Kitobni o'qish: «Алексей Кручёных. Стихотворения. 1921–1952»

© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2025

* * *

От составителя

Третий выпуск неизданных произведений Кручёных представляет его избранные стихотворения «постзаумных» лет. Тексты разбросаны по рабочим тетрадям, скрыты в архивных папках, распределены по разного рода самодельным авторским сборникам. Чаще всего это правленые машинописи и черновые рукописи, иногда это беглые поэтические заметки «для себя», сделанные буквально «одним махом».

По своей тематике и фактуре (любимое слово Кручёных) эти сочинения чрезвычайно разнообразны, они варьируют от воинственных или ироничных самопрезентаций до тёплых любовных исповедей и шутливых дружеских посланий, от миниатюр на литературные темы – до пародий, гротесков и бытовых карикатур, от «адских» фантазмов – до нежных или ядовитых прикосновений к собратьям-поэтам. Впрочем, жанры, формы, краски здесь не всегда подпадают под существующие определения и нередко перетекают друг в друга – Кручёных, как обычно, не особо раскладывается по полочкам.

Большинство стихов не датировано, однако сборник удалось выстроить по некой условной хронологии, ориентируясь прежде всего на годы, указанные на обложках тетрадей и сборников. При подготовке текстов учитывались, по возможности, все авторские исправления и дополнения, в небольшом количестве случаев расшифровка рукописей является предположительной. Встречающиеся иногда отточия, заменяющие те или иные слова и буквы, принадлежат автору. К сожалению, не все стихи, которые хотелось бы видеть в этой книге, поддались детальному текстологическому разбору. Как и множество сумбурных помет на полях, имеющих характер комментариев или параллельных дневниковых записей, они ждут своих исследователей.

С.К.

1. Посвящ[ается] худож[нику] Б. Шацману

 
Я отмахал 140 этажей надземных,
Упёрся небом в крышу,
А чернорожий меня тешит
Шершавым языком:
Дальше – жёлтая жижица
С траурными зачёсами —
Не стоит срамиться!
А за ней
Тупорылая
Вдовья лазурь
На каплях¹ Одоля
И блёклые девьи розы
Без единого поцелуя!
А ещё выше,
За проволокой всех кустарников,
Снежные леденцы —
Дýхов бесплодных
Пища извечная!..
 

1921 г.

2. Магнит

 
Отсветом ýгля
Пласты поднимались и реяли сами собой,
Жизнь вызывая из чёрно-графитных костей,
Корча жилы влюблённых!
И днища и мусор и стёкла
Бежали
На праздник сапожных цветов!..
По электро-радиусу
Малевич спускался
В корзинке,
Чтобы пригреть
Молочных Карборундиков!..
 

3. Исторический госметр

 
Символистики
нытики
мистики
из старых перин
выколачивают пыль
– аж в лице краска! —
«Ах,
жизнь – волшебная сказка!
Неряшливый водевиль!
Ох, Псишея сложна:
двадцать завязок
тридцать развязок
сверхъестественных бездн,
водоворотов
в тень поворотов
закатно-змеиные ласки!
Засферные щели
какангелы…
Мартобри… мартобри!..
Нет,
    только мы
             нашли
для «души» аршин,
небу – компресс,
сгинув с лица —
стыдливые краски:
винт…
секунда…
рефлекс.
На метры
психо
комплекс.
История —
цифр
железо, —
и мчимся вперёд
               во все
                     салазки!!!
 

4. Зверекрепостище
(читается глухим, грубоватым голосом)

 
Гóрон —
чёрон,
брат
оврагу,
грязь-карболка
язв дыра
     в груди
        голу – небес!
На рогах
        дымит
             гора!
Это —
ЧРМ
тёмно-крылый
нефтежильный
морный
людорез!..
 
 
Он брохочет
в стаде полчищ
что мотором
режут
череп
неба
точат твердь!
Это —
броне-крепость
экскаватор толпищ
аэро
бэст!..
Ровно в восемь
стрелка восемь
из-за облака карниза
ахнул
сбросил
эпилепсий
левисита
газа корчей
жога
пляски Витта
и безумства
10 000 килограмм!..
 
 
В тот же миг
смех
разгул
жуткий рык,
из подвалов заплясали привиденья
на моторах —
мертвецы!
Эйщик
нэпщик грыз банкноты,
выли трубы
взрывы лёгких,
загудела,
в корчах смеха
закатилась,
взвыла площадь:
– За-ху-ху-ху – гу!
скан-чал-ся!
скан —
      чал —
           ся…
Здравствуй, пуп!
гы-ы-ы!.. —
 

5. Танк-щебнебийца

В. Маяковскому

 
Обмотанный железной черепицей
щебнедроб
сталеглот
убийца —
ТАНК чижиком плакал
сундучною челюстью юкал
звал маму
и Люлю
рвя телефон
полоскал крахмал
– фу-у-ус —
горящий джинник
разворот
в кровельном цилиндре
гребущий тротуар
челюсть – в щепы
в трубках – щемень
– ЧРА! —
сквозь мяхкоти домов
– уюня
уюник
улельник…
– Хе! —
тронулся! —
и дальше!
в сквозь!
куча-чрево
брюшино-грудь
камни урчат
горящем чане!
– Колоннами банк дрожал…
тормашками ёрзая
искусственный Сытин не прочен,
пушки нервнее огня, —
                  бежал
                   – в клочья! —
                             горы —
                                  зола!
Безногий танк
          впопыхах
                пузом
                    сквозь
                      шиворот дня
захватывая
        под почву
              ли-чи-ки храмов
швыряя
   предсмертные летучки —
                пах! пах! пах!
 

Вариант «Танка-щебнебийцы» (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

6. Осень [пиитическая]

 
Земля просты́ла…
Всё посты́ло…
Меж просты́нь
у постéли
мертвеца —
слёзы, слёзы —
капли пота
журч и журч
в три ручья…
А за стенкой
постный дождик!..
Возле моста
на посту
столб²
стоит пиита,
стонет-стюнет,
нюнет-мюнит,
волосы стрижё-о-от —
между ними рифму
ша-а-ря —
изменила ему Варя!..
И торчали меж торца-а-ми
перепевы без концов…
Рёбра стыли,
брови в мыле.
Глаза смешны-ы-е.
Всё унылей и
уны-ы-лей
ивуумыынь.
 

3/I 1926

7. «В утренней станции…»

 
В утренней станции
тишком
влезли
три
Тришкина —
расстрелянный,
умéрший
и живой,
контрабанды
           кулёчек
                  волочком.
 
 
Контролёр
среди ночи
вскок! —
продирает
левый
глаз,
зайцекуцый
мешок
за сапог —
          пик,
              пок,
                  пак.
 

8. «Под вечер…»

 
Под вечер,
под ласковую
лампы тень —
быть тебе моим подручником,
негритянская Кикимора,
курчавый чёрт
Сергей.
А вокруг
голодной щучкою
щуплый вьётся
шахматист
плюшкинист —
где б слизнуть
поцелуйчика
извилистый
кусочек.
До утра
корёжится
с Серёжей пополам —
в горле опиум,
а на сердце – камфора!
 

9. «Придушенный делами…»

 
Придушенный делами
повешеньем пренебрегу
Я не поддамся
хитрости и воровству —
слово-покойничком
с Воронской образиной
Пусть трепыхнусь в Сибирь —
там и подавно
будут зрчайшие стихи
где каждая строка
быстрее фильма
словá —
       в глаз
             гвоздь
Лучше не смотреться
Лучше не знать такого бунта
Вот они, мои озóрн ицы³
Сто сорок пять метров в секунду
 

10. «Пусть беспутница…»

 
Пусть беспутница,
Но улыбка – детская,
Но когда ей похмельно спится,
Меня стихами
            по голове
                     трескает!
 

11. «Улыбка блуждает…»

 
Улыбка блуждает
по Москве
беспризорная,
видится ночь кислотная
в окурках —
я же в снега пойду
погружаться
весёлый, как турок,
упрямый и резвый, как детская чурка.
Зажги из слов костры
плясать среди трепотни.
 

12. «Бледные лица…»

 
бледные лица
кобур жёлт
марафет милиция
под сердцем бережёт
 
 
растворяется в ноздре
порошок
иголочкой через френч —
хорошо
 

13. «В окружении чёрных теней, преступноватый…»

 
В окружении
       чёрных теней,
              преступноватый,
глаза,
      как мыши,
               шмыгают
вокруг.
Клюёт в похабные картинки
тупою кочкой носа,
соблазняя египтянку,
ту, что сфинксом беззащитным улыбается
на трамвайной остановке
и на костре.
А псих юлит
подложными кредитами,
глаза – мышьи,
тени – пепел,
нос крючком,
а подруга —
белый пепел,
сфинкс, пропевший
над костром.
 

14. Танец мертвечины
Мокстроты

 
Сегодня у мёртвых
весёлый бал.
В молчальных подземельях
свечи зажгли,
надели венчальные платья
(чуть потеплее холодной земли),
кружатся в холодных объятьях:
– Эй, музыкант, что ж ты не весел?
Эй, разогрей вальса огнём.
И музыкант ищет самых
беснующих песен,
и музыканта поят вином.
– Ой, ля-ля! – зубами цокнули,
мертвецы пустились в пляс,
в залах с замурованными окнами
муравой обведён каждый глаз.
Пыль из-под туфель куревом вьётся,
Скрипят, скрипят в объятьях позвонки.
Пляшут девушкины⁴ мощи,
цепляясь жениховской руки.
 
 
Её причёски тёмной
цветы и фата,
и в ней завьётся томная
облезлая мечта.
Но исплясавшись до изнеможенья
и выдавив десятый пот,
все чувствуют: волненье
их крови не берёт,
бессильны все кокстротты
и вальсы, и пинки,
и хоть нарядны гроты,
ужасен хруст руки,
любовные томленья
отрыжкою летят,
и резь и боль в колене
и тысяча котят.
Они бы жизнь отдáли
за час былой весны,
но меркнут, меркнут дали,
кругом упор глухой стены.
И сдавливает плечи
сырой землистый куб,
и вместо нежной речи
укол цианистовых губ,
её причастие смешное —
разлезшийся мокстрот!
И вместо платья⁵ кружевного
облезлый кошкин хвост.
 

15. «Неповторная…»

 
Неповторная —
стала тусклой гнидою,
и сквозь рёбрышки —
пески сыпью видимы.
Бёдра тощие
сплюснуты автобусом,
писком кошачьим
твои финиш-опусы —
тс-с-сс.
 

16. «Мудрый бром!..»

 
Мудрый бром! —
пьян наоборот —
учиняет погром,
проникая в рот.
Краски вдрызг!
Лает Парис
и плачет возлюбленный Адонис.
 
 
Заодно с молоком
тесный холодок,
лучше всех сыров
и острот
хитрый бром,
подковырный
зуболом —
         гром,
              гром, гром!
 

17. Кажись, эпиграмма

 
Уже 5 лет
Новый Леф
прин-ци-пи-аль-но
зазывает
в свою лавочку.
А в лавочке —
ярлыки
да
одни наволочки.
Товару нет.
Пророчествуя,
вопят про Родченко.
Точка.
 

18. «Познанье мира кончилось…»

 
«Познанье мира кончилось», —
сказал Чужак,
а в частности —
непознаваемо
полезли из мушиных⁶ трещин
Есенин,
справа —
луна через окошко.
Черёмуховым запахом подыкивая,
четыреста маститых
спорят
о всяческой
цветочной пыли…
Познанье мира кончилось
и начинается балдёж.
 

19. Смерч

 
Ревёт бескрайний океан,
обжора,
       проглотивший
              мяхкую миногу
«Титаника» и Атлантиду.
Насыщен солью рот,
и фыркает сердито
               на берега
                   утыканной булавками
                                  Европки.
Европка – что ему прошитый шрамами границ вонючий ёж,
презрень,
микробышей прокисшая квашня!
Он – грозный бык —
рассвирепеет,
             унесёт
на мускулистой шее⁷
дымящую дешёвку государств
крахмальный воротник дредноутов…
 

20. Витрины лезут на меня

 
Экстракты «Стар»
артезианские
канализация
там же
утеряна Верочка —
молот коммуны
чудеса в решете
красавец мотоцикл
по дешёвой цене
(оптом)
сложный спец
по болезни продаётся
«Искусство любви»
малина
под буфет
придавил собаку
А из
подворотни
мéльком
Верочка
Я бух
её по ряжке
– Знай
Ваньку
Бляшкина
посредника[?] [нрзб.]
А к доктору
пойду во
вторник
и всё каждому расскажу
со всем покончу до среды
 

«Витрины лезут на меня» (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

21. «Я был такой весёлый…»

 
Я был такой весёлый,
веселее, чем мог,
а она мне в очи плюнула,
глиста
слюнуля.
 

«хватит…»

 
хватит
хвáктит
не лефьте!
 

23. 1913 год

 
От продажных штампов
«Огоньков» и «Биржёв[ок]»
обалдел я до того,
что стал рифмовать⁸
театр, корова и танго!
Это меньший вздор,
Чем сны – весны,
звезда – бразда,
любовь и кровь —
бесконечная у музы
борода.
А кроме того, я рычал
(корчился безъязыко),
в Ко с Маяком и Велимиром
мы нагуляли в себе силы
завладеть всем миром,
и было б так, не случись
война.
 

1928 г.

24. «Стихают страсти…»

 
Стихают страсти.
Клонит послеобеденный сон.
Коньяк пахнет вкуснее розы⁹.
Красенький галстук
Из Парижа.
4 подростка в синих
        школьных балахонах
          семенят почтительно вокруг
(Дружеский хлопок по плечу).
Заискивающий взгляд гения
в публику.
И ах,
острота
подобострастная
             и всё-таки
                 Маяковская!
 

25. «Блаженство как таковое…»

 
Блаженство как таковое
требует нежного¹⁰ покоя
ляжем на медведе
и в Тарусу едем
пусть джаз-банд
ворчит
перепонку бьёт
страсти на точиле
каплят керосином¹¹
может эти
коросты слов
будут крупицами
чудеснейших снов