Kitobni o'qish: «Храм Фемиды. Знаменитые судебные процессы прошлого»

Name: Храм Фемиды. Знаменитые судебные процессы прошлого
Author: Алексей Кузнецов
ISBN: 978-5-04-197729-0

Алексей Кузнецов

Shrift:

В коллаже на обложке использованы фотографии: Дмитрий Чернов / РИА Новости; Everett Collection / East News.

От автора

Всё имеет значение: случайная встреча, незапланированный выходной, внезапно подвернувшаяся «горящая» путевка могут изменить нашу жизнь самым радикальным образом. Или не изменить, это уж как получится. «Хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах».

Погода играет в этом перечне далеко не последнюю роль. Та самая случайная встреча может произойти от того, что дождь и ветер загнали вас в небольшое кафе, пересидеть, хотя вы торопились и вообще недавно обедали. Или потому, что из-за снежного «заряда» задержали рейс, и вы разговорились в зале ожидания с попутчиком. Да и с путевкой понятно: вообще-то вы в тёплые края не собирались, но в родном городе стоит такая неказистая зима, что от нее неудержимо тянет куда-нибудь в Египет…

Лето 1982 года в Подмосковье было дождливым. Не «ужас-ужас», но выпадали дни, когда монотонный дождик «заряжал» на целый день, а это значило, что ни в лес по грибы, ни на велосипеде по окрестностям не отправишься. Телевизор в те времена чем-нибудь интересным радовал не часто, да и работал он у нас на даче из рук вон плохо. Оставалось читать. Это дело я любил.

Мне было 14, я закончил 7‑й класс, читал всё, что попадалось под руку, и временами выводил из себя старушку-библиотекаршу в поселковом клубе, поскольку просил книги, по каким-то там секретным библиотечным инструкциям не соответствовавшие моему возрасту. Иными словами, она не хотела мне выдавать Трифонова и Тендрякова, а я не хотел брать Крапивина и Алексина: первый мне не нравился, а второго к тому времени я уже мог пересказывать близко к тексту.

И вот в один из таких «мокрых» дней я случайно сделал открытие, многое изменившее в моей жизни: я открыл диван, причем в буквальном смысле. Наверное, многим людям моего поколения и старше ещё памятна практика позднесоветского времени: старье – на дачу. Дача – это последнее пристанище платяного шкафа и дивана, настольной лампы и холодильника «Газоаппарат» с замочком в ручке, рассохшихся книжных полок, скомпрометировавших себя сковородок и непарных лыжных палок. Дальше – только свалка. В одном из таких диванов, стоявших в единственной комнате второго этажа нашей небольшой деревянной дачки, было отделение для постельного белья, и оно было заполнено книгами. Почему родители не сказали мне об этом раньше? Я не знаю, а их уже не спросишь… Может быть, из тех же самых педагогических соображений (по крайней мере, мама потом пару раз высказывала осторожные сомнения в том, что книги из дивана оказались в моем распоряжении своевременно; но фарш обратно уже не прокручивался), а может быть – просто забыли об этой диванной особенности.

Он был заполнен практически исключительно юридической литературой. Судя по всему, где-то в середине семидесятых папа, проигрывая новым книгам бесконечную интеллигентскую битву за место на книжных полках, решительно вывез на дачу практически всё чтение времён своего студенчества (он заканчивал юрфак МГУ в первой половине шестидесятых), аспирантуры и первых лет преподавательской работы. Чего там только не было!

«Справочник следователя» с восхитительными картинками – всевозможными схемами и названиями всего на свете, например, частей дороги, чтобы правильно указать в протоколе положение объекта. «Судебные речи советских обвинителей» – Луначарский, Покровский, Кон, Крыленко, Руденко; а вот Вышинского нет, середина шестидесятых, примета времени. Но зато рядом отдельно изданные десятью годами ранее речи Вышинского – именно тогда я, вероятно, впервые встретился со словосочетанием «антисоветский право‑троцкистский блок». «Нюрнбергский процесс» в семи томах – потом я буду использовать это издание для написания диплома. «Судебные ораторы Франции XIX века». «Убийство президента Кеннеди» Уильяма Манчестера». «Записки следователя» Льва Шейнина. И совершенно покорившие меня «Сто лет криминалистики» Юргена Торвальда.

Видок и Бертильон, Эдвард Генри и Бернард Спилсбери, кровавые преступления и научные методы их раскрытия – я совершенно «утонул» во всём в этом. «Книги из дивана», как Бог из машины в древнегреческом театре, всё расставили на свои места и определили мою судьбу. Я понял, что стану юристом.

В формальном смысле слова я им стал, в моём дипломе об окончании института значится специальность «правоведение» и квалификация «юрист-международник». А фактически – нет. Пройдя практику в милиции, поработав недолгое время в Конституционном суде, я понял – это не моё. Меня увлекло другое, достаточно далёкое от юриспруденции занятие – педагогика; и хотя мне приходилось преподавать в том числе и какие-то базовые юридические курсы в диапазоне от отдельного предмета «Основы советского государства и права» до раздела «Право» в предмете «Обществознание», главным моим прозвищем на тридцать лет стало «историк». Не в смысле «учёный», а в том смысле, в котором школьники говорят «географ», «математичка» или «литераторша». Я об этом совершенно не жалею.

Пятнадцать лет назад меня достаточно случайным образом занесло в качестве гостя на радио «Эхо Москвы» – передача касалась школьных учебников истории, изначально приглашали моего коллегу, уже вполне к тому времени на «Эхе» «прописавшегося», но он по каким-то причинам не смог и предложил меня. Меня стали звать всё чаще и чаще, затем главный редактор Алексей Венедиктов доверил мне небольшой цикл исторических передач, затем грянул юбилейный 2012‑й, и пошла еженедельная «Гроза двенадцатого года», куда её ведущий Сергей Бунтман приглашал меня регулярно. А затем в одной из его старых программ – исторической программе «Не так» – наметился некоторый идейно-жанровый кризис; так бывает, передачи тоже их переживают, не только люди. Возник замысел сделать мини-цикл, передач на восемь-десять, о знаменитых преступлениях прошлого. Так через 30 с лишним лет старые книги из ещё более старого дивана «догнали» меня, и я начал их перечитывать.

В «восемь-десять» мы не уложились. Передаче примерно на пятнадцатой (мултанское «жертвоприношение», Павлик Морозов, Мата Хари, Дрейфус, убийство Столыпина и т. п.) у нас была уже «своя» верная аудитория, нетерпеливо спрашивающая: «А что будет в следующий раз?» Наш главред, чутко реагирующий на новые заманчивые перспективы наполнения «сетки» (так на радио называют программу передач), предложил нам, сохранив старое «раскрученное» название, делать фактически новую еженедельную программу. Он же внес два «рационализаторских предложения»: ограничиться теми делами, которые дошли до стадии судебного разбирательства, и организовать предварительное голосование среди слушателей, с тем, чтобы они могли выбирать наиболее приглянувшуюся историю из предложенного списка.

Прошло восемь лет. Общее число передач «судебного нетака» перевалило за четыре сотни и довольно бодро приближается к полутысяче.

У нас были неудачи. Где-то скучным оказался сам сюжет, и с этим ничего не удалось поделать. Где-то – не было настроения по каким-то причинам, и это сказалось и передалось. Но всё-таки, судя по отзывам, чаще получалось интересно. У нас много сюжетов, которыми мы довольны сами, а наша аудитория вспоминает с ностальгией: Джек-Потрошитель, «Обезьяний процесс» в США, «дело мальчиков» и «Мосгаз» из советских шестидесятых. Есть несколько дел, которыми мы гордимся; как нам кажется, этими передачами нам удалось не просто «развлечь почтеннейшую публику», а сказать что-то важное. Например, о Льве Гитмане, учителе труда, Герое Советского Союза, лишённом наград и надолго отправленном за решётку по абсолютно вздорному обвинению в хищении соцсобственности: он разрешал ученикам уносить домой изготовленные ими на уроках изделия и «попал под кампанию». Нам хочется думать, что мы смогли что-то сделать для того, чтобы восстановить доброе имя этого прекрасного человека…

Как вы уже поняли (а многие знали заранее), эта книга – эхо тех самых передач «Эха Москвы», причем эхо «вторичное». Ещё до появления первой книги такого рода («Суд идёт», «Эксмо», 2018) у редакции популярного исторического журнала «Дилетант» возникла мысль завести постоянную рубрику «Процесс» по сюжетам наиболее интересных программ. Они-то и перекочевали в книги – сначала первую, потом вторую; сейчас вы держите в руках третью.

Я благодарю моего друга Сергея Бунтмана, проведшего со мной более девяноста пяти процентов «судебных нетаков». Ничто не может заменить знающего и тонко чувствующего собеседника в подобной программе: ведь рассказывать надо кому-то, делать это микрофону – чрезвычайно сложно (в этом смысле отдельное большое «спасибо» «королеве звука» Светлане Ростовцевой, нашему звукорежиссёру, которая всегда искренне сопереживала рассказу и этим придавала нам сил и вдохновения). Огромный журналистский опыт Сергея не раз «спасал» передачу, возвращал увлёк-шегося каким-то посторонним сюжетом «судью-докладчика» на грешную землю. Без него ни радиопрограммы, ни книг просто не было бы.

О роли Алексея Венедиктова как соавтора концепции я уже сказал выше, но она этим не исчерпывается. Главное – он в нас верил, и верит, и умеет вовремя сказать слово ободрения и одобрения. Когда-то советом, иногда – короткой рецензией, а порой просто вовремя сказанной фразой: «Ребята, в прошлое воскресенье вас слушало столько-то десятков тысяч человек!» он умеет вселить в нас, склонных к рефлексии и легким формам меланхолии, необходимую для дела уверенность.

Искренняя благодарность многолетнему главному редактору «Дилетанта» Виталию Дымарскому и его сотрудникам, редакторам и художникам – ведь практически все (за одним-двумя исключениями) главы этой книги сначала были статьями в журнале.

У книги должен быть ангел-хранитель, иначе она, скорее всего, не появится на свет. Он должен «пинать» автора, напоминая ему о сроках и взывая к остаткам совести и гордости. Он должен следить за издательством, не давая оборваться по нелепой случайности довольно тонкой ниточке, связывающей того, кто пишет текст, и тех, кто превращает его в книгу. Он организует рекламу и встречи с читателями. Он… вообще-то в нашем случае это «Она». Любовь Комарова, помощник главного редактора «Эха Москвы» – ангел-инициатор, ангел-двигатель и ангел-распространитель как предыдущих двух книг, так и этой. И она действительно ангел.

Издательство «Эксмо» приложило немалые усилия к тому, чтобы эта книга не только появилась на свет, но и нашла своего читателя. Спасибо всем, кто работал над книгой и сделал её удобной для чтения, радующей глаз любителей «ламповой» книги и слух поклонников аудиоверсий.

Моя особая признательность – тем читателям, слушателям и зрителям, которые своими доброжелательными пожеланиями, советами, замечаниями, предложениями помогают нам, выражаясь по-штурмански, прокладывать и корректировать курс. Спасибо вам за то, что благодаря вам мы знаем, что многим людям небезразлично то, что мы делаем. Для нас это очень важно!

Несколько предварительных слов…

В тот момент, когда наши далёкие предки перестали просто-напросто расправляться с чем-то досадившими себе подобными и додумались до некоего подобия правил и первых квазисудебных процедур, – они сделали колоссальный шаг вперед. Праву сильного, основе существования всего и вся в животной среде, было противопоставлено Нечто Иное, впоследствии оказавшееся великим понятием – Справедливостью. Споры о его содержании не утихают тысячелетия и не утихнут, надеемся, никогда, потому что человечество меняется, и наши важнейшие представления меняются вместе с нами.

Шло время, государство создавало всё более сложные законы, развивались теоретические представления о праве. Усложнялось и судопроизводство: появлялись специальные чиновники-судьи, система судебных органов становилась более разветвлённой, процессуальное право выделилось в самостоятельную отрасль законодательства, возникали апелляционные и кассационные инстанции. Суд становился все более торжественным, он решал теперь не только задачу восстановления справедливости (или, если угодно, государственного диктата) в конкретных случаях, но и сам понемногу начинал творить право.

Постепенно оформлялись не только отдельные национальные судебные институты, но и целые системы; более того, основанные на схожих принципах национальные системы объединяются в правовые семьи. В 60‑е годы ХХ столетия выдающийся французский правовед Рене Давид (1906–1990) в своем знаменитом труде «Основные правовые системы современности» выделил несколько таких семей: англо-саксонскую, континентальную и социалистическую, а также традиционную, основанную на религиозных запретах и предписаниях. Последняя, в свою очередь, распадается на мусульманское, индуистское, иудейское, каноническое христианское право.

Основная особенность англо-саксонского права заключается в том, что классическое римское право оказало на него незначительное влияние; в результате оно сформировалось в позднем Средневековье в значительной степени под влиянием разъездных королевских судов, возникших при короле Генрихе II как средство ограничить полномочия (в данном случае судебные) местных феодалов. Эти суды не только применяли королевские статуты, но и опирались на местные правовые обычаи; для выяснения этих обычаев в каждой местности привлекались «добропорядочные свободные мужчины», нередко в числе 12 человек. Позже из этой практики сформируется идея суда присяжных – обычных граждан «доброго поведения», решающих в уголовном суде вопросы факта и выносящих решение о виновности подсудимых. Для этой правовой семьи характерно большое значение судебного прецедента – обязательного для нижестоящих судов в аналогичных делах решения суда в конкретном процессе.

Континентальное (иначе – романо-германское) право практически не руководствуется прецедентом (разве что решения конституционных судов в ряде стран могут его создавать), а основным его источником является нормативный акт, принятый законодательной властью. Здесь чётче выделены отрасли права, большее значение имеют подзаконные акты, в том числе – исходящие от исполнительной власти

Эта книга написана не для юристов, вряд ли они найдут в ней что-то для себя новое. Наша задача в том, чтобы поддержать читательский интерес к одному из важнейших видов человеческой деятельности – установлению Справедливости. Поэтому мы не сосредотачивались на анализе применяемых в описанных делах правовых норм, разве что в тех случаях, когда это было необходимо для понимания происходящего в процессе расследования и на суде (так, например, в деле Перри в главе «Загадка, сэр!» разграничение полномочий между коронером, мировым и коронным судами имело большое значение для исхода процесса). В большинстве описанных дел на первом плане будут выступать не слуги закона, а подсудимые: их характеры, мотивы и обстоятельства.

1. Оскорблённое величие

Суд над историком Авлом Кремуцием Кордом, обвинённым в оскорблении величия покойного императора Октавиана Августа, Римская империя, 25 г. н. э.

Закон, бывает, спит. Иной раз он может дремать десятилетиями, но затем в какой-то момент просыпается, подчас более грозным, чем прежде. Сохраняя старые формулировки, он наполняется новым содержанием, и тогда горе тому, кто не успел понять, что именно произошло. Именно так было две тысячи лет назад в Древнем Риме с Lex laesae majestatis – «Законом об оскорблении величия».

От народа – к императору

Первоначально это был закон об оскорблении римского народа. В «Жизни двенадцати цезарей» историк Светоний сообщает, что в середине III в. до н. э. сварливая женщина из рода Клавдиев, сестра флотоводца Клавдия Пульхра, печально известного страшным поражением от карфагенян в битве при Дрепане, пробираясь через густую толпу, «громко пожелала, чтобы её брат Пульхр воскрес и снова погубил флот, и этим поубавил бы в Риме народу». За это её судили и подвергли наказанию. Впрочем, это предание, а явственные следы самого закона мы обнаруживаем полтора столетия спустя, в 103 г. до н. э. Это было время большой гражданской смуты периода Поздней Республики, эпоха братьев Гракхов и их последователей, о которой историк Аппиан писал: «Всё время, за исключением коротких промежутков, царила беззастенчивая наглость, постыдное пренебрежение к законам и праву. Зло достигло больших размеров, совершались открытые восстания против государства, значительные насильственные вооружённые действия против Отечества со стороны тех, кто был изгнан или осуждён по суду, или тех, кто оспаривал друг у друга какую-либо должность, гражданскую или военную… Лишь только одни из них овладевали городом, другие начинали борьбу – на словах против сторонников противной партии, на деле же против Отечества».

Содержание закона мы представляем себе довольно расплывчато. Видимо, понятие «оскорбление величия» трактовалось максимально широко – как покушение на верховенство власти римского народа, т. е. в современных терминах как государственная измена. По утверждению Цицерона, во время процесса народного трибуна Гая Норбана, попавшего под суд за подстрекательство к восстанию, обвинитель Сульпиций утверждал, что «величие – это достоинство власти и имени римского народа, которое умалил тот, кто силой побудил толпу к мятежу». По некоторым данным, сюда же относили поддержку врагов Рима, дезертирство и даже самовольный отпуск пленных на волю. Санкцией за таковые преступления было «лишение воды и огня» – изгнание за пределы Республики с лишением гражданских прав и конфискацией имущества. В случае же несанкционированного возвращения осуждённый ставился «вне закона» и любой добрый гражданин имел право безнаказанно его убить.

По мере всё более отчетливого скатывания Рима к диктатуре закон «Об оскорблении величия римского народа» приобретал новое содержание. Свою руку к этому приложили и Луций Корнелий Сулла, и Гай Юлий Цезарь, использовавшие данный закон для расправы со своими политическими противниками (Сулла жестче, Цезарь – мягче). Однако поистине революционные преобразования имели место при преемнике Октавиана Августа, Тиберии, втором императоре из династии Юлиев‑Клавдиев.

Именно при Тиберии под величием римского народа стало пониматься в первую очередь сакральное отношение к фигуре императора как воплощению этого величия. Любое действие, которое могло пониматься как проявление непочтительности, подвергалось судебному преследованию. Уже упоминавшийся Светоний свидетельствует: «Кто-то снял голову со статуи императора, чтобы поставить другую; дело пошло в сенат и, так как возникли сомнения, расследовалось под пыткой. После того как ответчик был осуждён, подобные обвинения понемногу дошли до того, что смертным преступлением стало считаться, если кто-нибудь перед статуей императора бил раба или переодевался, если приносил монету или кольцо с его изображением в отхожее место или публичный дом, если без похвалы отзывался о каком-нибудь его слове или деле… Всякое преступление считалось уголовным, даже несколько невинных слов… В один день двадцать человек были сброшены в Тибр, среди них и женщины, и дети».

«…Померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо неё появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и всё утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении величества…»
Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита»

Разумеется, как и при любом террористическом режиме, особое внимание уделялось не случайным преступникам, имевшим неосторожность притащить изображение принцепса в неподобающее место, а «инженерам человеческих душ» – историкам и публицистам, демонстрирующим, по меткому замечанию братьев Стругацких, «невосторженный образ мысли». В этом ряду выделяется дело историка Авла Кремуция Корда.

Кому ты опасен, историк?

Автор не дошедшего до нас труда по истории периода гражданских войн и последовавшего за ними правления Октавиана имел неосторожность положительно оценить убийство Цезаря. Он одобрительно отзывался о Марке Юнии Бруте, а Гая Кассия Лонгина вообще назвал Romanorum ultimus – «последним римлянином». Эта вопиющая попытка «переписывания нашей трудной, но славной истории» вызвала хорошо организованное возмущение патриотически настроенных личностей, и два добропорядочных гражданина – Сатрий Секунд и Пинарий Натта – в 25 г. н. э. подали на Кремуция Корда в суд. По случайному совпадению оба они были клиентами Луция Эллия Сеяна, могущественного фаворита-временщика при Тиберии, командира его преторианской гвардии. По некоторым данным, помимо «общегосударственных соображений» у Сеяна были причины испытывать к историку личную неприязнь: тот якобы публично возмутился установкой статуи любимца императора в театре Помпея.

Клиентами в Древнем Риме назывались лично зависимые от хозяина – патрона – люди, составлявшие окружение последнего и кормившиеся с его стола в прямом или переносном смысле. Они поддерживали патрона на выборах и служили под его началом на войне; в свою очередь, патрон обеспечивал своим клиентам разного рода защиту и покровительство.

Важно понимать, что с момента гибели Цезаря прошло семьдесят лет. Личные достоинства и благородные республиканские мотивы его убийц для римлян отошли в область полузабытых преданий, а на первое место выдвинулся принцип неприкосновенности и сакральности всякой власти. С этой точки зрения академическое мнение историка выглядело грубым возмущением общественного спокойствия. В этом ключе сенат, которому передали иск, и взялся рассматривать дело.

Обстановка, как и положено при диктатуре, была тревожной. В 23 г. н. э. обострился болезненный для режима любой личной власти династический вопрос: сын и наследник Тиберия Друз Младший (полное имя Тиберий Друз Клавдий Юлий Цезарь Нерон) скончался от неизвестной болезни; после падения и казни Сеяна в 31 г. н. э. станет известно, что Друз был отравлен женой по наущению всесильного временщика, с которым открыто враждовал. Тиберий страшно переживал гибель сына, но это не помешало его убийце усилить свои позиции и стать ещё ближе к императору.

«Сатрий (помолчав немного). Друг мой! Я пришёл к тебе за важным делом. (С таинственным видом). Я пришел предупредить и предостеречь тебя по дружбе.
Кремуций. От чего и от кого?
Сатрий. Да хоть бы от доносчиков, зложелателей, клеветников.
Кремуций. Я не боюсь доносчиков, потому что не делаю ничего противозаконного; презираю клеветников, потому что на то они клеветники, чтоб их презирать.
Сатрий. Однако надобно быть осторожным. Поговаривают, будто в твоих анналах есть что-то вольное, будто ты слишком хвалишь свободу».
Костомаров Н. И. Кремуций Корд. Трагедия в 3‑х действиях.

Суд сената (Ганс Вернер Шмидт, 1912)

В сложившейся ситуации любое высказывание, бросающее тень на кого-либо из предшественников Тиберия, воспринималось как «оскорбление величия». Например, в книге Кремуция Корда содержался рассказ о том, что сенаторов допускали к Октавиану только поодиночке и только после тщательного обыска. Маниакально подозрительный, боящийся собственной тени правитель резко контрастировал с «официально утверждённым» образом бесстрашного и мудрого руководителя. Впрочем, сам Октавиан до «мелких укусов» современников не снисходил и до преследования за мелкие нападки не опускался: ему хватало славы преемника Цезаря и спасителя Отечества. Иной была ситуация у Тиберия, столь несомненными заслугами не обладавшего, и весьма неосмотрительно было подвергать сомнению безукоризненность репутации Октавиана и выставлять его в ироническом свете в связи с тем, что Тиберий видел в непререкаемом авторитете своего предшественника прочнейшее из оснований собственной власти…

«В шестое и седьмое консульство, после того как Гражданские войны я погасил, с общего согласия став верховным властелином, государство из своей власти я на усмотрение сената и римского народа передал. <…> После этого времени я превосходил всех авторитетом, но власти имел не больше, чем другие, кто были у меня когда-либо коллегами по должности».
Октавиан. Деяния божественного Августа (краткая автобиография)

«…И жалкий лепет оправданья»

В подобных обстоятельствах злонамеренность Кремуция Корда выглядела несомненной. Напрасно он тревожил тени своих великих предшественников, оправдываясь примерами Тита Ливия, Азиния Павлиона и Мессалы Корвина, писавших об убийцах Цезаря в превосходных степенях: время изменилось. Напрасно ссылался он на обязанность историка фиксировать происходящее и свою политическую беспристрастность – кого она волнует, если «уважаемые люди» встревожены. Совершенно беспомощным с точки зрения сената выглядел передаваемый Тацитом тезис Корда о том, что нельзя судить его за слова («Отцы сенаторы, мне ставят в вину только мои слова, до того очевидна моя невиновность в делах»): в иные эпохи (а на дворе как раз такая!) слова гораздо опаснее многих действий. Наконец, ссылка на то, что историк уже читал своё произведение императору (первая редакция книги была написана задолго до процесса) и оно не вызвало у того отрицательных чувств, тоже выглядит по-детски наивным: разве император не хозяин своего мнения? Тогда не вызвало – а сейчас вызвало. Или может вызвать. Пусть даже и не у императора.

«Не делая прямых выпадов против Октавиана Августа и Тиберия, но давая общую картину разложения нравов, историк тем самым утверждал, что существующий общественно-политический порядок есть именно следствие этого разложения нравов: народ и сенат, забыв о своём величии и свободе, прониклись духом сервилизма и покорно возложили на себя ярмо тирании».
Портнягина И. П. Дело Кремуция Корда (к вопросу о республиканской оппозиции в период раннего принципата)

Сенаторы постановили сжечь книгу Кремуция Корда. В ответ тот отказался принимать пищу и, как пишет Тацит, «так лишил себя жизни».

Утверждают, что Корд умер со словами: «Скажите Тиберию, что история отомстит за историка». Что тут скажешь? По крайней мере, надеяться на это всегда можно… Любопытно другое: прошло две тысячи лет, но соблазн отстоять выгодную власти «историческую правду» при помощи доносчиков, закона и суда никуда не исчез.

«Кремуций. Я не сделал ничего противозаконного. В Риме нет закона, осуждающего историка за изображение событий прошедшего времени. Я не признаю себя виновным, ибо никто не может быть назван виновным без суда, а я не подлежу суду, потому что не сделал и не сказал ничего, что бы обнаруживало моё нерасположение к настоящему правительству. Я готов оправдываться в сенате, если тебе, господин, угодно будет представить на меня обвинения за мои «Анналы». Только воля цезаря – не закон – может погубить меня; пусть поступает цезарь как ему угодно, но я никогда не скажу, что я виноват, когда я прав…»
Костомаров Н. И. Кремуций Корд. Трагедия в 3‑х действиях.

А ведь несложная, вроде бы, мысль: истинное, а не деланое величие и в защите-то не нуждается…

2. Слово против слова

Суд над Жаком Ле Гри по обвинению в покушении на честь жены его соседа Жана де Карружа, Франция, 1386 г.

В октябре 2021 г. на экраны вышел фильм Ридли Скотта «Последняя дуэль». Судебный поединок между персонажами Мэтта Деймона и Адама Драйвера в присутствии героя Бена Аффлека не выдуман: 650 лет назад примерно так всё и было…

Во все времена судебное следствие периодически заходило в тупик. Понятный нам принцип «неустранимые сомнения толкуются в пользу обвиняемого» был людям древности и Средневековья не близок: кто-то же должен отвечать! По их мнению, в подобных случаях следовало положиться на Высшую Волю.

Спросить у Бога

Идея Божьего суда (ордалии в терминологии юристов) восходит к глубокой древности, мы встречаем её уже в законах Хаммурапи, вавилонского царя XVIII в. до н. э. В частности, практиковалось испытание водой: «Если человек бросил на человека обвинение в колдовстве и не доказал этого, то тот, на которого было брошено обвинение в колдовстве, должен пойти к Божеству Реки и в Реку погрузиться; если Река схватит его, его обвинитель сможет забрать его дом. Если же Река очистит этого человека и он останется невредим, тогда тот, кто бросил на него обвинение в колдовстве, должен быть убит, а тот, кто погружался в Реку, может забрать дом его обвинителя». Встречаем мы схожие нормы и в древнеиндийских Законах Ману (предположительно II в. до н. э.): невиновным полагался тот, «кого пылающий огонь не обжигает, кого вода не заставляет подняться наверх».

К испытанию огнём и водой со временем добавился поединок – и то сказать, «на Бога надейся, а сам не плошай». Например, в 501 г. король бургундов Гундобад, несмотря на разгар войны со своим франкским коллегой Хлодвигом и одновременно с собственным братом, издал в городе Лионе эдикт, в частности гласивший: «Чтобы подорвать эту преступную привычку <лжесвидетельствовать под присягой. – А. К.>, мы в соответствии с настоящим законом постановляем, что всякий раз, когда возникает судебный спор у наших людей и тот, кто обвиняется, отрицает, что у него нужно искать данную вещь или что он несёт ответственность за совершённое преступление, тогда <…> не следует отказывать им в праве на поединок».

Обычай получает широкое распространение в Европе, от христианских королевств Испании до Древней Руси, где получает закрепление «поле» – судебный поединок, обставленный целым рядом правил, вплоть до возможности выставить «заместителя».

«…когда царь <руссов. – А. К.> решит спор между двумя тяжущимися, и они решением его останутся недовольны, тогда он говорит им: разбирайтесь мечами своими – чей остреё, того и победа».
Шамс ад-Дин ал-Мукаддаси ал-Башшари, арабский путешественник X в.

Иногда поединки проходили благопристойно, как на рыцарском турнире, но нередко соперники выказывали невероятное ожесточение. Так, в 1456 г. в английском Винчестере вор Томас Уайтхорн обвинил добропорядочного рыбака Джамиса Фишера в соучастии в краже; тот, естественно, отпирался. Оба принесли присягу в том, что говорят правду, и судья постановил провести поединок. Противники были вооружены палками и острыми железными рогами. В самом начале схватки оружие Фишера сломалось, и судья решил восстановить равенство шансов, изъяв его и у Уайтхорна. После этого в ход пошли зубы, и вор ухватил рыбака за причинное место, но тот изловчился и, в свою очередь, начал выдавливать врагу пальцами глаз. Уайтхорн сдался, признался в оговоре Фишера и ещё двадцати восьми человек и был повешен…

Изначально, в раннем Средневековье, типы споров, которые могли решаться поединком, можно было пересчитать по пальцам. Однако со временем «вошли во вкус»: сами поединки, правда, были нечастыми, но оснований для них стало много. В деле, которое мы рассматриваем, вопросы чести тесно переплелись с финансовыми.

А было так…

Широкая чёрная, узкая белая…

Жан де Карруж принадлежал к нормандскому рыцарству средней руки, как и его отец и дед. Столетняя война была в разгаре, поэтому ещё до официального совершеннолетия он начал принимать участие в походах против англичан вместе с отцом под знамёнами их общего сеньора, графа Робера Першского. В 1367 г. англичане разорили деревню Карружей и разрушили родовой замок. Поправить дела молодому рыцарю помогла женитьба на Жанне де Тилли, за которой давали земли, приносившие неплохой доход. Крёстным отцом первенца стал сосед и близкий друг Жана рыцарь Жак Ле Гри – это важно. Ещё через несколько лет граф Першский умер бездетным, и титул унаследовал его старший брат, граф Пьер Алансонский (Пьер II Добрый) – это тоже важно.

Затем в жизни нашего героя началась чёрная полоса: карьера при графском дворе не задалась, Пьер Алансонский явно выделял Ле Гри; друзья стали соперниками. Затем умерли жена и сын: то ли чума, то ли ещё что… В отчаянии он с мини-отрядом из семи солдат вступает в войско адмирала Жана де Вьена, ученика великого Бертрана Дюгеклена, и отважно сражается, испытывая судьбу. Судьба, казалось, одумывается, начинается белая полоса…

Но она оказалась узкой. Вернувшись в 1380 г. после успешной кампании домой, Карруж женился на юной красавице Маргарите де Тибувиль. Если с его стороны в этом браке и был расчёт, то только на рождение наследника, ибо обогатиться через этот брак было непросто: отец невесты растратил значительную часть своих владений, да и репута-цию имел сильно подмоченную, т. к. дважды предавал своего короля, выступая на стороне англичан. В своё время он продал поместье Ону-ле-Фокон графу Пьеру, а тот подарил своему любимцу Ле Гри. Карруж решил оспорить старую сделку и начал судебный процесс, который тянулся несколько месяцев и закончился вмешательством короля (граф Алансонский приходился ему кузеном; угадайте, в чью пользу решил дело Карл VI?). Ещё одна попытка – оспорить в суде передачу графом должности коменданта замка Бэллем, которую занимал ушедший в мир иной Карруж-старший, в обход его сына другому вассалу – также успеха не имела. Помимо прочего, не на шутку рассерженный герцог не дал согласия на покупку своим Карружем земли у соседа; он был сеньором обоих, и в его полномочия входило одобрять или не одобрять переход земель. Помимо обиды на Алансона, рыцарь – основательно или нет, мы уже не узнаем – считал, что за всем этим стоит мерзкий интриган Ле Гри…

Впрочем, внешне они помирились, Маргарита был представлена соседу-сопернику, всё шло своим чередом. В поисках денег и славы Карруж принял участие в экспедиции адмирала де Вьена в Англию, где тот совместно с шотландцами пытался переломить ход Столетней войны; хотя предприятие и закончилось неудачей, наш герой вернулся и с тем, и с другим. Вроде опять белая полоса…

Поединок Ле Гри и Жана Карружа (миниатюра из хроник Жана де Ваврена, 1480)

В январе 1386 г., когда Карруж был в отлучке, а его матушка тоже отправилась по делам в соседний город, Маргариту, по её словам, посетил один из солдат Ле Гри. Поговорив для вида о чём-то несущественном, он объявил, что его командир находится за дверью и сгорает от любви. Далее было страстное признание самого претендента на сердце госпожи Карруж, предложение денег в обмен на благосклонность и – после решительного отказа – изнасилование. В таком виде эту историю узнал вернувшийся через несколько дней муж.

«Они повалили меня, прижали и заткнули мне рот капюшоном, чтобы я не кричала. Я думала, что задохнусь, и вскоре утратила способность сопротивляться».
Из показаний Маргариты Карруж перед парламентом

Спор вассалов должен был разбирать сеньор. Пьер Алансонский счёл, что Маргарита лжёт, что она сама мечтала о связи с его любимцем и была инициатором встречи. Решение было настолько предсказуемо, что оскорблённые супруги даже не явились на заседание. Получив отказ в «первой инстанции», Карруж отправился к королю; надежды на то, что тот переменит решение своего двоюродного брата и разрешит поединок (ничего другого в ситуации «слово против слова» не оставалось), было немного, но имелся ещё один вариант.

«И сели судьи…»

Парламент во Франции XIV в., как ни странно, был местом для дискуссий; точнее, для правосудия. Он вырос из Королевского совета и был в гораздо большей степени, нежели его английский тёзка, судом, чем законотворческим органом. Спор двух рыцарей привлёк его внимание, а король, чувствуя, что ситуация щекотливая, был рад «разделить ответственность». В результате спорящие стороны предстали во Дворце правосудия перед монархом и парламентом.

Ле Гри советовали добиваться церковного суда; в делах о защите чести это можно было делать, но тот настаивал на колоссальной компенсации за «честь, достоинство и деловую репутацию» – 40 000 ливров (ок. 300 кг золота), а это не вязалось с идеей христианского бескорыстия. Тогда был запущен классический уголовный процесс с допросом очевидцев (свидетелей-простолюдинов в соответствии с процессуальными нормами того времени расспрашивали под пыткой). На нём обвиняемый (или ответчик – поди разбери этих средневековых французов) всячески пытался очернить обвинителя (истца?), подробно живописуя его буйный нрав. Из его слов следовало, что Карруж вынудил жену ложно обвинить его по мотивам личной ненависти. Кроме того, Ле Гри заявил алиби и привел свидетелей, оруженосцев графа Алансонского: якобы в тот день он был в 25 милях (около 40 км) от замка Карружа и попросту не успел бы «обернуться». Но, как назло, один из обеспечивавших алиби Ле Гри людей, некий Жан Белото, прямо через несколько дней сам попался на изнасиловании, что несколько обесценило его показания… Да и в том, что проведший немалую часть своей жизни в седле вояка не сможет проскакать за день туда-сюда два раза по 40 км, у судей возникли большие сомнения. В итоге парламент (король к тому времени отбыл во Фландрию по военным делам) вынес решение ввиду неустранимых противоречий в деле устроить поединок.

«Перед началом боя Карруж подошел к своей супруге, сидевшей в траурной колеснице, и сказал ей:
– Сударыня, по вашему делу я иду жертвовать жизнью и биться с Жаком Ле Гри; вам одной известно, право ли и честно ли моё дело.
– Да, монсеньор, – отвечала она, – вы убедитесь в этом; бейтесь с уверенностью, потому что дело правое.
Тогда рыцарь поцеловал супругу, пожал ей руку, перекрестился и вошёл на поле битвы. Супруга же его оставалась в траурной колеснице, благоговейно молясь Богу и Богоматери о ниспослании ей в этот день победы в её правом деле. Она была чрезвычайно печальна и опасалась за свою жизнь, потому что ей угрожал костёр, а мужу виселица, если бы он остался побеждённым».
Жан Фруассар (ок. 1337 – после 1404 гг.), «Xроники»

Хронист-современник описывает его так: «Когда противники, как надлежало, поклялись соблюдать условия поединка, их поставили друг перед другом и велели делать то, для чего они туда пришли. Они сели на коней и с самого начала повели себя очень решительно, ибо хорошо знали ратное дело. Там было великое множество французских сеньоров, приехавших, чтобы посмотреть на бой. Сначала противники сразились на копьях, но не причинили друг другу никакого вреда. После этого они спешились, дабы продолжить бой на мечах, и схватились очень отважно. И был сначала сир де Карруж ранен в бедро, из-за чего все его сторонники крайне встревожились. Но затем он повёл себя столь доблестно, что поверг своего противника наземь, вонзил ему в тело меч и убил его прямо средь поля».

Считается, что это был последний судебный поединок во Франции. Говорят, поверженный на землю Ле Гри продолжать клясться в своей невиновности. Спустя несколько месяцев после того, как его труп согласно закону был публично повешен, некий преступник, приговорённый к смерти, заявил, что это он в своё время изнасиловал госпожу Карруж. Зачем? Может, надеялся на отсрочку казни…

А может, душу облегчал.

3. На ханский суд

Судебный спор между князем Московским Василием Васильевичем и князем Звенигородским и Галицким Юрием Дмитриевичем о великом княжении, Золотая Орда, 1431 г.

Почему после сокрушительной победы русских на Куликовом поле иго устояло? Причин много, но одна из главных заключается в том, что и сами русские князья не так уж им тяготились, научившись извлекать из него для себя пользу – и иной раз немалую…

Непрост – ох, непрост! – был год от Рождества Христова 1431‑й, от Сотворения же Мира, как считали на Руси, 6939‑й. На самом западе Европы казнена на костре в Руане то ли ведьма, то ли просто упорная грешница, а впоследствии, как выяснится, святая Жанна, Дева Франции. В том же году корона французских монархов была возложена на голову девятилетнего Генриха VI Ланкастера, английского короля – кажется, вот-вот возникнет на карте великая империя, сопоставимая по могуществу со Священной Римской. Тем паче, что в последней – неблагополучно: уже десять лет полыхают войны истинно католических князей с мятежными гуситами, последователями также сожжённого несгибаемого еретика (впоследствии, как выяснится, борца за национальную самобытность Чехии) Яна Гуса; пятый крестовый поход против этих отчаянных схизматиков закончился в этом году так же, как и четыре предыдущих – дорогостоящим неуспехом. И на юге не лучше: Венеция в очередной (кто же знал, что последний?) раз напала на Геную; в кровопролитных сражениях на суше и на море успех сопутствовал то одной, то другой стороне. Годом ранее на Балканах вновь активизировавшиеся турки-османы взяли Салоники. На дворе стояла эпоха, названная потом историками Ранним Возрождением, по всей Европе шла, выражаясь словами Евгения Шварца, «нормальная придворная жизнь». На восточной окраине континента два русских князя – дядя и племянник – ехали в Орду судиться…

Запутать всё

Трудно сказать, когда именно запутался и без этого непростой вопрос о наследовании престола великих князей Владимирских. Многие исследователи считают, что произошло это в княжение Дмитрия Ивановича, известного нам как Дмитрий Донской. Именно тогда князья московские стали смотреть на Владимирское княжество как на своё наследственное владение, «отчину»: «А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великим княженьем». Прежняя система, при которой великим князем становился старший в роде, таким образом, попиралась, но неявно: единственный брат Дмитрия Ивановича умер ещё ребёнком (то же касалось и двоюродных, кроме одного, Владимира Храброго; но его, прирождённого воина и никудышного политика, удалось отодвинуть в сторону), и не вполне ясно было, принципиальное это решение или ситуационное…

Имелось в «духовной» (завещании) куликовского триумфатора одно условие, которое потом будут со всех сторон обсуждать претенденты на престол: «А по грехом, отъимет Бог сына моего, князя Василья, а хто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княж Васильев удел, а того уделом поделит их моя княгини». Иными словами, если Василий умрёт раньше Дмитрия, то наследником становится следующий сын. Василий Дмитриевич пережил отца на три с половиной десятилетия и, в свою очередь, произвёл на свет пять сыновей, из которых, впрочем, лишь один стоял у отцовского гроба, остальные умерли раньше. Династическая ситуация со смертью Василия I перестала быть однообразной: четыре его младших брата находились по прежним представлениям ближе к престолу, чем Василий Васильевич… И ещё один нюанс, немаловажный: была ведь Орда; о ней в духовной сказано всего единожды: «А переменит Бог Орду, дети мои не имут давати выхода в Орду…» («А случится с Ордой что-то, и детям моим не надо будет платить дань…»), но все же понимали, что «переменить» Бог может и в обратную сторону. Хан Тохтамыш в вопросы московского княжения не вмешивался: ему не до того было, он на юге своего улуса боролся с недавним союзником, «Железным хромцом» Тимуром (Тамерланом); а ну как всё успокоится и ханы вспомнят о прежних порядках?..

Прояснить ситуацию могла духовная самого Василия I; могла, но не прояснила. Дело в том, что наследодатель княжил долго и успел трижды распорядиться «движимым и недвижимым»: в первый раз в 1406 г. («А даст Бог сыну моему, князю Ивану, княженье великое держати»), во второй, пятнадцатью годами спустя, – гораздо определённее («А сына своего, князя Василья, благословляю своею вотчиною, великим княженьем, чем мя благословил мои отец»), а ещё через три года повторил первую из формул: «А даст Бог сыну моему великое княженье, ино и яз сына своего благословляю, князя Василья». То есть всё-таки «если»…

Дмитрий Донской и его потомки

В конце февраля 1425 г. Василий Дмитриевич скончался. Теперь на великое княжение претендовал его брат Юрий, удельный князь Звенигородский и Галицкий, и его единственный к этому моменту сын Василий, неполных десяти лет от роду. Казалось бы, силы неравны, и опытный пятидесятилетний полководец и дипломат должен «влёгкую» разобраться с племянником, но…

«В Орду! В Орду!..»

Во‑первых, на стороне малолетнего претендента было московское боярство (знатная часть служилого сословия, крупные феодалы) со своими отрядами и митрополит Фотий, учёный грек, уже 15 лет возглавлявший Русскую церковь и много сделавший для её объединения и укрепления, – сила немалая. Во‑вторых, у мальчика был дедушка, и звали его Витовт. Великий князь Литовский и Русский, мощная фигура, авторитетная и «на Москве», и в Орде. Его вполне устраивала сложившаяся ситуация, и он намерен был всячески поддерживать внука. Поэтому ничего удивительного не было в том, что при Василии сложился мощный «регентский триумвират»: мать Софья Витовтовна, митрополит Фотий и боярин Иван Дмитриевич Всеволож, неофициальный глава «московской боярской партии».

Иван Дмитриевич Всеволож (Всеволожский) происходил из боярского рода Всеволожей – потомков смоленских князей, утративших княжеский титул. Играл большую роль при дворе Василия II, был деятельным помощником Софьи Витовтовны. Однако впоследствии переметнулся на сторону противника великого князя, его дяди Юрия Дмитриевича, был схвачен и ослеплён зимой 1433–1434 гг., а его имения были конфискованы.

При таких козырях на руках у противника Юрий оказался не готов начать действовать немедленно. Он заключил с племянником перемирие, уехал в Галич (выбирать операционной базой Звенигород, расположенный между Москвой и союзной Василию Литвой, было бы чистым самоубийством) и начал собирать силы. Партия Василия, естественно, тоже не дремала: братьям Юрия были пожалованы уделы, и они согласились выступить против «старшенького». Возникла ситуация неустойчивого равновесия, и ни одна из сторон не решалась его нарушить. Фотий поехал уговаривать Юрия не выкладывать его главный аргумент, именуемый «Орда»: Василий пытается занять великокняжеский престол, не получив благословения в Сарае, и это может дорого ему обойтись.

Сначала Московскую Русь посетило «моровое поветрие» – оспа, затем «дедушка Витовт» начал военные действия против Пскова и увяз в них. Потом скончался один из Дмитриевичей, Петр. Всё это откладывало решительную схватку между дядей и племянником. Они даже заключили «докончание» (соглашение), в котором Юрий признавал себя «братом молодшим» Василия, но… только по уделам, упомянутым в завещании Дмитрия Донского. Вопрос о великом княжении оставался открытым.

«И тогда царь Махмет даде великое княжение князю Василью Васильевичю»

(миниатюра из Лицевого летописного свода, XV! век)

Осенью 1430 г. умер Витовт. Орде из-за двухлетней засухи и мора (чумы) было не до русских дел. Юрий расторг мир, и соперники в очередной раз нерешительно повоевали, ничего не достигнув. В начале июля 1431 г. скончался митрополит Фотий. Настало время идти ва-банк. Дождавшись «счастливых дней» (Василий II – Успения (15 августа), Юрий – Воздвижения (14 сентября)), соперники с богатыми дарами двинулись «поклониться хану».

Подготовка

В Орде надо было иметь покровителя, «куратора», без этого соваться туда было совсем уж рискованно. Логично, что русских князей поручили влиятельному Минбулату, даруге (даруга или дарога – чиновник, отслеживающий поступление дани), отвечающему за московское «направление». Тот в силу определённых причин (надо думать, коррупционного характера) был явно на стороне молодого претендента, которому была, по словам летописца, оказана «великая честь», а Юрию – «бесчестье и истома великая». Однако в истоме сын Дмитрия Донского пребывал недолго, заручившись покровительством эмира Тегинэ-бея, главы клана Ширинов. Тот силой (нравы в Сарае были ещё те!) отбил «подопечного» и увез от греха подальше в Крым, поскольку спор (Восток – дело не только тонкое, но и неспешное) должен был разбираться не раньше весны. Это была ошибка.

Тегинэ-бей (Тегиня) – эмир правого крыла Золотой Орды, глава рода Ширин в Крыму в первой половине XV века. Поражение своего союзника Юрия в судебном споре воспринял как личную обиду. В 1432 г., когда на Улу-Мухаммеда двинулся его соперник Кучук-Мухаммед, Тегинэ и другой крымский вождь Xайдар вместе со своими отрядами покинули Улу-Мухаммеда, обрекая его на поражение.

За зиму 1431–1432 гг. большую работу по подготовке к слушанию тяжбы провёл приехавший с Василием в Орду боярин Иван Всеволож, человек опытный в дипломатии и сведущий в казуистике. Он сновал по Сараю, обильно умасливал мурз и эмиров и нашептывал (предназначалось, разумеется, для ханских ушей: через кого-нибудь, да «протечёт»), что у князя Юрия – старая дружба и даже свойство с новым великим князем литовским Свидригайло. Представить себе прочный единый фронт Литвы и Москвы ордынская знать могла без труда – это был её многолетний страшный сон. Вернувшиеся из Крыма Юрий и Тегинэ («Тегиня» в русских летописях) были встречены с ещё более возросшей за зиму настороженностью.

«Многа пря»

Прения сторон, выражаясь современным юридическим языком, были напряжёнными: «многа пря <споров, противостояния. – Авт.> бысть межи их». Из скупых сообщений русских летописей видно, что оба претендента пытались разыграть наследственную карту, только по-разному расставляли акценты: «…Князь великии по отечеству и по дедству искаше стола своего, князь же Юрьи летописцы старыми, спискы и духовною отца своего великого князя Дмитрея»; каждая из сторон пыталась найти в четырёх духовных выгодные для её интерпретаций формулировки. Очевидно, что и у Дмитрия, и у Василия была своя логика; победа должна была достаться тому, кто лучше провёл «досудебный этап» и имел в запасе неожиданную для соперника заготовку. Здесь Иван Дмитриевич Всеволож оказался на высоте.

Николай Карамзин, «последний летописец» и первый русский историк, описывает «правовую позицию» боярина так: «Что значат летописи и мёртвые грамоты, где всё зависит от воли Царской? Не она ли утвердила завещание Василия Димитриевича, отдавшего Московское Княжение сыну? Шесть лет Василий Василиевич на престоле: ты не свергнул его, следственно, сам признавал Государем законным». Иными словами, великий хан, ну не смешны ли наши уважаемые процессуальные противники с их верой в силу мёртвых слов? Причём чьих слов? Обидевшего твоих предшественников Дмитрия Донского! Ведь ты же сам явно выразил свою волю невмешательством в недавние московские дела, а что может быть выше этой воли? В нашем лице ты встретишь тех, кто безоговорочно признает такое положение вещей…

«В конечном же счёте И. Д. Всеволожский сводил дело к признанию, что вершителем судьбы великокняжеского престола на Руси может быть одна только воля ордынского царя. К тому же хитроумный боярин как бы невзначай констатировал: Василий Васильевич вот уже который год сидит на престоле («на твоём жалованье»), исправно неся службу «тебе, своему государю, волному царю», о чём «самому тебе ведомо».
Зимин А. А. Витязь на распутье

Победа была сокрушительной, хан Улу-Мухаммед принял сторону князя-юноши: «Цесарь Махмет даше княжение великое князю Василию Васильевичю на всеи рускои земли». Ближайшим последствием этого станет вспыхнувшая менее чем через год (формально из-за скандала с якобы краденым поясом Дмитрия Донского) четвертьвековая война новоиспечённого «хозяина Москвы» с дядей и его сыновьями, а более отдалённым – усиление самодержавия московского князя при сохраняющейся покорности Орде, источнику его власти.

Впереди было ещё полвека ордынского ига…

4. Дела литовские

Суд над участниками заговора против великого князя литовского Казимира IV, Великое княжество Литовское, 1481 г.

Промежуточное географическое положение имеет свои выгоды и недостатки. С одной стороны, оно предоставляет выбор: можно лавировать между соседями, никому не отдавая предпочтения и тем самым в нужный момент заручаясь наиболее подходящим союзником. Но отсюда же и проблема: на тебя все глядят как на перспективную добычу…

В «Грозе» Островского один из гуляющих по бульвару высказывает предположение, что «Литва на нас с неба упала». В переносном смысле так оно и есть: учившиеся в советской школе и твёрдо знавшие, что за периодом Киевской Руси и раздробленности следует этап Московского царства, из которого вырастет потом Российская империя, мы затем вдруг с удивлением обнаружили, что в течение пяти с половиной веков, начинаясь в иные годы практически сразу за Можайском, существовало огромное государство. Брянск и Смоленск, Вязьма и Курск были литовскими городами, большинство населения говорило на восточнославянских диалектах, мало отличавшихся от тогдашнего московского; немалая часть его исповедовало православие…

Иная Русь

Литовские князья нередко роднились со своими московскими «партнёрами»: например, Василий II Тёмный был внуком Дмитрия Донского и Витовта. В период роста Московского княжества некоторые его соседи (Новгород, Тверь) всерьёз размышляли, под чью «высокую руку» перейти – московского или литовского князя. Иными словами, Литовская Русь до поры до времени не менее настойчиво, чем Московская, претендовала на то, чтобы стать центром объединения «осколков» Киевской Руси.

«Срединное» положение между Великим княжеством Московским и Польским королевством, Крымским ханством и Ливонским Орденом вынуждало литовские власти постоянно маневрировать, заключать и расторгать союзы, а внутри многоконфессиональной державы – поддерживать баланс сил. Так было при Гедимине и Ольгерде, так было при Витовте и Ягайло, так было при Казимире IV Ягайловиче, по-польски – Казимеже Ягеллончике.

Казимир IV (1427–1492), сын короля польского Владислава II Ягайло и Софьи Гольшанской. В 1440 г. был провозглашён в Вильне великим князем литовским, в 1447 г. принял польскую корону.
Боролся с влиянием крупных польских феодалов, опираясь на мелкопоместное дворянство (шляхту). Успешно боролся с Тевтонским орденом. При нём принят сборник норм права Великого княжества Литовского – Судебник Казимира.

Последнему приходилось особенно несладко. На западе у него, бывшего одновременно польским королём и великим князем литовским, своевольничали польские магнаты, считавшие короля «первым среди равных» (с акцентом на последнем слове), в Восточном Поморье шла вялотекущая война с Тевтонским орденом за выход к Балтике, на юго-востоке Орда предпринимала последние попытки восстать из руин, на литовской территории православные князья посматривали в сторону Москвы, чуть что, угрожая «отъехать». В такой обстановке управление большой и сложной страной становилось подобно искусству дирижера, управляющего симфоническим оркестром. Надо сказать, что Казимир в целом справлялся успешно.

Уесть по-родственному

Как и положено, монарху досаждали родственники, чем более близкие – тем сильнее. Он платил им той же монетой, внимательно следя за тем, чтобы они не усилились сверх меры. Ярким примером такого «семейного противостояния» стали события начала 1480‑х гг.

Казимир IV (по портрету Яна Матейко, 1890-е)

Князь слуцкий Михаил Олелькович, сын киевского князя Александра Владимировича (Олелько по-польски – уменьшительное от Александр), приходился правнуком Ольгерду, двоюродным братом великому князю московскому Ивану III и двоюродным племянником самому Казимиру. С таким генеалогическим багажом он мог бы, как ему казалось, рассчитывать на нечто большее, чем Слуцкое княжество – крупное, влиятельное, но лишь одно из двух десятков. До поры до времени можно было надеяться, что оно – лишь этап на пути к Киеву, «отчине», доставшейся после смерти отца старшему брату Семёну. Однако тут его ждало разочарование: в 1470 г. его как православного отправили князем в Новгород на усиление «литовской партии». В строптивом городе-столице ещё одной «альтернативной Руси» прижиться ему не удалось: аккурат перед его приездом скончался инициатор его приглашения (князь в республиканско-олигархическом Новгороде был не наследственным правителем, а приглашаемым должностным лицом) архиепископ Иона, и «московская партия», подпитываемая из Москвы духовно и денежно, начала брать верх. Неудивительно, что, узнав о скоропостижной смерти брата, Михаил бросил Новгород и отправился в Киев. Вспоминать его добрым словом у новгородцев особых оснований не было: с него началось распространение в городе ереси «жидовствующих» (см. врез), а внезапный отъезд окончательно ослабил сторонников ориентации на Литву, и в решающей битве с московской ратью на р. Шелонь в июле 1471 г. они остались без квалифицированного военного руководителя.

Ересь «жидовствующих» начинается с «жидовина Схарии», прибывшего в Новгород в свите Михаила Олельковича. Судя по доносам, сторонники ереси, осуждённой на Соборе 1490 г., среди которых были как служилые люди, так и духовные лица, отрицали догмат о Троице, не признавали Xриста Сыном Божиим, осуждали поклонение кресту и иконам, уклонялись от постов и соблюдали субботу. Окончательно разгромлена после Собора 1504 г., вожди ереси казнены, рядовые участники разосланы по монастырям.

Хитрый Казимир тем временем воспользовался отсутствием Михаила и вероломно изменил статус Слуцкого княжества, превратив его в воеводство, напрямую подчиняющееся Великому князю, и посадив там наместником шурина покойного князя Мартина Гаштольда. Это вызвало не только приступ бешенства у Михаила, но и недовольство киевлян, однако Казимиру удалось настоять на своём; как отмечает хорошо информированный польский хронист: «Но наконец киевляне, боясь силы короля, смирились». Внешне смирился и Олелькович, но всё запомнил; как показали дальнейшие события, на память он не жаловался.

Чего они хотели?.

1480 г. оказался важнейшим в истории Восточной Европы. Хан Большой Орды (центрального «осколка» Золотой Орды) Ахмат, рассчитывая на поддержку своего союзника, литовского князя, идёт «усмирять» мятежную Москву. Казимир от нападения на восточного соседа воздерживается: его самого беспокоят союзные Москве крымские татары, опасающиеся, в свою очередь, амбиций хана. В результате Иван III освобождается от остатков ордынской зависимости (пока ещё вряд ли понятно, что навсегда); возможно, Михаил Олелькович и ряд других православных вельмож Литвы видят в этом свой шанс. Складывается заговор, помимо слуцкого князя туда входят его двоюродный брат Фёдор Бельский и двоюродный дядя Иван Гольшанский, а также князь Иван Глинский.

О целях заговора современники высказывали разные суждения. Софийская летопись полагает, что его участники собирались с обширными землями отделиться и присоединиться к Москве: «Того же лета бысть мятеж в Литовской земле: восхотеша вотчичи Ольшанский да Олелькович, да князь Фёдор Бельский по Березыну реку отсести на великого князя <Ивана III. – Авт.>». Другая точка зрения предполагает у князей стремление самим занять великокняжеский престол (с королевским в этом случае получалась более сложная и долгая история, т. к. польско-литовская уния пока была личной и автоматического соединения титулов не предусматривала). Часть комментаторов (например, видный литовский государственный деятель 1520‑х гг. Альбрехт Гаштольд) видят в этом попытку антикатолического переворота со стороны «православной партии»; другие усматривают лишь личные амбиции заговорщиков. Отдельным и крайне спорным остаётся вопрос о «руке Москвы»: была или нет, знал Иван III или не знал. Прямых доказательств нет, косвенные имеются «в обе стороны».

Сама идея была, прямо скажем, незамысловатой: планировалось убить Казимира во время свадьбы Фёдора Бельского, куда он был приглашен и подтвердил намерение явиться. Однако дело «вышло наружу»; по наиболее распространённой версии, о нём прознал старый недоброжелатель заговорщиков, киевский наместник Иван Ходкевич (помимо всего прочего понимавший, что ему, как сидящему «на отчине» Михаила Олельковича, в случае успеха предприятия несдобровать). Впрочем, есть версия, что доносчиком был брат Фёдора Бельского Семён, вероятно, зарившийся на родовое имение – крепость Белую на Смоленщине (во всяком случае, после провала заговора и поспешного бегства брата он её получил). Наконец, несколько источников связывают дело с одним из слуг Казимира, который якобы обнаружил в замке Бельского тайный склад оружия и сообразил, для чего оно предназначено; слуги Фёдора Ивановича под пыткой выдали господина.

Иван Фёдорович Xодкевич (ок. 1420 – ок. 1485 гг.) – сын киевского боярина Xодки (Фёдора) Юрьевича. Православный. С 1478 г. – староста луцкий, в 1480–1484 гг. – воевода киевский. 1 сентября 1482 г. попал в плен к крымскому хану Менгли-Гирею, напавшему на Киев и захватившему в плен большое количество людей. Умер в неволе на территории Крымского ханства.

…И что они получили

Бельский бежал прямо с брачного ложа, жену его потом долгие годы пыталась «выговорить» московская дипломатия, но тщетно: им отвечали, что она не хочет воссоединяться с мужем; Глинскому тоже удалось «утечь». Гольшанского и Михаила Олельковича судили. Интересно, что ни одного документа этого процесса ни в подлиннике, ни в копии не сохранилось; при этом современники, писавшие об этом деле, прямо или косвенно указывают, что их всё-таки судили. Как это могло выглядеть?

Судебная система Великого княжества Литовского в современном понимании этого слова находилась в стадии становления. В 1468 г. был принят Судебник, до этого применялись нормы «Русской правды», великокняжеских указов (привилеев) и обычаев. Все суды были сословными: гродские, они же за́мковые суды, для горожан, вотчинные – для зависимых крестьян, земские – для шляхты, копные рассматривали споры внутри крестьянской общины. Над всем царил великокняжеский суд, назначавшийся для разбора конкретных значительных дел. Действовал феодальный принцип суда равных: шляхтичей судили шляхтичи, горожан – горожане.

Из всего этого следует, что Казимир для суда над двумя князьями-гедиминовичами должен был назначить специальное судебное присутствие из состава высшей аристократии. Судя по всему, так и было сделано: Альбрехт Гаштольд указывает, что одним из членов суда был его отец Мартин, воевода Трокский (Троки – ныне Тракай), а до этого, как мы помним, Киевский. Видимо, доказательств было достаточно (по понятиям того времени, разумеется), а судьи были настроены вполне про-казимировски, и факт заговора не вызвал сомнений. В этом случае правовая традиция («Судебник» 1468 г. не касался вопросов охраны княжеской жизни) предусматривала однозначное наказание – смерть; князья Иван и Михаил были четвертованы 30 августа 1481 г. Однако же – и это подчёркивается некоторыми источниками – кара не коснулась семей казнённых (а могла бы, причём по закону), и в июле 1483 г. вдове Михаила княгине Анне была выдана специальная великокняжеская грамота, обязывавшая вассалов покойного продолжать служить, как прежде: «И мы на её жаданье <просьбу. – Авт.>, тым князем и бояром и слугам из их имений велели ей служити и послушными быти, как князю Михайлу служили и его послушны были».

Любопытно, конечно, представить себе, как развивались бы события, удайся заговорщикам устранить Казимира. Пофантазировать на эту тему можно – почему нет? – но уж точно не сто́ит с уверенностью говорить об отказе Великого княжества от унии с Польшей и переход в состав Московской Руси. Скорее всего, началась бы феодальная война вроде той, которая во второй четверти XV в. произошла «на Москве», только ещё и с религиозными осложнениями. И тут уж гадай не гадай – не угадаешь…

Не так давно при раскопках Успенского со-бора Киево‑Печерской лавры в крипте Олельковичей были найдены останки человека, явно подвергшегося в своё время четвертованию. Весьма вероятно, что они принадлежат мятежному князю Слуцкому.

5. Сценарий, написанный жизнью

Суд о признании Арно дю Тиля мошенником, выдающим себя за Мартена Герра, Франция, 1560 г.

«Кино!» – с усмешкой говорим мы, сталкиваясь с недостоверным, чрезмерно «закрученным» сюжетом. Однако иной раз реальность выдаёт такие «коленца», что сценаристам приходится со вздохом забывать о выдумке и записывать с натуры, как в деле Мартена Герра… Итак, «Франция, XVI век…»

Экспозиция

Сельскохозяйственные условия Страны Басков далеки от идеала. Местные жители пасут скот, выращивают просо, ремесленничают (здешняя керамика славится далеко за пределами Басконии), но нередко отправляются искать лучшей доли. Вот и Санкси Дагерр в 1527 г. покинул родной дом на побережье Бискайского залива и отправился с младшим братом Пьером, женой и трёхлетним сыном Мартеном в Южную Францию. В Лангедоке он поселился в деревне Артига́ в 60 км к югу от Тулузы, сократил свою фамилию до Герра и принялся хозяйствовать.

В те времена в крестьянских семьях женились рано. Для состоятельных семей главный смысл этого таинства – объединение капиталов, поэтому по прошествии десяти лет юному Мартену подбирают невесту из другого зажиточного семейства, Бертранду де Рольс (приставки «де» и «дю» пока ещё не имеют никакого отношения к дворянству, просто «оттуда-то», «из такой-то местности»). За невестой дали сносный по деревенским меркам капиталец в 100 с лишним ливров, виноградник, домашнюю утварь, бельё и сундук – вполне достойно. Новоиспечённая мадам Герр ещё моложе своего 14‑летнего мужа (позже в судебной жалобе она заявит, что вышла замуж «будучи девочкой девяти-десяти лет»); в этом ли, в чём ли ином кроется причина, но полноценной семейной жизни у супругов не получается: в течение 8 лет брак остаётся бездетным. Герры усердно молятся о ниспослании потомства, ходят по знахаркам, и наконец в 1547 г. рождается долгожданный сын, которого назвали в честь деда. Жить бы да жить, добра наживать…

Завязка

Несколько месяцев спустя в ходе невесть отчего возникшей ссоры Санкси-старший обвинил сына в краже мешка зерна. Не дожидаясь, пока «ложечки найдутся, но осадочек останется», Мартен исчез. Совсем. С концами.

«В отсутствие супруга жена не может вновь выйти замуж, если у неё нет доказательств его смерти… даже если муж отсутствует 20 лет и более… Смерть же должна быть подтверждена письменными показаниями свидетелей или исчерпывающими и убедительными основаниями для предположений».
Решение Тулузского парламента (суда) от 1557 г.

Проходят годы. Бертранда живёт в доме свёкра. Развестись с мужем она не может, единственный вариант – признать его умершим, а для этого должны появиться веские основания полагать, что его больше нет в живых. Умирает старый Санкси, перед смертью простивший старшего сына и оставивший ему долю в наследстве. Его младший брат Пьер, дядя Мартена, женится на матери Бертранды, капиталы Герров и де Рольсов окончательно объединяются. Овцы плодятся, зреет виноград, работает семейная керамическая мастерская, растут дети – жизнь неспешно течёт своим чередом. И тут из расположенной неподалёку деревни Пеле приходит сногсшибательное известие: один мужчина, плача, рассказал трактирщику, что он – Мартен Герр и что он очень соскучился по своей семье, но не решается переступить порог родного дома…

Развитие действия

Первыми в Пеле бросаются сёстры Мартена – и радостно узнаю́т брата; затем – Бертранда, которая застывает в остолбенении и приходит в себя только после того, как показавшийся ей сначала чужим человек шепчет ей на ухо подробности, которые не может знать посторонний. Она обнимает мужа и клянётся, что не сразу признала его из-за бороды. Дольше всех колеблется Пьер, но племянник напоминает дяде некоторые детали их хозяйственных взаимоотношений, и глава рода простирает к нему объятия. Деревня Артига празднует: не каждый день случается Чудо Господне!

Правда, разговоры «он – не он» на деревенских улицах будут звучать ещё долго, но объект повышенного внимания ведёт себя безупречно, постоянно при встречах с односельчанами заводя разговор о прежних деньках и припоминая красноречивые детали. А главное – его жена светится от счастья. «Уж она-то знает, – судачат местные кумушки. – Уж жена-то мужа ни с кем не спутает!» Да-да, подтверждает Бертранда, мой Мартен отсутствовал так долго, потому что был на войне, он сражался далеко на севере, а потом выздоравливал от ран в Испании. Теперь у нас всё хорошо! Настолько хорошо, что одна за другой рождаются две девочки; одну, правда, прибрал Господь, но другая, названная Бернардой, растёт живой и смышлёной и радует родителей…

Вернувшийся домой Мартен с большой энергией берётся за дела и демонстрирует смекалку, ранее у него не замеченную; так понятно, на войне всему быстро учатся! Он сдаёт земли в аренду, успешно торгует, тщательно ведёт расходные книги. Рано или поздно у него должны были возникнуть вопросы к дяде, распоряжавшемуся во время его отсутствия всем имуществом. Они и возникли.

Кульминация (начало)

По всем расчётам выходило, что между тем, что получал от эксплуатации принадлежащей Мартену и его жене собственности дядя-опекун, и тем, что он выдавал на прожитьё Бертранде, имелась существенная разница. Мартен мягко и льстиво, но настойчиво просил Пьера произвести расчёт и «закрыть вопрос». Пьер каждый раз находил причины этого не делать, и в конце концов племянник предъявил в суд иск.

Вопреки нашим представлениям о серости крестьян раннего Нового времени, на самом деле их правовая грамотность (по крайней мере, в практических вопросах) была довольно высока, нотариус имелся в каждом уважающем себя городке и даже крупном селении, и составление брачных контрактов, ку́пчих, подробных завещаний и договоров аренды было обычным делом. Демарш Мартена активизировал мыслительные способности Пьера, и тот предпринял контрвыпад – заявил о том, что имеет дело с мошенником, выдающим себя за его племянника.

Флешбэк¹

Увы, так оно и было.

Арно дю Тиль родился в деревне Сажа́, примерно в дне конного пути к северо-западу от Артига. В наше время он с большой долей вероятности стал бы известным актёром: талант перевоплощения, мгновенная реакция и колоссальная память обеспечили бы ему сценическую и экранную славу. А вот в лангедокской деревне XVI в. этим можно было заработать разве что стаканчик-другой вина от благодарных за потеху односельчан; разумеется, если жить честно. А вот если нет… Буян и картёжник, пьяница и мистификатор, дю Тиль по прозвищу Пансет («брюхо») рано приобрел на ярмарках и в тавернах дурную славу. Как-то, бродя по дорогам в поисках, чем бы поживиться, он был остановлен двумя мужчинами, принявшими его за Мартена Герра. Порасспросив новых знакомых о событиях в Артига, Арно крепко задумался.

Повествование о деле Мартена Герра (публикация 1565 года)

Несмотря на кажущуюся легкомысленность, он был сторонником не импровизации, но тщательной подготовки. Более двух лет ушло у него на сбор информации; и только вооружённый знаниями о привычках и прошлом не только самого Герра, но и его родственников и односельчан, он решился на премьеру.

Вопрос с мотивами Бертранды остаётся открытым. Кумушки из Артига правы: вряд ли она могла добросовестно обманываться. Что же побудило её признать в самозванце мужа?

Замечания на полях главной женской роли

Первое и очевидное: признав «Мартена», Бертранда обретала в деревне достаточно высокий статус, переставая быть «соломенной вдовой» на птичьих правах в доме дяди мужа (он же по совместительству её отчим); у неё появлялась жизненная опора, у маленького Санкси – отец. Однако наша героиня неглупа и богобоязненна, она не могла не понимать, что становится соучастницей мошенничества, прелюбодейкой и клятвопреступницей, то есть губит свою бессмертную душу так бесповоротно, что вряд ли отмолишь.

Надо полагать, что в личном Божьем мире Бертранды Герр Господь и заступница Пресвятая Дева много прощали за искреннюю любовь; разве не её Он проповедовал, разве не ею Она руководствовалась? Будем исходить из того, что Бертранда горячо и чистосердечно полюбила Арно – тому есть множество свидетельств; возможно, даже сочла его Даром Небес. И он, циник, шалопай и мошенник, похоже, тоже полюбил свою «жену» с неменьшей силой. Так бывает.

Кульминация (окончание)

Пьер Герр подготовился основательно. Его аргументы выглядели так: во‑первых, «племянник» умудрился позабыть баскский язык; во‑вторых, у местного сапожника сохранилась обувная колодка Мартена – у «пришельца» стопа была чуть меньшего размера; наконец, проходивший через деревню старый солдат как-то божился, что встречал реального Мартена Герра на войне, и тот потерял там ногу. Каким-то образом истцу удалось уговорить Бертранду поддержать его претензии (весьма вероятно, что она надеялась на провал иска в суде, что укрепило бы их с «Мартеном» позиции). К барьеру!

Низшая инстанция – общинный суд – рассматривать иск отказался, ссылаясь на недостаточную компетентность. Дело перешло к окружному королевскому судье в городе Рьё, который проделал титаническую работу, опросив десятки свидетелей и послав уйму запросов (в том числе в недружественную Испанию). Столкнувшись с неустранимыми противоречиями, он счёл ответчика мошенником, но, по-видимому, совершенно сознательно: оставил несколько процедурных «дырок» для кассационной жалобы, каковая и ушла в Тулузский парламент для принятия окончательного решения.

Парламент Тулузы (фр. Parlement de Toulouse) – один из высших судов Франции в XV–XVIII вв. Он был создан по образцу парламента Парижа в качестве апелляционного суда по гражданским, уголовным и церковным делам для региона Лангедок. Это был первый судебный орган такого рода на юге Франции, и он приобрёл большое значение как из-за своей удалённости от Парижа, так и из-за различий между правовой системой южной Франции, основанной на римском праве, и северной Франции.

Второй по значению (после парижского парламента) судебный орган в стране также подошёл к делу со всей ответственностью. Судьи заслушали полторы сотни (!) свидетелей, которые разделились на три примерно равные группы: «точно Мартен», «точно не Мартен» и «Бог его знает». Сам обвиняемый держался великолепно, давая всему рациональные объяснения (баскский забыл из-за контузии, колодка изготовлена некачественно и сапоги мне были велики, солдат наврал спьяну и т. д.) и на всех очных ставках выглядел уверенно и достойно. Даже появление в зале односельчан Арно дю Тиля, которые божились, что перед ними прекрасно им известный пустобрёх, пьяница и бабник, произвело обратное впечатление. «Наш не такой!» – заявили жители Артига. Бертранда, вроде бы державшаяся стороны обвинения, ничем последнему не помогла: она упоминала только те эпизоды, в которых её «муж» прекрасно ориентировался. Суд готовился вынести оправдательный приговор, когда в его двери вошёл человек на деревянной ноге.

Развязка

Мартена Герра, искалеченного ветерана войны, признали и сёстры, и жена. Немудрено, ведь он и был настоящим сыном баскского крестьянина Санкси Дагерра.

Уйдя из дому в 1548 г., он отправился в испанский Бургос, где стал лакеем кардинала де Мендоса. Через какое-то время его преосвященство уступил слугу своему брату, командовавшему войсками, направленными против мятежных Нидерландов. Он был ранен в ногу в страшном сражении при Сен-Кантене в северной Франции в августе 1557 г. и в полном соответствии с уровнем тогдашней медицины и условиями в армейских госпиталях должен был бы отдать богу душу, но… как известно, медицина нередко оказывается бессильна, когда пациент очень хочет жить. По возвращении инвалида в Испанию его покровитель-кардинал выхлопотал ему необременительную должность при одной из обителей ордена св. Иоанна Иерусалимского. То ли заскучав от однообразия монастыря, то ли услышав каким-то образом о процессе в Рьё, он вернулся и, обуреваемый жаждой мести, поковылял восстанавливать Справедливость, как он её понимал.

Когда в соответствии с приговором суда Арно дю Тиль перед казнью каялся перед жителями Артига, вся деревня рыдала. Суд мудро отказался обвинять Бертранду в злоумышлении и признал девочку Бернарду законнорождённой наследницей своего настоящего отца. Мартен Герр жену не простил. Титры. Конец фильма.

А фильм снимут, даже два. Историю невероятной любви воплотят на экране две пары незаурядных актёров: Жерар Депардьё и Натали Бай в «Возвращении Мартена Герра» и Ричард Гир и Джоди Фостер в «Соммерсби». И странное дело: что в кино, что при чтении документов XVI в. гораздо больше сочувствуешь жулику и проходимцу дю Тилю, чем суровому католику Герру. Не потому ли, что история отношений первого с Бертрандой гораздо больше похожа на то, что мы называем «любовью» и «семьёй», чем то, что сумел буквально вымучить из себя и других человек на деревянной ноге?

6. Дело о теле

Судное дело о гибели царевича Дмитрия и попытке мятежа его родственников по материнской линии, Русское царство, 1591 г.

В полдень 15 мая 1591 г. над Угличем поплыл густой набат. Звонили на колокольне Спасской церкви. Позже колоколу припомнят его участие в событиях и на 300 лет сошлют в Сибирь. Немуд-рено: дело было страшное, государственное…

Родовое проклятие

Потомкам «мужеска полу» грозного царя Ивана Васильевича на свете не жилось. Первый, Дмитрий, погиб во младенчестве в результате несчастного случая. Второй, Иван, уже взрослым то ли умер от болезни, то ли был убит отцом во время ссоры. Третий, Фёдор, страдал от многочисленных недугов и с юных лет думал преимущественно о спасении души, что также долгой жизни не обещало. Правда, самый младший, от последней, не признаваемой (впрочем, шёпотом, почти молча) церковью жены Марии Нагой, тоже Дмитрий, был шустрым и смышлёным; одна беда – подвержен был припадкам «чёрной немочи», «падучей болезни», сиречь эпилепсии.

После смерти отца Дмитрию Ивановичу был дан в удел волжский городок Углич. Формально уделы пользовались широкой автономией, но на практике Иван IV эту систему окончательно «добил»; вот и теперь семья Нагих (помимо царицы и её сына в почётную ссылку отправились её братья и дядя) правила номинально, но реальное управление и финансы сосредоточились в руках московского «назначенца», дьяка Михаила Битяговского.

«Следствие было произведено недобросовестно. Не ясно ли видно, что спешили собрать побольше свидетельств о том, что царевич зарезался сам в припадке падучей болезни, не обращая внимания на противоречия и на укрытие главных обстоятельств».
Соловьев С. М. История России с древнейших времён

Мальчик рос… собственно, каким рос мальчик, мы не знаем. Сохранилось одно свидетельство, принадлежащее английскому дипломату Джайлсу Флетчеру, о том, что царевич рано начал проявлять фамильную жестокость: «Русские подтверждают, что он точно сын царя Ивана Васильевича, тем, что в молодых летах в нём начинают обнаруживаться все качества отца. Он находит удовольствие в том, чтобы смотреть, как убивают овец и вообще домашний скот, видеть перерезанное горло, когда течёт из него кровь, и бить палкой гусей и кур до тех пор, пока они не издохнут». Впрочем, Флетчер Дмитрия не видел, русского языка не знал, миссия его в Москве окончилась провалом, так что – сами понимаете. Другое дело, что нет оснований подозревать шустрого англичанина в намеренном искажении действительности: он лишь передавал то, о чём говорили промеж себя русские, в чём признавался открыто и недвусмысленно.

…И как следствие – следствие

15 мая 1591 г. около полудни царевич и четверо мальчишек играли в ножички. При этом вроде бы были трое взрослых: «мамка» Волохова, постельница Колобова и кормилица Тучкова. В какой-то момент со двора раздались крики, зазвучал набат, и прибежавшие первыми угличане увидели, как царица Мария поленом бьёт «мамку» Василису Волохову, старшую няньку мальчика. Та была доверенной слугой, бывшей в своё время «при самом» царе Иване Васильевиче (она заведовала постельными принадлежностями царской опочивальни), и в своё время вместе с вдовой царицей отправилась в Углич. Мгновенно распространился слух, что мальчика убили «москвичи»: сын Волоховой Осип, сын Битяговского Данила и его двоюродный брат Никита Качалов. Вспыхнули беспорядки, в ходе которых было убито полтора десятка человек во главе с Михаилом Битяговским.

«Следственная комиссия, посланная в Углич во главе с князем В. И. Шуйским, тайным врагом и соперником Годунова, вела дело бестолково или недобросовестно, тщательно расспрашивала о побочных мелочах и позабыла разведать важнейшие обстоятельства, не выяснила противоречий в показаниях, вообще страшно запутала дело».
Ключевский В. О. Курс русской истории

Как только в Москве стало известно о происшествии, фактический правитель государства, царский шурин Борис Годунов «наладил» в Углич следственную комиссию, составленную «по высшему разряду»: боярин Василий Шуйский, окольничий Андрей Клешнин, думный дьяк Елизар Вылузгин и митрополит Геласий. При этом «человеком Годунова» безоговорочно мог считаться только Клешнин, а Шуйский вообще принадлежал скорее к «противной партии». Следователи допросили практически всех, кто что-либо знал, в общей сложности около ста пятидесяти человек; единственный важный свидетель, которого формально не допрашивали – Мария Нагая (по-видимому, на вдовствующую царицу у комиссии не хватало полномочий), но и она передала через Геласия свою «повинную», признав, что с убийством Битяговских и прочих получилось нехорошо: «…и то дело учинилось грешное, виноватое».

Как ни удивительно, само следственное дело превосходно сохранилось до наших дней. Несмотря на имевшиеся подозрения, что с ним «поработали», сегодня большинство исследователей полагает, что это всё-таки угличский оригинал: в деле нет явных пробелов и нестыковок, оно писано шестью разными почерками, сличение пятен на разрезанных листах (судя по всему, это сделали архивные служащие в петровское время: они разрезали оригинальные свитки для удобства хранения) позволяет определить изначальный порядок. Имеются подписи свидетелей, и они явно свидетельствуют, что их оставили разные люди: почерк, уровень грамотности… Противоречий в показаниях немало, но это как раз абсолютно нормально: любому следователю хорошо известно, как по-разному воспринимают разные люди одни и те же события. Не будем забывать и о том, что некоторые угличане пытались отвести от себя или своих близких подозрения, а другие передавали чужие слова как свои впечатления. Это ещё одно, пусть и косвенное, свидетельство того, что Шуйский и его подчинённые фиксировали, а не выдумывали: кабы сочиняли, вышло бы гораздо «глаже».

«Нарисованная следствием картина гибели Дмитрия отличалась редкой полнотой и достоверностью. Расследование не оставило места для неясных вопросов. Но наступило Смутное время, имя «царственного младенца» принял дерзкий авантюрист, овладевший московским троном, и смерть Дмитрия превратилась в загадку».
Скрынников Р. Г. Борис Годунов

Внимание: Нагие!

Комиссия не пыталась сделать вид, что версии о подосланных Годуновым убийцах (той самой, с которой мы с лёгкой руки Карамзина и Пушкина знакомы лучше всего: «…И мальчики кровавые в глазах») не существует. Они прямо спрашивали мальчишек: «Да Осип, Василисин сын, Волохов, да Данило, Михайлов сын, Битяговского, в те поры за царевичем были ли?» – на что те отвечали: «Были за царевичем в те поры только они, четыре человеки жильцов <статус незнатного служилого человека. – А. К.>, да кормилица, да постельница, а Осипа Волохова и Данила Михайлова сына, Битяговского, в те поры за царевичем не было и за царевичем не хаживали». Алиби убитых было подтверждено и другими людьми, в том числе священнослужителями. Вскрылась и неуклюжая попытка Нагих сфальсифицировать доказательства: по их распоряжению один из приказчиков измазал куриной кровью несколько ножей и подбросил их к мёртвым телам.

Дмитрий царевич убиенный (Михаил Нестеров, 1899)

Не в меньшей (если не в большей) степени москвичей интересовали и другие подробности поведения царицыной родни. Дело в том, что помимо угличских беспорядков, которые можно было бы списать на аффект, семья последней жены Грозного попыталась поднять мятежи в Ярославле и Москве. Причём в последнем случае речами дело не ограничилось: в конце мая имели места пожары, сопровождаемые слухами о том, что столицу подожгли Годуновы, дабы отвлечь внимание от злодейского убийства царевича. Произведённые по горячим (во всех смыслах) следам облавы выявили некоторое количество поджигателей, причем все нити сошлись в банщике по имени Лёвка, который на допросе показал: «Прислал к ним Офонасей Нагой <дядя царицы, живший в Ярославле и сильно мутивший там воду после смерти внучатого племянника. – А. К.> людей своих – Иванка Михайлова с товарищи, велел им накупать многих зажигальников, а зажигати им велел московский посад во многих местах… и по иным по многим городам Офонасей Нагой разослал людей своих, а велел им зажигальников накупать городы и посады зажигать».

1.Флешбэк (англ. flash – «вспышка, озарение», back – «назад») художественный приём в кинематографе, временное прерывание последовательности повествования с целью показа неких событий в прошлом.

Bepul matn qismi tugad.