Kitobni o'qish: «Алексей Кручёных. Лирические циклы. 1932–1949»

© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2025

* * *

От составителя

В этом выпуске «Неизданного Кручёных», следующем за изданием поэм, публикуется несколько составленных автором стихотворных серий, которые были обнаружены в архивных фондах. В него не вошла довольно большая подборка текстов «Ирина в снегу» (1931–1933), до конца не выстроенная и содержащая целый ряд недоработанных, а также случайных вещей (к тому же она частично пересекается с воспроизводимой здесь «Книгой ирианной»). Отдельные стихи из двух разных её вариантов будут добавлены к нашим следующим публикациям. В свою очередь, в сборник не удалось включить машинопись «Стихи Ирине» (1932), хранящуюся в Государственном музее В.В. Маяковского. На просьбу с ней ознакомиться мне и моему коллеге был дан отказ, обоснованный тем, что «материалы Кручёных закрыты для доступа исследователей, так как попадают в сферу научных интересов музея». Остаётся надеяться, что спрятанные от посторонних глаз автографы рано или поздно будут изучены и обнародованы – либо сотрудниками этого учреждения, либо кем-то ещё. Впрочем, немалое количество разных «Иринных» стихов мы нашли за пределами упомянутых циклов – они также будут напечатаны в ближайшем выпуске.

Когда сборник был уже сформирован, в одной из многочисленных рабочих тетрадей поэта мы наткнулись на несколько черновых записей мая 1932 года, объединённых общим названием «Косой дождь». Название этого лаконичного и сочинённого почти мгновенно поэтического цикла перекликается с известными строками Маяковского, а его содержание отражает идейные противостояния тех лет. «Косой дождь», появившийся буквально на переломе литературных эпох, и открывает нашу книгу.

С. К.

Косой дождь
6 стихов

Холод на пароме

 
6 утра
6 стихов
6 минут творенья!
Перестаёт гонг,
обрушиваются
у крепыша
туманные¹ нервы!
Я знаю одно
(для заметки!):
как скрипят позвоночником
переправы весенние!..
Тре-те-те
ти-ти-ти —
 

«Рембрандт – светотень…»

 
Рембрандт – светотень,
Гойя – напряжённый ужас
(регистратор сокровищ чужих!!)
Домье – ^люди/_фигуры змеистые.
Только форма жива² —
зеленеют ярчайшие
листики!
Если форма вял а —
не спасут её
никакие марксизмы!
Так я,
запершись в ^{сундуке}/_{пустоте}
заостряю
косые рифмы!
Пусть и меж
растут мои книги!
 

«Так, голая техника?..»

 
Так, голая техника?
Бунт? анархизм?
Но вот что чудно:
глядите, сейчас
выпалзывают перед вами
белоголовые³ бандиты:
бесконечные вóоды Бальмонта.
 

«Пройдут огурцы, помидоры…»

 
Пройдут огурцы, помидоры,
коровы.
Кролики тенью проскачут…
Единое прочно:
новые формы
навсегда⁴ осветят
тёмные здания.⁵
 

«Косой дождь…»

 
Косой дождь
весенних рифм —
за ним
в разлив
бурлящее солнце.
Смотри, разиня, —
образца
не увидишь
тоньше!..
 

Книга ирианная
Лириника 1932–1933 гг.

«Книга ирианная». Титульный лист (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

«О, Настя, Настя!..»

 
О, Настя, Настя!
Забудь и не зови.
И не тащи меня
на ложе страсти,
именуемое
кобыла любви!
 
 
Уже вторую неделю
я в мыслях об Ирине
горю и холодею…
 

Приступ дерзкий

 
Ради сердца кремнистого
          разгорайся сильнее,
                 острее гори,
                      моих мыслей
                            криминалистика.
 
 
Пускай, Арина,
в твою ноздрину
выжжется
огнистое кольцо
нашего колюче-дикарского монисто.
Для твоих глаз,
         распухших до ужаса,
              всю ночь
                  водьём, ледоломом,
                              чесоткой
                                   мозги мои пучатся, —
и всё зазря!
Браслетки – к чёрту!
Всё, Ирина, для тебя, Ирина,
бессмыслица,
и всё, Ирина, не нужно,
как вышедшая, Ирина, из моды, о, Ирина,
на Петрине
дважды и трижды
витрина-смотрина
тряпья…
 

«Мы не астрономы, Ирина!..»

 
Мы не астрономы,
       Ирина!
           Только на рассвете
                после бессо[нной] ночи
                        с нами разговаривают звёзды.
 
 
Сирена!
Только перед смертью
мы слышим твой голос —
рокочут высокие гимны.
Ирита!
Что же нам делать,
     если оба погибаем
         от острых нарывов
                     бессонницы,
и не выносим
пыльного топота
суесловия?!
 

«Ирина, Ни грамма прокисшего маргарина!..»

 
Ирина!
Ни грамма прокисшего маргарина!
Никаких дьявулей!
Дон-Жуан – издохни!..
Эй, рыцарь, главарь и главбум —
держись.
Ягодишку эпизода
        не превращай —
                  в жизнь!..
 

«Лунная хвоинка, Ирина!..»

 
Лунная хвоинка, Ирина!
Занозив глаз,
взъерошив подушку бессонницей,
из зубовного скрежета,
треска искр,
тон-чай-шей строчкой,
как галстук крепдешиновый,
я расшил для тебя
ин-ди-ви-ду-аль-ней-шу-ю книгу!
Читай
в лимонный засос
это
единокнижие Иринное!
 

«Зачем езда в далёкие края…»

 
Зачем езда в далёкие края,
когда Иран миров
чудес Арина здесь?
Её планетно-ясные глаза
насторожённее,
чем первой осенью
в тигриных пятнах
лес.
И где она —
     дремучий чукча,
               самум араб
                  и могикан айнос.
Разбейте гордые витрины!
Носом в осколки вопьётесь…
Это не сахар и не картошка:
на целый мир —
одна Ирина!
Какое ж, к чёрту,
тут планирование!
На талон не достанется
и одного
завиточка.
Взревела вся очередь:
– Ира
     брюхатому жиру
                   забронирована!
…
 
 
О, муки ада!
Пытка подкопытная.
Вот тебе и декада
нового быта.
 

«Исстари поэты были нищими…»

 
Исстари поэты были нищими,
камзолы в золоте —
им не к лицу.
Зато как строчки блещут —
таких червонцев
не увидеть
первогильдейскому купцу!
Ирина! не презирай
за обжитой рассеянный костюм
и за слова
без грома и литавр.
Я птичке серенькой
отнёс фантазию и ум!
Весь трепещу…
Через мосты застывших рек
отчаянный болтун!
 

«Легкорукая Ирита…»

 
Легкорукая Ирита,
помоги!
Средь пасмурных пиров
ещё раз обмануть
голод, чуму и войну
– злючую троицу скелетов! —
поиздеваться над безносым бессмертьем,
и когда
всем объемся —
капут!
Сквозь зубы
Ирина цедит в ответ:
– Не говорите глупостей!
 

Любовь тифлисского повара

 
Ирико!
Твой взор и снеговые бури
острей, чем с барбарисом абхазури.
Душистей молодого лука
сверx шашлыка.
Но, как имбирь, моя любовь
горька,
Чихаю! Сам не свой!
Рррррыдаю —
потерял я запаx вкусовой!
Страдаю,
как молодой Вертер,
язык мой – голый дьявол —
скоро попадёт на вертел…
Весь прейскурант рассыпан…
Прощ-щ-щай!
На 30-м году
моей горючей жизни
пропищали
кулинарные курсы,
диплом пищевой…
Шен генацвали,
шен чиримэ,
Мэримэ!
Из моего сердца
ты выдернула все коренья —
ПРА-ЩАЙ!
К твоим заграничным чулкам
бросаю бокал с колбасой
и утопиться
бегу в Куру —
са-авсем босой!
 

Печальный рыцарь

 
Израненный… распухли дёсны…
Во рту – провал…
В десятый раз
волшебный пью бальзам —
меня тошнит…
блюю на бороду оруженосца,
А тот
в моё лицо —
всех тухлых рыб
из желчного колодца…
Но я свиреп, как мавр, упрям,
чудесный восхвалю бальзам,
беру оружие,
пришпорив Росинанта,
опять спешу
за честь
светлейшей дамы
с рогатым стадом рыцарей
бороться.
Но горе, мрак и грех!
Потерянный ребёнок!
Я вижу: рыцарей там нет,
и лишь уныло
блеют овцы…
 
 
Так я за честь Иринью
с презренным родом торгашей
сражаюсь яростней,
чем рыцарь «Мяу-мяу».
Насмешник злобный:
– Ату!.. Ирины ветряные!
Щербатый тазик – щит!
Во щах петушьи перья!
Ха-ха!
Подмылок подлый, брадобрей!..
– Охальник!
Твои я с корнем вырву кукиши
И брошу в суп мадонне! —
Но в хохоте
проклятый испаряется…
Меня коробит желчный тик,
с коня я падаю под стул, —
всё в той же комнате
всё тот же бред
вчерашний!
Ирина!
Поэмы рву
– пиф – раз!
Летят листки,
как грязный пух
из пропасти растер-р-занной подушки…
 

Бандит-сладкоежка

 
Космач, чудовище,
лесной упырь
ползёт за хрупким мёдом
в слезинках восковых.
Неслышкой к дереву подкрался,
помеху оттолкнул, —
глаза
в дупло, —
как вдруг
безносое бревно
– гроб! —
хранитель липовых сокровищ
с размаху
по лбу
чмок!
Упырь упрямой лапой
прочь сучок.
Горячий нос пришпилил на сосну,
как нежный сон,
в бреду,
ему уж видится Берлин
– столица медведей! —
Но близок верный часовой
и враз
тяжёлым обухом в висок
колода вбила клин!
Рык, визг,
тыща искр, —
сластён несчастный
снопищем рухлым,
роняя клочья, брызги,
свалился вниз…
Наказан бандит-сладкоежка,
за кудрявым вареньем полезший.
Преждевременно остановилось
артерий колесо…
И снова —
липовый воздух,
липовый сок,
а Мишка – злосчастный —
хо-лод-ный
лежит,
разинув висок…
Ирина!
Меня также
в разгаре надежды
подрежет
под сердце
твой острый локон —
золотой волосок!
Но, видишь, я
– сплошная сдержанность —
до последней секунды,
зажав кровавые корчи,
сижу в Моссельпроме,
тяну из ковшика
твой гибельно-сла-а-адостный
медовый
квасок.
 

«В лицо крупье…»

 
В лицо крупье
под свист колёс
любовник верный охнет:
лучше проиграться, как Крёз,
чем выиграть
мелочь и погань.
Шуршанью золотой подвязки
он предпочитает —
в полуобмороке, —
шушуканье
тревожных
и-ри-ти-ческих звёзд…
 

И. Терентьев. Портрет Ирины из кн. «Ирониада» (1930)

Детские страхи

Уныние

 
На полотне дорог
средь чугуна и стали
глядит затерянный цветок
последний и печальный,
и росту – с ноготок.
 
 
На чёрном призраке дорог,
где горы чугуна и стали,
возрос какой-то хилый
цветочек обезьяний.
Он скис и он продрог…
 
 
Так песни об Ирите —
капризный хлюп и труд,
пугливый детский вытеск —
как тени пропадут
в прогоркнувшем корыте.
 

Разочарование

Шут несносный!

Ты не примус,

ты не Надсон —

брось Аришку,

брось стараться!..

 
Врага
разжалобить можно
брыз-з-гом золота,
изысканной искренности
поддаётся друг,
а для тебя, Ирина,
нарядных платьев ворохи,
какие урано-платиновые горы
нужны
ума, бессмертья и услуг?
Или постричься мне
у лучшего портного
по-модному гладко причесать сюртук,
и в царство рыхлое,
ковровое,
зарыть свой грубый
первобытный рык?
Укажи каратные⁶ краски
каких поющих кинокартин
смогут напоить до отвалу
твои ночные ресницы?
Какие новые пластинки,
крикливые выплаки
Шевалье, Джек Смита и Вертинского,
какого сви-стя-ще-го сфинкса
надо приворожить для тебя
из-за границы?
Скажи,
швырни заказ, —
и завтра на Торгсин
в скользких салазках
перевезут наличность
всех
влюблённых сил! —
Взмах помела ресниц,
краткий ответ Ирины:
– Пр-р-редпочитаю синиц!
Пять
светлооких комнат
квартиру!
 

Февраль 1932 г.

Раздор

 
Это совсем не ты,
это не твои глаза,
это мои раскалённые мечты,
моя вечерняя тоска.
Ирина!
Ты только холодная глина,
куда скатилась проперчённая слеза.
Ирита!
Ты пучеглазая рыба,
избледнелый на прилавке карась,
чёртова склянка,
морская свинка…
И ещё придумаю
сотню ругательств!
 
 
Но раньше часу
опять я на буксире —
к вечерней вахте
зыбь улеглась.
Когда, в меня уставясь,
светом брызнул
троллейбус синий,
всеукротитель
Иритин глаз!
 

Эпилог

Весна аллегри

 
Госзайма
тираж 7-й,
выиграл
 
 
1800
Сверхдоход!
Золотой клад!
Путешествуй год.
Забудь все боли.
Помни Ирину,
рваные строки,
не езди в Ригу,
объезжай Монте-Карло,
чтоб судьба не карала.
Знай – работа легка,
зелёный трамвай,
солнечный лоб,
облаков футбол…
Жизнь – высока!