшом, замкнутом коллективе, решать многочисленные вводные по своей специальности. И отнюдь не только на морских картах. Так, осенью 1964 года по решению нашего командования две советские подводные лодки негласно подключились к учениям ВМС НАТО «Фоликс–64». Отрабатывая свои учебно-боевые задачи в водах Атлантики, американцы понятия не имели, что на условную «охоту» за главной добычей – атомным ударным авианосцем США «Энтерпрайз», по тем временам самым большим в мире, посмели выйти две советские субмарины.

На учениях обстановка всегда максимально приближена к боевой. Американские моряки, отдадим должное их мастерству, при помощи новейших средств радиоэлектронной разведки, включая сбрасываемые с самолетов радиобуи, засекли одну из наших лодок. Недолго думая, они задействовали свою боевую авиацию и надводные корабли, приступили к бомбометанию, вынуждая неопознанный на тот момент объект всплыть на поверхность и «засветить» флаг страны принадлежности. В международных водах это правило было обязательным.

По решению командования Северного флота, наша подводная лодка была вынуждена всплыть и поднять флаг Военно-Морского Флота СССР. Бороться за свою живучесть, как и предпринять попытку оторваться от условного противника, она не могла, поскольку заряд аккумуляторных батарей был близок к нулю, а риск повреждения и даже уничтожения лодки слишком велик. Американцы, отдав советским морякам положенные в таких случаях почести, весьма довольные собой, продолжили выполнение задач учения.