Kitobni o'qish: «Черная дыра или Воспоминания, которые нельзя назвать хорошими»

«Почему Вселенная зародилась именно так, очень трудно объяснить чем-либо иным, кроме воли Бога, который намеревался сотворить существ, подобных нам».

Физик-теоретик С. Хокинг, «Краткая история времени»

ЧАСТЬ 1

Я (не) хочу вспоминать!

Ощущение такое, будто я просыпаюсь рано утром: тяжело, неохотно и в плохом настроении. Но, кажется, никакое сейчас не утро. Точнее, может быть и утро конечно, но просыпаюсь я не из-за этого точно!

Голова совсем не соображает. В комнате есть кто-то кроме меня, но не могу понять кто. Их голоса я слышу будто издалека – все равно, что эхо какое-то. Да и плевать на голоса! Что с того, если бы я и понимал, о чем все они говорят!

В голове появляется первая мысль: я не проснулся, а пришел в себя. Очнулся. Но что же со мной случилось? Как я оказался в таком состоянии? И главное, кто я?

Перед глазами темнота.

Интересно, я вижу что-нибудь в принципе? Или слепой как крот? Надеюсь, что первое. Пытаюсь пошевелить рукой – не получается. Ногой – то же самое. Что же со мной случилось? Кто ответит? Я что, какое-то подобие овоща теперь? Ничего не вижу, не могу говорить и даже пошевелить рукой или ногой? Все настолько плохо, да?

«Ладно, – пытаюсь успокоить я сам себя, – все мои физические способности надеюсь со временем вернуться, но ведь есть и еще одна проблема, она-то больше всего меня сейчас и беспокоит: я не знаю, кто я такой и ничего о себе не помню. Вообще ничего».

Тем временем голоса в комнате становятся все более мне понятными, и я даже могу что-то разобрать.

«Как?… Как он?… Есть хоть какая-то надежда на то, что ему станет лучше?» – кажется, в комнату вошел какой-то мужчина, его голос я слышу будто издалека.

«Он по-прежнему в коме и неизвестно, сколько еще будет оставаться в таком состоянии, – отвечает женщина голосом тихим, уставшим и измученным настолько, что я с трудом понимаю ее слова. – Операция длилась почти восемь часов, – продолжает она, – и мы сделали все возможное: удалили образовавшуюся в голове опухоль… – несколько слов я все же не разобрал, – …и теперь все зависит от того насколько сильный у него организм и от Бога, конечно» – она договорила, и в палате какое-то время был слышан только звук кардиомонитора.

По шагам мужчины, громким и быстрым, я понял, что теперь он оказался рядом с моей кроватью. Потом у себя на волосах я почувствовал легкую и слабую женскую руку. Женщина стояла рядом с моей кроватью; она медленно провела рукой по моей голове и заплакала.

«Все будет хорошо…» – голос мужчины тихий… и, возможно, сейчас он обнял женщину, слеза которой упала мне на щеку и показалась очень горячей, будто уголек обожгла она меня.

Женщина – супруга того мужчины, что только что подошел к моей кровати? Да, наверное. Мне кажется, сейчас он ее обнял.

Но кто эти люди и почему находятся сейчас рядом со мной? Кажется, переживают и даже плачут. Кто я для них?…

Потом слышу еще какой-то голос. На этот раз мужской. Не такой низкий, как первый и гораздо более тихий и спокойный, отчего разобрать получается только пару слов:

«… не уверен…»

Только вот в чем он не уверен? В том кто я? Или может быт в том, останусь ли вообще жив? В любом случае не могу сказать ничего хорошего о своем состоянии и тем более не представляю, удастся ли из него выкарабкаться. А самое ужасное то, что ни у кого ничего я не могу узнать. Я же не могу говорить, поэтому не могу узнать ни то кто я, ни то, как здесь оказался, ни то, черт возьми, сколько даже сейчас времени!

Скоро голоса совсем от меня отдаляются, но не потому, что все люди уходят из палаты, где я лежу, а потому, что у меня не осталось сил, и находиться в сознании все трудней; хочется спать. Но это и хорошо, ведь кроме возможности отдохнуть, там, в глубине моего подсознания, я могу выяснить и кто я. Что-то подсказывает мне, что все ответы на мои вопросы нужно искать именно там… в том месте, куда я сейчас отправляюсь…

Но, стоп!

Кроме желания все вспомнить я чувствую и страх – он где-то глубоко внутри меня, там же где и все воспоминания о прошлом. Они совсем рядом и неотделимы друг от друга… воспоминания и страх. Только не могу заглянуть так глубоко, туда, где все ответы на мои вопросы сразу. И не хочу. Что-то плохое скрывается там, в глубине моего подсознания; что-то ждет меня там, но я уже всерьез задумываюсь о том хочу ли знать, что именно… Мне бы гнать все эти мысли куда подальше но, не поддавшись течению по которому они мимо меня сейчас проносятся, я не узнаю и что со мной произошло. А главное, не узнаю, кто я! «Ничего не вспомнив, не сможешь выйти из состояния, в котором сейчас оказался, – будто шепчет в голове чей-то голос. – Так и будешь лежать не в силах даже моргнуть и задаваться бесконечными вопросами, на которые никто ничего тебе не ответит…».

Несмотря на темноту и холод той бездны где, окутанные страхом, прячутся все мои воспоминания, я решаю, что быть овощем не для меня. Забыв про раздающиеся все дальше и скоро совсем исчезающие голоса людей, которых я по-прежнему не узнаю, я ныряю…

* * *

Началось все с того дня, когда родители оставили нас с братом вдвоем дома. Не помню ни лиц родителей, ни куда именно они в тот день отправились, но помню, как строго сказали никуда не уходить и все время присматривать за Колей. В то время я был учеником восьмого или девятого класса, а брат – еще совсем ребенком. Если честно, присматривал я за ним всегда невнимательно и поэтому родители старались не оставлять его со мной одного надолго. Они постоянно переживали из-за моей невнимательности ко всему, кроме собственных дел. Так и говорили, что я слишком увлечен книжками по физике и кроме них и ночного звездного неба не замечаю ничего вокруг. И это была правда. Я проводил за учебниками по физике и научной фантастикой долгие часы, которые часто растягивались до целой ночи, и мне это никогда не надоедало; только сон мог помешать чтению. Часто я засыпал с книгой в руках. Еще больше времени я мог проводить только за тем, что глядел в свой сорокакратный телескоп (в моем детстве даже такой телескоп казался мне невероятным!) в бесконечно глубокую с миллиардами и миллиардами звезд вселенную…

Я смотрел в телескоп на белую луну и сопоставлял кратеры, которые видел на ее поверхности, с кратерами, обозначенными на находящейся у меня в руках карте. Все сходилось! Я радовался и бежал к матери рассказать о своем открытии. Она тоже за меня радовалась, но, конечно, по большому счету такие открытия не были для нее чем-то особенным, таким особенным как для меня. Она просто смотрела на то, что я ей показывал, и делала вид, что удивлена. Но я не расстраивался от того, что на самом деле это было не так. Наоборот! Мчался обратно к телескопу и дальше рассматривал луну, мечтая найти на ее поверхности что-то, чего не было бы на карте – пожалуй, вот она самая большая в моей жизни мечта!

Щелкнул дверной замок, родители ушли. Я остался вдвоем с братом, который крепко спал на диване. Ура! У меня была возможность побыть в тишине; почитать Хайнлайна, которого наравне с другими, подобными ему фантастами я любил как писателя, интересно излагающего на бумаге все, что рисует его грандиозное воображение! Вообще мне нравилась тема перемещения во времени в принципе, так что «Дверь в лето» я читал запоем! Еще больше по душе приходилось красивое и грамотное описание далеких обитаемых планет (тут моим кумиром был Азимов), но это нисколько не мешало знакомиться с авторами фантастики, далекими от данной темы, и, к примеру, Сергея Лукьяненко и Ника Перумова я читал тоже с удовольствием. Хотя, возможно, я просто очень любил читать и мог взять в руки любую книгу, даже российскую классику, которая всегда мне казалась очень скучной и к которой я не испытывал особого интереса.

Чем дальше я погружаюсь в воспоминания, тем тревожней мне от них становится. Чувствую, что есть что-то в моих воспоминаниях нехорошее… Но что? Этого я пока не знаю.

* * *

Было лето и темнело поздно.

Помню, как в окно кто-то кинул камень и громко меня позвал. Я выглянул со второго этажа.

«Идешь?» – спросил парень – кажется, это был кто-то из моих друзей. Признаться, я и забыл, куда должен был с ним пойти.

«Куда?» – спрашиваю шёпотом, чтобы не разбудить брата.

«Ты что, дурак? Кататься!» – в отличие от меня друг не старался говорить тихо, и я переживал, что брат проснется. Тогда моему плану конец!

«Тшшш! – прикладываю к губам палец. – Я совсем забыл!»

«Выходи, давай!» – парень под окном делает вид, что теряет терпение. Хотя, возможно, так оно на самом деле и есть.

«Не могу!» – отвечаю ему я и с радостью закрыл бы поскорей окно.

Он опять назвал меня дураком и спросил, что же так сильно мешает мне выйти на улицу и покататься с друзьями на машине, как и договаривались.

Саня, так, кажется, зовут моего друга… Точно! Иногда он берет у своего отца машину, чтобы вчетвером мы могли съездить в город, познакомиться с какими-нибудь девчонками и покататься по яркой, освещенной разноцветными огнями Москве. И порой все это нравилось даже мне! Очень нравилось! Но «берет у отца машину» – это мягко сказано! На самом деле, Саня садится в тачку без его разрешения. Еще ни разу Сане не влетело за такую самодеятельность, но это лишь потому, что его отец до сих пор ни о чем не догадался.

«Родители уехали. Я один с братом» – неуверенно говорю я.

«Ты что, опять в поле со своей трубой собрался?» – не верит в мои слова друг.

«Нет! Какое поле! – возражаю я. – Просто не могу оставить брата одного дома» – говорю все это я так неубедительно, что, кажется, не верю сам в свои слова.

Саня назвал меня Витьком. Так вот, значит, как меня зовут.

«Да брось ты свои наблюдения за звездами! Поехали, покатаемся! А? Там таких девчонок понацепляем, что забудешь не то, что про звезды – про то, на какой планете живешь, забудешь!»

Я говорю Сане «нет».

«Ну ты даешь! – машет он на меня рукой. – Обещаю, что все мы потеряем сегодня девственность, а вот тебе это не светит еще много световых лет!»

«А почему ты думаешь, что я ее еще не потерял?…»

«Кого? Девственность? Да ты меня не смеши! Мы ведь руки в расчет не принимаем!»

На его слова я не обращаю внимания и делаю вид, что мне смешно от него все это слышать, хотя на самом деле то, что он говорит, мне безразлично, ведь он прав: я собираюсь в поле вместе со своим телескопом. Поэтому и боюсь так сильно, что проснется брат. Лишние неприятности мне сейчас ни к чему, ведь родители не простят, если что-то он натворит в мое отсутствие или, не дай бог, с братом что-то случится.

Саня ушел, а я остался с братом. Коля все еще не проснулся, и я твердо решил воспользоваться своим шансом…

Взяв с собой телескоп, я вышел на улицу. И лучше бы я тогда поступил иначе, и, может быть, все было бы по-другому. Как многое я готов был отдать за то, чтобы все изменить!.. Но ведь тогда было великое противостояние марса, и пропустить событие я не мог. А для любителя астрономии – это настоящее событие. Удача! В моем телескопе марс должен быть не меньше луны! – Вот единственное, что овладело тогда моим разумом.

Я шел по кукурузному полю, раздвигая перед собой руками высокие стебли. Подходящее место для наблюдений я себе давно приметил и направлялся именно туда. В округе были только частные дома, но и они уже остались позади за спиной. Кругом никакого освещения, лишь луна бросала свой белый свет на раскинувшееся вокруг кукурузное поле.

Поле принадлежало ферме, а собираемый с него каждый август урожай использовали для откорма скота – свиней, из которых местный комбинат потом делал неплохую тушенку и колбасу. Что там говорить, и мы с ребятами каждое лето собирали на этом поле кукурузу, чтобы сразу съесть, реже – отнести домой и отварить в подсоленной воде. Так, конечно, было вкусней.

Старого сторожа мы не боялись. Во-первых – он был старый, во-вторых – поле было таким большим, что, казалось, он не обойдет его и за целую жизнь. В принципе никогда мы со сторожем не встречались, если не считать одного единственного, но вместе с тем неудачного раза, когда сторож выстрелил в одного из моих друзей свинцовой пулькой из духовушки. Бежали мы тогда, как ошпаренные!

Вместе с предчувствием восторга от вида красной планеты, которую я скоро должен был разглядеть в свой телескоп, внутри появилась и тревожная мысль о младшем брате, мысль, теперь постоянно напоминающая о себе даже мне, ничего не замечающему вокруг себя и ни о чем не думающему, кроме ночного звездного неба подростку.

Великое противостояние марса! Сегодня! Именно сегодня великое противостояние марса! Я бежал к своей тайной обсерватории как помешавшийся, подгоняемый все быстрей мечтой увидеть когда-то обитаемую планету в свой телескоп. А то, что марс был раньше обитаемым, я не сомневался! Русла высохших рек; не до конца разреженная (хотя и в сто пятьдесят раз более разреженная, чем земная) атмосфера, остатки которой солнечный ветер до сих пор сдувает в космос; различные каменные сооружения – все это было, на мой взгляд, неопровержимым доказательством ранее существовавшей на марсе жизни. Когда-то марс был жив! Просто мало кто в это может поверить сейчас, и еще меньше тех, кто в это поверить хочет. Людям ведь не до этого. Но не мне!

Именно в тот день марс и земля должны были оказаться в перигелии своих орбит. Надо же! Я, кажется, вспоминаю все, что знал когда-то!

У каждой планеты есть своя орбита, по которой та движется вокруг солнца, но орбиты эти не круглые, а эллиптические, в связи с чем планеты как отдаляются от солнца, так к нему и приближаются. Ближайшая к солнцу точка орбиты – перигелий, дальняя – афелий. Орбиты земли и марса сближаются в перигелии, где планеты вместе подходят на самое близкое к солнцу и друг другу расстояние, и максимально отдаляются в афелии.

Пятьдесят семь миллионов километров! Я вспомнил! Именно на такое расстояние должна была сблизиться наша земля с красной планетой. Для сравнения, в афелии орбиты марса с земли могут отдаляться друг от друга и на сто миллионов! Нетрудно почувствовать всю значимость того дня! Подобное ведь должно было случиться теперь только через семнадцать лет.

В телескоп мало что можно увидеть на таком большом от земли расстоянии, но в тот день марс был ближе к нашей планете, чем в последние годы, и увиденное мной красно-желтое из-за поднимающейся с поверхности планеты пыли пятно заставляло от восторга затаить дыхание. Вот он, марс! Конечно, я не наблюдал ни его полярных шапок, ни каньона Маринера, но был восхищен и тем, что просто его видел; хотел рассказать об этом целому миру! Но вернулись воспоминания о младшем брате… Воспоминания текли бурной рекой…

Вдруг, я опять почувствовал неприятный холодок страха…

Что же это?…

Схватив телескоп, от которого только что потерял, как мне показалось, где-то в поле колпачок, я побежал домой, пробираясь сквозь режущие лицо и руки стебли кукурузы.

Воспоминания несут меня куда-то, где я совсем не хочу быть! Но река стремится вперед сама по себе, и я никак не могу повлиять на уносящее меня куда-то вдаль течение. По реке я плыву к чему-то, о чем совершенно не помню. Но в очереди воспоминаний тот случай стоит первым, и хочу я того, или нет, я должен пережить его заново именно сейчас; пережить, как сильно его не боялся бы.

Около дома в тот день я заметил машину скорой помощи, полицию и пожарных. От появившегося внутри меня страха ноги подкосились, и я едва не споткнулся и не упал на землю – за руку поддержал Саня, который появился откуда-то из-за спины.

«Когда узнал, я сразу же прибежал! Мы с ребятами не успели далеко уехать» – говорит он тихим испуганным голосом, я с трудом его понимаю.

«Узнал что?…»

«Ты еще не в курсе?…» – на лице Сани я вижу удивление вместе со страхом от того, что первым, кто мне обо всем расскажет, будет он…

«Твой брат…»

«Что?!.. Что с ним?!»

«Он там…»

«Да в чем, черт возьми, дело?!»

Я отталкиваю Саню и бегу в дом.

Что я наделал! Что же я наделал! – бьется в голове вместе с пульсом.

На втором этаже я вижу отца и мать. Глаза матери красные от слез; отец пытается ее успокоить, но и сам выглядит убитым горем. Да, только сейчас я вспомнил, как выглядят мои родители. У матери тонкие черты лица и небольшая горбинка на носу, что совсем не мешает ей быть одной из самых красивых женщин в мире. Такой я ее всегда и считал – одной из самых красивых женщин в мире! Ее светлые недлинные волосы едва достают до узких плеч, а тонкие изящные руки, вместе с неповторимой и чарующей неспешностью, кажутся мне самыми добрыми и ласковыми руками на свете.

Воспоминания о ней – будто луч света, но скоро гаснет и он…

Мой отец – добрый и порядочный человек, и, наверное, у него просто нет времени на то, чтобы быть другим. Он всегда чем-то занят, но занят не так как я – в своих делах отец находит время и каждому из нас. Он никогда не задавал мне трепки и до того злосчастного дня я ни разу не видел его в таком скверном состоянии: некогда добрый и внимательный ко всему взгляд теперь отражал случившееся несчастье и был совершенно потухшим; руки дрожали.

«Где ты был? Ну где же ты был?!» – услышал я едва живой, полный отчаяния голос матери.

«Мам… прости…» – единственное, что я сумел ей ответить. Слова застряли где-то глубоко в груди – там же большой ком, из-за которого было трудно дышать.

«Где Коля?» – спросил я маму, но боялся услышать от нее ответ.

Она молчала.

«Мам?…»

Потом, будто откуда-то издалека, до слуха донесся строгий голос отца, который показался мне совершенно чужим:

«Мы же попросили тебя никуда не уходить».

«Что с Колей?» – снова спросил я с глупой надеждой услышать что-то вроде: «Он съел много шоколада и у него сильно разболелся живот», или: «Коля разрисовал маркером себе все лицо, а еще и стены в своей комнате, так что отмывать будешь сам». Но этого я от них не слышу; они не говорят мне ничего подобного, а просто молчат.

Я еще не знаю, что случилось, но сам уже чуть не плачу. Предчувствую, что в наш дом пришла большая беда.

Отец делает неловкое движение, чтобы остановить меня, когда я бегу в комнату Коли. Помешать мне у него не получается и я распахиваю дверь. На мои глаза наворачиваются слезы.

«Зачем? Зачем я ушел, оставив брата одного?» – спрашиваю я сам себя, глотая слезы.

Сейчас мне хочется только одного – умереть. Как бы я хотел исправить то, что натворил!.. Как бы я хотел! Но это уже невозможно.

Я падаю на колени и чувствую, как сзади под руки меня подхватывает отец.

«Пойдем, пойдем» – слышу я его растерянный голос.

Но я вырываюсь…

Я не хочу никого видеть и слышать, а себя просто ненавижу! Но все мои слова и просьбы о прощении, конечно, ничто, по сравнению с тем, что случилось…

Все-таки отцу удалось увести меня из комнаты. Я отчаянно сопротивлялся и что-то кричал; много раз просил прощения; просил прощения у своего младшего брата, которого оставил в доме одного, несмотря на все предостережения родителей! Но я ослушался; ослушался и теперь вынужден жить со случившимся всю жизнь. Во что теперь она, моя жизнь, превратится? По ночам мне будет сниться Коля. Иногда в том виде, в котором я его увидел в последний раз…

Отец силой отвёл меня в мою комнату, и я проплакал там до утра. Что же я наделал! Еще много ночей я не мог уснуть – перед глазами был Коля. Я оставил его одного! Одного! И его больше нет! Коля задохнулся… Задохнулся оттого, что в его горле застрял колпачок от моего телескопа; тот колпачок, который, как мне показалось, я потерял где-то в поле.

Как же я хотел уйти тогда вместе с братом!.. Как же я хотел…

ЧАСТЬ 2

Черная дыра

01:53

Несмотря на то, что часовая стрелка на старых настенных часах с кукушкой замерла около двойки, а минутная еле заметно подбиралась к одиннадцати, Сергей Никифорович не спал. Он встал с кровати, просунул ноги в бамбуковые тапочки, которые из путешествия во Вьетнаме привезла дочь, и направился в небольшую кухню, окна которой выходили на опустевший к этому позднему времени Ленинский проспект. Включив тусклый желтый свет, источником которого была старая абажурная лампа, он увидел сонную, повернувшую в его сторону маленькую морду Ракету. Джек-рассел-терьер Ракета, скорее всего, ничуть не удивилась появлению хозяина ночью, ведь давно уже привыкла, что хозяин не спит в это время и заглядывает сюда, на кухню, чтобы просто посидеть и попить кофе или зеленого чаю. Собака как будто ждет его здесь и совершенно точно знает, что рано или поздно он придет. Раньше запрыгивала в кровать и сворачивалась в клубок на подушке, сейчас – нет. А зачем? Хозяин все равно навестит ее сам. Больше всего времени ночью он проводил не во сне под одеялом, а на кухне в размышлениях.

На стене висел детский рисунок. Его собственный. Сергей Никифорович посмотрел на рисунок, будто давно здесь не замечал. Наверное, рисунок за много лет стал незаметным, примелькался и теперь на него не обращал внимания даже тот, кто когда-то нарисовал.

«Привык, наверное, к тому, что висит здесь на кухне много лет, и поэтому не замечаю – подумал Сергей Никифорович. – Вот и бумага, на которой он нарисован, – продолжал размышлять он, – стала уже желтой, по краям порвалась».

На рисунке, когда Сергей Никифорович был маленьким, он нарисовал вселенную. Такой, какой себе ее представлял – в форме круга, разместившегося в пустоте.

Да, конечно, вселенная имеет свои границы – вспомнил он, как размышлял о размере вселенной когда-то, когда нарисовал этот рисунок, – и было бы глупо полагать иначе; но та пустота, в которой находятся миллиарды и миллиарды звезд – бесконечна. За пределами вселенной не существует ни пространства, ни времени и эта бесконечность была всегда! Ее не нужно было создавать и придумывать, она – ничто, и представить себе мы можем ее только тогда, когда внутрь врывается, освещающая все вокруг ярким светом звезда; после этого мы уже не можем сказать, что там, где когда-то ничего не было, ничего нет и теперь: свет от звезды разгоняет мрак, и мы его видим.

Кеплер давно открыл, что вселенная расширяется, причем мы знаем куда именно – в бесконечное ничто, которое было и будет всегда; а также знаем и то, что для расширения вселенной должен был произойти взрыв вещества с бесконечной плотностью, заключенной в маленьком (возможно в чрезвычайно маленьком) размере – сингулярности. И с тех пор, когда Сергей Никифорович перестал быть ребенком, он уже не мучился вопросом, как в одной точке могла заключиться масса всей нашей вселенной; да, это трудно было представить, но для физика представить – не самое главное! Важнее – быть уверенным в чем-то.

Сергей Никифорович сначала налил себе кофе, но, вспомнив о проблемах с сердцем и советах врачей не пить кофе вообще, передумал, наполнив кружку зеленым чаем. На то, что сегодня удастся уснуть, не было никакой надежды.

Что же стало причиной того, что бесконечная плотность, заключённая в маленькой точке взорвалась? Да и откуда взялась сама точка? – как в детстве волновали Сергея Никифоровича овладевшие сознанием мысли. – С тех пор как Ньютону упало на голову яблоко известно, что все тела во вселенной взаимодействуют, а именно – притягиваются; правда в целом картина выглядит иначе, и на самом деле они разлетаются. Остановится ли этот процесс когда-нибудь в будущем? – Юрий Никифорович не знал и сейчас, став ученым. Точнее догадывался, что если масса вселенной выше какой-то критической точки, то остановится. И начнет сжиматься? Да, возможно. Но как же точно узнать, что стало причиной большого взрыва и во что превратится наша вселенная через миллиарды лет? Тут физика пока что была бессильна, и Сергея Никифоровича очень беспокоило то, что он не может ответить на самые важные вопросы в своей жизни.

У вселенной точно было какое-то начало, но что стало его причиной?… У вселенной впереди и какое-то завершение всего ее жизненного цикла, но сможем ли мы его предсказать?…

03:55

Поняв, что уснуть этой ночью все равно не удастся, Сергей Никифорович направился в обсерваторию университета, где работал уже много лет. Машин на Ленинском почти не было, и ничто не помешало добраться до места за пятнадцать минут.

Иногда в машине поскуливала Ракета. Время от времени Сергей Никифорович брал ее с собой на работу – тогда, когда не был уверен, что вернется домой в ближайшие сутки. Не любила Ракета такие ночные поездки из дома в обсерваторию, которая, видимо, казалась ей слишком большой и не уютной, а еще холодной и негостеприимной. Все время собака забивалась под стоявший в углу и не подо что не использовавшийся старый деревянный стол, который, казалось, просто забывали отнести на свалку; вся остальная мебель в кабинете была относительно новой и выглядела прилично, а этот… стоит здесь, будто специально для Ракеты. Может быть, никто и не выкидывал его, понимая, как важен стол для собаки, которая считает его чем-то вроде хорошей уютной будки. Правда, без стен.

Вот и сейчас она забилась под него, и, казалось, ничего вокруг ее больше не интересует.

– Ты уж не грусти тут, – тихо сказал Сергей Никифорович собаке и, вспомнив, что забыл покормить ее дома, стал открывать дверки немногочисленных шкафчиков, что были в кабинете.

– Где-то ведь оставался! Но где?

За невнимательность ко всему, что не относится к работе, Сергей Никифорович укорял сам себя не часто, чаще жена, когда была жива; но было это давно: вот уже десять лет как ее не стало. Сейчас немолодого физика в его маленькой квартирке навещала только дочь, и если бы не она, совсем было бы грустно старику.

– Нет, нету нигде… Ты уж меня прости, дурака старого, – кряхтя, присел на корточки рядом с Ракетой Сергей Никифорович и погладил собаку по голове, та посмотрела в сторону хозяина и снова положила маленькую голову себе на лапы, будто ничего от него и не ждала.

Потом Сергей Никифорович поставил чайник. Опять хотел сделать себе кофе, но вспомнив про сердце, передумал и заварил зеленого чаю.

В пакете, что захватил он из дома лежал белый хлеб и два ломтика сыра.

Глотнув чаю из фарфоровой кружки, что подарила дочь, Сергей Никифорович, было, откусил от бутерброда небольшой кусок, но в последний момент передумал.

– На, держи… – отломил он половину бутерброда и протянул Ракете, та понюхав, схватила его своими маленькими белыми зубками.

– Ну вот! Теперь можно и поработать.

Ученый сел перед монитором, на который из космоса приходила информация в различных диапазонах – от радиоволн до рентгеновского излучения. И даже гамма! Что стало возможным только в прошлом году, когда на орбиту был выведен новый спутник «Сова».

Цветная непонятная простому человеку картинка пульсировала на экране.

– Сергей Никифорович! В такое-то время!..

Голос из-за спины физик, конечно же, узнал, хотя и не ожидал услышать его здесь в такое раннее время.

– О! – поднял брови Сергей Никифорович и протянул руку для рукопожатия, – привет, Леш!

– Вижу, сегодня Вам не спится? Впрочем, как и всегда.

– Да уж. Не спится, – вздохнут немолодой физик. – Думал вот поработать немного, а то к концу недели отчет нужно сдавать. А ты-то что так рано?

– Рано? Думаю, Вам стоит посмотреть на часы, – улыбнулся Алексей, ассистент Сергея Никифоровича по работе над изучением рентгеновских и гамма-излучений космических объектов.

Сергей Никифорович взглянул на наручные часы с кожаным ремешком – подарок ныне покойной жены.

– Кажется, по пути сюда я попал в область искривлённого пространство-временного периода!.. – нахмурил он лоб и по-прежнему смотрел на часы, будто стрелки на них и вправду передвинулись каким-то невероятным образом.

Алексей опять улыбнулся.

– Ага! Видимо вы совершили прыжок во времени. Ну а если серьезно, много сделать успели?

– Да в том-то и дело, что немного. Покормил собаку, сам перекусил и устроился поудобней перед монитором… Потом пришел ты.

Время подсказывало, что до официального начала рабочего дня еще больше часа, поэтому в здании кроме Сергея Никифоровича, Алексея и охранника никого не было.

– Как твой поход на семинар, посвящённой теории Большого взрыва? – не из-за простой вежливости спросил молодого человека Сергей Никифорович.

– Так себе… – поморщился Алексей.

– Что? Не понравилось?

– Неа, – коротко ответил молодой человек, будто ничего и не хотел рассказывать о прошедшем семинаре руководителю; правда, вспомнив о большом интересе Сергея Никифоровича к данной теме, все же передумал.

– Сначала говорили о том, что и так все знают – о модели горячего большого взрыва, – начал он, – потом пытались повесить нам на уши лапшу в виде множества больших горячих взрывов; ну и так далее по программе…

– Ну-ка, ну-ка!

– Даже и не думайте, что то, о чем нам рассказывали, вам понравится!.. Это полный бред!

– И все же?

– Оказывается, Сергей Никифорович, – сейчас Алексей получал удовольствие от представившегося случая поиздеваться над коллегами-физиками, авторами невероятной идеи, – большой взрыв во вселенной произошел не один, их было много! Вся пустота, часть которой заполнена нашей вселенной, состоит из множества сингулярностей, которые взрываются тут и там, как новогодние петарды! После чего сжимаются под действием критической массы и все сначала!..

– Точно – бред! – Сергей Никифорович выглядел теперь рассерженным. – Это ж надо такое придумать! Да за такое «открытие» во времена Коперника даже на костре святой инквизиции не сожгли бы! Множество больших взрывов! Хех! А мы все в таком случае не больше чем грязь на заднице одного из слонов, держащих планету и стоящих на парящей в пустоте черепахе! Об этом вам не рассказывали?

Алексей засмеялся.

– Нет, такого в программе не было.

Обстановка в кабинете, где работал Сергей Никифорович с Алексеем, была унылой: металлические ящики, стол, стулья и мрачная темно серая плитка на полу. Помещение выглядело каким-то холодным и совсем не уютным. Хотя, последнее было не так уж и важно. За работой физики никогда не замечали такого внутреннего состояния, как уют. Но тем ни менее, для того, чтобы хоть как-то разнообразить окружающую скучную и унылую обстановку, на столе они развели плющ и алоказию. Несмотря на всю теневыносливость этих растений, на них все же был направлен белый, разгоняющий мрак кабинета свет люминесцентной лампы. Если бы не этот свет, то и никакой растительности тогда вообще не было бы! Ни одно, даже самое теневыносливое растение не выросло бы в комнате, где нет естественного освещения. А кабинет астрофизиком именно таким и был – без единого окна.

Вдруг лампа, освещающая плющ и алоказию сначала замерцала, потом совсем погасла.

– Перегорела, – выдохнул Алексей и полез в металлический шкаф, где хранились запасные люминесцентки.

Достав одну из шкафа, он снял с нее картон и аккуратно вставил вместо перегоревшей.

– Все. Готово, – он повернулся в сторону, где сидел Сергей Никифорович – тот внимательно на него смотрел.

– Мне вот что интересно, – начал старший физик, все так же не сводя взгляда с того места, где стоял Алексей, – ты сейчас это зачем сделал?

– Что именно?… – удивился Алексей.

– Свет, – кивнул Сергей Никифорович на стол, где под белым светом лампы росли плющ и алоказия. – Зачем ты его включил?

– Ну, так… – запнулся молодой человек, выглядевший сейчас растерянным и сбитым с толку, – перегорела ведь.

– Вот именно. Перегорела! – воскликнул Сергей Никифорович. – Для того чтобы эти растения могли жить ты включил им свет! – показал он указательным пальцем на все тот же стол с плющом и алоказией. – Понимаешь?

– Если честно, не совсем…

– Вспомни про большой взрыв! Что было до него?… Вряд ли что-то было! И все, что есть сейчас, стало появляться значительно позже; но тогда, десять миллиардов лет назад, как ты сейчас зажег свет для этих растений, кто-то зажег свет и для нас! Сложно себе представить, что эти листья выросли бы сами по себе, а, тем более что жили бы здесь, куда мы их с тобой принесли, в кабинете без единого маленького окошка! Правда? Получается, что и нас кто-то поселил в этой вселенной, на этой планете, где изначально не было ни одной искорки света!.. Теперь я в этом уверен, Леша! Я долго размышлял и теперь я уверен!

– Большой взрыв действительно загадка. Но, может быть, разгадать ее еще просто не хватило времени?

– А разгадают ли? Столько лет я надеялся найти ответ в различных теориях… Столько лет!.. – Ученый, едва понизив голос и на мгновение погрузившись в какие-то воспоминания, вновь оживленно заговорил: – И заметь, что дальнейшее развитие вселенной – тоже загадка, которую еще никто не разгадал! Мы знаем, что будь скорость расширения вселенной сразу после большого взрыва сколь угодно меньше или больше, чем была на самом деле, вселенная разлетелась бы в бесконечность безвозвратно и навсегда, или же наоборот – сразу бы схлопнулась! Это говорит о том, как идеально все было спланировано!..

– Тут с Вами сложно не согласиться. Но кто же этот творец, который так все хорошо спланировал? – кажется, Леша решил не упустить возможности кое в чем уличить руководителя…

– Я не знаю…

– Мне показалось, что вы говорите о Боге… Нет?

Сергей Никифорович посмотрел на Алексея с пониманием, с которым обычно смотрят отцы на своих детей, когда те влезают в безнадежный спор.

– Ты в Него веришь?… – тихо и даже с каким-то кажущимся безразличием спросил Сергей Никифорович.

– Я же ученый! – уголками рта улыбнулся Алексей, и добавил:

– Ученый верит только в науку, а она с Богом никак не связана.

– Вот-вот. А чего же ты хочешь от меня? Я ведь тоже ученый.

Кажется, парень расстроился такому ответу – он-то думал, что профессор на старости лет стал искать себе душевного равновесия и готов был согласиться, пусть даже и не поверить, а просто согласиться с тем, что Бог существует.

«Эх, такая возможность подколоть старшего руководителя упущена», – про себя сожалел он.

07:59

Летнее солнце уже рано утром взошло над горизонтом, но здесь, в сумрачном кабинете физиков, где не было ни одного окна, об этом будто бы и не знали. Только холодный свет люминесцентной лампы и красно-желтое мерцающее пятно монитора разгоняли темноту.

Под столом, уткнувшись мордой себе в лапы, дремала, иногда тихо поскуливая во сне Ракета.

– Ну что, Леш, давай, наконец, спутники посмотрим.

Сергей Никифорович увлеченно работал с настройками телескопа, данные с которого поступали на монитор. Здесь можно было видеть как электромагнитное излучение космических объектов, так и их оптическое изображение.

– Титан? – Алексей и сам знал, на что именно хочет посмотреть Сергей Никифорович, но вопрос задал просто так, наверное оттого задал, что всегда во время работы физики друг другу что-то говорили, спрашивали, так было веселей проводить многочасовые наблюдения за космическими объектами.

– Он самый! – оживленно воскликнул Сергей Никифорович и внимательно посмотрел на инфракрасное изображение спутника Сатурна. – Ну и что, Алексей, скажешь? – Сергей Никифорович откинулся на спинку стула. – Похоже?

– Похоже, конечно… – искал в изображении на мониторе подтверждение слов ученого Алексей. – Наверное, даже скорее да, чем нет, но… – он запнулся.

– Что?

– Да нет. Скорее да!

– И я тоже так считаю! – вглядываясь в монитор прищурился Сергей Никифорович и положил руку на плечо помощнику. – Думаю, мы нашли с тобой самый большой криовулкан в поясе Койпера!

08:30

Позже, вслед за электромагнитными излучениями Титана, пришли и другие, не похожие ни на одни из тех, что получали из космоса ученые раньше. Эти излучения от множества других отличало то, что были они постоянными, то есть их источником был не взрыв звезды. Уже несколько минут с монитора не исчезала информация об их длине и частоте.

Рентгеновское излучение шло от объекта за Плутоном, то есть с расстояния более десяти миллиардов километров от нашей планеты. Его источник находился в поясе Койпера. Перенастраивая телескоп, Сергей Никифорович и Алексей уже около часа пытались этот источник разглядеть, но никак не могли задать правильные координаты телескопу.

09:24

В голову Сергея Никифоровича пришла одна очень необычная и на первый взгляд неправдоподобная мысль:

– Если мы не можем увидеть что-то, – сказал он, вглядываясь в монитор, – значит, это что-то не отражает свет. А если оно не отражает свет, – откинулся на спинку стула и посмотрел на Алексея, – значит, оно его поглощает…

Алексей молчал минуту. Потом сказал:

– Излучающий рентген объект с сильной гравитацией, которую не может преодолеть даже свет, но вместе с тем достаточно небольшой для того, чтобы влиять на ближайшие планеты солнечной системы. – Он зажал подбородок между указательным и большим пальцем, наклонил голову вниз и посмотрел в монитор из-под бровей. – Что же мы нашли, Сергей Никифорович?

Все появившиеся в головах физиков мысли сильно их волновали; вопросов было больше чем ответов. Теплый, если не горячий по космическим меркам объект с сильной гравитацией, но небольшой сам по себе; да еще и на окраине Млечного пути, где ничего подобного не должно быть по определению! Сложно было представить себе такое открытие. А еще сложней – дать ему объяснение. С 1968 года, с тех пор как Джон Уилер ввел термин «черная дыра», все массивные и компактные планеты во вселенной так и назывались – черными дырами; но все они были значительно массивнее и холоднее чем эта.

Черная дыра, превосходящая наше солнце в несколько раз, должна иметь температуру всего лишь в одну десятимиллионную долю градуса выше абсолютного нуля. То есть по шкале Цельсия она на одну десятимиллионную градуса должна быть теплее, чем минус 273,15°. Такая черная дыра начнет испаряться (если начнет) очень не скоро – тогда, когда фоновое излечение, разогревающее в настоящее время вселенную всего до 2,7° выше абсолютного нуля, станет ниже температуры черной дыры. Тогда черная дыра начнет отдавать свою энергию в космос, и по правилам второго закона термодинамики начнет испаряться. Весь процесс займет десять в шестьдесят шестой степени лет (для примера, возраст вселенной сейчас – десять в десятой степени).

Но этот объект, который нашли физики за Плутоном, он был гораздо теплее, чем любая из известных черных дыр. Настолько теплее, что отдавал свою энергию в космос. Почему это случилось именно сейчас, когда вселенной еще так далеко до того возраста, когда должны были начать испаряться черные дыры?… Никакая черная дыра, образовавшаяся в результате гравитационного коллапса звезды, не разогрелась бы так сильно сейчас, когда с момента большого взрыва прошло всего лишь десять миллиардов лет! А черные дыры, образовавшиеся в результате гравитационного коллапса – процесса, когда звезда массой в несколько солнц, израсходовав все свое топливо, начинает сжиматься под собственным весом до тех пор, пока не превращается в точку, обладающую гравитацией настолько сильной, что даже свет не может вырваться за ее пределы – единственные черные дыры, известные людям! И отдавать тепло космосу они начнут еще очень, очень не скоро. Потребуется гораздо больше времени, чем прошло с момента начала зарождения нашей вселенной.

Черные дыры меньшей массы должны быть теплее. Только вот существование таких черных дыр до сих пор не доказано. В большей степени это из-за того, что черные дыры не могут быть слишком легкими, легче определенного предела. Для их образования необходима звезда массой не меньше двух с половиной масс солнца – примерно столько нужно для того, чтобы звезда начала сжиматься и со временем превратилась именно в черную дыру, а не в белого карлика или нейтронную звезду. Наблюдать черную дыру легче той, которая образовалась из-за большого веса звезды-прародительницы – значит наблюдать черную дыру, которую сильно сжало внешнее давление. За открытие такого объекта можно было бы получить и Нобелевскую премию!

«А что, если эта черная дыра возникла не в результате гравитационного коллапса? – задумался Сергей Никифорович, но тут же себе возразил: – Но существование таких черных дыр еще не доказано!»

– Как думаете, – прервал мысли Сергея Никифоровича Алексей, – может ли такое быть, что черная дыра, которую мы с вами нашли, если это конечно она, образовалась не в результате гравитационного коллапса, а в результате внешнего давления? Тогда она вполне могла бы находиться там, где находится, излучать энергию и никак не влиять на ближайшие планеты. И только представьте, – его голос стал вдруг полным, как в юные года, оптимизма, – какой источник энергии мы нашли у себя в галактике! Его ведь можно будет использовать! Правда нужно будет еще придумать как именно.

Физик молчал.

– Сергей Никифорович?

– Может быть, Леш, может быть. Но, думаю, что для начала нам нужно еще поработать и выяснить, что именно мы с тобой нашли. Ведь ничего еще не ясно.

– Но, что если это действительно так?… Что если объект за Плутоном и есть черная дыра, образовавшаяся не в результате гравитационного коллапса, а в результате внешнего невероятно большого давления?!

– В таком случае… – Сергей Никифорович говорил медленно. – В таком случае, Леша, я думаю, что мы с тобой имеем два варианта…

– Два варианта?

– Да.

Алексей задумался.

– Хорошо! – воскликнул он. – Значит, эта черная дыра либо образовалась в момент большого взрыва под действием сильного внешнего давления, которое предположительно было в первые секунды жизни вселенной, либо…

– Либо ее кто-то создал, – договорил за Алексея Сергей Никифорович и взял на руки Ракету, посмотревшую на него большими круглыми и полными собачьей грусти глазами.

Весь день и всю ночь физики сидели за работой, и, казалось, рано или поздно разгадают секрет черной дыры за Плутоном, черной дыры так не похожей не на одну из тех, что знали все ученые мира вместе взятые. На это требовалось только время, но вот его-то как раз и не было.

Через день Сергей Никифорович почувствовал, как в левом боку что-то сильно кольнуло. Так сильно, как никогда раньше. Он с трудом добрался до телефона, чтобы позвонить дочери, но когда она приехала, все было уже кончено. Сергей Никифорович умер от сердечного приступа.

Только несколько коллег и дочь пришли на похороны проводить ученого в последний путь, туда, где не будет уже никаких открытий и никаких бесконечных бессонных ночей. Только обретенный покой…

ЧАСТЬ 3

Время мечтать!

По мере того, как ко мне возвращаются силы, возвращаются и воспоминания, напоминающие мне о чем-то, что стало причиной состояния, в котором я оказался. Но в отличие от ужасных воспоминаний из детства, сейчас все по-другому. Я не чувствую страха и желания нырнуть глубже в подсознание, где темно и тихо, где не слышно голосов и где перед глазами не возникают образы знакомых мне людей, мысли о которых почему-то сильно меня тревожат.

Аудитория, в которой я нахожусь, из расплывчатой черно-белой картинки медленно превращается во что-то более настоящее… я даже сомневаюсь воспоминания ли это. Может быть, закрадывается мысль – даже нет, не мысль, а небольшая надежда, – все на самом деле не так плохо, как я себе представлял, и сейчас я не лежу на больничной койке, а нахожусь в просторной аудитории и слушаю лекцию, которую читает знакомый мне профессор? Его самого я тем ни менее не узнаю. Значит, все-таки воспоминания. Как жаль…

«…и выйдя из этих стен самыми лучшими специалистами в теоретической физике, – говорит он, – вы должны будете помнить и о другом, – остановился и обвел заполненную аудиторию взглядом, который знали все студенты – предельно внимательным, полным искрометной энергии и желания до последнего дня жизни верить в истинность науки».

Продолжил:

«Я хочу попросить вас: никогда не останавливайтесь на достигнутом результате!»

Локтем в бок меня толкает Саня – он сидит рядом и, кажется, хочет поскорее сбежать из душной аудитории, чтобы отпраздновать окончание курса; а как он это умеет делать, я хорошо знаю!

«Дело говорит! – наклоняется он к моему уху, чтобы больше нас никто не мог услышать. – Старик не двусмысленно дает нам понять, что не стоит останавливаться на достигнутом результате! Это прямой призыв к действию! Он-то в молодости сам такой же, поди, был! Значит, вечером нам нужно забыть о физике, ну, хотя бы ненадолго, и познакомиться с классными девчонками, да так познакомиться, чтобы от радиоволн любви в ушах потом еще неделю звенело!»

Саня доволен всем: собой, настоящим, будущим… Я, впрочем, тоже.

«Что это значит, профессор? – спросил кто-то из аудитории, но я не успел разглядеть кто именно. – Что значит, по-вашему, не останавливаться на достигнутом результате?… Как вы себе это представляете?»

«То и значит, коллега Волков, – Ах, вот кто такой любознательный! И, по-моему, коллега Волков сейчас весь покрылся теплым румянцем оттого, что сам декан факультета назвал его коллегой. Такое было впервые. – То и значит! Не останавливайтесь на достигнутом результате никогда! Все мы делаем открытия, ошибаемся, делаем другие открытия, но я прошу, не останавливаетесь никогда! И пусть внутри у вас вместе с наукой будет и сама жизнь! – Вот так завернул! – подумал я. – А еще не разучитесь мечтать так, как умели в тот день, когда пришли сюда в первый раз. Я помню всех вас очень хорошо, какими вы были! Глаза каждого горели, вы верили в то, во что верить, по меньшей мере, было странным. Но вы не сворачивали с пути, и я хочу, чтобы сейчас вы все оставались такими же. – Профессор улыбнулся, и я почувствовал, как все-таки хорошо стало у меня на душе от его слов. – И помните! Если вы не найдете то, что искали, если расчеты окажутся не верными, это еще не значит, что вас постигла неудача. Нет! Это будет значить лишь то, что вы не там искали; но поиски нужно будет продолжить!» – закончил он заметно оживившую всех присутствующих студентов речь. Все встали со своих мест, раздались дружные аплодисменты. Кажется, глаза профессора стали мокрым от слез, но это всего лишь на миг, тут же он вытер их ладонью и стал как всегда серьезным.

Еще декан сообщил новость. Мы как завороженные слушали его не только потому, что таким, каким он был сейчас, мы никогда его не видели, но и из-за того, что у каждого из нас появилась возможность осуществить мечту!..

«А еще университет в этом году подготовил для вас сюрприз… – его голос стал спокойным и размеренным, будто из человека, каким мы только что его видели, веселого и выражающего все свои эмоции, казалось, совсем несвойственные человеку науки он вдруг превратился в того строгого декана, каким был всегда. – У каждого из вас, – продолжал он, – будет год – срок небольшой для такого серьезного мероприятия, но я думаю, вы справитесь – на то, чтобы представить на рассмотрение комиссии, в которую войдут ректоры всех технических факультетов, в том числе и я, выполненную и посвященную любой, я подчеркиваю – любой! – теме исследования работу. То есть вы сами выбираете над чем трудиться и у вас есть двенадцать месяцев на то, чтобы через год, когда вы будете выпускаться, вместе с дипломом получить и приготовленный университетом приз. Для этого нужно только хорошо поработать. Кстати, можете объединяться в группы до трех человек, это не запрещено».

Саня опять толкает меня локтем в бок, его глаза горят.

«И теперь самое главное. – Снова мы слышим, как декан в непривычной ему экспрессивной манере говорит о конкурсе, который в этом году решил провести университет. – Как я уже сказал, победители могут рассчитывать на приз – поездку в обсерваторию Паранал в Чили!»

Я увидел, как глаза Сани загорелись еще ярче, чем несколько минут назад, когда он рассказывал мне о девчонках, и стали похожими на Толиман и Ахернар. Наверное, сейчас я выглядел таким же, как мой друг: возбужденным, заинтересованным и готовым сорваться с места, чтобы начать ковать собственную победу! Ведь это невероятно! За то, что я буду заниматься любимым делом, которому и так посвятил почти всю свою жизнь, у меня еще появилась возможность съездить в обсерваторию в Чили, страну, где почти круглый год светит солнце, и условия для использования расположенных в горах телескопов просто идеальные! Об этом все мы могли только мечтать! Возможность моя, конечно, небольшая, и она ничем не выделяется из возможностей других студентов, но для чего еще ректор пять минут назад произнес удивившую всех нас речь, если не для того, чтобы напоследок, перед тем как мы получим дипломы, не взяться за первую по-настоящему важную в жизни научную работу! Работу на любимую тему! Кстати в голове у меня сразу же в стройный ряд выстроились мысли о том, чем именно я буду заниматься в отведенный условиями конкурса год.

Мне вспомнился один незавершенный проект, которому я посвятил достаточно много времени но, к сожалению, забросил из-за появившихся чисто технических трудностей. Я оказался как в тупике!.. Я не мог проводить исследования и соответственно не рассчитывал продвинуться в них раньше, чем устроюсь работать в одну из обсерваторий. Для исследований мне нужен был рентген-телескоп!

Сейчас мысль о реанимации моего старого проекта не выходила из закружившейся головы. Трудности, конечно, оставались все те же, но на то они и трудности, чтобы их преодолевать. К тому же другого варианта у меня не было.

* * *

«Ты слышал?… Поездка в Чили!» – все еще находясь под впечатлением, спрашивает меня Саня.

Слова декана произвели на всех нас, в том числе и на решившего временно распроститься со статусом физика-теоретика и пойти в разгул моего друга сильное впечатление, и по пути из университета мы с ним только и говорили о том, когда приступим к исследованиям и чем сможем всех удивить. То, что наша с Саней работа будет совместной – не вызывало ни у кого из нас двоих никаких сомнений.

«Слышал, конечно, – говорю. – Но этого еще недостаточно – просто его услышать. Чтобы победить в конкурсе нам еще нужно будет целый год пахать!»

«Да ладно, не будь занудой! – Саня выглядит предприимчиво и деловито. – Давай лучше подумаем, какой материал им представить, чтобы все решили отправить в Чили именно нас».

«Список девок с которыми ты познакомился за время посещения лекций в качестве весомого аргумента не подойдет?»

«Ага, очень смешно! А если серьезно?»

«Да, ты прав. Список девок – это не то. Если в качества доказательства нашего превосходства над остальными мы предоставим именно его, то, скорее всего, я пролечу мимо!..»

Конец июня выдался очень жарким. Температура воздуха в тени перевалила за отметку 30, но, несмотря на это, все мы одеты в костюмы: я в белую рубашку, черный пиджак и такого же цвета брюки, а Саня в светло-синий костюм с пестрым красно-белым галстуком в полоску, который сразу же бросается в глаза. Мой друг любит всегда быть на виду, и я порой сомневаюсь, правильную ли он выбрал себе профессию физика-теоретика, которого, в принципе, не видит никто и никогда по определению.

Саня выше меня почти на голову. В общем, девчонки любят нас обоих, но из-за того, что я часто слишком серьезен, его больше. С ним всегда весело – я это понимал и ценил в своем друге. По одному мы, наверное, были бы не такими, какими являемся вместе; ведь какими-то своими качествами, совершенно разными, обладал каждый из нас, и так получилось, что совместившись, эти качества дали отличный результат – нашу дружбу! Саню я считал настоящим другом, острым на язык и вместе с тем способным выслушать, помочь. Хотя, наверное, второе ему давалось хуже.

Я снимаю пиджак, чтобы не спариться на солнцепеке окончательно.

«Думаю, – начинаю рассказывать Сане свои мысли о реанимации моего старого проекта, задуманного еще на первом курсе, – есть один вариант удивить членов комиссии, но для этого нам кое-что понадобится…».

«Так…»

«Рентген-телескоп».

«Всего-то? Ну, у меня только бинокль дома есть. Подойдет?»

«Ценю твой юмор, но наш единственный шанс победить в этом конкурсе – придумать, как убедить администрацию обсерватории дать нам доступ к телескопу. Уверен, конечно, что таких умников как мы с тобой среди выпускников предостаточно, и при равных у всех условиях никакого телескопа нам с тобой не видать, но, кажется, у меня есть план!»

«Рассказывай, – Саня кладет руку мне на плечо. – И что вообще за проект такой, в который ты хочешь меня втянуть?»

Я рассказал, как несколько лет трудился над одним исследованием, а именно – над изучением первичных черных дыр. Когда-то Саня уже слышал о моем интересе к этим загадочным космическим объектам, но подробно в деталях мы с ним об этом никогда не говорили. И это сейчас мне показалось странным.

По моему предположению, черных дыр во вселенной достаточно много, возможно, даже больше чем всех звезд вместе взятых, учитывая возраст всего сущего. Более того, мне кажется, что в нашей заурядной солнечной системе, что находится в карликовой галактике, которая в свою очередь висит на краю самой обычной вселенной, они тоже есть. Не такие массивные, как те, что в центрах звездных скоплений конечно, но есть. К такому мнению я пришел, размышляя о начале существования всего – когда в результате большого взрыва родилась неоднородная очень горячая вселенная, давление в разных областях которой было настолько нестабильным, что это не могло не привести к образованию объектов, называемых сейчас всеми физиками мира черными дырами. Давление в результате взрыва сжало материю до бесконечности, положив начало существованию объектов с невероятно сильной гравитацией. Но появившиеся таким образом черные дыры могут быть очень, очень небольшими. Размером даже с атом! Хотя предложил версию таких черных дыр первый, конечно, не я, и вообще доказательств их существования до сих пор нет, но успех в моих мечтах был связан именно с ними. Чтобы было понятней объясню.

Представьте, есть предел, предел, ниже которого масса звезды истратившей всю свою энергию и собирающейся сжаться в черную дыру, быть не может – иначе в черную дыру она попросту не сожмется. В нейтронную звезду – пожалуйста. А вот для черной дыры нужна масса побольше!.. Даже наше солнце, когда через миллиарды лет истратит весь свой водород, не станет черной дырой – для этого оно слишком легкое. А ведь его масса более 330 000 масс земли! Или 1,9885×10³⁰ кг. Не сложно себе представить насколько больше потребовалось бы нашему солнцу массы, чтобы превратиться в самый загадочный объект во вселенной. И если все, что я говорю верно, то черная дыра может появиться из любой материи любой массы сжатой давлением от взрыва. То есть Большой взрыв мог сжать вещество во вселенной так сильно, что из него получились первичные черные дыры самых маленьких размеров! В этом случае центры галактик – не единственные места, где возможно существование черных дыр, вокруг которых обращаются находящиеся в пределах их статичности планеты и звезды! Первичные черные дыры могли распространиться по всей вселенной, и одно только наблюдение за производимыми ими гравитационными эффектами может быть прекрасной темой для написания научной работы! А если найти такую черную дыру в нашей солнечной системе, то за открытие можно рассчитывать, ни много ни мало, на Нобелевскую премию. Но об этом я и не мечтал.

«И что же это за план такой, который поможет нам получить доступ к телескопу?» – спрашивает Саня, пока что явно не испытывая уверенности в том, что я могу реально нам чем-нибудь помочь.

«Все очень просто, – позволяю сказать себе я так, будто поездка в Чили – дело уже решенное. – Просто нужно кое-кого кое о чем попросить…»

«О, интрига! И мне это нравится!»

Интриги тут на самом деле было не много, просто в обсерватории на Воробьёвых работал человек, который неплохо меня знал. Возможно, он мог нам чем-нибудь помочь.

* * *

«Ни в какое Перу мы не поедем! – первое, что я слышу от Сани следующим утром, когда как обычно мы встречаемся с ним на выходе из метро. – Недоношенные подонки считай все уже выиграли! – раздосадован он. – И попробуй себе представить, как именно им это удалось!»

Недоношенные подонки – два наших однокурсника. Один худой, другой очень худой. Почти ни с кем никогда они не разговаривают, кроме как друг с другом, и строят из себя будущих ученых, хотя на самом деле ничего не стоят.

«Их наградят за то, что они не придут на встречу выпускников?» – пытаюсь пошутить я. – Так это же хорошо!»

Саня раздосадован.

«Почти, – ворчит он нахмурившись. – Только на встречу выпускников они и так не придут, будь уверен, а поездка в Перу смазливым очкарикам достанется можно сказать по связи».

«Связи?…»

«Да. По связи с управляющим недвижимостью университета! А это та еще проститутка! Он, оказывается, давно знает смазливых очкариков и по просьбе отца одного из них дает доступ к телескопу просто так. Да у них там целый проект в разработке, которым они уже несколько месяцев занимаются! И это в то время, когда мы ни сном, ни духом! Только сейчас мы с тобой решили в телескоп посмотреть, и то не знаем, получится ли… а эти… они давно знают о конкурсе, делают вид, что не при чем, и спокойно готовятся к его проведению, втайне от всех нарабатывают материал! Как считаешь, это справедливо?»

Внутри меня также разрасталась досада, ведь недоношенных подонков я сильно недолюбливал. И это мягко сказано! Отвратительный тип людей! Скрытные. Молчаливые. И высокомерные.

«Думаю, нет. Не справедливо, – отвечаю. – А ты откуда все это знаешь кстати?»

«Я же дамский угодник! – кажется, на лице Сани вновь заиграл румянец. – Такие всегда все узнают в первую очередь! – он вдруг стал как всегда веселым и самодовольным, но это приятное ощущение у него быстро улетучилось. – Что делать-то будем?» – Спрашивает он уже с нахлынувшим чувством разочарования.

«Но наш-то проект никто не отменял! Так? – стараюсь разобраться я в наших перспективах. – Давай просто попробуем сделать все, как и планировали. Гарантий ведь по-прежнему нет ни у кого!»

«Не, – задумался Саня, – так не подойдет. Они своего не упустят. Думаю, что гарантии у них в отличие от нас все-таки есть».

«Что ты тогда предлагаешь?»

Как всегда в голове моего друга была одна очень нехорошая мысль…

* * *

В обсерватории на Воробьевых меньше всего народу ранним утром. Если хочешь, чтобы никто тебя не увидел, приходи в пять утра. А еще лучше в полпятого. Именно в это время мы и собрались осуществить свой дерзкий план по уничтожению всего наработанного недоношенными подонками материала, надежно – как они считали – спрятанного в одном из кабинетов.

Хорошо это или плохо, то, что мы решились на такой поступок? Ослепленный тогда ненавистью к двум однокурсникам я об этом всерьез не задумывался и делал, что считал нужным; решил, что помешать одурачить нас всех – поступок неплохой, но вместе с тем непростой в плане осуществления. Совершить его и победить – значит вернуть всех в равные условия, где ни у кого нет никаких преимуществ; совершить и проиграть – потерять многое, возможно и будущий диплом университета. Если нас кто-то поймает в обсерватории в полпятого утра с чужим жестким диском на руках – дело плохо…